Портрет Лены Николаевой

Она всегда мечтала о своем портрете. Фотография ее раздражала - ей она казалась мертвой и бездушной, тупой фиксацией натуры. Художник, говорила она, своим талантом, своим умением, может подчеркнуть, выделить ее самые лучшие черты и способен даже добавить ей привлекательности, не лишая портрет сходства. Поэтому уличные художники ее тоже не устраивали - бесталанное ремесло - уничижительно отзывалась она о них и продолжала искать «настоящего» маститого живописца.

В конце концов ей повезло - нашёлся очень пожилой дядечка, согласившийся портретировать Лену. Хотя он напрочь отказался изображать ее обнаженной, что обидело ее до глубины души, но предложил образ по типу греческой богини, где из-под драпировки проглядывает обнаженное тело. Она не противилась - ведь большая часть ее по-настоящему прекрасного тела была открыта, а главное - незакрытой оставалась одна грудь - предмет ее несказанной гордости.

Портрет удался на славу. Но особой радости он Лене не принес, поскольку большинство подруг и знакомых, от зависти, так язвительно отзывались, и о нем, и о ней, а главное - о том, чем она платила за портрет. Никто из них не мог предтавить, что пожилой, смертельно больной, художник написал свою последнюю работу совершенно бесплатно. (Как он сказал самой Лене - дабы увековечить прекрасное, которое всегда так недолговечно). Поползли слухи, кривотолки, один грязнее другого. Передаваемые из уст в уста, они обрастали все новыми и новыми сальными подробностями, да так хорошо и обильно, что вскоре Лена растеряла всех своих знакомых и, закончив институт, вернулась в свой родной город, в свою родную квартиру, где на самом видном месте водрузила свой чудный портрет.

Прошли годы. Портрет, вызвавший в свое время такую бурю страстей: и ненависти, и зависти, и осуждения, понемногу был забыт. Он стал неким подобием мебели, которую все видят, но совершенно не замечают. Никто уже возмущенно не восклицал «ах, голая», демонстративно не прятал глаза, не уводил из комнаты маленьких детей. Портрет Лены со временем из портрета превратился в произведение искусства, наверное потому, что утратил сходство с оригиналом. Портрет все висел и висел, а она вышла замуж, родила двоих детей, дети выросли - старший женился, родил сына - ее первого внука, наградив ее титулом бабушки. А вот младший не спешил - все выбирал невесту себе подстать. Но всему рано или поздно приходит конец и вот младший, наконец, решил жениться и привел невесту в дом, чтобы познакомить с матерью.

Когда та вошла, Лена, неожиданно для себя, с завистью заметила, что она намного лучше, чем сама Лена в молодости и бросила отрывистый взгляд на портрет, чтобы хотя бы вспомнить, какой она была тогда...

Юная особа была в явном замешательстве, первый раз переступив порог незнакомого дома, который должен был стать ей родным на долгие-долгие годы. Ей нужно было завести какой-нибудь разговор, помимо стандартных в таком случае фраз: «здравствуйте», «как поживаете», «у вас так уютно». Разговор, который станет продолжительным, затронет много разных тем и сблизит, хоть ненамного, этих будущих родственников. А что может быть плодотворней в этом плане, чем разговор об искусстве! Но рояля поблизости не было и ей не на чем было продемонстрировать свое умение, зато на стене висел портрет! Вот она - тема! И, повернув свою чудную головку, она, с наивно-детским выражением лица, произнесла... скорее прощебетала: «А чей это портрет? Кто автор?»

Ноги у Лены внезапно отяжелели. Ей показалось, что они остаются, страшно тяжёлые, там, внизу, на земле, а она сама взлетает куда-то вверх. в заоблачную высь... И сын, и его невеста внезапно стали какими-то маленькими, будто бы она смотрела на них издалека. Она качнулась, но, слава богу, не упала, а, сделав шаг, прислонилась к стене. Пока мир возвращался в свои реальные пределы, ей пришлось услышать еще одну убийственную фразу. Теперь постарался сынок - «Это мама... в молодости» - отчубучил он.

- В молодости! В молодости - звенело со всех сторон. Какая же я чушка стала, что меня уже невозможно узнать! И надо обязательно было, подчеркнуть - «в молодости»! Ну, да, моя молодость прошла и прошла очень давно. Старшему уже тридцать шесть... Это этот - поздненький... Ох - младший вовсе был дурак - всплыли строки из детской сказки. Ну мог бы мать пожалеть и про молодость помолчать!

Остаток дня прошел, как в тумане. Что было, о чем она говорила с молодыми, на что отвечала, какие вопросы задавала - все стерлось из ее памяти. Застряло только одно - «мама в молодости». И, как назло, мужа не было дома - рыбачить уехал на водохранилище - спихнул встречу с невестой на ее плечи, трус чертов! Словом перемолвиться не с кем. Только сама с собою и наедине... с портретом.

Она рухнула на кровать!

Вспомнилось ей, как трепетала она, приходя на сеансы к художнику, как была счастлива, увидев портрет законченным, как гордилась им, как злобно шипели на него, да и на нее, подруги и знакомые. Ну еще бы - полуобнаженная! И вот теперь она сама завидует своему портрету! Нет не завидует - она его ненавидит. Он висит здесь столько лет и не изменился ни на йоту. Ни одной морщинкой не прибавилось на холсте! Портрет не толстеет, как она и не горбится. Он такой же, как, и тридцать, и сорок лет назад и, что самое страшное, - таким же и останется, не изменится! Даже, когда ее уже не будет - он продолжит всех поражать своей молодостью и красотой. А, приходящие в этот дом, будут задавать все тот же вопрос: «Кто это на портрете?»

- Ненавижу его! Ненавижу! Он насмехается надо мной. Мною, уже изрядно постаревшей и подурневшей. В нем нет, ни капли жалости, ни ко мне, ни к моим чувствам, ни к моему прошлому, ни к моему будущему... Ни к чему. Он горд сам собою, своею красотою. Это уже не я, может когда-то он был мной, но теперь это что-то иное, совершенно другое - другой человек на портрете. Это не я... Это чужая женщина... Женщина, похитившая мою молодость и красоту. Воровка!

И, со словами, «будь ты проклята», словно выплюнутыми, сквозь зубы, она рванулась с кровати и внеслась в гостиную с единственной целью - уничтожить этот злосчастный холст, ставший уже не насмешкой, а унижением для нее. «Кто это? Кто это?» - стучало у нее в голове. Улыбка портрета казалась издевательской. Это моя молодость глумится над моей старостью! - подумалось ей. Пропади пропадом, чертов портрет! В помойку! На мелкие куски и в помойку!

Она уже была готова выполнить задуманное, ножиком, специально взятым из кухни, но внезапно замерла.

Мысль, как молнией, пронзила ее, затуманенное яростью, сознание. А если у младшего сына родится дочь? Ведь не пройдет и двадцати лет, как она придет сюда со своим женихом? И тот, обняв ее за плечи, скажет: «Ты так же прелестна, как твоя бабушка...» - недаром говорят, что в третьем поколении повторяются...

На что же я подняла руку? На свое будущее?

Эта чужая женщина - моя внучка, а может быть правнучка, да хоть какая-нибудь более дальняя «пра» - она будет, она родится, она обязательно родится! Я, точно, точно, сошла с ума!

И, зарыдав, она выскочила из комнаты, впопыхах бросив на пол нож для фруктов.

Портрет остался на своем месте.

Нож, с недоумением, утром поднял сын и отнес на кухню.

А внучке сейчас уже двенадцать - недолго осталось ждать...

 

2016 г. Помогите, мне пожалуйста

О нашей медицине сказано много. Много негативного, мало позитивного, а мне вот хочется всего лишь рассказать, не давая никакую оценку происшедшему. Слушайте.

В моей квартире на Приорова, 6 очень маленькая прихожая, особенно, в сравнении с моими габаритами. Поэтому я, зачастую, перед тем как одеться в холодное время года, которое в Москве длится три квартала, распахиваю настежь дверь, чтобы прибавить себе свободы.

Так было и в этот раз. Открыв дверь, я выставил на лестничную площадку пару сумок, а сам, повернувшись к вешалке, стал снимать куртку. Схватив ее левой рукой, я обернулся назад к двери и, неожиданно, в дверном проеме увидел женщину. Пожилую, небрежно одетую, женщину, скорее старушку, болезненного вида с полным, усталым, опухшим лицом, которая смотрела на меня каким-то добрым, лучистым, виновато-заискивающим взглядом. Точь-в-точь, как смотрят животные на своих хозяев, когда выпрашивают у них вкусный кусочек. Она появилась так тихо, что я, от неожиданности, вздрогнул и, удивившись, потряс головою, дабы убедиться в том, что это не мираж и, возникшая из ничего, женщина в действительности существует.

- Помогите мне, пожалуйста... - негромко произнесла она.

Голос был удивительным, необычным, нестандартным, совершенно не похожим на голоса уличных побирушек. С одной стороны он был мягко-просящим, вкрадчивым, но без показной плаксивости, с другой стороны - каким-то уверенным, даже я бы сказал твердым, но без напора и нахальства.

Я принципиально не подаю милостыню, считая, что лентяев поощрять не надо. Нормальный человек, даже очутившись на самом дне, никогда не станет протягивать руки. Уж лучше протянет ноги. Есть много иных способов поправить свое материальное положение, чем выпрашивать гроши на улице. Побираются лишь те, кто не хочет ничего делать, даже сдвинуться с места. Таким, с позволения сказать, людям я продлять жизнь не хочу.

Помогать надо тем, кто подает надежды, а не тем, чья звезда уже закатилась. Им уже не помочь. Поэтому вместо того, чтобы каждое воскресенье раскидывать мелочь пьянчужкам у храма, лучше один раз дать денег соседскому ребенку, чтобы тот, смог купить велосипед, а не дурацкий самокат.

Такая у меня позиция, но...

...но эта женщина растрогала меня до глубины души. В ее внешности не было ничего такого, что я замечаю у профессиональных нищих. Да - плохинькая одежда, да - нездоровая внешность, да - неряшливость, но все это не отвращало, скорее - наоборот, притягивало и вызывало отнюдь не жалость, а сочувствие.

Я похлопал себя по карманам, пытаясь понять, где у меня кошелек, в раздумье - дать ей пятьсот или сразу тысячу. Такая милостыня, наверняка, ее ошарашит, но то тепло, которое исходило от нее, не позволяло мне дать меньше.

Кошелек все не находился... я застыл, пытаясь сообразить - куда же я его заховал... и тут снова зазвучал голос этой женщины:

- Я из ## поликлиники... у нас вызов на ваш этаж, а номера квартиры не записали... Вы не позвоните по этому номеру (она протянула мне какой-то исписанный вкривь и вкось листик) и не спросите какая у них квартира?

Ошарашенный услышанным, я не знал, что сказать... Это что? Врач? Который ходит на вызовы? Да ее саму лечить надо: говорит с одышкой - сердце плоховато, ожирение налицо, физиономия припухшая - почки не в порядке, кожа шелушится - сахар высоковат.

Вот была бы картина, если бы я ей протянул тысячную со словами: "Возьми, мамаша, не стесняйся..." Да... Наверное не взяла бы, да, скорее всего не взяла, хотя она в ней явно нуждается. Можно представить сколько им там платят, коли она так одета!

В душе я даже прихохотнул, представив, как подаю милостыню участковому врачу, но она приняла мое затянувшееся молчание за нежелание помочь и еще раз попросила:

- Позвоните, пожалуйста по этому номеру, спросите номер квартиры, пожалуйста...

Последнее "пожалуйста" было сказано уже с такой неподдельной скорбью, что могло растрогать любое, даже самое каменное, сердце. Рывком я схватил бумажку, а сам подумал: "Неужели у этой бабули нет телефона? Вряд ли она так бедна, что не может потратить тысячу рублей на телефон или настолько дика, что не сможет им пользоваться? На дворе второе десятилетие 21 века - вряд ли у врача, пусть даже этакого, в кармане не лежит телефон! Значит что - элементарная жадность? Нет, скорее, четкое разделение на личное и служебное. Потратить свой рубль на служебные цели? Никогда! Лучше изображать церковную побирушку. Круто"

Так размышляя, я недоуменно вертел в руках клочок бумаги на котором, якобы, должен был быть написан номер телефона.

У меня, лично, отвратительный почерк26. Я иногда говорю, что попросту не умею писать. Из-за этого десять лет школы превратились в сплошное мучение. Все учителя, хором, ругали, учили, заставляли, но писать я так и не научился. Моих способностей хватало на то, чтобы красиво, ровным почерком, вывести одно слово, а дальше... дальше начинался off-road - то есть вкривь-вкось по ухабам и ямам. Строчки сползали вниз, наползали одна на другую, буквы теряли привычные очертания и часть из них бесследно улетучивалась, поскольку моя мысль обгоняла руку. Из-за этого, по окончанию школы, мать купила мне пишущую машинку (хоть это и было страшно дорого) отчего я совсем разучился писать. Потом появились IBM PC - и все...

Накаляканное на листочке настолько походило на мой почерк, что я без труда нашел, и номер телефона, и имя больного, и даже его жалобы на боли в спине.

- Боли в спине? - спросил я - не инфарктник ли он?

А сам подумал - Если бы эта бумажка попала бы не комне, а к другому, тому, кто прилежно учился и хорошо писал - что бы он делал?

- Не знаю, что с ним - ответила врачиха - Вот все записали, а квартиру почему-то забыли - добавила она.

- Естественно, если такой "кордебалет" на бумаге, то такой же "кордебалет" в мозгах - ответствовал я, неожиданно для себя вспомнив то слово, каким называла мой почерк первая учительница Козлова Светлана Антоновна, она же Козлиха. И добавил - поэтому мы не покупаем отечественных товаров, а лечиться предпочитаем за рубежом.

Женщина грустно вздохнула, как будто бы она разделяла часть этой ОБЩЕЙ вины и потупила взор.

Я позвонил и выяснил, что пациент в квартире напротив, где лестничный холл отгорожен огромной металлической дверью, поэтому я, собственно, и не знал его. С людьми, которые прячутся, стараюсь не общаться. Даже в Инстаграмме я игнорирую закрытые аккаунты.

Подведя ее к двери я сам нажал нужную звонковую кнопку, поскольку, по ее прищуренному напряженному взгляду, догадался, что она, к тому же, еще и ничего толком не видит.

С чем и откланялся.

26  Это у меня наследственное - моя прабабка, сколько ее не учили, не могла до конца своей жизни, последовавшего в 1947 году, научиться писать букву «Н». Крестик могла, его ставила вместо подписи. Но сколь не бились с ней учителя, друзья и, потом, дети, научить ее писать букву «Н» (от фамилии Новикова) не смогли.

 

2015 г. Громко мяукаяющая кошка

Когда Бог создавал человека, он, чтобы вместить в него Разум, на многом сэкономил. Не получил человек, ни острых глаз, ни тонкого нюха, ни чуткого слуха... Ни, уж тем более, крепких мускулов и выносливого тела. Все какое-то посредственное, слабенькое, хиленькое. Чуть ткни - рассыплется... Видимо, считал Господь, что своим Разумом, Человек запросто наверстает упущенное. Сначала используя, далеко обошедших его в этом плане, животных, а потом - и творения своих собственных рук, то есть технику.

Мне выпало жить в эпоху становления техники, когда Человек, во многом, отказался от помощи животных, произведя их из своих Инструментов чуть ли не в Друзья. Хотя - ничего удивительного - ведь дружат же некоторые женщины со своими швейными машинками! А мужчины с автомобилями! Причем, зачастую, отзываясь о них, как о одушевленных предметах. Так почему же не дружить с кошками, собаками и тараканами, особенно, когда нет других друзей?

Но, переквалифицировав животных в друзей, мы разучились пользоваться ими, как инструментами. То, что умели наши предки лет сто-двести назад, было напрочь забыто нами. Кто из современных, сможет проскакать на коне. Именно проскакать, а не проехать, как в конном клубе на унылом мерине, который и скакать-то не способен. Кто сможет содрать шкуру с барана? Кто сможет собакой найти нужный след? Мало кто! Наверное это правильно - старое, отжившее, надо забывать, иначе никакой памяти не хватит, чтобы вместить еще и новое, полезное. Хотя, иной раз, об этом сожалеешь...

Итак, я, хотя и не очень часто, приезжаю в Середниково к лесу по старой дороге, соединявшей когда-то его с Пятницким шоссе. По полю проехать еще можно, несмотря на то, что многие не решаются, а дальше... Но дальше я и не езжу.

И есть у меня там свое заветное местечко, среди деревьев, куда запросто входит, и машина, и остается еще место где посидеть и, коли очень хочется, даже развести костер. Там я сжег когда-то одну из своих детских книжек, как утверждение взрослости. Там, однажды, забыл свой костыль, который нашел потом, через неделю, на том же самом месте. Но, к сожалению, малость подпорченным, поскольку бывшие здесь в течении недели, отдыхающие, не нашли ничего лучшего, чем ворошить им угли в костре. В общем - давно облюбованное местечко...

Приехав туда в очередной раз с целью малость покрутить гайку в машине, я, неожиданно, обнаружил, что нахожусь здесь не один! Из кустов, стоило мне только поставить машину на привычное место, выползла мерзкая черная кошка. Не вышла, не выбежала, а именно - выползла, поскольку двигалась она как-то странно - на полусогнутых ногах. Ну выползла, так выползла, кошка, так кошка. Эка невидаль, пусть даже и черная! Оказалось, что и впрямь - невидаль! Усевшись поудобнее около левого заднего колеса, эта кошка тотчас закатила «Кошачий концерт», каждую секунду монотонно произнося «мяу». Мяу-мяу-мяу... мяу-мяу-мяу...

Да еще таким отвратительным тонко-скрипучим голосом, что мне сразу же захотелось убежать отсюда. Но я сдержался - еще чего - от кошки бежать! Мяучит - значит хочет жрать! Несложная мудрость проверенная годами жизни. Сейчас накормлю - замолчит. Следовательно - достаем что-нибудь съестное, которого, к сожалению, у меня было совсем немного. Путь недолгий, да и, если приспичит, магазин всего лишь в двух километрах. Поэтому запасов я с собой не беру. Так - огурчик, помидорчик, да хлеба кусочек. Некошачая пища! Но из-за кошки тащиться в магазин за колбасой я не хотел. Так что же делать? И тут я вспоминаю, что взял с собой заместо воды молочный коктейль! О! Молоко! Кошачий деликатес! Как любила молоко кошка Ксюша в алекаевском доме!

Вытаскиваю пластиковую мисочку, наливаю, ставлю....

Кошка начинает лакать, распространяя вокруг себя блаженную тишину. Фу! Заткнулась! Хорошо!

Удивительная кошка - пьет не молоко, а молочный коктейль, сдобренный сахаром, ванилином и банановой отдушкой. Да - видимо очень голодная!

Я занялся своими делами, но, спустя некоторое время понял, что все начинает валится у меня из рук, поскольку мне что-то мешает. Упорно мешает. Мешает так, что ничего путного не получается... Встряхнувшись, я понял, что мне мешает - кошачее мяукание! Кошка опять включила свою мяукалку на полную мощность!

- Ненапилась - в сердцах сплюнул я и потянулся за пакетиком, вылив в тарелку все, что там оставалось. - Воды похлебаю - подумал я про себя.

Кошка опять залакала и снова замолчала. Слава Богу, авось теперь уж точно замолкнет.

Но я рано обольщался. Молоко в миске еще не кончилось, а кошка, рыгнув пару раз, по-новой начала мяукать. Да, по-моему, еще противнее, чем до этого.

- Сволочь - сказал я ей. Напоил тебя молоком - а ты все орешь! Ну, что тебе надо? Что?

Вместо ответа - только противное «мяу».

- Кто сказал мяу? - подумалось мне. Потом я решил, что плевать, кто сказал мяу, главное - зачем он сказал мяу?

- Что тебе надо? - продолжал я допытываться у кошки - Ну нет у меня мяса. Ты хочешь мяса? Естественное желание с твоей стороны, но у меня его нет! Понимаешь? Нет! Не веришь - обнюхай машину. Ничем, акромя бензина, не пахнет.

Кошка не соглашалась с моими доводами и продолжала мяукать.

- Иди! Лови мышей! - продолжил я и отвернулся, решив все-таки заняться делом, не обращая внимания на кошку. Но это мне не удалось - звук был настолько гадким, душещипательным, что находиться рядом было совершенно невозможно.

- Зачем сказал «мяу», зачем сказал «мяу» - опять вспомнилось мне - А ведь она не жрать хочет - просто я настолько примитивно мыслю. Типа, все животные хотят жрать и больше ничего, сплошные инстинкты, как по Павлову. Да она считает это место своим и выкуривает меня отсюда. Пошел прочь!

Я начал подлизываться к ней, в надежде умилостивить ее ласковым голосом, говоря, что приехал ненадолго, скоро уеду, вот покручу тут немного в машине и уеду. В общем-то, я тебе сосем не мешаю...

Но кошка была глуха к моим словам. Мяу-мяу-мяу - был ее ответ.

- Вот сволочь! - подумал я - Леса ей мало! - Смотри сколько вокруг места! - прокричал я ей - а ты меня гонишь, дрянь! Заключительное «нь» так резко сорвалось с моих губ, что было похоже на удар малого колокола. Отчего кошка даже присела на задние лапы и поперхнулась, на несколько секунд прекратив мяукать. Но, выдержав небольшую паузу, продолжила снова.

Нет онаменя положительно выгоняет - подумал я и решил прогуляться по окрестностям в надежде обмануть кошку. Может быть та решит, что я ушел насовсем и уйдет сама, половит мышек себе на обед...

Отходя я заметил, что мяукание затихает...

Пока я ходил смутные думы охватили меня. Откуда вообще взялась эта кошка? Жить в лесу она не может - волки тут не редкость. Да и что кошке делать в лесу - не лесное она животное. Ближайшее жилье далеко - километр с лишним. Да и зачем кошке нужно идти в лес? Мышей ловить. Но их море там, у церкви, на помойке, на кладбище, да и, в конце концов, на лугу рядом. А в лесу-то что? Можно было подумать, что она ходила в гости к своим лесным собратьям, но здесь таковых не наблюдается. Это совершенно точно. А кошка-то домашняя, да и ухоженная на вид.

Нет, порядком какая-то ненормальная кошка - решил я. Оборотень! Вот сейчас вернусь, а она предстанет красой-девицей! Здорово было бы... А потом выпьет всю кровь!

А может быть уродливым лешим... «Не топчи мой лес!» И по башке палкой...

Развеселившись, я повернул обратно. Лес был полон птичьего звона, но мяукающих звуков я в нем не различал. На душе полегчало. А подойдя к машине возрадовался - кошки нигде не было!

Ура! Она ушла! Увидела, что меня нет и ушла! Теперь можно и гайку покрутить... и тут я вздрогнул, поскольку заметил, как из зарослей папоротника появляется знакомый силуэт...

- Мяу-мяу-мяу...

- Да заткнись же ты, сука! - прокричал я ей. Будь ты не ладна! - Сел в машину и, не простившись, уехал.

Напрочь бы забыл об этой кошке, если бы не приехав туда через неделю, не обнаружил упавшее дерево как раз на том месте, где стояла моя машина...

Еду я как-то, по осени, вдоль закраины лесочка в тверской области, вдалеке от населенных мест, ощущая в душе щемящее чувство одиночества, которое, время от времени, посещает меня в подобных ситуациях. Один, совсем один - подумалось мне - вот так случись чего...
Еду осторожно, медленно, сворачивая то вправо, то влево, поскольку дорогу кто-то пропахал то ли трактором, то ли грузовиком - может колхозники, а может охотникb. За лесом могли ездить.... Ямы, рытвины объезжаю, ничего вокруг не замечая, только себе под колеса и гляжу...
Вдруг слышу - выстрел! Ого, да здесь охотники ! Я не один. Слышу второй... третий... и все ближе, да ближе. Усмехнулся - не дай бог за кабана примут и подстрелят. Хоть и усмехнулся, но на всякий случай, в зеркальце поглядел. Картина странная - со стороны дальнего леса мужик бежит, ружьем машет. Вот в воздух пальнул... опять бежит... Ко мне бежит... Второй за ним выскочил и тоже в воздух палит...
Нет, точно, мое внимание привлекают! Что-то здесь не так.
Останавливаюсь... Выхожу... Жду...
Добегают - языки на плече - ведь парни-то уже не молодые - мои, по виду, ровесники - лет по сорок будет. Согнулись аж впополаму от бега. Сопят, никак в себя не придут. Стволы в землю уперли. Молчат.
- С чем пожаловали, ребята - говорю я первым.
- Брат, бензинчика плесни - здесь говорящий запнулся, чтобы изо всех сил вздохнуть и, с облегчением, продолжил. Мы на дальнем были, а там только соляр в тракторах. Вот соляру и налили. Бензина оставалось в трубах немного - вот копейка наши и завелась. А тут на ямке взлетел, да газ упустил. Сколько не бились - на соляре ну никак не заводится. Хоть убей! Бензинчика нам бы чуть-чуть, мы бы и поехали. Нам немного-то надо - всего лишь в карбюратор налить. Мы вот банку взяли и шланг прихватили. А то - ведь поди больше часа стоим, как дурни, что делать не зная. Переть пехом километров пятнадцать - невмоготу. Давно дома должны быть. Бабы ждут... А тут слышим - едет кто-то вдалеке - вот и рванули за помощью...
- Шланг не нужен - у меня канистра - отвечаю. - Давай банку.
Открыли багажник, отошли поодаль, ведь я в безлюдных местах двигатель не гашу - кто его знает, вдруг не заведешься, да и перелили. Их банка была из-под огурцов, а может из-под грибов, поскольку нещадно воняла рассолом и на стенках ее виднелся какой-то белый осадок. Я им указал на это, но они весело ответили, что им не в первой и сие не беда.
И были таковы... А я остался ждать...
И лишь только через двадцать минут я услышал дуплет - как мы договорились - заведется, поедете - дайте двойной выстрел - значит все в порядке.
Крепкие орешки!

2016 г. Сила привычки - 2

Совсем недавно я написал о том, как велика бывает сила привычки. Но писал я, при этом, про себя. И вот - подвернулся случай увидеть как велика сила привычки для других.

Я редко появляюсь на людях один. Вернее - без своей жены. Так уж сложилась наша жизнь, что мы, оба, нигде не работаем, поэтому из дома выходим, либо на прогулку, либо за покупками, и при этом, почти всегда, вместе. Какой смысл идти в одиночку? Если мне и приходится отлучаться одному по своим делам, то я пользуюсь машиной. Жена без меня ходит только в свой фитнес-клуб, находящийся на соседней улице.

Поэтому за двадцать семь лет окружающие настолько привыкли видеть нас вместе, что несказанно удивляются, увидев нас порознь, и всегда, с участливым лицом полным скорби, спрашивают: «Уж не случилось ли чего?» Что делать - извечная тяга людей к страшным сказкам и показному вниманию.

И вот как-то мне пришлось съездить в МАДИ, где я когда-то работал, навестить бывшего коллегу, дабы поздравить его на кафедре с юбилеем. Жена как раз в это время собралась встретиться с подругой, но, поскольку у той волос - длинный, а ум - короткий и она никак не могла вспомнить в каком доме мы живем, жена согласилась ее встретить на остановке.

Вышли мы вдвоем, но я направился к машине, а она - направо к перекрестку Космодемьянской и Академической улиц. Я, тронувшись, заметил что выезд из двора перекрыл какой-то автомобиль и, нее желая подождать его, поехал в обратную сторону, решив выбраться на улицу через Двадцатый дом. Уже в движении я решил вставить карточку в проигрыватель, чтобы ехать с музыкой. Замечу, что я никогда не включаю, ни радио, ни телевидения ибо у меня на него аллергия еще с советских времен. Но карточка упорно не вставлялась. Ни так, ни сяк, никак. Пришлось остановиться, чтобы, снявши очки и поднеся карточку к носу, понять, что я ее вставляю не той стороной. В этот момент проезжавший мимо автомобиль прогудел мне. Я был без очков, поэтому, естественно, не мог увидеть, ни кто там за рулем, ни какой это автомобиль, а, выругавшись, типа, что им места на дороге мало, что ли, продолжил изучать карточку. Единственно, что заметил, так это то, что мимо проехал крупный СУВ.

Справившись с проигрывателем, я выскочил на улицу и поехал по ней мимо своего дома через перекресток с Космодемьянской улицей, совершенно не задумываясь о том, что на нем пересекаются наши, с женой, пути. Движение было не особенно плотным, но, активно перестраиваясь, я смотрел, как говорится, только себе под колеса, не замечая ничего вокруг.

На следующем перекрестке горел красный. Вставши на стоп-линии, я заметил, как слева от меня остановился большой автомобиль, чем-то напоминавший тот, который гуднул мне минуты две назад во дворе. Правое стекло опустилось и я увидел «лицо нерусской национальности» бешено размахивающее руками, как будто бы оно сбрасывало с себя незримые путы. Не дать, не взять - Чурбакон. Хохотнувши про себя над этим словом, я приоткрыл дверь, поскольку по всему чувствовалось, что он хочет сказать мне нечто важное. Сквозь уличный шум до меня долетели обрывки слов: «Ваши... вещи... там на остановке... стоят... ты мимо проехал..» Это «мимо проехал» было сказано с такой экспрессией, что я невольно вздрогнул, почувствовав себя по уши виноватым. Меня явно упрекали и упрекали нешуточно за то, о чем я не имел никакого понятия.

Высунув посильнее голову, я крикнул: «Давай! По-русски и медленно.... медленно....»

Нерусский потряс головой, как будто бы не понимая, как можно такое говорить медленно и, вообще, как это так - говорить медленно. Но понял приказание правильно и продолжил уже значительно плавнее и разборчивее:

- Ваш жэнщин - на остановке, а ты - мима - нэ глядя...

Тут до меня стал доходить смысл сказанного. Наташка пошла встречать подругу, значит - стояла на остановке, а я, естественно, проехал мимо. Следовательно - рукомахатель в соседнем автомобиле должен быть мне знаком.

Я пригляделся и в лице нерусской национальности признал работника соседней автостоянки, который, как потом выяснилось, купил себе новый хундай. Он, привыкший видеть меня исключительно вместе с женою, был несказанно поражен увидев, как я лихо проношусь мимо нее, одиноко стоящей на остановке и решил, что я, сослепу или сдуру, ее не заметил. Поэтому попробовал исправить мою ошибку.

Красный переключился на зеленый, за нами стоял поток, поэтому я, улыбнувшись, крикнул: «Спасибо! Все в порядке!», захлопнул дверь и укатил.

А смеялись мы над этим уже на следующий день на его автостоянке втроем.

2016 г. Сила привычки

Лестница всегда была и останется лучшим мерилом возраста.

Одна из моих любимых женщин жила на одиннадцатом этаже. Судьбы наши так и не соединились, но за долгую жизнь пересекались неоднократно. И помню, как девятнадцатилетним, будучи не в силах дождаться медленно ползущего с верхотуры лифта, я несся вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и, запыхавшись, влетал в ее дверь с букетом в руках. Потом, в двадцать пять, я поднимался быстро, хотя и не бегом, но совершенно без одышки. В тридцать я сбавил скорость, но все еще уверенно шел наверх без остановки. В тридцать пять я впервые остановился на шестом этаже передохнуть, а через пять лет заметил, что после шестого иду уже с трудом. С сорока пяти я поднимаюсь к ней на лифте.

Квартиру на Приорова 6 я заимел как раз в сорок лет. Подниматься на четвертый этаж, поначалу, мне казалось легко, но с каждым годом я, все чаще и чаще, под различными предлогами, вроде тяжелых сумок или вечерней усталости, пользовался лифтом, пока, лет через тринадцать, не начал ездить на нем постоянно. Но только вверх. Спускался же я, по-прежнему, пешком.

В конце нынешней зимы мне пришлось вынести из квартиры тяжелую сумку. Тащить ее, пусть и вниз, по лестнице не было никакого желания, поэтому я вызвал лифт. Запихнув в кабину сумку, я нажал кнопку, двери закрылись, но... лифт не двигался. Я ткнул в кнопку вторично, а лифт упорно продолжал стоять на месте. Чертыхнувшись по поводу того, что вот приспичил лифт, а он, как назло сломался, я нажал кнопку открытия дверей... Двери послушно распахнулись... Я вышел на площадку, повертел головой, и снова вошел в лифт. Кнопка... Двери закрылись... Лифт стоит... Вот неудача! - ругнулся я с досады и еще раз надавил на кнопку. Лифт не шелохнулся... и тут я, неожиданно, заметил, что нажимаю не самую нижнюю кнопку...

Глупец! Вместо первого этажа я давил на кнопку четвертого - того самого на котором жил, поэтому лифт и не двигался с места.

Еще бы - на протяжении стольких лет я нажимал только на нее и ни разу - на другие. Впервые мне пришлось изменить свой маршрут и я этого сделать не смог!

Велика сила привычки!

1999 г. Форс-мажор

В нашей жизни всегда есть место тому, что в юридической практике именуется Форс-мажор, у священников (особенно, когда после щедро оплаченной молитвы о здравии, больной все же умирает) - неисповедимостью путей Господних, которую мы, неверующие, называем случайностью, а Французы – Иншалла.



С одной стороны, это обогащает нашу жизнь, лишая ее тупой монотонности, предсказуемости и повторяемости. Взаправду, скучно было бы нам без неожиданностей, если бы жизнь протекала, как пьеса, по заранее утверждённому сценарию, в котором все расписано, и когда родился, и когда женился, и когда умер. Такая жизнь пуста и безрадостна. Недаром люди так любят "азартные" игры, где весь смак заключается в случайном повороте диска рулетки или выпадении карты, и так пренебрежительно относятся к шахматам, где случайность сведена к минимуму.



С другой стороны, непредсказуемость жизни усложняет нашу жизнь, держа нас в постоянном страхе перед будущим, ломая наши планы, лишая надежд, и ежечасно ставит под сомнение сам факт нашего существования, низводя, тем самым, крепость обещаний до мягкости туалетной бумаги.



И все-таки мне, лично, в непредсказуемом мире жить интересней. Хотя подчас неожиданности заставляют нас попотеть, причем в самом прямом смысле этого слова.



Как-то в конце сентября, после прошедших сильных дождей, я собрался за грибами на север московской области. За давностью лет я не могу точно указать это место, но помню, что это где-то между деревнями Трехсвятское, Медведева Пустынь и Усть-Пристань. Дорога там идет через лес и, как положено, где-то посредине прерывается небольшой топью, через которую грузовики и вездеходы проходят без помех, а вот легковые - опасаются. По этой причине до топи дорога достаточно хорошо наезжена, а вот далее - не очень.



Я, как и все, не стал рисковать и доехал только до болотца. Тем более, что там накатали удобную площадку для парковки, на которой в выходные дни может стоять несколько машин, но, поскольку, я приехал в будний день, да еще и после дождей, то оказался в полном одиночестве. Грибов было много, собирал я их жадно и, соответственно, долго. Пока, окончательно выбившись из сил, не решил, что пора в обратный путь, тем более, что уже смеркалось. В такое время, дни достаточно короткие, да и небо как-то недобро хмурилось.

Выпив, как обычно, целый термос кофе и съев дежурный обед, я двинулся домой, по прямой, как стрела, лесной дороге. Но стоило мне проехать всего километр из пяти, как дорогу мне преградило упавшее дерево...

Я оказался в западне!

И когда только эта тварь свалилась? Я не слышал никакого шума - видимо так увлекся сбором грибов. Хотя даже если бы и услышал, то какой от этого был бы прок? Эх! После драки кулаками не машут! Хотя мне, как раз и предстояло именно махать, если не кулаками, то руками уж точно.

Ведь возвращаться назад не имело смысла. В сухую погоду я бы может и попробовал, учитывая свой опыт и умение, пробраться сквозь топкий участок на легковушке. Но после проливных дождей об этом можно было даже не мечтать. Оставалось одно - убрать упавшее дерево с дороги. Но как?

Пойти просить помощи было глупо. Во-первых, с устатка прошагать четыре километра это уже, само по себе, проблематично. А во-вторых, надо, чтобы в деревне, в данный момент, были те, у кого есть пила и джип. День-то рабочий - все дачники в Москве. К тому же время работало против меня. Толком не отдохнув, устаешь быстрее.

Значит надо было обойтись без посторонней помощи.



Сначала я хотел прорубить топориком дорогу в объезд. Но это не удалось. Несколько толстых стволов, срубить которые было нельзя, стояли так, что даже мой небольшой автомобиль все равно бы не пролез между ними. Стало ясно, что придется вырезать кусок из упавшего бревна, достаточный для проезда машины, а следовательно - сделать два пропила.



Сейчас я бы вероятно наступил бы на горло собственной гордости и позвонил бы в Москву друзьям и терпеливо ждал помощи, тем более что сто с небольшим километров не такое уж большое расстояние. Но, люди постарше, помнящие миллениум, знают, что в те годы на краю области мобила принимала из рук вон плохо, поэтому чтобы позвонить надо было бы пройти все те же пресловутые четыре километра. Ну может быть три.



А что - в моем распоряжении топор и две пилы - ручная цепная и обычная ножовка.

Начинаем! К тому же дерево и не особенно-то толстое.

Первый пропил я делал полтора часа. При этом, почти не останавливаясь, пытаясь отдыхать, сбавляя скорость и усилие нажима. А когда этого не хватало, на секунду останавливался, разгибался и снова принимался пилить.



Второй, после получасового перерыва, в течение которого я корил себя на чем свет стоит за то, что не взял с собой запасного обеда и ужина, я делал уже два с половиной часа, по-моему даже - три.

Давно наступила ночь, ветерком разогнало облака, засветили звезды и выглянула луна, скрасив мое лесное одиночество. Измотавшись вконец, я подолгу отдыхал, но теперь не разгибаясь, а попросту валясь всем телом на бревно.

Все!

Наконец-то второй пропил сделан. Дерево было такое тонкое, что я, несмотря на усталость, пинками откатил отпилок в сторону освободив себе дорогу.

И рухнул на сидение. Только теперь почувствовав навалившуюся на меня смертельную усталость. Усталость, которая окутывала меня как теплый халат, согревая и погружая в сон. Но спать было некогда - впереди еще два часа дороги.

Я тронулся с пугающей мыслью в голове - нет ли на ожидающем меня четырехкилометровом отрезке еще одного упавшего дерева. Все внутри дрожало от нетерпения - быстрее, быстрее, быстрее выбраться из этого ненавистного леса. Я, с замиранием сердца, вглядывался в свет фар - есть? - есть? - есть? Нет! Значит едем. Ведь второго дерева я точно уже не выдержу. Придется ночевать здесь, в лесу. А наутро, с голодухи, снова пилить... Лес начал редеть. Вот и поляна - конец леса, конец волнениям, конец опасности.

Форс-мажор!

Эти прилипчивые американцы

Мы очень часто сравниваем себя с американцами, а нашу страну - с Америкой. Но это, в корне неверно, ибо мы - на удивление разные нации. В доказательство своих слов приведу два примера.



Мой приятель Марик Арецкий, уехавший четверть века назад в благословенную Калифорнию, работать на Мак Донелл Дуглас, собрался на старости лет в дальнее путешествие. Путешествие через всю Америку.

Дело в том, что все его дети перебрались на север страны. Дочь училась, вышла замуж и работает теперь в штате Вашингтон, а сын учится в музыкальной школе где-то на восточном побережье (точно не помню). И чтобы не тратить время на разъезды, то к одному, то к другому, они договорились встретиться где-нибудь посредине. Их выбор пал на Ниагарский водопад. Во-первых, там полно всяких-разных дешевых гостиниц, а, во-вторых, Марик, за почти три десятилетия, пребывания в Америке, так ни разу его и не видел.

Выезжая из дома, Марик чувствовал сильнейшее волнение. Путь неблизкий, долгий, как в фильме «Успеть до полуночи». Порядка четырех тысяч километров в один конец, из которых полторы по пустынным Юте, Неваде и, не менее пустынному, Колорадо. Были бы деньги - можно было бы всего за несколько часов на самолете долететь. Да оказался он после пятидесятилетия безработным, а потом потеряла работу и его жена, поэтому пришлось ему тащиться своим ходом.

Но не только долгий путь волновал моего друга. Встреча с детьми была главной причиной. Опустел их старый дом с тех пор как уехал Даня. Одиноко и скучно стало в нем отцу и матери. Пятьсот квадратных метров... пятьсот квадратных метров тишины и покоя, где совсем недавно звучали детские голоса, где играла скрипка Дани и хайенд Розы. Первые дни, после отъезда Дани, Марик ходил по дому туда и обратно не зная чем заняться, не зная к чему приложить свои руки. Вот, буквально день назад он был отцом, родителем, авторитетом. А сейчас - просто безработный гражданин, мающийся от скуки. От бесцельно открывал многочисленные двери, заглядывал в комнаты, то поднимаяся на второй этаж в спальни, то спускаясь вниз в гостиную, где стоял компьютер и телевизор. И ничего, ничего не делал, ни о чем не думал. Просто ждал звонка от сына...

Со временем тоска улеглась.

Но вот теперь, в преддверии близкой встречи, его прохватило сильнейшее волнение, какого у него не было с тех пор, как он тридцать пять лет назад ехал из Москвы в Черновцы за своей будущей женой. Ладно, с Данькой он не виделся меньше года, а с Розой-то - ой-ой сколько лет. Последний раз она была еще студенткой, а сейчас - замужняя дама... мать... мать его внука, которого он видел исключительно на экране. Так что Марик ехал на встречу не только со своим прошлым, но и со своим будущим тоже. Есть от чего разволноваться.

И вот, волнение ли стало тому причиной или же, действительно, пылинка какая-то проникла в салон его старенькой Камри. Но стоило ему только отъехать от Лос-Анджелеса миль на десять, в направлении Лас-Вегаса, как напал на него чих. Чих, начавшийся со скромного «ап-чхи", на которое Марик не обратил ровно никакого внимания. Потом повторное «ап-чхи», на которое он тоже не обратил никакого внимания, продолжая двигаться по фривею. А вот последующий за этим орудийный, как выстрел Петропавловской крепости в полдень, чих, напрочь выбил его из колеи. Во-первых, потому что этот мощный чих принес с собой серию гораздо более слабых афтершоков, мешающих вести автомобиль. Но это была всего лишь часть беды. Главное, что чихая, Марик так мотнул головой, что с его длинного еврейского носа соскочили очки. И, как положено в таких случаях, закатились куда-то далеко, вниз, под сидение. А вот это уже начисто лишило его возможности управлять машиной.

Марик был, если так можно выразиться, "зеленый очкарик" - он начал носить очки только в старости и, поэтому, еще не привык к обращению с ними. Вот я, как прожженый очкарик, могу заверить, что в подобной ситуации, успел бы придержать очки рукою, поскольку знаю, что очки для меня - самое главное. Без них я превращусь в слепого котёнка, неспособного самостоятельно найти дорогу домой. Поэтому - сам погибай, а очки свои спасай. Любой ценой. У него же такой привычки еще не было. Когда я, спросив его были ли у него в машине запасные очки, получил отрицательный ответ, то понял, что он совсем юный очкарик, не нахлебавшийся еще горя от своего увечья.

Итак - очки исчезли где-то там внизу. Продолжая двигаться, Марик осторожно пошарил под ногами, но очков не нашел. Ситуация становилась критической, хоть разметку он еще кое-как различал, но в зеркалах не видел ни черта, не говоря о том, что впереди. Ясно - без очков ему никуда не доехать. Придется остановиться.

Включив аварийку и легонько тормозя, Марик осторожно выруливал к краю фривея, почти при этом не чихая. Зато неприятностей прибавили слезы, которые, то ли от потери очков, то ли от чихания, потекли у него из глаз напрочь лишая его зрения.

Ну все - машина остановлена, теперь можно успокоиться и поискать очки. Но, дьявол! Чихание возобновилось с удвоенной силой. Видимо, силой воли, Марик смог его подавить, пока останавливал, почти ничего не видя, свой автомобиль. А теперь, расслабившись, начисто потерял самоконтроль. Чтобы хоть чем-то развеселить себя и отвлечь свои мысли от того, что его Большое Американское Путешествие, как он нахвал его, так скверно началось, он стал считать свои чихи, подумывая по приезду заглянуть в Книгу Гинесса.

Первые пять прошли на "ура", а вот после шестого, Марик заметил, что в его окно стучат.

- С вами все в порядке, сэр? - задал вопрос молодой парень в шикарном ковбойском одеянии, который явно ехал в Лас-Вегас, поразвлечься.

- Да-да, соринка в нос попала - ответил Марик.

- Помощь не нужна? - продолжил парень.

- Нет-нет, спасибо, все хорошо. - уверил его Марик.

- Всего доброго, сэр! - ковбой, помявшись немного, ушел.

Ушел, слава богу... - подумал Марик - видуха у меня явно была комическая. Теперь приедет и будет рассказывать как он встретил облитого соплями и слезами старика.

Но не успел он чихнуть еще пару раз и взять в руку микрофибру для стекла, заменившую ему, в сей трудный час, носовой платок, как в окно снова постучали.

Теперь его состоянием заинтересовался пожилой мужчина, возможно ровесник или даже постарше, которому он даже не стал объяснять что произошло, а просто-напросто чихнул еще два раза, пробормотав при этом "аллергия". "Да-да, аллергия распространенное явление" - ответил вопрошавший и направился к своему автомобилю.

Потом были молодая девушка и дама постарше, рабочий на фирменном фургончике и еще кто-то, кого Марик позабыл за свои долгие пятьдесят два чиха. Но, после того, как в его машину постучал полицай, внимательно оглядевший залитое слезами лицо Марика и затарабаривший, заученный долгими годами службы, текст:

- С вами все в порядке, сэр? Вы получили какое-то печальное известие? Вас это выбило из колеи? Вы желаете чтобы я вызвал врача? Может вам необходим буксир? Вы сможете продолжить самостоятельное движение?

Марик решил, что надо ехать любой ценой. Ехать прочь от этого проклятого места. Ехать, пусть даже держа одной рукой очки и поминутно чихая, но только лишь бы не отвечать на эти идиотские вопросы, дураков, которым заняться нечем. Дураков, которые вместо того, чтобы ехать по своим делам, заглядывают в чужую машину и интересуются чужим здоровьем, как будто бы их это действительно волнует. Не фига! Ничего их не волнует! Просто - условный рефлекс. Как слюна у собаки Павлова. Вбили в их дурацкие головы, что так нужно себя вести, что это - правильно. Вот они и рефлексуют, даже не понимая почему они это делают.

О, Боже - подумал Марик, трогаясь с места, естественно позабыв при этом выключить аварийку, - как они мне надоели, эти америкосы, и эта сраная Америка вместе с ними. Вот в СССР...

Его рассуждения были прерваны гудками опережающего его автомобиля... Он забыл выключить аварийку и рефлексирующие америкосы заботливо предупреждали его об этом....



В конце января этого (2016) года я катался на лыжах по пустынной дороге между деревнями Орехово и Массальское Зубцовского района Тверской области. Вы спросите - чего это меня понесло кататься на лыжах по автодороге? А я отвечу - оттепель. До этого было достаточно холодно - температура доходила до минус пятнадцати по Цельсию. А в тот день потеплело до плюс одного. К тому же пошел мелкий, то ли дождик, то ли снег. Кататься в такую погоду даже по лыжне - сущее мучение - снег проваливается под лыжами, да и налипает тоже. Ямки проталины... А вот дорога расчищенная, подметенная, выглаженная до состояния хорошего катка, в такую погоду, идеальна для лыжника. Особенно, если кататься коньковым ходом. Но я ему, к сожалению, не обучен. Но, уверяю вас, что даже обычным нордическим шагом кататься там было одно удовольствие.

Отъехав от Орехова на почти одну морскую милю, я решил остановиться неподалеку от слияния рек Черная и Иружа, там, где примыкает старая полузаброшенная дорога в вымершие ныне деревню Спасское, в начале спуска к мосту через Иружу. Почему? Ответ прост. Дорога, и так достаточно узкая, расчищеная не на всю ширину, в месте примыкания лесной дороги немного расширяется, что позволяет поставить автомобиль не создавая никому помех. К тому же, зимою я паркую свой автомобиль совсем не так, как летом. Летом можно, не задумываясь, поставить машину на обочине вдоль края дороги. А зимою? Зимою такой финт не пройдет! Зимою машину приходится ставить под углом к краю дороги, чтобы ведущие колеса были ближе к середине дороги. А поскольку у меня ведущие - задние, то остановиться мне пришлось, буквально уткнувшись мордой в снеговой валик обочины под углом градусов в тридцать к оси дороги.

Я так скурпулезно все это описываю для того, чтобы читатель понял - со стороны можно было подумать, что я не припарковался, а, не справившись с управлением, влетел в обочину и застрял в сугробе. Это необходимо запомнить, дабы понять причину моей последующей злости на проезжавший мимо вездеход.

Ну, а пока никаких вездеходов не было еще и в помине. Я вылез из машины, нацепил лыжи и поначалу рванул по отходящей лесной дороге. Но далеко я не уехал, поскольку глубокий и мокрый снег налипал на лыжи. Поэтому я повернул обратно на трассу, решив кататься исключительно по ней, где под небольшим слоем мокрого снега скрывался плотный снег, скорее даже лед. Беспокоило только одно - какое-то странное ощущение во всем теле, объяснение которому я тогда не мог найти.

Итак, прокатавшись два с половиной часа, я возвращался обратно необычайно усталым (как потом оказалось виною всему был грипп). К тому же уже более часа валил мелкий мокрый снег, налипающий на все, на что можно и нельзя - на лыжи, куртку, шапку и очки. Последнее было особенно гадко, ибо начисто лишало меня зрения, хотя в такой обстановке сбиться с пути было невозможно.

Добравшись до кузова, я, первым делом, достал термос с кофе, который, будучи китайского производства, отлично хранил тепло и не раз выручал меня в подобных ситуациях. Напившитсь кофе, я малость пришел в себя, протер очки и стал различать мир вокруг себя. Хотя напряжение в теле не унималось, да и лицо продолжало гореть. Посмотрев посторонам, я заметил, что мокрый снежок ровным слоем покрыл, и землю, и дорогу, сделав их в некоторых местах неразличимыми. Все говорило о том, что надо быстрее уносить ноги, ибо время шло к четырем часам и начинало темнеть.

Еще раз оглядевшись вокруг, я почувствовал неожиданный прилив дикой тоски... Я один, здесь, среди "белого безмолвия" на пространстве радиусом километров в десять, которые отделяют одну деревню от другой. Я один, совершенно один, и никого, готового прийти мне на помощь, если не дай бог, что-нибудь случится. По телу прокатилась неприятная дрожь, оставшаяся холодком в руках и ногах, а лицо запылало еще сильнее. Да, надо сматываться, что-то пошло не так - подумал я - вряд ли это нервы, надо бы измерить температуру!

"Поехали" - по-гагарински произнес я и, приготовившись повернуть ключ, привычно, хоть рядом никого не должно было быть, огляделся перед троганием.

Ничего себе!

По лесной дороге, прямо на меня, катит "Козел" на огромных шинах и задранных рессорах. Именно "козел" - официально именуемый как "ГАЗ-69" так и "УАЗ-69". Старый, но подлатанный и отлично покрашенный. В нескольких метрах от меня он, с небольшим прыжком, выскочил на трассу и, горделиво возвышаясь над моей маленькой машинкой, проехал мимо.

Глядя вслед удаляющемуся вездеходу и на толстый слой мокрого свежевыпавшего снега, я подумал, что здорово было бы подцепиться к нему и дотащиться буксиром до Орехова. И тут меня прохватило - Что же он, сука, даже не сбавил скорости, проезжая мимо меня! Как будто бы и не видел меня совсем! Каков фрукт! На занесенной снегом дороге стоит, уткнувштийся мордой в снег, запорошенный автомобиль, а он проезжает мимо, не удосужився даже из простого любопытства подойти и посмотреть - в чем дело? Ну, конечно, ему нужно было, чтобы я бежал ему навстречу и умолял о помощи - может быть тогда он снизошел бы до меня. А так, по совести, ни за что. Просто спросить - у вас все в порядке?

И с этими словами я вспомнил Марика Арецкина! Боже мой, подумалось мне, какие разные страны, какие разные люди, какие разные образы жизни.

Эти прилипчивые американцы, изображающие из себя "Спасателей Малибу" и надменно холодные, безразличные к своему ближнему, русские. Давай сматывайся, пока не занесло - опять пронеслось в моей голове, но теперь идея "надо сматываться" приобрела совершенно иной смысл, развеселивший меня до глубины дыши. Я хохотал над происшедшим до слез и это, неожиданно, придало мне силы, необходимые для обратной дороги. (Я и не предполагал, что на нее уйдет полтора часа и я доберусь до гостиницы, выжатый как лимон с температурой 38,2)

Запустив двигатель, я с большим трудом сдвинулся назад, вытащив морду из сугроба. Мокрый слой снега скрыл все, что можно было скрыть - ямы, рытвины, край асфальта, поэтому о развороте нечего было и мечтать. Застрянешь невзначай - не вылезешь. Будь мое самочувствие получше, наверное, я был бы намного решительней. Ведь в багажнике и траки самовытаскивателя и двадцать кило гранитного щебня. Но в тот момент мне не хотелось ни о чем думать и ничего делать, а так - тихо-мирно, да побыстрее, добраться до гостиничной койки.

Но что же делать - ведь я стоял задом к пункту назначения?

Ответ напрашивался сам собой - ехать задом! Не очень-то удобно, зато не разворачиваться. Езды тут около двух километров - от силы минут десять.

Черта с два! На заднем стекле нет дворников. Снег валил все сильнее и сильнее, и оно становилось непрозрачным за несколько секунд. Значит придется ехать вперёд до ближайшей деревни и развернуться там, вблизи людей, которые, быть может, помогут мне, если я застряну и возоплю о помощи.

Так я и сделал, хотя это значительно удлинило путь. Пять километров туда, семь обратно - двенадцать, на которые в ситуации, когда передние колеса, несмотря на шипы, не слушаются руля, а снегопад делает все возможное, чтобы скрыть дорогу от моих глаз, плюс усталость с температурой, ушло почти час.



Но главное результат.

 

2010 г. Замерзал ямщик...

Великий Бомбар уверял, что человек погибает не от опасности, а от страха перед ней. И я полностью соглашусь с ним, ибо страх парализует разум, делая человека неспособным на ответные меры, вводя его в состояние ступора. В наш компьютерный век я бы сравнил страх с программным сбоем, что, собственно говоря, близко к истине. Обжегся - отдерни руку, диктует нам разум, по, заложенному в нас, алгоритму обработки этой опасности, именуемого рефлексом. А если опасность незнакома? И на нее нет готового алгоритма? Что делать? Искать что-нибудь похожее! Вот и замирает человек, подобно кролику перед удавом, в то время как его мозг лихорадочно ищет какую-нибудь подходящую программу, тратя на это драгоценные секунды, что зачастую стоит жизни.

Но бывает и так, что избегая одной, априорно известной, опасности, человек попадает в лапы другой - той, о которой он даже и не помышлял. И, естественно, не задумывался, как от нее увернуть. Вот о таком случае, в назидание всем тем, кто недавно за рулем, я и хочу рассказать.

Общеизвестно, что начинающие водители предпочитают свободные дороги, боятся автомобильных пробок и медленного движения. Поэтому зачастую ездят по ночам, забывая о том, что это время создано природой для нашего с вами отдыха. Даже если ты сам нормально переносишь ночную работу, то окружающие-то спят, поэтому вероятность получить какую-либо помощь в ночное время резко уменьшается, иногда становясь практически нулевой.

Мой сосед купил себе автомобиль в пятьдесят лет. В далекой молодости у него был некий водительский опыт, правда, начисто выветрившийся с годами. К тому же за тридцать лет изменились условия движения. Поэтому он, как большинство «чайников» катал на свою конаковскую дачу по ночам, уповая на то, что доберётся туда значительно быстрее, чем днем с вялотекущим движением до самого Солнечногорска. Тем более, как он сам говорил, - к ночным сменам я «там» привык. Автомобиль он купил какой-то поношенный - лет двенадцати от роду, в котором, по-хорошему, надо было заменить практически все. Но он, как малоимущий, был уверен, что в иномарке ничего не ломается.

И вот 3 января! Второй день после Новогодних праздников! Санька с женой в полночь потащился малой, но постоянной скоростью, на дачу. Вез он туда доски для постройки теплицы, лежавшие во всю длину его «универсала».

Впоследствии они спасут ему жизнь.

А вот теплицу ему уже не суждено было построить.

 

Морозец тогда был знатный - в Москве всего-то восемнадцатиградусный, на природе разошелся до двадцати с лишком.

Как только Сашка миновал Солнечногорск, у него слетел ремень генератора. Ему бы решить, что это знак свыше и что поездка не удалась, да подрулить куда-нибудь, к теплу, к людям. Но он упертый - в темноте на холоде, наощупь, натянул этот проклятый ремень и проехал дальше. И казалось бы все идет хорошо, до дачи остается около пятнадцати километров - даже по самым пессимистичным прогнозам - минут через пятнадцать они окажутся в доме, зажгут свет, затопят печь, расправят затекшие от долгой дороги ноги...

Но стоило ему только свернуть на боковую дорогу, как машина, проехав километров пять, наглухо встала. Двигатель заглох и никакие попытки его завести не увенчались успехом. (Как потом выяснилось то ли от мороза, то ли от старости, сломался бензонасос.)

Перед моими друзьями замаячила перспектива замерзнуть. Долго выдержать, даже в одежде, двадцатиградусный мороз способны немногие. Правдивее сказать - никто не способен. До ближайшей деревни километров пять - пятидесятилетним старикам не дойти даже летом, не то, что зимою. Оставалось одно - звать на помощь. Не старые времена замерзающих в степи ямщиков, - телефоны есть у всех.

Звонит Санька в местное конаковское такси - спасите наши души (да и тела соотвтственно). А ему вежиливо отвечают, что 3 января на дворе, ночь вообще-то - таксисты тоже люди - не отошли еще с похмелья, никто на линию не вышел. Есть один мусульманин, но он везет клиента в город Торжок и когда вернется - неизвестно. Сашка не поленился и позвонил ему - тот обещал к восьми часам утра обязательно приехать. На что Саша иронично заметил, что после пяти часов, проведенных на холоде, ему потребуется не таксист, а труповозка.

Снова звонит в диспетчерскую - спасите! Ну хоть кто-нибудь? Диспетчер отвечает - есть у нас один почти не пьющий - позвоните ему - может приедет.

Почти не пьющий подтвердил, что пьет действительно мало, поэтому к полудню отрассолится и выйдет на линию... Не то!

После такого поворота, диспетчер такси сказала, что ничем помочь не может и дала телефоны эвакуаторов в Солнечногорске.

Правда к этому времени Саня понял, что ему не нужен никакой эвакуатор - ведь у него не то, чтобы зуб на зуб не попадал, а уже стали коченеть руки и ноги. Пока он болтал с диспетчером, то потерял драгоценное время на пустословие. Теперь, даже если помощь придет, она попросту не успеет застать их живыми.

Выхода нет!

Они вдвоем в жестяной коробке, посреди чистого поля... Вокруг никого... Где-то там, вдали жилье, до которого не дойти, что раньше не дойти, а сейчас - тем более не дойти.

Стало страшно... захотелось свернуться калачиком и уснуть, уснуть навеки, чтобы не было так холодно...

ПИЗДЕЦ!

Пора готовить доски для гроба... Доски! Доски! Доски!

Спасительная мысль - доски! Доски горят и дают тепло, мало того, что в баке полно бензина, так есть еще и канистра!

Смерть немного подождет, она, подруга, терпеливая...

Когда возвратился мусульманин из Торжка все доски были начисто сожжены и ехать на дачу уже не было никакого смысла. На буксире машину потащили в Клин на ремонт. А вся операция заняла полтора часа и будь это днем на такую мелкую поломку никто бы не обратил никакого внимания.

 

Единственно, что мня удивило - почему Сашка не заявил об аварии и не вызвал ментов со скорой. Кто-нибудь, да помог. Уж скорая за час-полтора добралась бы точно. Видимо десять лет за решеткой, сказались.

1997 г. Белая ворона
Все мы, памятуя о том, что «по одежке встречают», стараемся, особенно, когда попадаем в незнакомое место к незнакомым людям, выглядеть, то, что называется «прилично». При этом, тотчас, попадая под влияние, придуманных неизвестно кем и неизвестно где, стереотипов, начисто забывая о том, что надо выглядеть не «прилично», а «соответственно». С точки зрения окружения одинаково возмутительны, как оборванец в оперном театре, так и 'человек во фраке', среди оборванцев. Последний факт чаще всего замалчивается, хотя народная пословица упоминает именно белую ворону, а не чёрную чайку. Видимо потому, что культура - удел отнюдь не оборванцев.
Мне как-то пришлось почувствовать себя белой вороной, хотя в большинстве случаев ощущаешь себя именно чёрной чайкой.
А было так - моя приятельница Алла захотела увидеть международный суд в Гааге...
(Читатель спросит: «Его-то зачем?» Я тоже задал ей этот вопрос, но не получил на него никакого адекватного ответа. Одни недомолвки, полуфразы, хождения вокруг, да около. Женская речь и так, изобилуя словами, несет в себе минимум смысла. Но в этом случае смысл равнялся нулю. И тогда я понял - она сама не знает зачем! Ей движет рефлекторная тяга дикаря к цивилизации!
Почему аборигены одевают, совершенно ненужную при их образе жизни, одежду белых людей? Зачем перенимают повадки и манеры чужеземцев? А потому, что исподволь осознают - одно только прикосновение к высокому уже, пусть на немного, но возвышает. А стремление ввысь заложено в нас природой или Богом - кому как понятнее.)
...и попросила меня сопровождать ее. А поскольку, ни я, ни она никакими иностранными языками не владели, то пришлось позаботиться о русскоговорящем гиде, который без труда нашелся в этой маленькой стране. Им оказалась женщина из провинциального русского городка, по международному знакомству вышедшая замуж за голландского рабочего, и проживающая теперь в Амстердаме, неподалёку от порта, в районе, который я окрестил «заканальем», поскольку дорога туда шла через туннель под каналом или рекою. Она на удивление хорошо знала не только этот город, но и всю страну, несмотря на то, что жила там всего лет семь. Не знаю что это - врожденная интеллигентность или необходимость зарабатывать себе на хлеб в чуждой системе, где тебе, честно говоря, не уготовано место под солнцем. Как бы то ни было, ее работа заслуживала похвалы. Поэтому, на прощание, мы преподнесли ей небольшой подарок, а она, в свою очередь, пригласила нас к себе, чтобы показать, как живет простая семья голландского портового рабочего.
Замечу, что все это происходило в новогодние каникулы, когда в приморской Голландии не то, чтобы холодно, а промозгло и ветренно. Даже нам, москвичам, привыкшим к сырой зиме, там казалось намного холоднее, чем должно было быть при плюсовой температуре. Учитывая эти особенности, Алла одела норковую шубку и очень красивую, норковую же, шляпку. Назвать это произведение скорняжного мастерства «шапкой» я просто не решаюсь.
До этого момента, мы посещали, либо пешком, либо на такси, центры городов, которые, как это часто бывает в большинстве европейских городов, битком набиты иностранными туристами. Богатыми или не очень, но старающимися, во всяком случае, произвести впечатление состоятельных людей. Мы были «своими» среди «своих» и не выделялись из толпы.
А тут нам пришлось, как местным жителям, воспользоваться автобусом, поскольку наша гид, видимо боясь, что мы заблудимся в обилии гласных в голландских словах, вместо того, чтобы написать адрес, нарисовала схему как проехать на, привычном ей, автобусе. Возражать мы не стали, поскольку он останавливался буквально в двух шагах от нашей гостиницы, да и было интересно сравнить «их» транспорт с «нашим».
Замечу, что в Гаагу, мы ехали на местной электричке. Но там было так тесно, душно и многолюдно, что мы толком ничего не разглядели, а не чаяли только одного - когда доберемся до места, чтобы покинуть этот ад. И даже природная жадность не запретила нам вернуться обратно на такси.
Пока мы ждали автобуса ничего особенного не происходило - на нас никто не обращал ровно никакого внимания. Вероятно сказалось то, что мы не смешивались с народом, а стояли вдвоём поодаль от остановки. Вряд ли мы выделялись в районе ресторанов и гостиниц, где подобных парочек не счесть. Но стоило нам только войти в салон (а входили мы самыми последними), как мы сразу же оказались в центре внимания. Окружающие, никоим образом не скрывали своего интереса, а напротив - бесстыдно пялились на нас во все глаза. Что только пальцами не тыкали! Все они, как большинство простолюдинов, имели скучные, если не сказать тупые, невыразительные лица, поэтому по ним невозможно было осознать чем вызвана такая реакция - восхищением или возмущением.
И это было более всего неприятно - неизвестность всегда пугающа. А когда мы решили пройти в конец салона, чтобы, как говорится, не мозолить глаза, то они мало того, что проводили нас глазами, так еще и стали поминутно оборачиваться и лопотать что-то между собою на своем птичьем языке, который, хоть и похож чем-то на английский, но для меня, лично, был полнейшей загадкой. И опять же - тон их разговоров был таким же бесцветным, как и их лица, поэтому не давал выяснить их отношения к нам. Если бы хоть один в разговоре ухмыльнулся или же многозначительно поднял брови, то нам было бы намного яснее. Но ничего, кроме бесстрастных лиц и такой же бесстрастной невыразительной речи.
Так что через салон мы прошли, как будто бы сквозь строй. Почти двадцать пар глаз, внимательно, как скотину на рынке, изучили нас с головы до ног и, казалось, содрали с нас не только одежду, но и кожу. После такого, мы устало плюхнулись на заднее сидение автобуса, ужасно похожего на наш (видимо копировали один в один) и стали обсуждать причину столь нездорового внимания местных к нашим персонам.
Аллу, как всегда, волновал еврейский вопрос. Что они евреев что ли не видели? - возмущалась она. Уставились на нас будто бы мы с другой планеты. Я не согласился с этим, ведь Амстердам - алмазный город, напичканый евреями по самое не могу, количество которых, хоть и было значительно сокращено фашистской оккупацией, но к нашему появлению уже было восстановлено в прежнем объёме. Тогда она продолжила свои рассуждения, которые были, как обычно у женщин, особенно у красивых, напичканы различными несуразностями. Ее предположения становились все фантастичнее и бессмысленнее, и трудно даже предположить до чего бы еще она додумалась, если бы я не прервал ее излияния:
- Подумай, милая, в этот, драный, по местным понятиям, автобус входит стройная миловидная молодая дама, одетая в комплект, чтобы купить который, каждому из сидящих перед нами надо два с лишним года не пить не есть, а трудится, трудиться и трудиться, как завещал великий Ленин. Каковы их ощущения! Ленин, разгуливающий по Красной площади, не произвел бы такого впечатления, да и инопланетяне тоже. Может быть только Сильвестр Сталлоне в квартире у Лобачевой? Вот-вот - представь себе как бы выпучили глаза мы с тобою, да и кто угодно тоже, если бы зайдя к Лобачевой обнаружил бы там Сильвестра Сталлоне мирно попивающего чаек на кухне! Вот и они - сидят и обсуждают - что за птица, а главное - с какой целью, в их курятник залетела. Им невдомек, что мы пользуемся их автобусом, как транспортным средством для перевоза дорогих меховых изделий по городу Амстердаму. Они думают, что может быть какое-то шоу или скрытая съемка. И рожи поэтому такие тупые - а что им до этого. С одной стороны - любопытно им, конечно, - кто мы такие, из какой страны, а с другой стороны - для них, бедняков, мир красивых вещей настолько чужд, настолько далек, настолько недоступен, что становится неинтересным.

- Теперь ты понимаешь, каково быть белой вороной - после значительной паузы, продолжил свою мысль, я.

- Понимать-то понимаю, но чувствую себя не белой вороной, а, как ты говоришь, черной чайкой. И почему же я куртку не одела?

2016 г. Придем-придем
Это случилось в Коптево

Хочу рассказать сценку, которую наблюдала сегодня моя жена в магазине, расположенном в доме 15 по Большой Академической улице.
По дороге в фитнес-клуб она решила зайти за сухофруктами, которыми там торгует некий абрек из Таджикистана. У прилавка уже стояла молодая женщина с девочкой лет шести, покупающая грам двести миндаля и грамм двести кешью. Сколько это стоило моя жена не расслышала - она, как большинство порядочных женщин, считает, что цены - удел мужьев. Но дальнейший диалог врезался ей в память.
- А скидка?
- Скидка у нас нэ прэдусмотрена...
- Ну! Тогда! - с явным возмущением произнесла женщина - мы к вам больше никогда не придем! И презрительно кинула на прилавок пятисотрублевую купюру.
Зато ее дочка, крепко схватив два маленьких пакетика с орешками, звонко выкрикнула:
- Придем-придем! И засмеялась.
Бедный ребенок!
Она не понимает, что тут самое время заплакать. Поэтому и называют детство «золотым», что ребенок не ощущает всю глубину жизненных страдания. Мир воспринимается как игра. Радость - игра, но и страдания - тоже игра и думается скажешь «чурики» и страдания закончатся. Ах, насколько это не соответствует действительности.
Мы выросли из советского нищенства, когда нам покупали конфеты поштучно, не для того, чтобы мы не толстели, а потому, чтобы не было денег. Мать сорок пять лет вспоминает как она заплатила за мой велосипед целых сорок восемь рублей, взяв деньги из отложенных на сапоги, которые стоили сто тридцать. А танк за семь рублей, купленный мне на "первый раз в первый класс" стал в нашей семье притчей во языцех.
Мы свято верили, что наши дети, а уж, тем более, внуки будут жить намного лучше... но мы ошибались... и как жестоко!
Все это повторяется год за годом, поколение за поколением и нет конца беспросветной российской бедности.

Два ветерана

Каждый из нас так или иначе, рано или поздно, но все равно, когда-нибудь, умрет. Бессмертных не бывает. Покинут этот мир, и гениальный художник, и самый мерзкий тиран. Правда, один - ко всеобщему сожалению, другой - ко всеобщему счастью.

Недавно умер знакомый мне человек, последнюю четверть века проведший в небольшом портовом германском городке, где живет много турок и чеченцев, называвших его Дядя Марат, поскольку его настоящее, еврейское, имя труднопроизносимо для их гортани. Я тоже звал его Дядя Марат, поэтому в рассказе не будет его настоящего имени.

Дядя Марат был невероятно крепок не только для своих лет, а вообще - обладал завидным здоровьем. Он, практически, ничем никогда не болел. За исключением сезонных простудных недомоганий, которые, впрочем, у него проходили достаточно быстро и без осложнений. Покашляет, посопливится день-другой - и все. Здоров. Здоров, как буйвол, здоров, как бык.

Врачи не раз предрекали ему всевозможные несчастья. Ведь он со второй мировой, то есть, с самой юности, курил. Вот так, дядя Марат принимал участие в войне. Хотя сам себя к ветеранам не причислял - стеснялся. Поскольку попал он на фронт только в последний год войны и, собственно говоря, видел ее, как бы со стороны. Да и среди своих боевых товарищей слыл салагой, юнцом. Поэтому, когда заходил разговор о давнишней войне, то дядя Марат старался отмолчаться. А если это не получалось, то отвечал именно так: "принимал участие" и не более того, не распространяясь, как некоторые, о своих боевых подвигах. Даже его дочь, а внучка, уж тем более, ничего не знали о его службе - ни где воевал, ни с кем воевал, ни номера части, ни какие имел награды. Этот период дядя Марат как бы напрочь вычеркнул из своей жизни. Ну, а в последние годы, живя в Германии, считал, что об этом, вообще, грех распространяться.

Дядя Марат был страстный курильщик и выкуривал по пачке в день. Как он сам говорил - каждые полчаса. Причём курил он, принципиально, самые дешевые сигаретки без фильтра, к которым пристрастился на фронте и без которых уже не мыслил свое существование. Даже эмигрировав в Германию, он заказывал их в России. Поначалу через родных, а, впоследствии, какой-то русский торговый дом каждый год стал поставлять ему небольшой ящик.

Врачи, уговаривая его бросить курить, стращали, то раком легких, то бронхитом, то различными сердечными заболеваниями и, наконец, гипертонией. Да чем его только не стращали, но он, несмотря на это, продолжал курить. И только посмеивался, когда кто-нибудь из врачей заболевал, говоря: «что может понимать в здоровье тот, кто сам его не имеет». Его стращали, и в сорок лет, и в пятьдесят, и в шестьдесят. Сначала в СССР, а потом и в Германии. Но там - довольно быстро перестали. Ведь, вопреки всем медицинским догмам, у дяди Марата не только не открывался рак легких, но даже давление всегда было в норме. Этот факт настолько обескуражил немецких эскулапов, что они поместили его в некий исследовательский центр, названия которого он так и не выяснил, поэтому, в шутку, называл его Освенцимом. Куда же еще немцы могут отправить еврея? Ясно, что медики пытались разгадать секрет его необычайного здоровья. Но дядя Марат относился к этому с иронией, порою, даже, с откровенной насмешкой. Свято веря в то, что подвластное Всевышнему, медицина дать не в состоянии.

Отмечу, что дядя Марат как-то странно относился к религии. Он не был, ни ортодоксом, но не был и атеистом. У него было свое понимание религии, свое отношение, которое он никогда ни при ком не выказывал. Во всяком случае в синагоге он ни разу не был, это абсолютно точно. Я как-то пытался его раскрутить на откровенность, но в ответ услышал, что «бросят тебя в горнило войны в такое поверишь - трудно описать». И все.

Покупая, в свои восемьдесят пять лет, автомобиль, дядя Марат заметил с грустью: «мой последний автомобиль». Но оказался неправ - года через два он вдрабадан разбил его, но при этом ни он, ни его жена не пострадали. Пришлось покупать еще один на этот раз, действительно, последний.

Ведь сколь веревочке не виться, а конец все равно будет. Всякой человеческой жизни положен свой предел. Настал он и для дяди Марата. Неожиданно, крепкий и бравый, он стал слабеть буквально на глазах. Не знающий усталости, спустя месяц, он с трудом выходил из дома, а еще через неделю не смог выйти без посторонней помощи. «Жизненные силы вытекают из меня, сквозь износившееся тело» - заметил он своей внучке, прекрасно понимая, что обречен, хотя при этом сохранял определенную крепость духа, не вдаряясь в депрессию, панику или религиозность. Сделанный ему рентген показал затемнение в легких. По правилам, требовалось взять пункцию и приступить к химиотерапии. Но лечащий врач, на счастье, оказался тоже эмигрант и, по-свойски, уступил просьбе дочери дяди Марата, сказавшей: «а ты бы стал брать пункцию у своего восьмидесятидевятилетнего отца» и стер затемнение к чертовой матери с монитора.

Пришлось дяде Марату ходить к пульмонологу, который был как раз через дорогу. Но самостоятельно он передвигаться уже не мог, поэтому его сопровождала внучка с мужем. И вот, буквально за неделю до смерти, грустный и понурый, дядя Марат сидел в приемной у врача. Как все умирающие, он был, то что называется, уже не здесь, поэтому мало обращал внимание на происходящее. В приемной, кроме него, в противоположном углу стоял высокий очень худой немец на костылях, а чуть поодаль, в кресле, сидела еще не старая полная фрау с журналом в руке.

Неожиданно из кабинета вышла молоденькая улыбающаяся медсестра и, подойдя к высокому господину, стала объяснять, что герр Вустоф (так зовут врача) просит прощения за заминку, У него сейчас сложный случай и он просит вас набраться терпения и подождать еще хотя бы минут десять. После чего произнесла еще несколько стандартных, в таком случае, фраз, на которые внучка дяди Марата не обратила никакого внимания. А вот последняя фраза резанула по ушам: «Герр Вустоф помнит, что вы ветеран!» Но оказалось не только ей!

- Я тоже - не поднимая головы, непривычно громко, произнес дядя Марат.

Все встрепенулись. Даже дама, сидящая в кресле, отложила свой журнал и устремила взор на дядю Марата. Немец, неуклюже передвигаясь на костылях, приблизился к нему и замер в ожидании. Дядя Марат, по-прежнему смотрел в пол и молчал.

- Русский? - спросил немец.

- Еврей! - ответил дядя Марат.

- Вот так встреча! И где! Не вижу твоего лица. Дай хоть взглянуть на тебя, мой бывший враг.

- Я не могу подняться... сам... - тихо и печально промолвил дядя Марат.

- А я не могу нагнуться - костыли мешают - так же грустно сказал немец.

- Отвоевались - иронично заметил дядя Марат, но головы так и не поднял.

Наступила отвратительная напряженная тишина, когда, действительно, не знаешь, что и делать. Было ясно только одно - помочь встать дяде Марату - значит опозорить его. Оставалось ждать и уповать на чудо...

И чудо свершилось! Неожиданно, дядя Марат встал и выпрямившись по-военному, расправив плечи и запрокинув голову, поскольку был намного ниже немца, отчеканил и номер своей части, и звание и имя. Внучка с мужем замерли не дыша, боясь, что он сейчас упадет, но в то же время не решались поддержать его. Немец, в свою очередь, назвал себя.

- Ну вот - со вздохом произнес, уже ослабевшим голосом, дядя Марат - я, как победитель, и сесть могу, а ты, уж, будь добр, постой!

- Я обязан перед тобой стоять - на мне кровь...

- На мне тоже, я - солдат, а не монашка! Так что - квиты!

- Давно здесь?

- Двадцать семь лет! Вот внучка, ее муж... дочь здесь живет...

- Не спрашиваю почему ты здесь... важно другое. Значит - мир?

- Мир! Я простил.

- Спасибо, солдат, очистил душу... Теперь можно и умирать...

- Мне тоже.

Неожиданно разговор прервал голос медсестры: «Герр Вустоф готов вас принять». Немец повернулся на костылях... и тут дядя Марат снова громко и отчетливо произнес:

- Здесь два солдата! Первой должна идти фрау. Простая порядочность. Да нам и торопиться некуда. У нас впереди - целая вечность.

Стало видно, как по-старчески бескровное лицо немца залила краска.

Дядя Марат умирал всего пять дней, но накануне смерти, он сказал внучке, что за эти пять дней полностью искупил перед людьми свое многолетнее здоровье, которому очень многие завидовали.

А еще через неделю, Юля зашла к пульмонологу за какими-то документами своего, теперь уже покойного, деда. Ее встретила все та же молоденькая медсестра и, соболезнуя, добавила, что герр Рудольф тоже умер неделю назад. Он же был у нас последний ветеран! - на последнем слове она осеклась и побледнела...
Два ветерана


До семидесятилетия Победы оставалось двадцать три дня.

1964 г. Тайное имя

Это произошло очень давно - в самом начале 1960-х годов, но в этом мире мало что меняется, поэтому, я думаю, что она будет злободневна и сейчас.

Поэт Александр Дольский однажды написал: »...как жестоки наши юные года...», имея в виду, что именно года были жестоки к юным. Я утверждаю, что юные сами по себе жестоки. Они не ведают жалости, поскольку сами в таковой не нуждаются. В детстве боль и душевная и физическая быстро проходит не оставляя по себе и следа. Все тот же Дольский как-то сказал: «О Смерти не имея и понятья...» очень точно выразив видение мира ребенком, который, играя, на полном серьезе, говорит: «Ты убит... вставай».

Не прочувствовав на себе боли и страдания, дети с легкостью. причиняют их другим. Ну что такого! Их жизнь - игра! И боль - игра. И смерть - игра. Пустячок! Подумаешь - насмешка, подумаешь - дразнилка, подумаешь... подумаешь и подумаешь. Поэтому и называют детство «золотым», что ребенок не понимает необратимости жизни.

Я помню, как в пятом классе, придумал несчастной девочке, с ужасным родимым пятном на лице, прозвище «дохлая кошка» и орал его на всю округу, доводя несчастную до истерических припадков, во время которых она валилась с ног, захлебываясь собственными слезами. Я, конечно, подлец, но другие-то... Ведь все, вторя мне, тоже называли ее «дохлой кошкой», только, быть может, в отличие от меня, не так рьяно. Не знаю, что тогда мною двигало, но даже угрозы ее старшего брата «оторвать мне яйца» не могли остановить меня.

Я думаю, что это инстинкты. Эволюции нужны здоровые особи, больные да слабые - балласт популяции, нахлебники сильных, производители такого же слабого потомства. Поэтому все эти, детские, драки, дразнилки, насмешки, издевки - не просто сегрегация на сильных и слабых, а еще и изгнание слабаков.

Не знаю чем бы все это кончилось, да, слава богу, меня из этой школы, мягко говоря, перевели в другую.

Моя знакомая Эля училась уже в пятом классе, когда к ним в класс пришла новая девочка. Отец ее был человек военный, поэтому долго не задерживался на одном месте и его дочь уже сменила две школы. Худенькая, черноглазая, темноволосая со смуглым цветом лица, она была похожа на цыганку, за что и получила соответствующее прозвище. За этой «цыганкой» все дети начисто позабыли, что ее имя Инна. Но Инна ни капельки не обижалась и охотно отзывалась на прозвище. Казалось, что имя ей совершенно не интересно, а прозвище даже очень-очень нравится. «Цыганка» вообще-то была еврейкой, точно также как и Эля. И, может быть, они сдружились именно на этой почве, а может быть потому, что, и та, и другая, были аккуратны, прилежны и учились на отлично, за что классная посадила их вдвоем на одну из первых парт.

Прошло несколько лет, девочки подросли. У них появились секреты, которыми они охотно делились между собою, поскольку знали, что рассказанное никто другой никогда не узнает. И вот однажды в конце учебного года, Инна сказала, что собирается поделиться такой тайной, которая никому в школе, кроме директора не известна.

Эля навострила уши, предвкушая что-то из ряда вон выходящее, раз в этом замешана сама директриса! Это не очередной влюбленный мальчик, не случайный поцелуй, плоский и неинтересный, которыми их нередко награждали одноклассники. Здесь действительно крылась какая-то СТРАШНАЯ тайна, о которых пишут только в книгах. Эля затаила дыхание, готовясь слушать.

Но оказалось, что вся тайна заключается в том, что ее подруга не Инна, а Кристина!

И что в прошлой школе, когда классная представляла ее классу, по шепелявости, ее имя произнесла довольно твердо - Крыстина. Раздался громкий хохот, кто-то из угла проскрипел: " Крыстина - крыса", чем значительно усилил смех. Кристина стояла не жива не мертва. Пунцовая от стыда и обиды, она стоически терпела насмешки, поскольку знала, что это имя дала ей мама в честь польской актрисы Кристин Фельдман, с которой их связывали какие-то дальние родственные связи и мама от этого имени была в восторге. Учительница пристыдила расшумевшихся детей и, чтобы исправить ситуацию, решила повторить имя девочки, но уже помягче, с ярко выраженным «И». Это ей удалось, но «И» растянулось, как в первом слоге, так и во втором. Поэтому на свет вылезло слово, которое раньше было притушевано - «тина». Эта «тиииина» с протяжным «И» прозвучала настолько явно, что надо было быть полным дураком, чтобы не расслышать ее. Но класс, напуганный гневом учительницы, молчал. Еще бы секунда и все бы сошло с рук, но извечное «но». С «камчатки» (как тогда называли последние парты в классе, особенно крайние) раздался не по годам басовитый голос второгодника, отчетливо произносящий каждое слово: «Крыса... Тина... Крыса в тине... Крыскотина» он прихохотнул и добавил «не понравится Кристине!».

Все! Класс сорвался.

Грянул такой оглушительный хохот, что задребежали стекла. Остановить его было невозможно. Учительница пыталась перекричать ребят, но куда там... Надо было дать ребятам отхохотаться... Волны хохота ходили взад-вперед по классу, Утихала галерка, начинали хохотать первые парты, потом левые, потом правые... И так - по кругу...

Кристина не выдержала и заливаясь слезами бросилась вон из класса, из школы. Вдогонку ей неслось «Крыса... крыса в тине... Крыскотина». У девочки случился нервный припадок и она неделю пролежала дома с высокой температурой.

Но делать было нечего - в том городке, в котором они тогда жили была всего лишь одна школа. И Кристина, целый год ходила туда, где к ней обращались не иначе как: «Крыс». «Крыс, дай тетрадку», «Крыс, поди сюда», «Отвали, Крыс». Кристина поняла, что страдать и умолять бесполезно, поэтому, стиснув зубы, училась в ненавистном классе. Неизвестно, насколько бы у нее хватило выдержки, но, на ее счастье, ее отец получил назначение в Москву. Памятуя прошлое, он попросил директора школы малость подправить документы дочери и записать ее под именем Инна, что вроде как и похоже, но зато без «крысиного» звучания.

Прослушав исповедь подруги, Эля обрадовалась, что родители назвали ее Элеонорой, Элей, именем, к которому не вязались никакие обидные прозвища. Бедная Кристина, чего же она за этот год натерпелась! Эля, как могла посочувствовала ей, хотя всей душой понимала, что не может оценить глубину страданий подруги, поскольку сама никогда не испытывала ничего подобного. Девочки поболтали еще, о том, о сем и разошлись

Прошло несколько дней, учеба закончилась, все разъехались кто куда. Телефонов тогда не было, письма писать они были неприучены... да и лето пролетело как один день...

И вот первого сентября, придя в школу, Эля не увидела в классе Инны-Кристины. Учительница объяснила, что ее отца опять перевели в другой город и она уехала никому не оставив своего нового адреса.

Это жутко обидело Элю. Ведь надо же - думала она - рассказала мне свою страшную тайну не потому, что любила меня и доверяла мне, а потому что знала, что уедет отсюда навсегда! Ей просто так хотелось излить душу с абсолютно чужим (теперь уже) человеком.

И только потом, спустя много-много лет Эля поняла, как ломают человеческую психику подобные инциденты и простила Кристину...

1998 г. Два километра
Некоторые люди, особенно те, которые обременены высшим образованием, нередко воспринимают чужие слова абсолютно буквально, без тени сомнения, как руководство к действию.
Мне кажется, что подобное связано с общепринятой системой обучения, которую кроме как "зубрильная" назвать нельзя. С младых ногтей нас обучают по принципу: "профессору смотрите в рот и повторяйте, что он врет", как сказал Мефистофель устами великого Гете. Вот так - бездумно, безрассудно, безаппеляционно - принимать, повторять, выполнять. И - главное - не задумываться, не размышлять.
Эта практика, вернее всего, сложилась давным-давно в среде первобытных ремесленников, где, действительно, требовалось бездумно повторять приемы мастера. И больше ничего. Когда человечество доросло до развития ума, то, по той же самой схеме, стала вгоняться в человеческие головы религия, а потом, и естественные науки. Вот только в искусстве подобная методика дала трещину. Да, во многом, и там приходится слепо выполнять указания учителя, но... гармония и красота законам не подвластна. Нет алгоритма для создания прекрасного. Поэтому люди с гуманитарным образованием всегда обладают большей широтой мышления и полетом фантазии, чем технари, повязанные, как цепями, жесткостью математических законов.
Взаправду - хоть убейся, а дважды два - четыре и никаких вариантов. Тупо, жестко, бездумно. Догма.
Вдолбленная в голову незыблемость, верность и непоколебимость чисел приводит к весьма любопытным случаям. Об одном из которых я сейчас хочу вспомнить.
Произошло это лет пятнадцать назад. Я, со своим мадийским коллегой Толей Мазуром, собрался за прибами. Поскольку он не москвич, а жена его нигде, хоть и московская, но нигде, кроме как вокруг маминой дачи грибы не собирала, то поехали туда, куда указал я - на южный край Завидовского заповедника между деревнями Туркмен и Саньково. Как это часто бывает – место, выбранное не тобою, кажется совсем не таким, как нужно, плохим, если не сказать - гадким. Поэтому, стоило нам только зайти в лес, как оба, и Анатолий, и его жена Ирина, сразу же стали выражать свое неудовольствие. И лес плохой. И идти трудно. И грибов нету. И - пятое... и - десятое... Короче - заныли. Я. как опытный в подобных делах человек, пропустив все эти жалобы мимо ушей, спокойненько собирал грибы, как вдруг заметил, что Толя с Ириной куда-то пропали. Испугавшись, что эти олухи, в поисках своего, хорошего, места могут забраться черти куда, где их придется часа два искать, я бросился к дороге, где мы оставили автомобили. Ведь эти места им совершенно незнакомы. Шаг-другой в сторону и потерялся...
Уже издалека я услышал, что они хлопают дверьми своего автомобиля и успокоился. Единственно, что продолжало беспокоить - куда это они собрались? Но об этом я узнал только поравнявшись с ними. Они уже уложили все свои корзинки и Толя переобувался, поскольку не мог в сапогах водить машину.
- Вы куда?
- Встретили в лесу грибника, сказавшего, что здесь места плохие, и надо проехать еще два километра к Санькову. Вот там места грибные.
- Ну давай, проедемся - с неохотой ответил я, поскольку тратить время на переезды с места на место мне не хотелось. Но, с другой стороны, бросать приятелей в незнакомом месте было недопустимо.
Я тронулся за ними со значительным опозданием, поскольку мне пришлось подождать свою жену и положить пакеты с грибами в багажник. Местность там болотистая, дорога одна-единственная, поэтому разминуться я не боялся, несмотря на то, что их машина быстро исчезла из виду.
Через полкилометра дорога сделала крутой поворот вправо и вдалеке я увидел Толину машину. Подъехав поближе я с удивлением увидел, что он с сапогами и корзиной в руках выгружается. Поравнявшись, я ошалело глянул на него - вокруг, насколько хватало глаза тянулось торфяное болото, точнее - то, что от него осталось после выработки торфа. Проплешины чистой воды, чередующиеся с густыми камышами. Тут уток стрелять, а не грибы собирать... куда его понесло?
- Поехали отсюда - приказал я - тут не то, что грибов, ягодки-то не сыщешь - топь да хлябь.
- А он отсчитал по спидометру точно два километра и остановился - пояснила Ирина.
- Сдурел! - возмутился я.
- Но он же сказал - два километра - в свою очередь, возмутился Толя.
- Да хоть десять! Ты по сторонам глядел?
- Ну может вот там - попытался возразить Толя, указывая рукою в сторону чахлого деревца на краю дороги метрах в пятнадцати от нас.
- Я вам не нянька! - ответил я - Делайте, что хотите, а я - валю!
С этими словами я поехал вперед, время от времени посматривая на счетчик километров (бортового компьютера в те годы у меня еще не было). И вправду - через километра полтора болото закончилось, дорога повернула налево на юг - к Санькову. А еще через километр впереди замаячил лес, в котором действительно было много грибов.
Часа через два мои друзья, набрав четыре корзины, сидели на обочине, усталые как собаки, и пили кофе из термоса. Я присоединился к ним, поздравив с отличным уловом. Ирина сияла от счастья, а Анатолий был как-то особенно задумчив, как будто бы решал какую-то сложную задачу, временами, то устремляя глаза в небо, то шамкая губами, как старик.
- О чем задумался, детина? - насмешливо спросил я.
- Это не то место! - промолвил Толя - мы ехали почти пять километров, а грибник сказал нам - два!
- Ты, видимо, не расслышал - он, наверное, сказал "два с гаком". Вот тебе и гак! - усмехнулся я.
- Нет он сказал без гака. Два километра и точка.
- А ты, в своей Западной Украине, про Коломенскую версту случайно не слышал?
- Нет не слышал. А что это?
- А вот то, что у них здесь километр свой - Решетниковский. Два километра... но решетниковских.
- Нет, не то... не может быть... - задумчиво загнусавил Толя - здесь что-то другое...
Что там такое другое я слушать не стал и заговорил с Ириной на грибные темы. Прошло минут десять. Мы утомились и замолкли, давая отдых не только уставшим рукам и ногам, но и голосовым связкам...
И тут тишину разорвал голос Анатолия - четкий, громкий, уверенный:
- Нет! Мы приехали не туда! Ничего не получается! Пять километров - не два!
Мне это стало надоедать - ведь говорят, что шутка повторенная три раза - уже глупость и я решил поставить точку в этом разговоре, уязвив Анатолия. Мой укол он не заметил, а гордо произнес:
- В следующий раз едем на ТО место!
- Ну нет! - воскликнула Ирина, мотая головой из стороны в сторону, точно ужаленная - Тони сам в своем болоте! ДУРАК!
Традиционное слово, обозначающее мужа в устах жены, закончило прения. Мы разбрелись по машинам.
По словам Ирины, Анатолий всю дорогу был угрюм и задумчив.

Марк Исаевич Волькенштейн
Где жиды?

Теплый летний ленивый воскресный полдень. Мы стоим с Марком Исаевичем на балконе и курим, наслаждаясь видом соседнего многоэтажника. Откуда-то доносятся звуки работающего телевизора. Безголосый певец монотонным и бесцветным голосом, вяло и скучно, как пономарь заупокойную, выпевает (иначе не скажешь) слова рефрена модной в то время песенки: «Где же ты и где искать твои следы...», при этом почему-то сливая в одно слово «же» и «ты». (имеется в виду перевод песни Et si tu n’existais pas на русский язык)

Когда певец в третий раз повторяет эту фразу, Марк Исаевич как-то настораживается, а, затем, вынув сигарету изо рта, выпаливает: «Где жиды, где жиды? Жидов он, видите ли, найти не может! Да они - повсюду! На двенадцатом Кронгаузы, на шестом - Абезгаузы, на первом этаже Ганины, а на втором Ханины...» - скороговоркою продолжает он и заливается раскатистым смехом. Потом, отсмеявшись, добавляет: «Вон там окно... видишь... - Николай Иванов - махровый, как банное полотенце...» и снова хохочет, пытаясь сквозь смех выговорить: «где жиды... где жиды..»
А шо за Лизе?

С песней связан еще один забавный случай из жизни Марка Исаевича. Я как-то привез его дочери пластинку Джо Дассена - как многие молодые люди того времени, я переторговывал дисками модной музыки (на которые был не просто страшный, а страшнейший дефицит), получая при этом неплохой для студента-первокурсника доход в размере пары стипендий.

Марк Исаевич признавал только песни Высоцкого. Все остальное он как бы не замечал. Ни, в общем-то достойнейших, Визбора с Окуджавой, ни прочих бардов, ни уж, тем более, популярных певцов и ансамблей.

Высоцкий был для него всем. Он собирал любые его записи от мелодиевских дисков до затерханных копий с магнитофона «Электроника», на которых толком и слышно то ничего не было. Но... Марк Исаевич был истый коллекционер, поэтому собирал абсолютно все.

Вообще-то он очень любил поэзию и Высоцкого воспринимал только как поэта, читающего свои стихи в сопровождении гитары, но ни в коем случае не певца. Марк Исаевич и сам любил декламировать, в основном, стихотворения Есенина и Пушкина. Ему, кстати, это хорошо удавалось. Он был прекрасным чтецом. Но Высоцкий в этом плане для него был табу. Когда мы просили его почитать из Высоцкого, то он категорически отказывался, маша при этом руками как ветряная мельница, будто бы он отгонял назойливых мух. А если мы напирали на то, что если Есенин и Пушкин у него получается замечательно, Маяковский тоже неплохо - ну так давайте же, Марк Исаевич, почитайте нам из Высоцкого, то он опускал глаза и говорил: «Не ровняйте...» На этом все и заканчивалось.

Марк Исаевич прослушал все песни с диска и, помолчав чуток, сказал:

- Наверное, этот певец такой же одессит, как Юл Брюннер или Кирк Дуглас.

- Почему? - хором, буквально, выкрикнули мы с его дочерью.

- А послушайте, дети, как он поет: «А шо за Лизе...» (Aux Champs-Йlysйes)

Наш гомерический хохот не дал ему договорить и что он хотел еще добавить навсегда осталось загадкой, поскольку, после того, как мы утихли, разговор перешел уже на другую тему.

Но... прошло столько лет, нет уже и Джо Дассена и самого Марка Исаевича, да и я уже не студент-первокурсник, а почти пенсионер, но стоит мне только услышать звуки «Елисейских полей», и сразу же в голове звучит голос Марка Исаевича: «А шо за Лизе...»
Путевка в Освенцим

Перед Олимпиадой 1980 года в советском обществе наметилась некая либерализация. В продаже появилась Пепси-кола, советские фабрики стали производить джинсы и кроссовки, пусть и в ограниченном количестве, но все же, можно было встретить даже заграничные сигареты и пиво. Стали возможными даже турпоездки заграницу.

На 1980 год выпали две даты - исполнялось сорок лет Марку Исаевичу и тридцать пять лет Победе во Второй Мировой войне. Это совпадение сыграло с Марком Исаевичем злую шутку.

Как-то позвонив ему, я удивился услышав в трубке непривычно бесцветный голос. У Марка Исаевича был удивительно-неповторимый тембр, которого я больше ни у кого не слышал. Этот тембр сохранялся у него в любых ситуациях и мне стало ясно, что случилось нечто экстраординарное.

- Меня к юбилею наградилии заграничной путевкой - промолвил он.

- Так это же чудесно! - ответил я.

- Вы не знаете всего - продолжал бубнить Марк Исаевич.

- Чего?

- Куда...

- Чего куда? - окончательно запутавшись, спросил я.

- Путевкой в Освенцим! - неожиданно громко, сказал Марк Исаевич.

Я непристойно хохотнул, но быстро заткнулся, понимая все свинство своего поведения.

А Марк Исаевич, тем временем, продолжал:

- Вам смешно и всем смешно. Даже Леночка - эфемерное создание, которого не волнует ничего, кроме собственной внешности, и та, ужаснувшись, сказала: «О, господи!» В лицо, конечно, никто не смеется, хотя чужая душа, как известно, потемки, но я сам чувствую себя шутом гороховым - Волькенштейна посылают в Освенцим!.. Разве не смешно?

Тут Марк Исаевич на мгновение примолк... (в чем я увидел добрый знак - знак возвращения старого Марка Исаевича, потому что мой разум отказывался признавать его в этом мямлющем существе), после чего засмеялся.

- Нет, ведь и вправду смешно - переспросил он.

Я деликатно промолчал, а он добавил:

- Черт с ним, чего еще ждать от этой страны, как ни Освенцима, но я боюсь не заставили бы на собрании отчитываться о поездке. Этого я не вынесу. Тогда мне пиздец!

Он неожиданно произнес матерное слово, что говорило о его тяжелом душевном состоянии. Волькенштейн матом не ругался, в отличие от меня, грешного.

- Плюньте вы на это - сувениров привезете... - продолжил я.

- Из Освенцима?

Я снова непристойно хохотнул и добавил: «Из Польши.»

Он выдержал значительную паузу, чувствовалось, что его волнует еще что-то, потом несколько раз попытался что-то сказать, пока, наконец, не произнес:

- Вы же знаете про моего однофамильца...

- Да!

- Вот этого я и боюсь...

- Надеюсь, что перекличку там не устроят.

- Все равно стыдно... Не живых стыдно, мертвых... Стен стыдно...

- Однофамилец - не родственник!

- Кто знает, все это неспроста. Вдруг знак свыше.

- Тогда обязаны ехать... - Я завис на какое-то мгновение, но решился и продолжил - искупить.

Мой расчет оправдался - Марк Исаевич разом успокоился. Он понял - почему и зачем...

Мы поговорили еще о чем-то отвлеченном, после чего Марк Исаевич то ли спросил, то ли сказал:

- Зачем музей... Музей передает опыт предков потомкам... Уффици, Прадо, Британский, наш Политехнический... А это... Кому... Почему... Зачем...

Голос его разом перешел на сип, он прокашлялся и снова начал говорить об отвлечённых вещах. О моей учебе, о опозорившейся Олимпиаде и еще о чем-то несущественном.

На его счастье отчитываться о поездке ему не пришлось и никто - ни я, ни его дочь, ни его жена, ни разу при нем не вспоминали про Освенцим. Вроде бы все хорошо, но...

Но мы и предположить не могли какая Марка Исаевича ожидает расплата. Пройдет несколько месяцев и в самый разгар Олимпиады умрет, боготворимый им, поэт Высоцкий, что отразится на его лице двумя глубокими морщинами.
Жид

Сидим как-то мы с Марком Исаевичем за столом и попиваем красное вино, отмечая какой-то красный праздник. Может Первое мая, а может и Девятое. На улице тепло, значит уж точно не Седьмое ноября и не Новый год. По телевизору бравый певец с военной выправкой и маршальской внешностью чеканит патриотическую песню.

Скучно...

Марк Исаевич, вытащив из консервной банки золотистую шпроту, поморщился и, оставив ее висеть на вилке, произнес

- Вевик (в отсутствии незнакомых людей он звал меня не Вовиком, а Вевиком), Вевик, я тут слышал по «Голосу Америки», что из нашего телевизора изгнали всех евреев.

- Ну... да... - протяжно говорю я, не понимая к чему он клонит, но предчувствуя, что готовится какая-то хохма.

- И, несмотря на него, - он махнул вилкой в сторону экрана с такой силой, что толстая шпрота, сорвавшись с нее, тюкнулась об экран и, оставляя на стекле желтоватый масляный след, поползла вниз прямо по шее певца.

- И, несмотря на него - он повторил снова, ухмыльнувшись шпроте, - они абсолютно правы.

- Почему, Марк Исааевич? - спросил я, так и не поняв хода его мысли.

- Евреев выгнали, а это - ЖИД!
Она под стол залезла

Марк Исаевич работал простым инженером в техническом отделе на автобазе, в двух шагах от собственного дома. Не могу сказать, что он звезд с неба не хватал, но... наверное ему просто всего хватало, что он не считал нужным вести борьбу за свое существование. Его дом не был полной чашей, но, как только ему чего-то хотелось, то оно у него сразу же появлялось.

В те, голодные, годы, в конце 1980-х годов процветала открытая спекуляция на предприятиях. Никто уже так не боялся ОБХСС, как боялись ее, скажем, в начале 1970-х. Сотрудники, имеющие нужные связи, приносили товары на работу, развешивали их хоть в женском туалете и продавали. В такие моменты предприятие замирало. Все, даже те, кому либо ничего не было нужно, либо у кого не было денег, сбегались посмотреть на то, чем торгуют. Руководство глядело на это сквозь пальцы, поскольку им самим также приходилось покупать у тех же торговцев. И они знали, что, если не будут ерепениться, то смогут рассчитывать на значительную скидку, а то и вовсе - на подарок.

И вот тогда, когда все сотрудники техотдела ушли разглядывать очередной «привоз», Марк Исаевич в одиночестве сидел за столом, занимаясь какими-то текущими делами. Неожиданно в отдела вошел один из руководителей предприятия, считающийся не то, чтобы круглым дураком, а так, то что называется, не от мира сего.

Обведя глазами пустое помещение, он громогласно спросил, как бы ни к кому не обращаясь: «А где Любушкина?»

Марк Исаевич, вначале, не обратил на это никакого внимания, поскольку вопрос не был адресован лично ему. Да и смысла спрашивать не было, поскольку каждый сотрудник знал, что если никого нет, то значит все снова собрались в «магазине», как называли большое помещение ленинской комнаты.

Но поскольку вопрос настойчиво повторялся, то Марк Исаевич без тени смущения ответил: «Она под стол залезла, Игорь Сергеевич».

Он сказал это так, даже не шутки ради, а просто потому, что глупые вопросы отвлекали его от работы и он надеялся, что Игорь Сергеевич, уловив в его ответе издевку, поймет несуразность вопроса и уйдет восвояси. Но того, что произошло не мог предположить даже такой шутник, как Марк Исаевич. Руководитель подошел к столу Любушкиной и, постучав по нему, заявил: «Ольга Ивановна, вылезайте! Я вас прошу!» Поскольку никто не вылез, он постучал вторично и повторил свою просьбу. Он бы наверное стучал так до самого вечера, но в этот момент дверь распахнулась и в отдел ввалились сотрудники, в том числе и Любушкина.

Игорь Сергеевич посмотрел на нее так, как будто бы она только что восстала из мертвых. Его взгляд поразил Любушкину настолько, что она замерла в дверях и испугано смотрела на начальника, ни говоря ни слова. Игорь Сергеевич первым нарушил тишину, словами: «Мне, вот Марк Исаевич, сказал, что вы под стол залезли, я стучал по столу, а вы в дверь вошли...». Громкий хохот был ему лучшим ответом.
Обоссали - обтекай

Ноябрьским утром Марк Исаевич сидел на своей любимой лавочке возле подъезда и дымил сигаретой - курение было его любимейшим занятием, и развлечением, и отдохновением, да порою казалось, что самим смыслом жизни его было курение. Не успел он докурить, как из дверей вышел соседский сын, только что окончивший какой-то технический вуз и работающий теперь на строительстве в центре Москвы. Неожиданно он присел рядом с Марком Исаевичем. Это было действительно неожиданно, поскольку за ним такого раньше не водилось. Как студент он понимал разницу между собой и дипломированным инженером, но теперь... теперь ранги сравнялись. Они оба были инженерами, а следовательно находились на одной ступени иерархической лестницы советского общества. Поэтому Коля, а именно так звали сына соседки, счел позволительным, без спроса, не только присесть рядом с Маком Исаевичем, а еще и первым заговорить с ним.

Он начал рассказывать о стройке на которой работает, но слова у него не клеились в цельные фразы. По всему чувствовалось, что не про то он говорит, что он хочет рассказать о чем-то ином, том, что сильно его волнует или задевает, о чем-то личном, сокровенном и очень-очень важном.

Походя вокруг да около, Коля резко выпалил на одном дыхании:

- Маркисаич, а меня вчера на стройке боссом назвали. Иду я из прорабской и слышу сзади: «Смотри-ка Босс пошел».

Марк Исаевич выдержал значительную паузу, чтобы подчеркнуть торжественность события и невозмутимо ответил:

- Ну что ж, поздравляю, оБОССали - обтекай!

И ловко закинул, вставая с лавочки, окурок в мусорницу.


Без порток, но в шляпе

Марк Исаевич был страстным любителем купания, несмотря на то, что родился и вырос в центре Москвы, между улицей Горького (ныне Тверская) и Пушкинской улицей, в переулке имя которого я позабыл. Он купался всю жизнь. Даже в последние годы, когда тяжело болел, находил в себе силы съездить на юг для того, чтобы искупаться. Да, купаться Марк Исаевич любил только в теплой воде. Поклонником «моржевания» он никогда не был и всегда смеялся над любителями этого, называя их «хуями моржевыми». Хотя, и по его словам, и по свидетельствам очевидцев, он купался, и в холодной Неве, возле Петропавловской крепости, и в совсем ледяном Ладожском озере, близ Шлиссельбурга.

Начало 90-х годов было ознаменовано довольно теплой летней погодой. Я помню, что в 92 году даже купил себе вентилятор и, что самое главное - пользовался им, никогда доколе не помышляя о необходимости иметь в Москве подобное устройство.

И вот - теплым июльским днем Марк Исаевич отправился на близлежащие пруды искупаться. Поскольку он шел пешком, то ни денег, ни кошелька с собою не взял, но прихватил, только что привезенные его дочерью их Арабских Эмиратов складные солнцезащитные очки, поскольку с возрастом его глаза стали болезненно реагировать на яркий свет. Эти очки, которые помещались в небольшом кожаном портомне он засунул в задний карман брюк, решив надеть их только после того как искупается. Поскольку к очкам, тем более темным, он непривык и ходить в них не решался. Для улицы он прихватил мягкую соломенную шляпу с огромнейшими полями, дающую неплохую тень. В этой шляпе, которую кстати он фанатично любил, Марк Исаевич напоминал Страшилу из сказки «Волшебник из страны Оз», только иголок и булавок не хватало.

Искупавшись, Марк Исаевич подошел к тому месту, где он сложил свою одежду, с желанием проверить действие новых очков.

Каков же его охватил ужас, когда среди своей одежды он не обнаружил брюк! Шляпа была на месте, подстилка для сидения тоже, рубашка, ботинки, носки - все было, а вот брюк не было. Украли! Сначала он не мог понять - зачем. Во-первых, при всем своем богатстве, Марк Исаевич был очень скромен. Как сам он выражался - «по-советски». У него было много хороших дорогих вещей, но ходил он в них только в исключительных случаях. Поэтому на пляж он пошел в латанных-заношенных брюках невесть какой давности, украсть которые мог только, либо полный идиот, либо совершенно отчаявшийся человек. А во-вторых, у Марка Исаевича был очень интересный размер одежды, точнее - рост, который он сам называл «бутылочным» - ноль семьдесят пять. Марк Исаевич был невысок, даже очень и при этом полноват. Поэтому он многие годы спокойно оставлял свою одежду на всевозможных пляжах от Юрмалы до Анапы и никто никогда на нее не покушался... И вот тебе - здрасьте!..

И тут Марк Исаевич вспомнил зачем он, собственно, стал искать свои брюки - ему захотелось вынуть из заднего кармана портмоне с очками! Портмоне! Конечно! Воришка заметил красивое кожаное портмоне и решил, что оно набито деньгами. А если денег там и немного, продать такое портмоне, в бедной товарами Москве, было как раз плюнуть.

Что делать? Брюк нет, надежды, что вор, вынув портмоне, вернет или бросит их поблизости - никакой. Хотя Марк Исаевич, для вящего спокойствия прошелся туда-сюда вдоль пруда, пару раз, заглядывая в кусты, но... тщетно...

Нигде! Ничего! Тьфу...

Марк Исаевич с растройства искупнулся еще пару раз и, надев соломенную шляпу, отправился вовсояси в «типично советском виде», как он замечательно выразился - «без порток, но в шляпе».

Я задал ему вопрос - ни оглядывался ли кто-нибудь на него, когда он шел домой в этом странном одеянии? А идти ему было неблизко - более получаса. Не знаю - ответил он, - я и так маленького роста, а еще эта шляпа... Я шел, как на ошупь, лишь иногда приподнимая поля, чтобы перейти через улицу.

Прошло несколько дней и Марк Исаевич, сидя на своей любимой лавочке у подъезда, курил и рассказывал соседке Ольге о том, что с ним произошло.

Та охала-вздыхала, жаловалась на нечестность народа, на развращенность нравов и на все то, на что любят ругаться люди, давным-давно пережившие свою молодость. А в довершении сказала: «Ну и сраму вы, наверное, натерпелись, пока шли домой?»

Марк Исаевич от такого даже чуть было не выронил сигарету себе за воротник.

-Сраму? - переспросил он - сраму... интересная у вас логика, Ольга Ивановна! Я - ограбленный должен еще и срамится, краснеть за то, что я, честный, немолодой уже, человек, вынужден не своей воле в одних трусах топать по городу. Вот вор пусть и краснеет!

Марк Исаевич сказал это с такой страстью, с таким пафосом, что даже покраснел, о чем заметил по охватившему его лицо жару. Он замолчал, глубоко вздохнул пару раз, чтобы вернуться в равновесное состояние и промолвил, как бы вскользь - «хотя он и так красный...»


Исцеление

Марку Исаевичу «повезло» - в один и тот же год у него застряли камни в почках и воспалился тройничный нерв. В общей сложности он месяца четыре провел, то в больницах, то на постельном режиме. Когда все это закончилось и он окончательно выздоровел, я приехал к нему поздравить «с исцелением» - мне казалось, что я выбрал очень красивое слово для такого случая. Марк Исаевич поблагодарил за теплые слова, но в свойственной для него манере, потом примолк и, подняв палец, сказал: «Исцеление - лишь отсрочка приговора, насмешка, издевка. Христос воскресил Лазаря только для того, чтобы тот снова умер! Ибо... Ибо! Бессмертных мы еще не видали. Христос просто поизмывался над Лазарем, заставив умереть дважды.»

От этих слов у меня холодок какой-то побежал по спине, я почувствовал - поздравление с выздоровлением как-то не сложилось. Но своей вины я в этом не видел, было здесь, что-то иное... Никто из нас, собравшихся за столом, тогда не знал, что это пророчество. И через три года Марк Исаевич умрет, воскреснет (клиническая смерть 19 минут), чтобы промучаться еще семь лет и умереть вторично.
Русская собака

Когда появилась мода на ройтвеллеров, Марк Исаевич был уже стар, но не потеряв интереса к движению, регулярно выходил на прогулку. Иногда я сопровождал его и тогда он шел, опираясь на мою руку.

И вот, как-то на аллее парка, мы повстречали пожилую даму, идущую в сопровождении громадного флегматичного пса, уныло плетущегося поодаль. Я видел ее в первый раз, но Марк Исаевич оказался с ней знаком и они разговорились. Мне это было не интересно да и, заодно, чтобы их не смущать, я отошел в сторонку. Ройтвеллеру, видимо, тоже было очень скучно - ведь он стоял на одном месте. Собака, пусть даже флегматичная, все же собака и привыкла двигаться. Поэтому пес начал мало-по-малу топтаться на одном месте, как бы намекая хозяйке, что неплохо бы и двинуться, ведь беседовать можно и на ходу, при этом приветливо повиливая некупированным хвостом. Я, как человек далекий от кинологии и собачьих выставок, экстерьера и прочих непонятных слов, люблю некупированные хвосты, особенно у ройтвеллеров, поэтому решил подойти поближе к собаке.

Я приблизился к стоящим в тот момент, когда Марк Исаевич наконец обратил внимание на ройтвеллера и спросил хозяйку, по-моему, впервые увидев его хвост: «А почему он у вас...» И в этот момент он начисто забыл как называется изуверская операция по сокращению размеров всяких-разных частей тела животных. Марк Исаевич запнулся, потряс головой, замахал рукой так, как будто бы он пытался поймать убежавшее у него из памяти слово. Но ничего не получалось. Слово упорно не вспоминалось. И только я собрался подсказать ему, как он, неожиданно, выпалил: «..не обрезан?» При этом округлив глаза, понимая, что сгородил, явно не то.

Хозяйка ройтвеллера, ухмыльнулась и ласково ответила: «А потому, Марк Исаевич, что он у нас не еврей!»

- А... - русская собака - нашелся Марк Исаевич.
Беретики

Марк Исаевич был лентяй - так говорили о нем все вокруг, включая его домашних, причем не только за глаза, но, порою, и, без стеснения, в лицо. На что он только пожимал плечами и не пытался оспорить эту характеристику.

Как я уже говорил, Марк Исаевич всю жизнь поработал в техотделе на автобазе рядом с домом. Когда-то, в студенческие годы, ему пророчили блестящее будущее, но за него надо было бороться, а он не хотел. Не хотел сдавать экзамены в аспирантуру, не хотел уходить на другую, более перспективную, но далеко расположенную, работу, не хотел того, не хотел сего... Короче, Марк Исаевич был именно тем лежачим камнем, под который вода никогда не течет.

Когда у него спрашивали: почему? Он обычно отвечал: зачем? Ради чего? Из-за лишних десяти рублей? Если говорили: ну не из-за десяти. Он, хитро прищурясь, отвечал: ну, из-за тридцати? И смотрел на говорящего так откровенно, что тому становилось стыдно. Никакие доводы о интересной, престижной работе он и слушать не желал, а уверял, что ему и здесь интересно и, что любая работа престижна если ты ее выполняешь с честью. А когда его пытались пристыдить, утверждая, что он мог бы выбиться в руководители, то он отнекивался - не люблю, когда меня ненавидят. На этом все обычно и заканчивалось.

Непробиваемый...

Так и жил он тихо и незаметно, пока не наступил крах СССР.

Как-то я заглянул к Марку Исаевичу в гости и не узнал его квартиру - в прихожей стояли тюки, набитые разноцветными беретиками, из ванной доносился шум работающей стиральной машины, а проход в комнату преграждали ногочисленные авоськи заполненные клубками шерсти. Но самое удивительное поджидало меня в комнате - на разложенном обеденном столе, застеленным старым гобеленом, стояла (что бы вы думали?) вязальная машина! За которой сидел ни кто иной, как Марк Исаевич собственной персоной и живо двигал ее каретку.

Я был настолько поражен увиденным, что слушал обьяснения в пол уха, поэтому для меня осталось тайной - кто подбил Марка Исаевича на это. Способность понимать и запоминать услышанное, вернулась ко мне позже, когда он, с невероятной гордостью, рассказывал, как самостоятельно! освоил работу на машинке, как купил еще одну стиральную машину, чтобы доводить береты до нужной кондиции, что самостоятельно! покупает шерсть, что самостоятельно! сдает готовую продукцию в ГУМ. На этой, известной каждому покупателю того времени, аббревиатуре, он сделал особое ударение - типа - знай наших, не у Пронькиных!

Я был поражен, ошарашен, убит, ошеломлен... Я мог поверить во что угодно, даже в приземление НЛО, но в такое не хотелось верить, несмотря но то, что я видел это собственными глазами.

Я спросил его, как и прежде - почему? А он ответил, что каждому человеку свойственно трудится. Я спросил зачем? Он ответил - чтобы зарабатывать деньги. И тут я взорвался - какие это деньги, да на машинки эти, при нынешнем дефиците, вы потратили.., а сколько труда вложили... Он отвечал - все просчитано - через 10 месяцев окупится... А главное - и здесь он торжественно поднял вверх указательный палец - это ПОЛНОСТЬЮ МОЕ ДЕЛО. Я, и только я, определяю, и сколько мне работать, и какую цену запросить. Я сам себе, и профсоюз, и эксплуататор, и пролетарий - един во всех лицах. Это так ново, необычно и очень-очень интересно.

Я пытался его отговорить от этой затеи, но он твердо стоял на своем - непробиваемый!

Сочтя, что Марк Исаевич малость помешался от политических передряг, карточной системы, дефицита, очередей и безысходности, я успокаивал себя тем, что скоро это пройдет, что он потерпит фиаско, забросит эти детские игры и будет снова покуривать перед телевизором. О, как я ошибался!

Марк Исаевич вязал береты двенадцать лет, у него были, и взлеты, когда он обзавелся подмастерьями, и падения, когда, под напором качественных импортных товаров, ГУМ прекратил принимать его продукцию. Но Марк Исаевич достойно встретил удар судьбы, уйдя на провинциальные рынки и, я думаю, он выкрутился бы из любой ситуации, но тяжелая болезнь не дала ему возможности заниматься любимым делом...

Машинку убрали в кладовку, исчезли клубки, нитки, береты... жизнь потеряла смысл, превратившись в существование...
Воскрешение Лазаря

У Марка Исаевича не было внуков, от чего он сильно страдал и чего он очень стеснялся. Ведь считается, что прекращается тот род, который греховен перед богом. А над ним еще тяготело и семейное, даже скорее фамильное, то есть проклятие по фамилии, о котором я умолчу. Отчего он с каждым годом страдал все сильнее и сильнее, понимая что надежда на внуков уже не угасает, а погасла совсем.

И вот как-то, он позвонил мне и сказал: «Чего нет, тому уж не бывать...» и наш разговор как-то скомкался. А через два дня я узнал, что Марк Исаевич в реанимации и у него о-о-о-обширный инфаркт.

Врачи его спасли... но его ли? Он прожил еще семь лет... курить ему строго-настрого запретили, от сердца осталась только одна треть, поэтому он вынужден был пользоваться кондиционером, живя в постоянном холоде. Уставал он настолько быстро, что поговорив пять минут по телефону, был вынужден отдышиваться, как после длительного забега. Ни о какой декламации стихов уже не было и речи, даже читать ему становилось все труднее - ослабшее сердце не омывало кровью глаза и они видели все хуже и хуже. Это была не слепота, но потеря зрения. Мы почти не виделись с ним за эти, тяжкие для него, семь лет. Я понял, что ему не хочется выступать в качестве «живого трупа», быть объектом ахов и вдохов и бессмысленных пожеланий «скорейшего выздоровления».

В последние годы Марк Исаевич, как и все безнадежно больные, стал склоняться к вере, но к вере не Иудейской, а Христианской. Я спросил его - Почему? Он помедлил и, с одышкою, ответил: «Азат-скопец - Святой, у него не было ни детей, ни внуков, а, все-таки, Святой!»

За два года до смерти он крестился в Православие и умер на Пасху, возвращаясь из церкви.

2015 г. Некультяпная бабушка



На днях я заехал в свой старый двор.

Ох-ох... тянет стариков в места, где провел свое детство. Еще как тянет. Ведь приходишь и враз забываешь, и о своем возрасте, и о прожитых годах, мысленно возвращаясь в то время, когда не было, ни болезней, ни забот, ни тревог, ни душевных терзаний, когда к опасностям и смерти относились с насмешкой и пренебрежением, по принципу: «Ты убит!.. Вставай!». Открывается какая-то необыкновенная отдушина - легче становится, и жить, и дышать. Заботы, казавшиеся минуту назад, такими тягостными, легчают... легчают.. и уплывают неведомо куда, как дымок от костра, а их место занимает, давно ушедший, но не забытый, мир твоего детства, наполненный беспечной радостью и играми. Огромный, гигантский, можно сказать, бесконечный, и во времени, и в пространстве.

Постоял я минут двадцать, поглазел на тех, кого я никогда не видел, и кто меня никогда не знал, и уж было собрался уходить, как заметил знакомое лицо - младшую сестру моего покойного приятеля. Она родилась, когда мы учились в третьем классе, и, до того, как закончить институт, я вообще не замечал ее. Потом я стал так редко появляться в своем дворе, меняя жен и подруг, что начисто забыл о ещё существовании. И вспомнил только тогда, когда уже почти в тридцатилетнем возрасте на некоторое время вернулся в свой родной дом, увидев, вместо школьницы с косичками, молодую стройную девицу с огромной копной соломенных волос, в которою можно было бы даже влюбиться, если бы не какой-то долговязый юнец, непрестанно увивающийся за нею.

Потом я, в очередной раз, женился и снова забыл про нее.



И вот, теперь, через двадцать девять лет, я вижу ее, ведущую внучку за руку, и пусть уже не такую стройную как прежде, но все еще с копной, хотя явно, тщательно окрашенных, волос. Мы разговорились, вспомнили наше детство, ее, умершего от запоя, брата... мы говорили, говорили, говорили... Но вдруг она прерывает воспоминания и, заговорщицки подмигнув мне, бросает взгляд на внучку, в то время мирно играющую на детской площадке. На той самой, на которой, совсем недавно, играли и мы с ее братом, а затем и она сама со своими подругами.

- Ты знаешь, Вов, что моя Нелька на днях отчубучила?

- Ну-ка, накидай!

- Приезжаю я за ней в детский сад. Народу немного, все уже разошлись, но все-таки несколько родителей ещё там. А я усталая, злая как черт - застряла, спешила, боялась опоздать, лезла неразбери куда, пару раз обложили, десять раз погудели. Но все-таки успела почти вовремя. Нелька минут пятнадцать только ждала.

И вот, собираю ее, а она громко-звонко спрашиваает: «Ба, а Ба, - тебе когда на пенсию?» Ох, говорю, не скоро. Почти десять лет еще. «Вот какая ты у меня некультяпная бабушка!» - выпаливает она и продолжает также громко - «Все нормальные бабушки - старенькие, давно на пенсии, на работу не ходят, дома сидят и в детский сад не опаздывают. Только ты одна - работаешь и каждый день опаздываешь! А мне скоро в школу! Тоже опаздывать будешь?»

Я молчу и не знаю что сказать. Вопрос-то серьезный. А она продолжает: «И зачем вы с мамой так рано замуж повыходили? Не могли подождать что ли?» Я оглядываюсь по сторонам - четыре пары глаз «нормальных бабушек» внимательно и, откровенно насмешливо, глядят на меня. Ответа ждут! Ой, Нелька, восклицаю я, Подрастешь - узнаешь! Что такое - любить! Можно ли подождать! Я ведь уж тридцать лет люблю, тебе, дурехе, скоро в школу, бабка с дедкой мы теперь, а я все люблю и ничего с собой поделать не могу... Обняла ее, прижала к себе, смеюсь, а из глаз слезы так и льются... Не могу остановить. Ничего поделать не могу...

Думаю: ведь сама станешь, когда-нибудь, «некультяпной бабушкой» и, что обидно, заметить не успеешь, как жизнь проскочит - ну прям, как кошка в окошко. И плачу, и плачу, и плачу... Устала наверное, только от чего - не знаю...

Отерла глаза, посмотрела - «нормальные бабушки» все уже разбрелись, я одна осталась.

- Пошли, говорю, Нелька - пошли - у нас целая жизнь впереди.



На обратном пути меня настойчиво преследовал образ долговязого юнца. Не знаю почему, но мне никак не удавалось выкинуть его из головы. Может быть я ему позавидовал?..

1989 г. Двоим в одну воду не войти

Недавно прочел анекдот про «загадочный русский народ», смысл которого сводился к тому, что русский народ называют загадочным поскольку, как только он где-то появится, то там обязательно все загадит.

И сразу вспомнился случай почти тридцатилетней давности, происшедший со мною в далеком городке Орле, стоящем на реке с финским именем Ока.

Этот случай, мало того, что подтверждает русскую поговорку «где жрет, там и срет», но еще и доказывает, что не только в одну воду нельзя войти дважды, но и двум людям в одну воду также войти никак нельзя.

Все началось с того, что Алла Лихтенбаум пригласила меня на экскурсию в Спасское-Лутовиново – имение Тургенева, что располагается неподалеку от Орла. Этот город для меня был отмечен тем, что там жила Люся Хлыстова – старшая подруга моей Ирины. Иринка у нее была уже несколько раз, а я – ни единого раза. Это упущение надлежало исправить.

Орел – городок очень маленький по нашим, московским, меркам, но найти ее дом, стоящий на окраине города в местечке с эффектным названием Веселая балка[1], оказалось для меня непростой задачей, хотя на самом деле – там, в общем-то по прямой. Но это, если знаешь как и куда идти. А когда в первый раз, не имея ни малейшего представления о местности, по принципу – язык до Киева доведет[2] – о, ужас. Это сейчас в телефоне карты не только Москвы и России, но и всего мира. А тридцать лет назад, когда не то, что масштабную карту (которая считалась top secret), но даже простую схему города нельзя было найти. Жили, можно сказать, впотьмах.

В конце концов ее дом я разыскал. Оказалось, что Люся с мужем и сыном жила в так называемой «малосемейке» – квартире, состоящей из одной девятиметровой комнатки, перегороженной на две части и маленькой кухоньки. Согласен – не лучшие условия для семьи из трех человек и я помню, как Люся горько сокрушалась об этом. Хотя в Германии мои знакомые (не эмигранты, а резиденты) и по сей день живут в похожих квартирах и не на что не жалуются, поскольку они за квартиры платят свои кровные деньги. И причем немалые. А советские люди, получивши все даром, подчас еще и выражали крайнее недовольство. Совсем не по пословице, что дареному коню в зубы не смотрят, наш народ дареному коню в зубы смотрел очень внимательно и был очень возмущен, получая коня не первой свежести[3].

Поэтому поболтать, о том, о сем, мы решили в кафе, находившимся в центре города, наверное на Комсомольском проспекте. Поскольку сейчас там указан какой-то пивной бар, вероятно сделанного как раз из того кафе – внешне как будто бы похоже. Кажется тогда это было единственное подобное заведение в городе, потому что Хлыстовы там тут же встретили каких-то знакомых и нас собралась небольшая, человек в восемь, компания.

С тех пор я ни разу не был в Орле. И сейчас, глядя на спутниковые снимки и фотографии, я вижу едущие по улицам немногочисленные автомобили, небольшие вереницы транспорта, выстроившиеся перед светофорами, группы людей идущих по улицам. А тогда город казался вымершим, как после падения нейтронной бомбы, На улицах не было никого, несмотря на очень даже теплый летний день. Может свою роль сыграло то обстоятельство, что была суббота. Уикенд. Люся как-то обмолвилась, что все на своих дачах. Да время было голодное, карточки на сигареты, мыло, стиральный порошок и подсолнечное масло. Люди пять дней были рабочими, а на два, так называемых, «выходных» (в кавычках) снова, как и сотни летн назад, становились крестьянами.

Поэтому кругом – тишь, да гладь. Мы подходили к Михаилархангельскому собору – вокруг него – никого. Площадь, на которой возвышался, подавляющий своей громадностью и удивляющий своей бесформенностью, памятник писателю Лескову также была безлюдна[4].

Здесь замечу, что этот памятник произвел на меня удручающее впечатление. Не знаю, как кому, но лично мне, долгополая одежда Лескова напоминает больничный халат. Тем паче, что одета она как-то небрежно. Да и поза его, сидящего как на иголках, не подходит здоровому человеку. Создается впечатление, что он вроде как порывается встать, да не в силах. И взгляд его, устремленный куда-то далеко вдаль, как будто бы мимо земли, смотрит уже не в этот мир. Книга отброшена в сторону – она больше не нужна. Кажется, что он, тяжело больной, сидит на больничной койке.

Проведя весь вечер в кафе, мы, когда уже совсем стемнело, отправились по домам и, по дороге, уж не помню кому, пришла в голову идея искупаться. Идея неплохая – вечерняя прохлада, как таковая, прохладою не была. На улице – ни ветерка. А вода-то однозначно еще теплее. Естественно все, без исключения, согласились.

Мы направились к Веселому озеру на то место, которое ребята знали очень хорошо и где неоднократно купались. Несмотря на темноту, дошли достаточно быстро, поскольку тропинка была хорошо натоптана. Поблизости не было никакого жилья и все скрывала ночная тьма. Приметил, что берег был какой-то заросший, может кустарником, а может и деревьями. Наверное все-таки кустарником, хотя из-за мрака заросли могли казаться намного плотнее, чем были на самом деле.

Я помню, что мы пошли в воду гуськом, друг за другом, чтобы не оступиться, по узенькой тропке. Я шел, по-моему, последним или же за мной был еще кто-то – не помню. Да это и не важно. Факт то, что человек шесть передо мною спокойненько вошли в воду, а я, сделав буквально пару шагов по воде, завопил от боли в стопе.

Инстинктивно дернув ногой, я потерял равновесие и, ругаясь на чем свет стоит, грохнулся в воду. Меня подхватили и вытащили из воды. Фонарей ни у кого не было, но, слава богу, мужики все были курящие – сложили зажигалки и посветили. Точно – стопа распорота от пятки до мизинца. Кто-то порылся в песке и вытащил остроконечный осколок пивной бутылки. «У! Суки!» – сказал я, выразив тем самым всю свою ненависть, и к спиртным напиткам, и к нашему народу, пьющему по поводу и без повода, и к поганой людской привычке не просто мусорить вокруг, а еще бить, ломать и колотить[5].

Вот незадача – вроде бы шли по одной дорожке, друг за другом, а угораздило только меня. Кажется шагни чуть-чуть в сторону и все было бы в порядке. Весело купался и забот бы не знал. Вот что значит – судьба! Подтверждение тому, что в одну воду нельзя войти дважды. Каждый из нас входит в свою, собственную, воду для него одного приготовленную. А кем или чем? Нам такие вещи неизвестны.

Но надо было что-то делать. Все поликлиники давным-давно закрыты, скорую вызывать не хотелось, поскольку я был в составе экскурсионной группы и старшему могло влететь за то, что он недосмотрел за мною. Все же тогда царили совковые порядки, когда жизнь и здоровье человека были собственностью общества и государства. Как и сейчас, конечно, но тогда в значительно большей степени.

Люся ободрила меня сказав, что помимо того, что в институте изучала на военной кафедре сестринское дело, так еще и вырастила до четырнадцати лет сына. Поэтому с ушибами, ранами, переломали знакома не понаслышке и перевяжет меня без проблем. Кто-то пожертвовал мне свою майку на бинты, сказав, что в такое время, в такой темноте, по пустому городу, запросто дойдет до дома и без майки. Большое ему спасибо. Все-таки в те годы, в далеком от столицы, Орле, простая майка была в большой цене. Она не просто дорого стоила, ее просто нельзя было купить. Конец 90-х годов – полная разруха, карточки, очереди…

Промыв кое-как ногу водой из пруда (жаль, что ни у кого не было водки, но при таком кровотечении, риск инфекции был минимален), Люся очень плотно сбинтовала ее, использовав лямки майки, как веревки. Посидев минут пять, я более-менее пришел в себя от боли, да и заметил, что кровь остановилась. Майка хоть и промокала, но не сильно. Затем, опираясь на плечо люсиного мужа (позабыл его имя) и стараясь не наступать на порезанную ногу, я смог дойти до их дома, где Люся промыла мне рану и заново перебинтовала. Поскольку было уже совсем поздно, да и кровотечение у меня могло не остановиться, то меня заставили переночевать у них.

Наутро все было в порядке. Боли уже почти не было, кровь, конечно, не текла, наступать на ногу было, конечно, неприятно, но я мог неплохо идти и даже ботинок налез. Правда только после того, как ему разрезали задник. Рана, хорошо обработанная добрыми люсиными руками, не воспалилась и четыре сотни километров я проехал безо всяких проблем. Вот только тянуло меня как-то в стопе, как будто бы вся кожа съежилась.

Прибывши в Москву, я не стал откладывать дело в долгий ящик и, на всякий случай, сделал укол от столбняка, в травмопункте, отдаленном от моего дома на расстояние равное длине всего Орла – у нынешнего метро Щукинская, проведя воскресный вечер в очереди, средь разбивших себе морды мерзко пахнувших пьяниц и еле-еле успел на последний автобус чтобы вернуться домой.


[1] Хотя на Google-карте она поименована Веселой Слободой. Может быть я что-то позабыл, а может быть местные все же называли ее балкой, а не слободой. Не знаю.

[2] Это явно украинская поговорка – там может быть язык до Киева и доведет, но в России язык доводит, либо до тюрьмы, либо до плахи.

[3] Эта пословица – русская, а народ – советский. Что еще раз доказывает факт создания новой общности людей, как и говорилось в заявления СССР и КПСС.

[4] В подтверждение своих слов привожу несколько фотографий, на одном из которых можно увидеть мост возле собора и два автомобиля на улице.

[5] Я спросил как-то московских поддавах – зачем они бьют пустые бутылки? На что получил достойный ответ – чтобы не достались сборщикам, которые хотят без труда, деньги получать. В их извращенном понимании собирать и сдавать бутылки – это не труд.

1953 г. Похороны Сталина

Я много раз, и всегда безуспешно, пытался добиться от матери – почему ее, молодую девушку (а ей весной 1953 года еще не исполнилось и двадцати одного года), далекую от политики, саму чуть было не пострадавшую от ужасов сталинизма[1], понесло хоронить Сталина? Неужели, в таком юном возрасте, у нее не было иных забот и интересов. Въедливый читатель скажет, что время было такое, воспитание, агитация. Согласен, но, несмотря на все это, человек остается человеком, а личность – личностью. Переломить характер нельзя. Мы тоже были пионерами, но пионерский галстук носили только для того, чтобы летом в пионерском лагере по ночам играть с девчонками в Тимура и его команду. А так – тряпка она и есть тряпка.

Мне хотелось знать – это было веление сердца и души или же воздействие неких авторитетных или влиятельных лиц. Старших товарищей, друзей, начальства, в конце концов. Может быть людей подзуживали «пламенные» агитаторы. Что же, все-таки, подняло и повело за собой это людское стадо, которое в своем стремлении к цели, как говорят, передавило друг друга. В нашей истории был подобный случай на Коронационных торжествах Николая Второго, за 57 лет до смерти Сталина. Но там, на Ходынке, людей привлекал чисто материальный интерес – платочек и кружка о которых (по словам моей матери) много раз горевала прабабка Пелагея Прохоровна. А в случае прощания со Сталиным никаких материальных интересов не было.

Я много слышал про это, столько разных мнений перечитал и вот тут передо мной – живой участник этих событий, который, в общем-то, в здравом уме и ясной памяти. От кого, как не от родного человека и услышать бы всю правду? Но – нет! Она ничего путного сказать, или не могла, но вернее всего не хотела, отделываясь междометиями, типа «а..», «у…», «е…» или отвечая, что «Просто пошла и все», без какого либо обоснования своего поступка. Не знаю – боялась ли моей реакции, как человека презирающего, в общем, весь советский режим, и сталинизм, в частности, или же ей противно было об этом вспоминать? Не знаю…

Тайна так долго оставалась неразгаданной, что я уже совсем потерял к ней интерес и забыл об этом. Но, вдруг, в прошлом 2014 году, она, наконец, неожиданно заявила, что не могла не проститься с Отцом Народов.

«Я чувствовала свой долг, перед Сталиным» – вот ее слова.

Да… удивительно…

Может быть таким уж я уродом уродился, что не чувствую никакого долга, ни перед Родиной, ни перед Властью, ни перед Богом, а, наоборот, считаю себя их кредитором..

Что же было с мамкой? Установки на уровне подсознания, то, что, впоследствии, назовут зомбированием – удачным термином, наиболее точно отражающим сущность происходящего. Вроде живет человек, как человек – и в ус не дует. А тут – хлоп – ключевое событие. И конец человеку – перед нами механизм, начисто лишенный сознания. Это отнюдь не стадный эффект, когда «все побежали и я побежал». В нашем случае, каждый бежит по отдельности, движимый не общим потоком, а велением собственного, если в этой ситуации применимо это слово, разума. Нет, наверное, не разума, а мозга, поскольку мозг запросто вмещает как свое, так и чужое. Ведь никто не учил нас дышать, а мы дышим. Это не свое, это – чужое, как говорится – заложенное свыше. Недаром в этой стране создали массу научно-биологических институтов, включая Институт Мозга. Ни дать ни взять – а что-то они там такое все же разработали.

Ну – удивительно! Моя мать, молодая вертихвостка, утверждавшая, что до самого замужества, случившегося только на двадцать седьмом году ее жизни, у ней, одновременно, меньше трех кавалеров не было, узнает о смерти Вождя и, забыв обо всем, даже о своем скудном обеде, изо всех сил рвется к заветной цели – увидеть в последний раз, того, кто ей не сват не брат. Забавно… Но факт!

Кстати, забегая вперед, скажу, что ей не повезло – Сталина в гробу она так и не увидела. Хотя кто знает – может быть повезло – а то бы последовала за Ним туда, куда все мы рано или поздно попадем, но откуда, судя по опыту предыдущих поколений, никогда не возвратимся.

А начиналось все так: около трех часов ночи деревянный двухэтажный дом из восьми квартир был разбужен громкими воплями и слезами тети Нюры, разбуженной переданным по радио известием о смерти Вождя. Тогда радио в домах использовалось как будильник и на ночь не выключалось, ведь часы, даже примитивные будильники, были прерогативой состоятельных людей. Она стенала так, что в течении нескольких минут подняла всех. Люди вышли в утлые сени, кутаясь, поскольку было очень холодно[2], кто в одеяло, кто в тулуп, а кто в платок и стояли в горестном молчании, глядя как бы друг на друга, но, на самом деле, не видя ничего вокруг. Как сказала мамка – это было наше общее горе, но, в тоже время – горе личное, которое каждый переживал самостоятельно

Моя бабка, узнав о том, что случилось, никуда не пошла, а завыла в голос, словно собака на луну. Правда, в отличие от собаки, она ревела, уткнувши лицо в подушку, чем промочила ее насквозь так, что ее потом пришлось сущить. Как вела себя мать – неясно – она ничего вспомнить не смогла. Одно точно – до утра никто не сомкнул глаз.

Несмотря на траур, выходных не дали и утром все, с понурыми лицами и блестящими от слез глазами, поплелись на работу. Мать тогда работала в лаборатории министерства Связи, размещавшейся в здании Центрального Телеграфа, что на улице Горького (ныне Тверская). 6 марта она спокойно проработала до конца рабочего дня, договорившись, со своей подругой Зоей Садовниковой, вечером идти прощаться со Сталиным. Конечно спокойным этот день назвать было трудно, поскольку, как она утверждает, то в одной, то в другой комнате, время от времени, спонтанно возникали рыдания, прерываемые причитаниями. Что бормотали эти люди – она, к сожалению, не помнит. Да, видимо, там и помнить было нечего – пустой набор ничего не значащих фраз. Связная, со смыслом, речь, услышанная даже вскользь, запоминается надолго. Не помнится только то, что и помнить не зачем. Вот запомнила же она, что в ее лаборатории, руководимой евреем Скрипником, как это не покажется странным, никто слезами не заливался, хотя все сидели мрачные, ни о чем друг с другом не разговаривая. Работа, как рассказывает мать, не клеились – в голове была какая-то каша, сказывалась еще и бессонная ночь, поэтому она бездумно водила карандашом по бумаге, пытаясь сложить в столбик группу чисел, почти что полдня.

Окончив рабочий день, они вышли из Телеграфа и направились к метро «Охотный ряд». Они уже слышали, что с этой стороны к Дому Союзов не пускают и к Сталину надо идти со стороны Площади Дзержинского. Поэтому они решили спуститься в метро и добраться до Кировской, откуда можно идти, и по Кировской (ныне Мясницкая), и по Милютинскому, и по улице Дзержинского или пройти на Неглинку – в общем – путей много – какой-нибудь да и будет по-свободнее. Мать уверяет, что движение по улице Горького закрыто не было да и народа на тротуарах было немного..

Выйдя на Кировской они увидели большое скопление народа, находившееся в постоянном движении, про которое мать сказала, что толпа «бурлила». Я, со своей колокольни, назвал бы его «броуновским движением», поскольку мать делала упор на его хаотичность – поскольку все двигались в совершенно разных направлениях. Как будто бы и шли куда-то, но, в тоже время, как бы и не сдвигались с места, топчась на месте как бывает у людей в нерешительности. Не было никакого целенаправленного стремления куда-либо. Глядя на это, Зоя даже предположила, что народ просто не знает в каком направлении лучше идти, и сказала мамке, что они пойдут по Сретенке. Чем был вызван такой выбор – мать объяснить не может. Насколько я понимаю выбор принадлежал Зое, имевшей определенный авторитет, поскольку та была не только старше сарше матери на три года, но и закончила институт.

Я не могу сказать – было ли это веянием времени или чиста особенностью моей матери, но она всегда пасовала и преклонялась перед образованием и должностью. Даже сейчас, на склоне лет, она, рассказывая про кого-нибудь, бывшего до пенсии всего лишь руководителем группы, со значительной паузой и придыханием произносит: «ведь он… НАЧАЛЬНИК был».

Так что, отказавшись почему-то идти по Кировской, подруги направились к площади Сретенских ворот, Проходя по Сретенскому бульвару они особой толкотни не почувствовали, хотя, на подходе к Сретенке, толпа уплотнилась настолько, что им уже не удавалось проходить сквозь нее, вынуждая двигаться вместе со всеми, хотя большого неудобства это не создавало, отчасти от того, что все шли очень медленно.

И только повернув на Сретенку они поняли что попали в переплет – поперек улицы стояла легковая машина, преграждавшая движение[3]. Не успев проскочить по тротуару, они оказались прижатыми к ней движущейся толпой. Те, кто шли рядом с ними, каким-то образом обогнули препятствие, а подруги, в полном смысле этого слова, насмерть приклеились к нему. Молодые ребята, подтянувшись и подпрыгнув, в буквальном смысле слова, проходя по головам, запросто перелазили через автомобиль и шли по Сретенке дальше, но у девченок не было сил даже сдвинуться с места. А, спустя некоторое время, толпа навалилась так круто, что и дышать стало нечем. Поняв, что приходит конец, они завертелись из всех сил ужом, задергались, поднявши руки, лупцуя по мордам налево и направо и… слава богу, каким-то образом, им удалось обогнуть эту злополучную машину.

И здесь – пауза – насколько же зомбированы были люди! Только что, с огромным трудом, буквально чудом, избежав мучимтельной смерти, они не пугаются, не бегут, что есть мочи, домой, чтобы зарыться от пережитого ужаса под одеяло, а устремляются вперед – вниз по улице Дзержинского к заветной цели – ко гробу Сталина!

Хотя пройдя совсем немного вперед, им пришлось остановиться, поскольку Зою Садовникову закачало. Она оперлась на мать, чтобы не упасть, а та подвела ее к стене здания, где народа почти никого не было. Вообще, люди шли по тротуару плотно, но ненастолько, чтобы напирать друг на друга или на здания.

Постояв немного, мать предложила продолжить путь, но, неожиданно, Зоя наотрез отказалась идти дальше. Видимо, сработал инстинкт самосохранения.

Мать пробовала ее уговорить, то, что называется, и ласками, и сказками, но уговоры не помогали. Не помог даже такой «козырной туз», как упоминание о том, как мы завтра на работе людям в глаза смотреть будем? Пошли – и – не дошли! Позор! Но Зоя стояла на своем – не пойду. К тому же ее начало тошнить.

Идти одной матери, по какой-то причине, про которую она осмотрительно умолчала, тоже не хотелось Поэтому они осторожно двинулись назад, навстречу движению, вдоль стен домов, особого сопротивления не встречая.

Вернувшись на площадь Сретенских ворот, мать еще раз попыталась уговорить Садовникову идти проститься со Сталиным, но другой дорогой – через Трубную площадь. Та, уже успокоившись после пережитого и, войдя в равновесное (в полном смысле этого слова – до этого ее качало как пьяную) состояние, нехотя, поддалась.

Свернув налево в узкий проход Рождественского бульвара, они подгоняемые толпой, резво устремились вперед – к Трубной площади. Они даже прошли немного вперед, миновав огромное здание, отрывающее Рождественский бульвар и выйдя на открытое пространство, обратили внимание на то, что середина бульвара, отделенная от проездов невысокой чугунной оградой практически пуста.

Но, как только бульвар стал спускаться к Трубной площади и толпа начала напирать на их спины, утрамбовываясь. Зоя снова пошла в отказку, истерично закричав, что возвращается домой, чтобы там про нее потом не говорили. И ей безразлично, как она будте смотреть людям в лицо! Уговорить ее уже не было возможности. Поэтому, найдя калитку в ограде, они вышли на середину бульвара и отправились назад не встречая никакого сопротивления, хотя по проездам (и мать это хорошенько приметила) – толпа валила уже плотным потоком и то и дела там и сям слышались какие-то выкрики. Видимо, трамбовались со всей силой.

Мать была в обиде на Зою, поэтому они шли молча и в мамкиной памяти не осталось ничего, чтобы еще она могла порассказать про этот свой первый поход к сталинскому трупу. Она даже не может сказать – сколько времени продолжалось это их балагурство – час, два – пять? На отсутствие часов ей кивать было глупо – она ехала в метро, где на каждой станции были большие стрельчатые часы. Нет, нет – ей просто это не было интересно – ее волновал следующий день и расспросы сослуживцев. А что она им ответит? Что не дошла. Что спасовала перед возникшими трудностями? Что испугалась?

Не к лицу это было молодой советской девушке, воспитанной в этой страшной стране СССР. Насколько я понимаю, несчастье заставило ее позабыть обо всем на свете – и о времени, и о чувстве голода. Поскольку на мой вопрос: «А тебе жрать не хотелось?» Она, с удивлением в голосе, ответила: «Нет» при эторм поглядев на меня так, как будто я сморозил абсолютнейшую глупость.

На следующий день, придя на работу, он узнали, что много людей погибло было именно там, куда Зоя наотрез отказалась идти – на Трубной. Когда, в конце спуска, задние так наперли на передних, что у тех, навсегда, перехватило дыхание. Да и вездесущие «враги народа» пооткрывавшие колодезные люки, дали возможность заполнить их трупами до отказа. Поэтому их появлению были несказанно рады и не докучали глупыми вопросами – почему же они не простились с Отцом Народа. Официально, конечно, ничего не сообщалось, поэтому людская молва, в зависимости от того, кто как относился к усопшему Вождю, то раздувала эти цифры до неимоверных размеров, то умаляла их до явной несуразицы.

Вот показательно – казалось бы – судьба тебя спасла. По городу ползают страшные слухи, где количество погибших исчислялось тысячами. Сколько их там было на самом деле – сказать трудно, но сколько бы не было – какого черта лезть второй раз в туже самую ловушку из которой ты только что каким-то чудом вырвался. Даже «пуганая» ворона и та куста боится. Но моя мать ничего не испугалась. Как завороженная она рвалась бросить взгляд на того, кого ни разу в жизни не видела, да и хотела ли видеть?

8 марта в 1953 году выпал на воскресенье. Это был последний день прощания и именно в него мать решила пойти ко гробу, поскольку в ее распоряжении был целый день – с утра до ночи. Она помнит, что по радио объявили, что с Пушкинской площади пойдут «неорганизованные» прощальцы. Вообще-то она рассчитывала добраться до Сталина к 3, ну максимум, к 5 часам вечера, а оказалось – не тут-то было.

Одной ей идти не хотелось, поэтому она сагитировала целую компанию более-менее знакомых и почти незнакомых людей, работавших в Телеграфе, Встретиться договорились в 9 утра на Пушкинской площади, там, где сейчас возвышается кинотеатр «Россия», а тогда были развалины Страстного монастыря. Грязь да мусор, обшарпанные стены зданий, на которую (с другой стороны, чем сейчас) взирал Пушкин, склонив голову. Наверное для того, чтобы не видеть ни эту страну, ни этот город, ни это время.

Итак, ровно в 9 часов утра, мать поджидала своих сотоварищей. Но, видимо, после морозной двадцатиградусной ночи из, выразивших желание, двенадцати человек, пришло только девять. Но и эти девять растворились, оставив и мать в одиночестве, которое, наверное в насмешку, в народе принято называть гордым. Несколько человек малознакомых с мамкой, попросту говоря, слиняли – вот они были, а пока та разговаривала со знакомыми – а вот их и нет. Не попрощавшись и не объяснив почему. Да и оставшиеся три подруги, посмотрев, что к хвосту очереди все пристраиваются и пристраиваются люди, а очередь не сдвигается с места, наотрез отказались стоять. Мать пыталась усовестить их – все-таки – Сталин! Вождь! Отец, все-таки, родной. Но, в особенности Эмма Арташесовна, настаивала на том, что Сталин умер и его, к сожалению, не воскресить, даже если они замерзнут тут всем коллективом. После чего, бесстыдно повернувшись, и пожелавши матери удачи через спину, направились к «Маяковской».

Советские люди называются.

В общем – мать пошла одна.

Очередь начиналась от поворота на Пушкинскую улицу (ныне Большую Дмитровку). Теперь уже не было стихийной толпы – напротив, все было организовано. Идти можно было только по тротуару, человек по шесть в ряд, Вдоль всей очереди стояли милиционеры, пресекающие попытки хитроумных граждан обогнать медленно движущийся поток по проезжей части или вклиниться с переулков. Мать говорит, что она на этот раз никаких неудобств не испытывала, хотя приходилось идти достаточно плотно, что было даже хорошо в морозную погоду.

Хотя, что значит шли?

Прикинем!

Мамка сказала, что они встречались на Пушкинской в 10-00.

И в то же время, в 12 часов ночи она приблизилась к Дому Союзов, оказавшись возле Георгиевского переулка (как он назывался при Совке – не помню). 14 часов! А если учесть, что расстояние от кинотеатра «Россия» до Георгиевского переулка, измеренное по карте Яндекса составляет ровно 1 километр, то задумаешься – а шли ли они вообще? Даже при минимальном шаге, который народ называет «семенящим» в 30 сантиметров, получается 3000 шагов за 14 часов или 3,5 шажка в минуту. Ясно, что очередь больше стояла, чем шла.

Вообще, движение отличалось большой неравномерностью. С Пушкинской улицы шли, скажем так, индивидуальные прощальцы, а со стороны Площади Дзержинского еще и делегации от предприятий, краев и областей. Их пропускали вне очереди, поэтому, пройдя немного, очередь застывала на месте минут на пятнадцать-двадцать.

И вот во время очередного долгостояния, с мамкой познакомились двое приезжих, нет не парней, а крепких взрослых мужчин, как она уверяет из Ивановской области. Хотя это не факт. Географию – извозчичью науку, мамка, с двадцати пяти лет не покидавшая пределы Москвы, никогда не знала и постоянно путала Астрахань с Архангельском, поскольку оба города называются на букву «А». Уверен, что она смогла бы спутать Астрахань с Экибазтузом, если бы знала о существовании такого города. Поэтому откуда они были – трудно сейчас сказать, да и нужно ли? Важен факт, что, несмотря на траур, холод и отупение от стояния, инстинкт взыграл и мужчины потянулись к молодой женщине. Хотя этот инстинкт сработал не традиционно, а на уровне их зомбированного сознания. Они не нашли ничего более оригинального, как предложить ей свою помощь в том, чтобы быстрее добраться до Дома Союзов. Типа, мы ребята сильные – распихаем-растолкаем и проткнем толпу, как нож масло.

Проткнули!

Первый здоровяк вклинившись между крайним стоящим и стеной здания, заработав усиленно локтями, стал пробивать дорогу. Второй сзади сдерживал тычки обогнанных. Так они довольно лихо проскочили начало Пушкинской улицы и может быть, действительно, скоро довели бы маму до Дома Союзов. Где бы она смогла, либо пустить слезу при виде мертвого Сталина, либо испустить дух при давке в дверях, которую охрана, к сожалению, в некоторые моменты, не имела возможности предотвратить. Но совсем скоро нарушительницу порядка настигло заслуженное наказание.

Двигаясь вдоль домов, крепыши, едином махом перешагивали, встречающиеся им на пути, ниши окон подвалов. И вот, у театра Станиславского (мать не помнит был ли это сам театр или какое-то здание до или после него) она не заметила, что впереди идущий перемахнул через нишу и рухнула вниз. На ее счастье, позади идущий поймал ее на лету и вытащил на свет божий, не дав долететь до самого низа и разбиться. И хотя все закончилось благополучно – одним только испугом, мать наотрез отказалась идти с этими ребятами дальше. Ей подумалось, что это Сталин казнит ее за нечестность. Все стоят и ждут, терпят усталость, голод и холод. А она, такая умная, решила пробраться вперед всех. «Надо быть наравне с народом, а не над народом» – вспомнилась ей какая-то расхожая в те годы фраза и она покорно встала в очередь и стояла… стояла… и стояла… До самого конца.

А мужчины, снова заработав локтями, отпихивая более слабых и зазевавшихся, тотчас исчезли из поля зрения.

Интересен тот факт, что у матери не было с собой никакой еды и она простояла 15 часов на холодрыге голодной. Крепок же советский люд! Наше поколение, избалованное вот такими «стальными» родителями на подобные подвиги способно не было. Хотя мы тоже, по молодости, учась в школе, ночами стояли за билетами в Театр Ленинского Комсомола, но там мы, и ели, и пили (и не только кофе), и целовались с девчонками, заворачивая их в свои пальто. Однозначно – у нашего поколения был совершенно иной настрой и абсолютно иные силы, способности, а, главное, потребности.

Непонятно также и то – где и как они отправляли естественные надобности. Все это осталось, как говорится, за кадром, мамкиных воспоминаний.

Долгими или короткими показались ей эти 14 часов она сейчас сказать точно не может – все-таки шестьдесят два года прошло – целая человеческая жизнь – от рождения до правнуков. Срок не то чтобы немалый, а я бы сказал – огромный. Надо было бы, и расспросить, и записать, все это намного раньше. Но в жизни сногое подчас начинаешь делать невовремя. Таков уж человек. Каждому овощу в его жизни положено свое время. Молодости – любовь, старости – мудрость.

Удивляет и то, что она ничего не рассказывает что с кем-то разговаривала за эти 14 часов стояния. Неужели и вправду она тупо, как робот, чисто механически двигалась в толпе и вместе с толпой, ничего не слыша, ничего не видя, ничем не интересуясь, охваченная единственным желанием – проститься с Вождем.

Ну вот, наконец, и Филиал Большого театра (нынешняя Оперетта). Ярко освещенный со всех сторон Дом Союзов, уже был хорошо виден. Заветная цель близка. Но, вместо радости, мать начинает испытывать какие-то совершенно другие чувства. Сперва, ей становится душно и она принимается обмахиваться рукавичкой, ерзая вправо-влево, чтобы немножечко раздвинуть соседей. А потом она замечает, что впереди возникла некая «черная стена» (ее собственное выражение), которая заслоняет собою все на свете. Мать смотрит вперед и там, где еще совсем недавно, виднелась длинная вереница людей, видит только человек пять, стоящих впереди, а за ними – «черная стена». Ни Дома Союзов, ни улицы, ни чего…

Ей стало страшно, даже жутко. Все тело одервенело, стало неживым и ей даже почудилось что она оседает вниз. Но этого не было, просто внутри все как-то опустилось. Сердце «повисло на ниточке» (то же ее собственное высказывание). Страх перерос в ужас, ужас в панику и, как два дня назад Зоя Садовникова, она также, что-то истерически закричала, забила локтями и выскочила (скорей даже вывалилась) из очереди на мостовую. Несмотря на очень плотную толпу, ей удалось это сделать, поскольку тротуар был неширок и сколо же на нем помещалось человек – четверо –пятеро – не более. Милиционер не обратил на нее никакого внимания и она постояла несколько минут, приходя в себя. В тот момент она забыла о «черной стене» настолько, что не может вспомнить исчезла она или нет, поскольку ее начал мучить стыд и обида за почти доведенное до конца дело и брошенное, постыдно, у самого завершения. Она представила, как ее будут спрашивать – как, да почему – и что она ответит – о суеверном страхе, неизвестно откуда взявшемся? О том, что не хватило, ни сил, ни мужества? Позор! Бурчать что-то невнятное и отводить глаза? Никогда!

И позабыв о страшной «черной стене» она, опустив глаза, снова ринулась в очередь, которая безропотно приняла ее в свои объятья.

Но недолго ей пришлось стоять. Подняв глаза она увидела, что «Черная стена» поглотила все, оставив ей только двух впереди стоящих. Напрасно мать протирала глаза и трясла головой – Дом Союзов не появлялся как будто бы его и не было на свете. К тому же вместе с ним пропал и шум улицы и ночной морозный воздух, да и те, двое, что стояли рядом с ней уже не напоминали людей, потому что у них НЕ БЫЛО ЛИЦ! Это была страшная сказка в натуре!

Завизжав и закрутившись от ужаса, она, можно сказать, выпрыгнула из очереди, запутавшись в ногах и растянувшись на мостовой. Удар был сильный – ее как будто пронзило током, Она вскочила на ноги и, подняв глаза, увидела длинный хвост очереди, уходящий в ввысь, в даль, слабо освещенной, Пушкинской улицы и милиционера внимательно смотрящего на нее, но не покидающего, пока, своего места. Она развернулась и глянула в противоположную сторону. Дом Союзов был на месте – «Черная стена» исчезла!

Несмотря на совковое воспитание и патриотическое зомбирование, мать была все же человек, причем слабая женщина, воспитанная на приметах, гаданиях и суевериях русского народа. Выросшая в семье, где Хозяину на стол вечером ставили воду, хлеб и соль. Где гадали на Библии и реально верили в сглаз, порчу и прочую ерунду. Поэтому восприняв «Черную стену» как знак неизбежной Смерти, она со всех ног (хотя я не понимаю могла ли бежать женщина, пусть даже молодая, но простоявшая на морозе, ни евши, ни пивши 14 часов) побежала прочь от этого «проклятого» места.

Пробежав (или пройдя) вниз по Пушкинской к гостинице Москва мимо Дома Союзов, она вышла на пустой Проспект Маркса по которому добралась до станции «Библиотека Ленина», поскольку «Охотный Ряд» (которой судьба уготовила быть скоро, буквально на один месяц, переименованной в «Кагановича» – о чем сейчас мало кто помнит) и «Дзержинская» были закрыты для входа.

Что характерно – когда я спросил ее как выглядел Дом Союзов в траурном убранстве, насколько сильно народ ломился в его двери? То она ничего вспомнить не смогла. Значит, или усталый организм отказался что-либо воспринимать, либо пережитый ужас застилал глаза. Кто знает?

Когда она к двум часам ночи добралась до дома (метро работало всю ночь), то застала там еще больший рев, чем 5 марта. Оказывается кто-то, вернувшись с Прощания, сказал, что задавили какую-то «нашу» девушку (под «нашей» он подразумевал, что она с той же улицы) и все решили, что это была моя мать, поскольку та не возвращалась и не возвращалась. В общем – она явилась на собственные похороны. Ее мать и подруги были настолько рады «возвращению с того света», что разкричались такими счастливыми голосами, что дядя Петя обматерил их и приказал затнуться – Сталина-то еще не похоронили! А вы, суки…

В общем – все закончилось удачно, вот только дежащего в гробу Сталина она так и не увидела. Ну что же – невелика потеря.

Хотя женская память коротка. Несмотря на то, что она с малолетства твердила мне – остерегайся толпы! Но, при этом, потащила в Лужники на какой-то футбольный матч, где на автобусной остановке меня чуть не задавили. Я испытал такой страх, что после наотрез отказался ходить не только на футболы-хоеккеи, но и в театры тоже. Но об этом отдельный рассказ.



Постскриптум

Когда я зачитал этот рассказ моей теще, она, в свою очередь, добавила немного своих впечатлений. Хотя она человек такой, который не то, что не любит вспоминать, а как будто бы и не умеет. Все у ней получается путано, с пятого на десятое, несвязно и непонятно. Хотя, мне кажется, это скорее профессиональная привычка, а не свойство характера и, уж тем более, ни в коей мере, не старческий маразм. Сказывается многолетняя работа в органах Госбезопасности, где длинный язык абсолютно не приветствуется.

Теща – погодка моей матери, но, когда умер Сталин не работала, а еще училась в химическом техникуме, поскольку до войны она в школу пойти не успела, а потом – оккупация, эвакуация, вот и «задержалась в детстве».

Зато умна и хитра не в меру – недаром, что родилась далеко от Москвы в Смоленской деревне. 6 марта она с подругами из техникума не пошла с толпой по улицам, понимая, что там, во-первых, могут растоптать, а во-вторых, это долго. Они предприняли пассаж по крышам, точь-в-точь, как лазали по ним в своей родной деревне. М продвигались они достаточно быстро, и все предвещало удачный конец, но в Столешниковом переулке их ждал неприятный сюрприз. Когда все четверо, одновременно, залезли на крышу какого-то сарая, то она, не выдержав нагрузки, поскольку ветхая была, развалилась. И они ухнули вниз, прямо в курятник, перемазавшись с ног до головы в курином помете. Но это было еще не все! Неожиданно из соседней двери показались хозяева сарая с палками и топором, что ничего хорошего не предвещало. Поэтому подруги, на ходу хватая, нащупанные в темноте яйца, как пришли, так и ушли – по крышам.

Поблизости от Дома Советов, где точно она уже не помнит, улица была перегорожена военными грузовиками, стоявшими в несколько рядов, достаточно высоких для того, чтобы под ними пролезть и добраться до Дома Союзов. Все так, да перед грузовиками стояли охранники, хотя у них было доброе сердце – что не сделаешь для двадцатилетних девушек, так патриотично стремившихся простится с любимым Вождем. К тому же было очень темно. Центральные улицы начисто убирались от снега и были чернее ночи, а освещение – скудное. (Я уже упоминал об отсутствии ртутных ламп.)

Поэтому им предложили проползти по-пластунски через улицу до грузовиков, под ногами у охраны (типа – я не вижу) и схорониться там до открытия Дома Союзов. А поутру – вылезти и пристроиться к очереди. Получилось очень удачно.

Одно меня удивляет – неужели никого не удивил вид этих девиц, вывалявшихся в курятнике, а после всю ночь проведших под грязными автомашинами. Как они должны были выглядеть? Никто не смотрел? Настолько все страдали? Или остальные выглядели не лучше. Потрепанность была нормой жизни. Ответа нет – одни вопросы.

А вот остальное она позабыла. Говорит, что через Траурный зал они прошли очень быстро, почти пробежали. Темно как-то было. И где-то, как ей показалось, очень далеко, куча венков. И все…


[1] О том, как мать проспала на работу, и как ей чудом удалось, благодаря помощи знакомых ребят, избежать тюрьмы, читай в рассказе 1951 г. Градусник в ширинке или Самая Страшная Страна.

[2] Термометров (или как их тогда называли в Москве – градусников) ни у кого не было, поэтому точной температуры никто не знал. Хотя у мамкиного начальника Скрипника, жившего в одном из приличных домов (которые потом назовут «сталинскими»), термометр был и он говорил, что погода скорбит по Сталину морозами. 5 марта ночью было около минус десяти, а 7 и 8 до минус двадцати градусов.

[3] Я удивился – может ли одна машина настолько сильно перегородить Сретенку, какая бы узкая она не была? На что мать спокойно ответствовала – а может быть машина была не одна? Она была так напугана, да к тому же было совсем темно (ртутного освещения еще не существовало!), что понять – сколько машин было и были ли это милицейские машины или нет у ней не было, ни сил, ни возможности.

1994 г. Баночное пиво

Когда я в середине 1990 годов работал по международному усыновлению, то часто ездил в Калугу, где в детском приюте было очень много «безхозных» больных детей, которые нуждались в квалифицированной медицинской помощи, которую эта страна им предоставить не могла. Да и теперь, по прошествии пятнадцати лет, такой помощи лишены не только дети-сироты, но и дети благополучных родителей. Возил меня, некий Коля, который, как и все водители, любил «залить за воротник». Но, к его чести, делал это очень аккуратно в свободное от работы время. Не припомню ни одного случая, чтобы сорвал хотя одну бы поездку или пришел с похмельным запахом. Хотя, по его рассказам, квасил он крепко, предпочитая для этого рыбалку.

В Калуге тогда старый фишерский пивзавод был куплен местным военным предприятием, который, малость переоборудовав его, погнал пиво в таких количествах, что город был, в буквальном смысле, «залит» пивом. Пиво продавали где только можно и где нельзя. Оно выпускалось не только в бутылках, но и в, новых для нашей страны, жестяных банках, которые я до той поры видел только на «Олимпиаде-80». И, что очень важно, там оно было, значительно дешевле, чем в Москве, где баночным было только импортное пиво. что привлекало нашего водителя, как человека малообеспеченного[1]. А банки, и это знает каждый любитель пива, хороши тем, что намного легче бутылок[2].

И вот, как то раз, подъехав к зданию Дома Ребенка, Коля получил от нас полчаса свободного времени, которые он решил потратить на покупку баночного пива. Полчаса – слишком мало, чтобы тыркаться по округе в поисках магазина, поэтому Коля решил спросить у кого-нибудь, где можно купить, именно баночного, пива. Рыбак рыбака видит издалека – утверждает русская пословица, так и пьющие люди запросто узнают друг друга. Не прошло и пары минут, как Коля уже задавал этот вопрос сведущему человеку.

Оказалось, что магазин почти рядом, надо только свернуть за угол и немного пройти вперед. В общем – минут пять хода, не более. Обрадовавшись, Коля, поблагодарив своего «пивного гида», поспешил к магазину, как вдруг услышал, что его окликают.

– Ну что? – крикнул он, обернувшись.

– Куда помчался? Банка-то у тебя есть? Руки-то пустые!

Воистину – замкадышу москвича не понять.


[1] Если я не ошибаюсь, его доход составлял 800 долларов, что считалось неплохой зарплатой в те годы, на которые он содержал себя, жену и двоих малолетних детей. Ясно, что жили они очень бедно.

[2] Тогда в России не было пэтовской посуды, в которую разом влезает полтора-два литра пива и приходилось покупать по десятку банок или бутылок.

1984 г. Это только цыгане за ножик…

1984 г. Это только цыгане за ножик…

Выпивка – плохое средство для утоления душевных печалей, особенно, в том случае, когда человек пьет нерегулярно, а, если же практически совсем не пьет, и в порыве тоски, хватается за бутылку, как за спасительный круг, то ничего хорошего не жди. Я два раза с горя хватался за бутылку. Расскажу о первом случае.

В моих отношениях с Анной Каменецкой возникла напряженность. Нить связывающая нас натянулась, но еще не порвалась. Надо было понять друг друга и решить что же делать. Но я боялся развязки, так как она могла означать расставание, а этого то мне больше всего и не хотелось. Поэтому я, в нерешительности, остановился, не сказав, ни да, ни нет, не спросив, ни почему, ни зачем.

Я понимал, что сей момент неопределенности не может тянуться вечно и расставание, если оно неизбежно, рано или поздно случится, поэтому я, подобно большинству молодых людей в таком возрасте, впал в душевную тоску и меланхолию, выразившуюся во всестороннюю апатию и полное безразличие. Не скажу, что я был близок к самоубийству, как считали некоторые мои знакомые, начитавшиеся плохих книжек. Нет. Желания умереть у меня не было, но и желания жить тоже. Здесь под словом «жить» я понимаю активный образ, а не физиологическое существование. Дни влачились медленно и гадко, как больная собака по заплеванному переулку. Казалось что и конца им никогда не будет.

Сейчас, с высоты моего возраста[1], мне кажется это глупым – сидеть и ничего не делать – но тогда такое меланхолическое состояние казалось вполне естественным. Вообще – я заметил, что молодежь почему-то боится расставляет точки над i. Молодым свойственно подолгу оставаться в состоянии неопределенности. Может потому, что у них не хватает опыта и, связанного с ним, мужества. Ведь недаром говорят, что расставлять многоточия намного проще чем поставить одну-единственную точку.

Здесь хочется отметить, что молодые люди, как это не парадоксально, порою очень неторопливы. Их можно понять – в таком возрасте жизнь кажется не то, чтобы длинной, она воспринимается бесконечной, а грядущая старость – такой далекой, что кажется – зачем спешить, успеешь. И весь мир объехать, и всех женщин познать, и того напиться, и того поесть. Старики же, ощущая «грядущий предел», суетливы и торопливы, поскольку боятся не успеть, понимая, что каждый прожитый день может стать их последним днем.

Вот и я, страшась решительного объяснения с Анной, попросту говоря, тянул время. Ведь в этом состоянии неопределенности не было расставания. И мне, любой ценой, хотелось продлить его, хотя я понимал, что это не может продолжаться вечно и рано или поздно придется выбирать – вместе или порознь. Причем все шло к тому, что все-таки – порознь. Поэтому я вздыхал, грустил, надолго замолкал, неопределенно глядя в пространство, но ничего не делал, чтобы это положение хоть как-нибудь прояснить.

Я стал помногу читать, чего со мною не было лет с четырнадцати, когда внезапно вспыхнувшая любовь к Кате, вырвала меня из детского мирка и вырвала навсегда – пришла моя юность и все детские интересы остались там – за чертою первой любви.

И вот, в какой-то книге я встретил фразу смысл которой сводился к тому, что лучшее средство от любовных страданий – новая любовь. Неожиданно во мне все как вспыхнуло – и откуда взялась такая живость, такая прыть? Глядя на меня в тот момент невозможно было представить, что буквально несколько часов назад я представлял собою меланхолическую куклу. Схвативши свою записную книжку я начал лихорадочно ее листать, но все имена, которые там были записаны, давным-давно были вычеркнуты из моей жизни и, совершенно не жаждали встречи со мной. И тут я даже не прочел, нет, нет… рука сама машинально набрала номер аллочкиного телефона.

Алла… красавица Алла (по крайней мере для меня она всегда была и будет красавицей)… та, которой я еще в 1979 году глупо и робко сделал предложение, на которое она просто не обратила внимания. Не знаю, может она расценила его как шутку, которую не стала поддерживать, но, скорее всего, как мне кажется, ей хотелось любви и внимания со стороны более зрелого мужчины.

И конечно, я сразу позвонил ей. Она как раз, как и я, находилась в состоянии неопределенности. Ее бурный «служебный роман», заставивший ее даже поменять место работы, так и не закончился, хотя и прекратился, скажем так – пригас. Как бывает с костром осенней ночью, когда, по холоду и сырости, он быстро тухнет, становится темно-темно красным, потом почти черным, практически невидимым, но только для того, чтобы, с первым порывом свежего ветра, выбросить наружу жаркие языки пламени. Поэтому наша встреча была предрешена. И результат ее мог оказаться абсолютно непредсказуемым, ведь она мне не просто тривиально нравилась, а была, то что называется «по сердцу». К тому же мы знали друг друга целых семь лет, а это немалый срок для такого возраста. Ее родители благоволили ко мне, предпочитая своей дочери, пусть молодого, глупого, но неженатого и влюбленного, старшему, не просто женатому, а не разводящемуся.

Были и у нее, конечно, недостатки – а у кого их нет. Но ее тонкая, субтильная фигура, с лихвой покрывала все. Такие женщин – редкость и причем редкость большая. Гораздо проще найти полсотни и стройных дылдин, чем одну пропорционально сложенную ростом метр сорок пять.

Поэтому нас, со всех сторон, судьба подталкивала друг к другу.

Ей пора было как-то определяться в жизни – возраст, однако. Двадцать четыре, а еще не замужем. Мне тоже надоело искать свой, собственно говоря вымышленный, «идеал». Прошедшие годы доазывали – второй Кати не будет, не будет, ни тех чувств, ни тех ощущений… Первая любовь неповторима! Ушло десять лет на то, чтобы понять – глупо искать подделку под прошлое, нужно, пусть иное, но сегодняшнее.

В общем, нам с Аллой оставалось сделать последний, решающий, шаг, но… все получилось не так, как, в принципе, оно должно было получиться.

Алла предложила сходить в кафе, на что я согласился без долгих размышлений. И вот... мы уже там.

Волею случая… нет, нет, вернее оно было предопределено средой нашего обитания того времени – кафе, достойных порядочных людей, тогда было мало[2] и мы оказались в том же месте, где я был с Анной буквально пару месяцев назад. И на меня, неожиданно, накатило…не то, что нужно!

Жесты, движения, слова, взгляды… все разом вспомнилось. вспыхнуло во мне и смешалось с реальностью. Я говорил с одной, а видел другую…услышанное перемешивалось со вспомненным… Короче – любовный бред, как позже об этом скажет мой старший товарищ Сергей Иванович, и добавит – а вот со мной, … (здесь он добавить крепкое словцо) такого никогда не было – на кой черт жизнь прожил – все зря!

Вообще то я никогда не пил и, до сих пор, почти не пью. Хотя сейчас, наверное, это случается даже чаще, чем в молодости, поскольку полагаю спиртное лучшим лекарством от старческих болезней, вроде сгущения крови и сердечных недугов. Двадцать-тридцать грамм обязательные на каждый день, я, по своей занятости, употребляю всего, дай бог, раз или два в неделю. А в молодости, если я и выпивал, то раз в квартал на всякие праздники.

Может быть любовный бред прошел бы относительно спокойно, если бы мы смогли заказать себе отдельный столик. Понемногу от воспоминаний я возвратился бы к реальности и, то, что, в принципе, должен был сказать одной, запросто сказал бы другой. Но у нас таких денег не было, а столики были на четверых. И вот, пока мое безумие было в самом разгаре, к нам подсела некая дама, лет, так, сорока с лишним. Не знаю, что она там делала и почему разговорилась с нами – все это потонуло в моем пьяном угаре. Я до сих пор не могу вспомнить когда и куда она ушла от нашего столика.

Короче – она подсела, разговорилась и заказала бутылку «черри-бренди»[3] Не будь ее, этой злополучной бутылки, моя жизнь могла сложиться и протечь совершенно по иному. Была бы она лучше или хуже – неизвестно, но то, что она была бы иной – это совершенно ясно. Не было бы бурной страсти с Ириной, не было бы Даши и много-много чего бы еще не было! Но – что бы я получил взамен? Об этом ничего сказать нельзя, ведь, что не произошло, то неисповедимо.

Вот недаром говорил Визбор про русский народ (хотя я и не совсем русский, но воспитание всегда сильнее происхождения): «это только цыгане за ножик, мы ж – за рюмку и дело с концом». Стоило мне только один раз пригубить, как я уже не мог остановиться. Любовное безумие тянуло к рюмке, а выпитое раздувало любовное безумие – я погрузился в пьяную пучину грез и мечтаний, что-то говорил «ей», что не удосужился сказать, слышал какие-то ответы, решал, кипел, пылал страстью… Но, увы, только внутренне. Внешне я все больше и больше склонял голову к тарелке и все меньше и меньше реагировал на внешние раздражители.

Прояснение мелькнуло, когда кончилась бутылка. Все… сколько бы я не тряс ее шаткою рукой – из нее больше не выливалось ни капли. Стоп – сказал я себе – надо кончать, а то я напьюсь! Глупая бравада! Это было бы правильным решением, если бы я уже не напился. А я напился… напился и еще как! Но узнал об этом, только тогда, когда Алла, страшась моего состояния, сказала, что пора уходить отсюда.

Уходить? Да я, оказывается, и встать-то толком не мог!

Ну почему она не остановила меня раньше?

Может она хотела проверить, есть ли во мне «тормоза»? А может я напился так быстро, что она не успела даже сообразить, что произошло? Не знаю… мы знакомы всю жизнь, но я никогда не вспоминал при ней об этом случае и, соответственно, не мог спросить ее. Да и нужно ли?

Приподнявшись из-за стола и держась за него одной рукой я, согнувшись в форме вопросительного знака, качался, как травинка на ветру, пытаясь сфокусировать на чем-либо свой остекленевший взгляд. Но это у меня не получалось – мир вокруг расплывался, двоился, мелькал, кружился и вообще – вел себя как пьяный.

Попытки сдвинуться с места оказались бесплодными – стоило мне только оторвать руку от стола, как пол подо мной начинал раскачиваться, как палуба корабля в сильный шторм, и я заваливался либо на пол, либо на стол. Мы сели и заказали для меня холодной воды, часть которой я выпил, а оставшееся вылил на голову. Счет времени погас, но, думаю, что через час я предпринял вторую попытку встать, которая оказалась более успешной, чем предыдущая, Мне удалось, короткими перебежками, по нещадно качающемуся и вертящемуся полу, добраться до выхода.

Это была победа!

Выйдя на свежий воздух (а тогда на улице Горького (нынешняя Тверская), вблизи Кремля, был еще свежий воздух при отсутствии и людей и автомобилей) я почувствовал себя бодрее и крепче, хотя по дороге к метро я раза два упал и неоднократно хватался на стенку дома, чтобы не упасть.

Мое передвижение по улице Горького, было (иначе не сказать, пусть и тавтология) горьким. Я выделывал такие па, такие кренделя (как говорили в 19 веке – «херы с покоями», а, по-нашему, то ставя ноги крестом в виде буквы «Х», то опускаясь на четвереньки – в виде буквы «П»), отплясывал такую чечетку, что на меня не просто оборачивались, а пялились во все глаза! Я помню эти испуганные лица, шарахающихся от меня, людей. А ведь улица Горького повидала многое! В этом плане я оказался не на последнем месте!

Особую пикантность зрелищу придавала Аллочка, которая, имея чуть меньше метра пятидесяти роста и сорока килограммов веса, вертелась вокруг меня, как веретено, будучи не в силах удержать меня от падения, но пытаясь, по крайней мере, подтолкнуть меня в нужном направлении.

Благодаря ей я, с горем пополам, зигзагами, натыкаясь на стены, столбы и Аллочку, доплелся до метро. И тут я испытал сильнейшую жажду. Мне не хотелось выпить, мне хотелось – пить… пить… воды, воды! В горле было сухо, как в пустыне Сахара. Язык задервенел и совершенно перестал двигаться. И, если до этого, я еще мог как-то, уж если не говорить, то мычать. А теперь и мычать перестал.

Воды не было, поэтому на меня напала жуткая депрессия. Захотелось сесть на землю и задремать. Ну, если и не задремать, то, по крайней мере, сидеть и не шевелиться.

Глядя на мое горестное состояние, Алла приказала мне ехать к ней, поскольку в таком виде до дома я бы не добрался, учитывая отсутствие такси в Москве того времени. Нет, конечно такси было, но в таких «злачных» местах, как улица Горького, оно стоило раз в пять дороже. О счетчике там не было и речи.

Совершенно не помню как я спускался на платформу и почему меня не остановили менты – все это стерлось из памяти, поскольку, с появлением жажды, мое сознание, а может быть и память, стала работать фрагментарно, импульсивно. Как сказал в незабываемом фильме «Джентльмены удачи» Белый Доцент – «здесь помню, а здесь – не помню!»

В вагоне меня усадили на сидение – нашелся тот или та, кто уступил мне место. Запомнилось, что мое появление развеселило пассажиров, Кто-то просто смеялся, прикрывая лицо ладонью, кто-то что-то говорил и ободряюще хлопал по колену, кто-то кривил губы в усмешке, но никто не возмущался. Да, и это отмечал еще Владимир Высоцкий, пьяный и пьянство, в нашем народе, вызывает не отвращение и омерзение, а смех и умиление. Наверное, в этом причина неискоренения русского пьянства.

В дороге, Алла неоднократно трясла мою голову, чтобы я не дай бог не уснул. Ведь тогда бы ей было меня не поднять, не говоря о том, чтобы вытащить из вагона и, уж тем более, со станции. Но, слава богу, я не только не уснул, но даже как-то приободрился и протрезвел, ну так – более-менее, вполне достаточно для того, чтобы не хватаясь за стены выбраться из метро и дотащиться до автобуса. Винтом, конечно, но не падая же…



Потом, я уже помню себя сидящем на табурете посреди алкиной комнаты. Ни как я ехал, ни как шел, ни как вошел – этого не помню. Стерлось! Помню как выдул залпом бутылку «Боржоми» и мое горло умягчилось настолько, что я даже смог внятно, хоть и тягуче, как положено пьяным, говорить, но в голове от воды неожиданно зашумело и, вместо желаемого прояснения, нахлынул какой-то «сиреневый туман». В котором меня оставили одного во хмелю поскольку Алла скрылась на кухне, пытаясь, в столь поздний час, приготовить для меня какую-нибудь вытрезвляющую еду, которая, по мнению ее матери Валентины Борисовны, достаточно крупного медика, заключалась в салате из огурцов с калорийной картошкой.

Сидеть на табуретике без спинки и подлокотников было для меня ужасно неудобно, поскольку мне приходилось непрерывно балансировать, чтобы не упасть с него. Со стороны я, наверное, напоминал старинную куклу «неваляшку», которую толкнешь и она начинает раскачиваться из стороны в сторону. Вот так и я качался туда сюда на этом утлом седалище, охая и вздыхая, поскольку, в отличие от куклы, я бык не «неваляшка», а именно «валяшка» и в любой момент мог свалиться. К сожалению, поблизости не было ни одного стул, а тащить из родительской комнаты для меня стул Алла не решилась бы, поскольку ее родители давно легли спать.

Все мое тело было как будто бы налито свинцом, причем самую большую тяжесть составляла голова, предательски склонявшаяся на грудь и придававшая мне поступательное движение вперед. Чувствуя приливы пьяного онемения, я, как собака, встряхивался всем телом, но, буквально через мгновение, снова сгибался впополаму, практически утыкаясь головой в колени, изображая собою большой вопросительный знак.

В один из таких «приливов», я заметил, что нахожусь в двух шагах от широкой кровати, вид которой, неожиданно, на какое-то время, отрезвил меня, дав возможность соображать. Все вокруг просветлело и приняло достаточно четкие контуры, что создало совершенное ошибочное мнение о окончательном протрезвлении.

Я подумал – ну что же я ищу? Зачем страдаю? Рядом, в соседней комнате, женщина-мечта, которая столько лет мне симпатична и которой я, пусть и неудачно, уже делал предложение. Хотя и было сказано оно в полушутливой форме, но намерения то мои были абсолютно серьезными. Я думаю она это понимала.

И тут я осознал зачем она меня, пьяного, притащила сюда – к себе, прекрасно понимая, что выбраться мне отсюда до завтрашнего утра, до окончательного протрезвления, не удастся. Она хочет чтобы я остался! Как бы случайно, как бы невзначай. Ведь я столько лет был рядом с ней, а предложения не повторял. Сам не знаю почему. Может боялся отказа или прежняя обида заставляла меня прикусывать язык. А ей гордость или воспитание не позволяло первой шагнуть навстречу мне. Но ведь как то надо было завершить наше, затянувшееся на много лет, объяснение. А тут такой случай подвернулся, неожиданно, само собою. Остался, а наутро – ушел, чтобы снова вернуться. Без всяких романтических сюсюканий. Так – просто – единым махом разрубить наши одиночества, как гордиев узел.

Действительно – забыть ту, по которой я страдал, рухнуть на эту кровать, прижать к себе Аллу, завернуться в одеяло и заснуть под ее мерное дыхание. И навсегда… навсегда… Каждое утро просыпаться рядом с ней, наслаждаться ее миниатюрным телом, целовать ее губы, возвращаться с работы в эту комнату вечером, зная, что здесь ждут, что по мне скучают, что во мне нуждаются, в конце концов…

Нахлынуло необычайное, и дотоле никогда меня не посещавшее, желание семейного быта, тихой, пусть и скучной с вида, супружеской жизни, влачащейся где-то между телевизором и кухней. Эта комнатка, книжные полки, достаточно коряво стоящие в углу, не первой свежести шторы, пыльная люстра, которую Алла никогда не могла протереть из-за малости своего роста – все вдруг стало мне милым и родным, таким добрым, домашним и теплым, что меня прошибла пьяная слеза. Мне начисто опостылела свобода и захотелось быть мужем и, естественно, отцом…

Эти мысли приходили ко мне в виде образов, я не просто думал, я – видел все натурально, как в кино. Видел себя, снимающего пальто у вешалки в прихожей, Аллу, варящую на плите суп, нас обоих, катящих по Бакинской улице детскую коляску. Одна картина быстро сменяла другую, все они было очень разноплановы – мое хмельное сознание скакало с пятого на десятое и дело кончилось тем, что меня закружило, и в прямом, и в переносном смысле. Да так, что я чуть не свалился с табуретки. (Эх! Лучше бы свалился!)

Я слишком высоко взлетел в своих мечтах, забыв что я пьян! Я ощущал себя рассудительным, серьезным и сильным. Близость долгожданного семейного счастья окрылла меня настолько, что я, безрассудно, выпрямился и расправил плечи, как будто бы на них, действительно, выросли крылья, начисто забыв о том, что я не ангел, а пьяный грешник. И это было моей грубейшей ошибкой, которая начисто разрушила все мои мечтания и привела к такому, в общем-то, позорному, концу.

Именно тогда, с большой миской салата, и вошла Алла, пробурчав нечто такое, что коли пьян, как свинья, то и ешь, как свинья, из миски – тарелки тебе не положено – разобьешь…

Она и не представляла о том, что разбить – это не самое худшее, что могло бы произойти, в чем буквально через несколько мгновений сама и убедилась…

Я снисходительно ухмыльнулся, чувствуя себя уже не приятелем, а ее законным мужем, протянул руку к миске и… о, Боже! моя спина от этого рывка мне изменила и согнулась – хмельная голова перевесила – и я полетел вперед, ударившись мордою об пол, при этом, непонятно как, рукою, снизу, поддел миску, которая, взлетев вверх и перевернувшись в полете, обсыпала все вокруг салатом как шрапнелью. Комната была небольшой, поэтому чистых мест в ней практически не осталось. Я от сильного удара лбом, окончательно потерял рассудок и на меня напал необычайный хохот. (Помолчи бы я и может быть…) А когда я смог встать на четвереньки и увидеть, какой бардак я сотворил, хохот мой стал поистине гомерическим. Пьяный кураж бурлил во мне, я ржал, и ржал, и ржал, будучи не в силах остановиться…

Зрелище омерзительное – на четвереньках, измазанный салатом и ржет как жеребец. Ну, жеребец, это естественно, ведь я только что хотел стать, и отцом, и мужем.

И тут Аллу прорвало… Она замахала руками, крича при этом что-то непотребное в мой адрес, из которого я осознал только одно слово: «убирайся»! Такой резкий переход от сладости мечтаний к жестокости реальности, плюс удар головой, по-настоящему, протрезвили меня. Да так лихо, что я без посторонней помощи встал на, скользком от салата, полу, оделся и ушел. На полдороге к метро, которое к тому времени давно уже было закрыто, я поймал такси и уехал домой.

Надо было бы сразу, на следующий день, явиться с повинной! Попросить прощения. Но… стыд сковывал все мои члены. Не только ноги не несли к ней, но даже язык не поворачивался, сказать только одно слово: «прости!» Я все тянул и тянул – опять впав в состояние неопределенности не подозревая о том, что до встречи с Ириной Алекаевой оставалось четыре месяца…

Так я и не попросил прощения…

Прошло тридцать лет, я расстался и с Ириной, сменил многих женщин и помирился с Аллой, не попросив прощения, а так – в рабочем порядке. И никогда не вспоминал этот постыдный случай в ее присутствии, и никогда не говорил ей о тех мечтах, о том желании, которое меня в тот момент посетило и которое так неожиданно сорвалось… Зачем бередить…

Ясно же…

Не судьба…

Бог, все-таки редкостная сволочь, раз не дает нам второй жизни, чтобы исправить старые и наворотить новых ошибок. Тьфу на него!


[1] Вот шаблонная фраза! Не верю, что возраст нас поднимает, скорее всего, наоборот, опускает. С каждым годом гнет все ниже и ниже к земле, пока не загонит совсем под землю.

[2] Старики помнят длиннющие очереди в кафе на улице Горького (ныне Тверская), упорно стящие в любую погоду, в дождь, снег и ветер. Сейчас я уж и подзабыл их названия.

[3] Здесь в качестве полезной информации приведу разницу между «черри-бренди» и «шерри-бренди», которую некоторые не знают. Черри-бренди - ликер полученный смешиванием или редистилляцией (мацерацией) бренди с вишнями. При мацерации (более качественный способ) бренди настаивается на ягодах в течение полугода. Шерри-бренди – бренди, выдержанное в бочках из-под испанского хереса, который в Англии произносится как «шерри». Так что при явном созвучии, это совершенно разные по вкусу и качеству напитки. Мы пили, конечно, самое дешевое и гадкое «черри-бренди». Это для нас оно было дорого. Совок!