Дошкольные воспоминания – я, двор, соседи и мир вокруг

Я

В детстве я был очень полным ребенком. Сказался перекорм самых ранних лет. Любовь наших родителей к своим детям, в условиях всеобщего нищенства и тотального дефицита, никак не могла найти свою форму проявления.

Как выказать свою любовь? Жене можно купить цветок. Отцу - бутылку. Матери - платочек. А ребенку?..

Купить телевизор? Самую необыкновенную и удивительную игрушку тех лет. Так копи деньги больше года. Хорошую одежду? Стой неделями в очередях. Красивую игрушку? Только если знаешь в какой день ее «выбросят» (был такой термин) на прилавок. Но главное - на все это требовались деньги. А у моих родителей именно их-то и не хватало. Отец зарабатывал 56 рублей, мать - 72.

Когда мои родители расходились, то из-за проигрывателя пластинок разгорелась свара. Я, не совсем правильно в свои пять лет понимая, что такое деньги, никак не мог уяснить причины этого. Сейчас знаю - проигрыватель стоил 59 рублей - мамкина зарплата за месяц после вычета налогов. Можно поскандалить!

А вот накормить молоком и хлебом можно было запросто. Дешевизна и доступность этих продуктов позволяла. Крупа стоила баснословно дешево и была в каждом магазине. К тому же, вырвавшиеся из тесных уз карточного распределения продуктов, люди, думали, по большей части, о еде.

Люблю - кормлю! Сильно люблю - сильно кормлю! Ничего иного малоимущие родители предложить своим детям не могли. Не думаю, что фантазия у них не играла. Ведь носил же мой отец галстук-шнурок, да и мать купила какое-то колечко с синтетическим рубином. Но все это они могли позволить только раз, отказав себе во многом на несколько месяцев. А ребенок растет, ломает, теряет...

Вот и кормили меня, словно на убой, причем все, по очереди - сначала бабка, потом мамка, а затем и отец.

Я, в те годы, видимо громко сопел при ходьбе, как старик, готовящийся к апоплексическому удару. Недаром, отец мне дал прозвище «паровоз»... Плохо, но... так было. Хотя, глядя на дошкольные фото, меня не назовешь толстяком, так – полноват, но не до омерзительности. Освинение мое началось позже – в школьные годы – и мне кажется, что в этом виновата не только низкая цена хлеба, но и развод родителей.

Мать, оставшись одна, как все одинокие женщины, не знала на кого бы выплеснуть свою, нерастраченную на мужчин, любовь. Нового мужа она не нашла, любовника тоже, бабка была уже стара и ни в чем, кроме смерти, не нуждалась, собачки-кошечки у нее не было, оставался один я, на которого и пришелся весь удар любовного безумия. Может все бы было не так плохо, если бы у мамки были деньги. Ну баловала и баловала - детям это нравится. Но, в отсутствии необходимых для балования средств, оставлось одно - булки!

Действительно, ребенок просит игрушку за 70 копеек, а булка стоит всего 10, так выгоднее купить ему две булки – и сэкономил, и накормил, и любовь материнскую выказал, а главное - дал больше, чем просили - вместо одного - два. Ребенок в ценах-то не кумекает. Пистолет не купили – жаль! Зато целых две булки - хоррошо!

Вот и понеслась… В Обжорный ряд...

И к третьему классу я стал напоминать поросенка. Скорее, даже свинью, поскольку в свои неполные 12 лет весил 66 килограмм, что привело в ужас, даже видавших виды врачей.

Но мать не понимала или не хотела понимать, что за все это мне приходится сейчас и потом придется всю жизнь расплачиваться даже не то, что здоровьем, а «качеством жизни». Ведь моя комплекция сильно ограничивала меня в возможностях - многие детские игры и шалости становились мне недоступны. К тому же, из-за этого, я становился объектом насмешек и издевательств, а также негативного отношения сверстников и, особенно, сверстниц.

Мамке это все было безразлично. Она называла моих обидчиков дураками и насмехалась над их худобой, превознося мою полноту, как признак здоровья и благополучия. Но я, всем своим существом, ощущал, что это не так, что мать врет. Трудно было поверить в то, что все люди неправы, высмеивая меня, как толстяка. Это был первый удар по нашим с матерью отношениям, приведший, через несколько лет, к полному разладу, вернее - взаимной неприязни.

Помнится еще, что меня очень много и очень долго кормили гематогеном от малокровия. Почему-то в те годы модно было бороться с каким-то мифическим малокровием. Мать два-три раза в год проверяла мне уровень гемоглобина. Ее сестра Нина также боролась с малокровием своего слоноподобного сына Димки. Но тому повезло больше вместо гематогена его поили Кагором считалось, что именно это крепленое вино помогает от малокровия. Интересно кто пустил такую шутку? И вообще мать говорила, что его делают из вишни!? Интересная трактовка. Не знаю спас ли меня гематоген от малокровия, но от худобы уж точно.

Мамкина смерть

Прочувствовав, что сбрызгивание не помогает улучшить мою успеваемость в учебе, да и от ремня тоже невелика польза, мать придумала меня пугать своей смертью. Находя в дневнике очередную двойку, она устраивала истерический припадок с криками, соплями, слезами, дрыгала ногами, весь этот спектакль обязательно завершая магической фразой «доведешь меня до могилы, я умру, а поскольку твой подлец-отец тебя бросил, пойдешь в интернат и все игрушки у тебя отберут!».

После чего, свалившись на диван, изображала умирающую.

Вот так да!

Смерть матери меня ни капельки не волновала! Но игрушки!

В 1970 году у меня умерла бабка и я отчетливо помню, что никаких слез я не проливал, никакой тоски не испытывал. Мне настолько была безразлична ее смерть, что даже вспоминать об этом стыдно, но что поделать что было, то было. Меня не волновал и интернат, но вот игрушки!

Игрушки! Это уже серьезно! Самое страшное наказание. Потерять игрушки! Что может быть страшнее для ребенка!

Я представлял себя в казенной комнате с крашенными в зеленый цвет стенами, пружинной кроватью, ОДНОГО без моих любимых машинок, без любимых карандашиков и альбомчиков, где мне так нравилось рисовать, без моих книжек, в которых я, в основном, разглядывал картинки. Жизнь без милого детского уюта, что так дорог ребенку, мне казалась гаже смерти, от чего на душе становилось страшно и горько. Хотелось не заплакать, а завыть.

Правда на мои оценки это почему-то не влияло. Я продолжал так же плохо, и учиться, и вести себя в школе. Двойки и замечания сыпались, как горох из мешка.

Эти мучения терзали меня около полугода. Мать визжала, хотя и не помирала, но корвалолом и валидолом провоняла вся квартира и мне смерть матери казалась предрешенной и довольно скорой. Страх потерять свои игрушки подтолкнул меня на решительные действия. С моим другом Колькой Пилясовым, взятым, как говорится, для смелости, я направился в интернат. Тем более, что в нашем районе их было целых две штуки. Я выбрал тот, что поближе - так, где впоследствии размещалась управа «Хорошево-Мневники». Интернат по виду ничем не отличался от обычной школы такое же пятиэтажное здание, только одно был учебным, а другое спальным. Мы, без опаски, зашли и спросили как пройти к директору. Какая-то нянечка с тряпкой в руке, дико на нас глянув, указала куда пройти. Директора не было и нас приняла какая-то женщина, кто она была не знаю, может быть даже медсестра – вроде как на ней был белый халат, а может быть и нет. Трудновато вспомнить.

Я, как смог, так и изложил суть проблемы. Помнится, что в моем путанном рассказе я все время сбивался на игрушки разрешат ли мне их взять с собою в интернат? Не знаю насколько понятно я объяснял, но женщина поняла меня. И спросила сколько лет моей маме. Я ответил сорок. Тогда она спросила есть ли у меня отчим. Я ответил нет. «Твоя мама одинока» произнесла она тихим, но очень отчетливым голосом «ей тяжело одной тебя воспитывать, тем более, что ты плохо учишься и, тем самым, огорчаешь маму. Но она тоже не права так запугать тебя, что ты даже пришел узнавать отымут у тебя игрушки или нет. Она еще молода и ничего с ней не случится не бойся, но, все-таки, учись получше, не расстраивай маму, и все будет хорошо. А главное помни игрушек твоих у тебя никто никогда не отнимет.»

Так и вышло мать прожила еще полвека после этого, а мои игрушки так и остались при мне. Много серьезного я потерял в этой жизни, а вот игрушек никогда не терял.

Страшилки Советского Детства

О том, чего призывала бояться меня мать я уже рассказал. Пришло время рассказать и о том, чем всех нас, тогдашних детей, пугали родители, о чем предостерегали, как приказывали вести себя.

По рассказам родителей, мы должны были опасаться любого взрослого, который обратит на нас хоть какое-то внимание, и при этом не будет ругаться и прогонять прочь, а, наоборот, поведет себя ласково, будет звать за собой, или же сам пойдет за нами. Неважно как он будет выглядеть - мужчина, женщина, старушка - сторониться надо всех.

Не знаю, чем этот страх был вызван, поскольку не знаю ни одного случая, чтобы кого-то из ребят где-то изнасиловали или убили.

Моя мать была в ужасе от Ионесяна, рассказывая о нем так, как она не рассказывала о войне, представлявшейся в ее рассказах не ужасом, а веселым приключением, когда отменили школу и можно было целый день кататься на метро, а ночью - бегать и смотреть, как старшие мальчишки сбрасывают с крыш зажигалки, топтать их ногами и собирать еще теплые осколки. Ионесян - другое. Ионесян - чудовище - исчадие ада, убивающее топором маленьких детей. Она так гиперболизировала его преступления, что, когда я, ставши взрослым, прочитал хронику, мне стало скучно. В ее интерпретации Ионесян, как Фантомас, запросто уходил от преследования и легко проникал в чужие дома, произнеся только одно слово: «Мосгаз». Он представал, и гипнотизером, и ясновидцем, и мастером маскировки, к тому же, по ее словам получалось, что преступничал он лет сто и переколошматил половину города. В натуре, все оказалось намного прозаичнее. Поэтому я не знаю можно ли верить ее словам, что «вся Москва тряслась от страха», «прислушивались - идет ли Ионесян по лестнице или нет», «не выходили из квартир», «ходили по улице группами, не поодиночке». Скорее всего, что нет! Это очередная мамкина фантазия. И только об одном мать ни говорила ни слова - о его национальности. Никакого упора на то, что он - нерусский, вернее всего - армян, не было.

Хотя причина такого испуга и, соответственно, преувеличения (у страха глаза велики) мне, кажется, ясна. Выросшая на задворках Казанского вокзала, среди воров, жуликов и проституток, где каждый третий пацан сидел на нарах, она была знакома с «понятиями», по которым «вор детей не обижает»! А этот мерзавец - не только грабил, но и убивал именно стариков и детей. Это пошатнуло ее представление о мире - она не на шутку струхнула.

Ведь, на самом деле, я не скажу, что мы жили, как в раю. Грабить нас грабили, причем частенько, давать по морде - давали (иногда за дело, но чаще всего просто так, чтобы руку размять). Но все это происходило между подростками можно сказать одногодками. Взрослые, даже старшие, малышни не касались (за исключением того прискорбного случая, когда мой двадцативосьмилетний сосед, отнял у четырнадцатилетнего Кольки на улице магнитофон), не били, не грабили и, уж тем более, не насиловали и не убивали.

Но про насилование нас, мальчиков, частенько предапреждали.

Родители (причем родители многих ребят) особенно напирали на «грузинов» (тогдашний синоним «лица кавказской национальности») и, таким образом, слово «грузин» стало для нас самым грубым ругательством, соответствующим зоновскому «петух». Если кто-то из ребят на кого-то очень сильно обижался, то сквозь зубы цедил «г-р-у-зин!» Ни к чему хорошему такой разговор не приводил и всегда заканчивался дракой, порою, очень жестокой. Илью Басиладзе никто никогда грузином не называл - стеснялись, хотя ни он, ни его отец от своей нации не открещивались. Самым любимым анекдотом нашего детства, был такой: «Заходит грузин в отдел мужского белья и спрашивает: - Дэвушка, у вас эсть трусы 60 размэра? – Опоздали, только что купили! – Вай, вай, вай, какая жопа убэжала!». Когда двор узнал, что Леньку Рыжего летом повезут в Гудауту, то вырезали ему из картона нажопник. В результате он закатил родителям такую истерику, что они потащились в Крым.

Также нас пугали какими-то сектантами и евреями, приносящими человеческие жертвы. Прямо по Высоцкому «и пьют они кровь христианских младенцев...».

Особенно страшили Еврейской Пасхой, уверяя, что жиды делают мацу с кровью жертвенного ребенка, которого кладут на торчащие острые гвозди, поэтому пластинка мацы вся в мелких дырочках. Соответственно, перед Песахом следовало вести себя особенно внимательно. Ни с кем из взрослых не разговаривать, ни за кем не ходить, даже, если будут уговаривать или уверять, что «тебя мама позвала». А особенно следует остерегаться горбоносых бабушек, пейсатых или одетых в черные шляпы, личностей. Это уж точно резники, режущие субботних кур и невинных детей.

Причем эта блажь не преподносилось какой-то сказкой-страшилкой для несмышленышей, а рассказывалось на полном серьезе, как будто бы наши родители сами присутствовали при этом. Вот только даты наступления Еврейской Пасхи никто толком не знал, уверяя, что за неделю до Христианской...

Про сектантов говорили такое! Такие страшилки рассказывали, что волосы вставали дыбом. Почти все из слышанного я начисто забыл, помню только, что речь всегда шла о каких-то страшных и очень кровавых пиршествах. Кровь лилась в них рекой, поэтому эти побасенки, даже нам, малышам, казалась ну уж настолько неестественными, что мы пропускали их мимо ушей, поэтому и позабыли.

Запомнилось только, что в сектанты почему-то записывали молодых и красивых девушек - старая-старая сказка...

Главная заповедь, внушаемая детям, гласила у взрослого ничего не брать! Нам постоянно вдалбливалась старая-старая сказка об отравленных конфетах и взрывающихся игрушках. Во всем этом слышится мне, сейчас даже не эхо «холодной войны», а отголосок 1937 года, когда людей науськивали друг на друга, заставляя видеть в соседе врага. К сожалению, а может к счастью, нас никто никогда конфетами не угощал и уж, тем более, не подсовывал игрушки. Не то было время! А если мы их и находили где-нибудь на детской площадке или во дворе, то родители приказывали возвращать их, что всегда делалось с особой неохотой, а порою - даже со слезами.

Ну, а в случаях, когда взрослый проявлял к тебе повышенный интерес, надлежало спасаться бегством, вопя во все горло, кидаться к людям, стучать в двери, забегать в магазины и другие людные места. А если кругом никого нет или от наших криков о помощи, наоборот, народ прячется, то следовало бить окна на первых этажах, чтобы привлечь к себе внимание. Вот этот, последний, пункт был нам очень привлекателен. Мы с Колькой несколько раз хотели его исполнить на окнах Анны Осиповны, чтобы потом вопить - «так мамка научила», но... Мы никак не могли придумать правдоподобную историю про маньяка-насильника. Все, что могла изобразить наша наивно-детская фантазия, было так глупо и отдавало Карабасом-барабасом, что мы так и не решились воплотить это в жизнь. Поэтому окна Анны Осиповны остались целы, а нас так и не забрали в милицию.

Если же мы находились в квартире, а кто-то, ни с того, ни с сего, пытался туда проникнуть, то на этот случай существовала другая методика.

Первое ни в коем случае не смотреть в глазок, потому что его могут проткнуть раскаленным гвоздем или каким-то еще острым предметом и выколоть тебе глаз. Опять - реминисценции предвоенных лет, когда глазков не было и смотрели в широкую замочную скважину, в которую действительно можно было пропихнуть карандаш, гвоздь или другой острый предмет. Вспомните «12 стульев». Но глазок-то как пробить?

Второе запереть все замки накинуть все цепочки, а, если получится, то забаррикадировать дверь какими-то предметами - хотя бы стульями. Потом, высунувшись в окно или выйдя на балкон, звать на помощь, при этом кидая в прохожих и в соседские окна все, что попадется под руку. «Кричит ребенок никто не слушает мало ли чего кричит играет. А когда вещи летят, да стекла звенят тогда заметят» говорила мне мать. В качестве метательных предметов рекомендовались горшки с цветами, которыми, при случае, можно было обороняться от ворвашегося в квартиру преступника. Это я проверил. Грязное пятно на стене от разбившегося горшка сохранялось довольно долго, пока я, повзрослев, не переклеил обои.

Даже, если тебя никто не преследовал, выходить из квартиры полагалось достаточно осторожно. Сначала, поглядев в глазок, убедится, что на площадке и поблизости никого нет. Но это не было поводом покидать квартиру. Сначала надо было открыть дверь, не снимая цепочки, и прислушаться нет ли кого-нибудь в подъезде на соседних этажах. Убедившись, что все тихо, следовало выйти из квартиры, не закрывая дверь, чтобы, в случае опасности, юркнуть обратно, и посмотревни в лестничный пролет вверх и вниз, убедиться что на других этажах никого нет. При малейшей опасности следовало возвращаться в квартиру и запирать дверь на все замки.

При входе в подъезд надо было не торопиться, а вначале осмотреться не идет ли или не следит ли кто-то за тобой. Правильно было остановится на некоторое время и проследить за поведением взрослых. Желательно, чтобы все прошли мимо и удалились на значительное расстояние. Если недалеко от подъезда кто-то незнакомый стоит или сидит на лавочке в подъезд лучше было не входить, а погулять или поиграть на улице, дождавшись, пока этот некто уйдет. Открыв дверь в подъезд, надо было не бежать туда, а проверить, что в подъезде никого нет, что кто-нибудь не прячется под лестницей. И прочая, и прочая, и прочая...

На основе этих россказней, жизнь представлялась каким-то кошмаром, полным опасностей и страхов, где всюду прячутся убийцы и охальники, где каждый взрослый желает тебе зла. Но, на самом деле, все эти советы и правила быстро забывались, когда мы летели домой из школы, стряхнув с себя тягость школьных занятий или носились по улице, играя. Хотя, когда вечерело и я сидел в тяжелой тоске, делая домашние задания, то опасливо начинал прислушиваться мне чуялись шаги по лестнице, подозрительные звуки в подъезде, где-то скрипела половица, что-то стукало в дверь, где-то слышалось странное покашливание, а иногда и тяжелое дыхание.

Но, стоило только мне встать из-за стола, отбросив в сторону ненавистные учебники и тетради, пройтись по квартире, прислушаться, приглядеться, а потом вообразить, что это - капитанский мостик корабля, бороздящего Тихий или Атлантический океан. Достать из шкафа, вместо карты, задрипанный советский «Атлас мира», где вся наша планета была с ладошку, но все же была. И, мгновенно, былые страхи уползали как тени при включении яркой лампы.

Еще одной опасностью были колдуньи и ведьмы. Под ними понимались женщины, особенно пожилые или некрасивые, с «черным глазом». «Черный глаз» был скорее определением, чем цветом, потому что любая окраска глаз в сочетании с каким-то нестандартным взором или выражением лица, могла считаться «черным глазом». Косоглазие тоже было «черным глазом». Даже сказанная похвальба, ласковое слово, вместе с брошенным в твою сторону взглядом и та могла считаться «черным глазом». А уж пристальный взгляд!.. Это точно - к несчастью!

В общем, и доброе, и недоброе расположение могло быть причиной неминуемой беды. Интересно то, что мужчины почему-то в число колдунов не включались. Никогда не слышал чтобы кто-то обвинил мужчину в «черном глазе», только женщин.

От «черного глаза» надо было убегать подальше, поскольку он насылает порчу. Неожиданные болезни, травмы, хулиганское поведение или плохие отметки всегда приписывались «черному глазу». Стоило мне закапризничать или ушибиться, как мать тотчас вспоминала, что когда мы проходили мимо какой-то скамейки, сидящая на ней пожилая женщина с «черным взглядом»(!) недовольно на меня посмотрела. Или же, наоборот, с улыбкой, произнесла: «Какой хороший мальчик!»

Меня «сглазили»!

Единственное спасение «сбрызгивание» шаманский обряд снятия порчи. Вся неприятность его состояла в том, что «сбрызгивание» проводилось в тот момент, когда человек к нему совершенно не готов, чтобы оно стало для него полной неожиданностью. Только при этом «сбрызгивание» будет иметь результат. Я обязательно должен быть испуган «сбрызгиванием». Мать набирала в рот воды и ходила за мной по квартире, ожидая момента, когда я отвлекусь и забуду о ней, подкрадывалась и выплевывала в мое лицо воду. От этого я всегда вздрагивал и визжал, но, честно, поток холодной воды на расшалившегося ребенка всегда действует отрезвляюще, поэтому шалить я переставал, соответственно, подтверждая уверенность в «сглазе» и необходимости «сбрызгивания».

«Сбрызгивали» меня не только от шалостей и капризов, но и от простуды, ран и ушибов, а иногда и просто так, как говорится на всякий случай. Меня пытались сбрызгивать и против плохих оценок, но это не помогло и мать, чтобы не разубедиться в пользе «сбрызгивания» перестала его в этом направлении использовать, взявшись за ремень. Что подействовало намного сильнее.

Вообще в моей семье к суевериям относились с ненаигранной серьезностью и «сглаза» боялись больше всего. Поэтому, когда на детской площадке, в магазине, в поликлинике или еще где-то в людном месте, на меня кто-то начинал пристально смотреть или приглядываться, особенно если этот кто-то имел темные глаза, то меня начинали прятать, уводить, в общем, делать все, чтобы предотвратить «сглаз», поставив между мною и «сглазом» преграду. Которым, чаще всего, служила сама мать, загораживающая меня своим тогда уже мощным телом. Зачастую меня накрывали платком или еще каким-либо предметом одежды. Иногда это выглядело совсем неприлично. Ну и, естественно, «сбрызгивали» по возвращению домой.

Наверное я так много в детстве слышал про «черные глаза», что выросши мог часами смотреть в темные женские глаза. Светлых глаз для меня как будто бы и не существовало. Я их не замечал.

Страх смерти

Этот кошмар преследует меня всю жизнь.

Хотя сейчас, ставши стариком и похоронив множество знакомых и любимых людей, я как-то свыкся с мыслью, что все на свете имеет, и начало, и конец. И, поэтому, рано или поздно, веселое приключение, под названием Жизнь, закончится. Пусть и злобен Бог, но он все-таки снизошел к нам, смертным, и сделал так, что чем старше становишься, тем больше теряешь интерес к жизни и даже не жалеешь об этом. Уходят интересы, уходят желания, уходят привязанности, оставляя тебе лишь пресное физиологическое существование, бессмысленное и бесцельное, которое очень скоро приедается и ты уже не то, что боишься смерти, а, наоборот, ждешь не дождешься, когда она придет. А если он, вдобавок, насылает на тебя тягостное, неизлечимое заболевание, то ты всей своей душою стремишься к смерти, пытаясь, иногда, приблизить ее собственными силами.

Ну, а если ты молод, то смерть представляется ненавистным злобным чудищем, прерывающим цепь твоих удовольствий.

Не знаю, когда я в первый раз ощутил страх перед смертью. Даже не понимаю, каким образом пришла ко мне мысль о смерти. Ведь дети обычно не задумываются об этом, для них смерть – очередная игра, смысл которой очень прост – «ты убит вставай!» В своих играх ребенок проживает великое множество жизней, умирая и воскресая вновь и считает это естественным.

Я тоже вел себя так. Но, в какой-то момент...

Может быть, костлявая рука Ложного Крупа, крепко державшая в детстве меня за горло, пояснила несостоятельность положения «ты убит вставай!» И, вопреки устоявшемуся среди детей мнению, я почувствовал, что смерть – это не игра. Что это очень серьезно .Что она не только страшна, но неизбежна и непобедима. От нее не убежишь, даже если ты очень быстро бегаешь, от нее не спрячешься, даже если ты лучше всех играешь в прятки, ей не скажешь «чурики», ее не обманешь, сказав, что это не ты, а Колька. Смерть - это ни отец с извечным ремнем, ни злая учительница, ни подлая соседка, которых можно уговорить, упросить, умолить, в конце концов. Ведь даже взрослые, которым, как кажется детям, подвластно все в этом мире, пасуют перед Смертью. Значит Смерть – властелин, повелитель всех живущих на земле. И как бы я не хотел – мне обязательно придется умереть.

А умирать мне очень не хотелось! Не наигрался!

Я пытался поделиться своими рассуждениями с ребятами, но меня никто не хотел слушать. У моих ровесников, в пять-шесть лет, разговоры о смерти вызывали неподдельный смех. Умер – это смешно, потому что в шесть лет мало кто умирает по-настоящему. По их реакции я понял, что о смерти они никакого представления не имеют и иметь не хотят. Для них она – «бука», которой пугают маленьких, несмышленых детей, когда они слишком сильно расшалятся.

Я стал задумываться о смерти, что это такое? Зачем она нужна? И как она ко мне прийдет? А что же будет потом?

Я думал… думал… думал…

Вспоминал, что я слышал о смерти от мамы, от других старших. И все никак не мог представить себе, что меня, или сожгут, или закопают под землю и червяки будут есть мое тело. Уф!... Б-р-р-р…

И никак не мог понять - ну как это - я есть. Руку уколешь - больно. А червяк жрет - не больно? В окно выглянешь - деревья, дома, люди ходят. И вдруг этого не станет... Что тогда?

Я попытался представить себе это...

И тут на меня накатила жаркая волна ужаса. Она пробежала от ног вверх к голове, а потом снова спустилась вниз.

Поскольку я осознал, что этот мир, такой прекрасный, такой интересный, в котором много хорошего, доброго, пусть и не всегда, созданный как будто бы специально для меня, в один, не очень прекрасный день, исчезнет навсегда! Не будет цветов и дождя, не будет холодного снега и осеннего ливня, не будет шума ветра, не будет вкусных конфеток, не будет голубого неба и зеленой травы…

НИЧЕГО НЕ БУДЕТ!

И меня не будет!

И вот это НИЧЕГО привело меня в панику. Я никак не мог заглянуть за эту невидимую границу разделяющую бытие и небытие. Я размышлял. Я представлял это как сон, но во сне я просыпаюсь, а здесь – я уже никогда не проснусь. Столетия пролетят, высохнут моря, разрушатся горы, а я этого не увижу. Но главное – куда денется все то, что я помню! Воспоминания о маме, о запахе клубники, о мяукании котенка – куда все это денется. Голова трещала от недетских вопросов! Мне виделся какой-то темно-коричневый занавес и все. Дальше – ничего. То ли не было ничего, то ли разглядеть было невозможно. Я никак не мог понять того, как это будет для меня, когда ничего для меня не будет! Неужели солнце встанет без меня и я его не увижу-у-у-у-…!!!

В такие моменты мне хотелось дико кричать, заливаться слезами, дрыгать руками и ногами, биться головой об стены, с криком – «Не хочу умирать! Не хочу!» Мне не хотелось не играть, не взрослеть, вообще ничего делать не хотелось, поскольку все это казалось мне бессмысленным. Все равно умру! Так зачем же!

Слезы текли у меня из глаз, в голове шумело, кружилось, мне казалось, что я переворачиваюсь в воздухе так, как будто бы нахожусь в воде, когда голова перевешивает жопу. По телу пробегали какие-то жуткие волны…

Я тряс головой, вскрикивал… страх отступал… я старался посмотреть на мир и подумать – ерунда – у меня еще впереди долгих шестьдесят лет, которые тогда мне казались вечностью.

И всю жизнь я, как трусливый страус, старался спрятать свою голову от страшного вопроса: «Что будет, когда меня не будет?»

Сейчас мне уже пятьдесят семь. Осталось совсем мало времени и иногда на меня опять налетает этот жуткий страх смерти. Я гоню его прочь, гоню, гоню, как могу и, пока, слава Богу, это получается. Но с каждым прожитым днем, я все яснее понимаю, что момент осознания небытия приближается… Ужас!

Мамкины «пугалки-предупреждалки»

Я уже рассказал о том, чего заставляла меня бояться мать.

Но, помимо этого, у нее в запасе было несколько «страшных» историй, которые она, с завидным постоянством, рассказывала мне. Желая, как она уверяла, предупредить меня об опасности, дабы я знал, что бывает в жизни, если не послушаться дельного совета или свернуть с правильного пути. Но мне кажется, что ей самой нравилось их рассказывать и вспоминать, ведь «пугалки» были очень занятные. Причем мать, тогда еще совсем молодая, рассказывала их так живо, так художественно, так занимательно, что мне, каждый раз, как я их слышал, действительно становилось страшно. И это, несмотря на то, что я их слышал много-много раз и знал практически наизусть. Нет, в конце концов, по прошествию определенного количества лет, они мне, естественно, прискучили и я потребовал новых страшилок. Но мать, к сожалению, ничего нового предложить мне не могла. На мое счастье, к тому времени, я стал заметно старше и оторвавшись от мамкиной юбки, стал больше видеть, стал больше общаться. Жизнь начала преподносить мне, хоть отбавляй, таких «страшилок», что волосы на голове вставали дыбом.

Но это, тема другого рассказа.

В этом, я ограничусь только мамкиными «предупреждалками».

Мененгит

Первая и самая важная, по мнению моей матери, пугалка, скажем так, именовалась Менингит. Почему-то мать очень боялась, что я подхвачу эту болезнь и постоянно мне про него долдонила. Что нельзя ходить без шапки, что надо закрывать ушки, что надо надевать не легкую, а теплую, шапочку и так далее. В своем стремлении нахлобучить на меня шапку потеплее она доходила до полнейшего идиотизма. Все дошкольничество я проходил в каких-то неимоверных шапчонках, чуть ли не платочках, придававших мне сходство с девченкой, которых я, естественно, сильно стеснялся, но матери перечить, и боялся, и, в тоже время, понимал что это бесполезно. Малышу собственного мнения иметь не положено, как и не положено возражать взрослым. Вся надежда была на скорое повзросление, когда я смогу, наконец, произнести заветное: «Я так хочу!» И не просто произнести, а еще и сделать так как хочу, без оглядки на старших.

Даже, когда пошел в школу на меня продолжали напяливать шапки, причем не по сезону теплые. С сентября по май я ходил в кроличьей ушанке, вечно мокрой и тяжелой от пота, потому, что, несмотря на свою полноту, бегать с ребятами я любил.





И вот, чтобы убедить меня в необходимости надевать шапку, существовала такая история: «Ездили мы в молодости убирать картошку. Дело было уже в конце августа, когда вечера стоят холодные, а ехать нам пришлось в кузове грузового автомобиля. Дорога была ровная, грузовик ехал быстро, встречный ветер дул крепко и мы полегли в кузове, укрывшись от ветра за кабиной грузовика, для верности, поверх шапок, накрутив еще и платки. А один парень, поднялся, оперся руками на кабину и подставив голову встречному ветру, говорил как здорово, что ветер обдувает голову и развевает его кудрявые волосы. Он стоял горделиво и красовался собой. А когда они приехали в колхоз, то у него неожиданно заболела голова. Сначала несильно, потом, за ужином, сильнее, потом, к ночи, еще сильнее. Он пошел ложиться, но голова заболела так сильно, что он начал стонать, ругаться, скрипеть зубами, а, потом, забормотав нечто бессвязное, буквально минут через двадцать, умер. Его погубил Менингит!» И, конечно, эта страшилка всегда заканчивалась словами «Никогда не ходи без шапки!»

Эта пугалка возымела свое действие без шапки, особенно зимою, я не ходил, да и не хожу по сей день. Привык за многие годы носить, даже летом, какой-нибудь головной убор. А в детстве, завороженный этой страшилкой, я часто пугался, когда, например, забывал одеть шапку в прохладную погоду или же одевал слишком легкую шапку в мороз. Приходя домой я сидел грустно, трясся от страха, ожидая смерти, все время прислушиваясь к себе начинает болеть голова или нет?

Отравился колбасой



Вторая пугалка должна была отвратить меня от некачественных продуктов питания, которых, в то время, было полным-полно. Правильнее сказать не было качественных, а некачественными были абсолютно все, Просто одни из них были более-менее съедобны, другие несъедобны вовсе, а третьи откровенно ядовиты. Так вот, чтобы я не ел всякую дрянь, мать рассказывала историю, которую можно было бы назвать: «Отравился колбасными хвостами».

«Когда мама работала проводником электрички (имелась в виду мать моей матери, то есть, моя бабка), то в вагоне ехал человек, который ел колбасу. День был жаркий, поезд тащился медленно, как похоронные дроги, поэтому ехал он достаточно долго и колбаса подпортилась. Но он так проголодался и так хотел есть, поэтому съел батон целиком, вместе с колбасными хвостиками. Даже мама, проходя по вагону, сказала ему - не ешь концы - отравишься. Но он ответил: «Жрать хочу!»

А потом, когда мама назавтра пришла на работу, к ним пришел милиционер и начал расспрашивать ехал ли такой пассажир в их поезде, показывая, то ли его фото, то ли его паспорт. Мама сразу же его узнала и спросила – что с ним? Милиционер ответил умер! В лесу нашли, неподалеку от станции отравился колбасой!»

Последняя фраза всегда произносилась с пафосом, будто бы речь шла о чем-то возвышенном. Таким способом мать пыталась привлечь мое внимание к морали рассказа и добавляла: «Он съел колбасные хвостики, а именно там скапливается колбасный яд!»

И вот, на протяжении долгих лет, я слушал и слушал про эти колбасные хвостики и колбасный яд. А потом, уже будучи взрослым, заметил, что нарезая колбасу, я всегда выбрасываю колбасные хвостики. И ничего не могу с собой поделать, настолько они въелись в мое сознание. Даже после 90-х годов, когда продукты перестали быть не только ядовитыми, но и некачественными, я все равно чувствовал отвращение к колбасным хвостам. Нет, передо мной не вставал образ матери и не вещал загробным голосом «Он съел колбасные хвостики и мертв». Просто это вошло в привычку.

Следующие две пугалки, по моему мнению, предупреждалками на были, поскольку являлись простым пересказом действительно происшедших событий без поучительной завершающей фразы. Хотя, надо учесть, что мать панически боялась воды она и сама не умела плавать и меня не учила, прикрываясь девизом: «не тонет тот, кто не умеет плавать». Когда я спрашивал почему? Она отвечала: «Потому что не подходит к воде!» И вот, как мне кажется, мать и рассказывала мне эти две страшилки, поскольку в них несчастья были связаны именно с водой. Не банальное утопление, над которым смеются все те, кто умеют плавать, а неожиданная, страшная кара, которая появляется неизвестно откуда и неизвестно за что.

Ослепла от мытья

«Одна женщина приехала в деревню к своим родственникам. Жила там, жила и горя не знала. Вот прошла неделя и она решила вымыть голову. Но в деревне же нет горячей воды, поэтому воду ей грели в тазу. А волосы у нее были густые и длинные. Намочила она их, намылила, ковшиком из тазика воду зачерпывая…

А как отполоскать-то их от мыла? Сколько же черпать придется? Да и воды потребуется не один тазик? Волос-то целая копна. Тогда решила она, благо река была неподалеку, прополоскать волосы там в текучей воде быстрее будет. Вошла она в воду, а вода холоднющая, целиком окунаться не хочется. Зажмурилась она, чтобы мыло в глаза не попало, согнулась в пояс, как бы отвешивая поклон, и стала с закрытыми глазами волосы в воде полоскать. Полоскает-полоскает, головою болтая вправо-влево, чувствует меньше пахнут волосы мылом… Хорошо. Да только устала она стоять головою вниз и решила распрямиться.

Выпрямилась во весь рост, вздохнула полной грудью, глаза открыла, чтобы на волосы свои пышные посмотреть, а в глазах темнота! Она ослепла!»

Никакой морали после этих слов не следовало. Но на меня этот рассказ произвел неизгладимое впечатление. Обладая впечатлительной натурой, я много лет боялся зажмуриваться моясь под душем. Пусть тогдашнее советское мыло жгло глаза, но я терпел. Это мне казалось меньшим злом, чем внезапная слепота. После услышанного, мне становилось не по себе, когда я закрывал глаза в любой воде, неважно в ванной, в реке ли, или просто так - обливаясь из ведра. Я, по-возможности, старался побыстрее их открыть, чтобы узнать не ослеп ли? Много лет прошло, пока я привык зажмуриваться. Вот как сильно подействовала на меня эта пугалка.

Сейчас мне кажется, что эта история довольно старинная, какое-то древнее народное предание в современном пересказе, и мать ее слышала от того, кто истинного смысла в ней не понимал. Поэтому и не было поучающей фразы.

Вспомним ситуацию женщина полоскает волосы в реке, пачкая воду мылом. Дух воды гневается и лишает ее зрения. Это явно языческая страшилка, вернее всего, пришедшая из финно-угорских сказаний. А если вспомнить, что мой дед - эрзя, родившийся в самом центре рязанской области, то может быть он это и рассказывал моей матери в детстве, как сказку. Ей, не знакомой с языческими мифами, истинный смысл повествования был не ясен, поэтому мораль и не прозвучала.

Допрыгался

Следующая пугалка была очень короткая. «Купался мальчик (здесь мать толком не могла сказать, где, когда и кто купался. То ли брат моей бабки, то ли просто мальчик из двора, то ли просто неизвестно кто), нырнул и в ухо ему затекла вода. Вылез он из воды, а ухо заложено - не слышит ничего. Что делать? Решил он попрыгать на одной ноге, чтобы вытрясти воду. Начал он прыгать, а вода не вытрясается! Прыгает-прыгает, стучит ногою по земле, а вода не вытрясается! Обозлился он и вдобавок к прыжкам принялся колотить ладонью по уху... Только начал стучать, как упал замертво! Сердце остановилось!»

У этой пугалки была даже мораль. Даже, не мораль, а цельный рассказ, вернее всего размышление, ненамного меньшее по размеру самой страшилки: «Ухо у него оглохло не от воды, а от того, что он перекупался, замерз и у него сдало сердце. Кровь до уха не доходила. Вот он и не слышал. Если бы отдохнул, может быть и жив бы был. А он стал прыгать – вот сердце и не выдержало».

Эта страшилка на меня никак не повлияла. Во-первых, купался я мало и вода мне в ухо почти никогда не попадала. Во-вторых, когда я докупывался до синих губ, то почему-то никакого страха не испытывал, а, наоборот, хохотал во все горло, когда мать с дикими криками тыкала мне в лицо зеркалом из своей пудреницы, чтобы я увидел цвет своих губ.

Но в 9 мая 2011 года, я сорвался со скользкого глинистого берега и рухнул вниз головою в мутный и грязный омут. С трудом выбравшись оттуда, я обнаружил, что мои уши забиты не то, чтобы водой, а жидкой глиной. Только задумал я взять и попрыгать, чтобы вытрясти ее оттуда, как вспомнил страшилку! Мама родная! Я же замерз как собака (вода в Истре в мае около 12 градусов), устал, еле дышу, поскольку захлебнулся, и мне вообще-то уже пятьдесят один год, и проч. и проч… И не стал прыгать (в мозгу прогремело: «вот сердце и не выдержало»), а принялся аккуратно выковыривать глину из ушей спичками, которых, слава богу, у меня в машине было предостаточно. Слух восстановился на следующий день, а вот глина выкатывалась из ушей еще целую неделю.

Зеркало треснуло или Новогодняя смерть

И последнюю пугалку-предупреждалку я бы назвал так: «Зеркало треснуло или Новогодняя Смерть». Ее мне мать начала рассказывать когда мне стало около десяти годов от роду, поскольку там главной причиной смерти были спиртные напитки. Хотя все было не так примитивно, присутствовал еще и мистический элемент в виде треснувшего зеркала.

Итак, «Справляли мы Новый Год в незнакомой компании. Пригласила нас к себе какая-то семейная пара, поскольку у них была своя квартира. Они были знакомы с кем-то из наших, а с кем точно не помню. Может с Васей Котовым, может с Ларисой. Не помню. Собрались мы за столом, услышали по радио бой курантов, выпили, потом еще выпили и начали танцевать. И вдруг хозяйка дома оступилась и зацепила локтем зеркало. Зеркало качнулось, веревка, на которой оно висело, порвалась. Зеркало упало и разбилось! Все разом перестали танцевать и даже замолкли. Не потому, что весь пол был усеян блестящими кусочками, а потому, что - дурной признак! Зеркало разбилось - значит кто-то умрет! Все испугались! Поскольку были молоды и умирать никто не хотел.

Чтобы успокоиться выпили еще, и еще, и еще. На душе стало легче и праздник продолжился. Пол подмели и затанцевали снова.

Под утро все разошлись, живые и здоровые, правда женщина, разбившая зеркало, сказала о сильной усталости, но, учитывая то, что все много выпили и всю ночь не спали, этому никто не придал значения.

А через два дня она умерла!

Оказывается она подхватила перед Новым Годом гепатит, разрушающий печень, который вначале очень похож на банальную простуду, а она выпила и выпила много. Вот печень то и не выдержала!»

Эта страшилка всегда сопровождалась длиннющей беседой о вреде пьянства. Скучной и занудной. Но мораль выводилась такая никогда не знаешь заболел ли ты гепатитом или нет, а выпьешь и помрешь. Поэтому получалось, что пить никогда нельзя, ни в праздник, ни в будний день, ни с друзьями, ни просто так, чтобы внезапно не умереть.

Как-то этот рассказ на меня не повлиял. Наверное потому, что я не пристрастился, как многие мои русские и, что удивительно - нерусские, даже - евреи, друзья к выпивке.

Но, каждый раз, когда мы с друзьями справляли Новый Год, и пили шампанское, и танцевали, он выползал из памяти, как черт из преисподней и будоражил разум страшными картинками. Я чертыхался, оглядывался по сторонам в поисках зеркала, и поминал его недобрыми словами: «Вот вспомнился, настроение испортил, падла!» Мать в этом я не винил.

Детские страхи

Не скажу, что в детстве я много чего боялся, кроме салюта, но было... Было! Мать, в глупом страхе за мою жизнь, пыталась привить во мне страх ко всему, что есть на свете. Этого - бойся! Того - бойся. Но я, как и большинство детей, считал слова старших не то, чтобы глупостью, а относился к ним с недоверием, генетической памятью понимая, что они перегибают палку, преувеличивая опасность.

Например, собаки - как не желала мать приучить меня бояться собак, ей этого так и не удалось. Как все, вышедшие из крестьянской среды люди, я тяготел к домашним животным, вначале преодолевая страх, навеянный матерью, а потом уже и совсем без боязни.

Мать хотела, чтобы я боялся всего того, чего боялась она сама и это объяснимо Но, каким бы малым не был ребенок, он всегда имеет свое собственное мнение, зачастую идущее вразрез с родительским. Страх перед электричеством, купанием, лазанием по деревьям, катанием на велосипедах, усердно вгоняемый мамкой в мою голову, не прижился там, хотя и внес нечто негативное в мою жизнь. Например, я так и не научился плавать, что во взрослом состоянии принесло мне некоторые неудобства.

Но я боялся совсем не того, чего призывала бояться мать. А чего-то своего, собственного, личного, наверное, запрятавшегося там, в сплетении хромосом, переданного мне моими дальними-дальними предками... об этом я уже писал в «Первомайском салюте».

Ну вот, например, моим вторым детским страхом были черепа и скелеты. С чего бы? Никто меня скелетами никогда не пугал ни отец, ни мать, ни бабка. Бабка, наоборот, говорила, что мертвецов бояться глупо. Ты живого бойся - живой обидеть может, а мертвые не кусаются. Но я все равно боялся, Причем страх этот прошел только к 12-13 годам.

Стоило мне только, пусть даже краем глаза, увидеть в книге или на экране телевизора череп или скелет, как я, сразу же, вздрагивал. Но не просто так вздрагивал, а вздрагивал так, будто бы во мне взорвалась бомба. Казалось все во мне разлетается в разные стороны. Даже дыхание перехватывало. Это от одного-то взгляда!

В школе меня передергивало от вида школьного анатомического скелета, от которого я старался отводить глаза. Панического страха уже не было, но оставалась какая-то неприязнь, гадливость, что ли.

Да и до сих пор ощущение гадливости, нежелание смотреть на кости людей и животных осталось.

Третий мой страх был весьма оригинален, слава богу, он довольно быстро закончился. К 910 годам его уже не было, Но меня он угнетал сильнее всего, потому что всегда был рядом со мною. Как смех судьбы за спиной. Имя ему атомная бомба!

Мое раннее детство пришлось на самый разгар холодной войны. Два идиота Кеннеди и Хрущев, олицетворявшие две политические системы Земли, затеяли дурацкую игру. В обоих странах положение было не лучшее. Про СССР и говорить было нечего - целина, химизация, космос и кукуруза привели к такому упадку, к такому неурожаю, что крестьяне, получившие после Сталина паспорта, бросали все и бежали в города, тем самым, только ухудшая ситуацию. На США надвигался бензиновый кризис - переломный момент, с которым их мир изменялся не только физически, но и духовно - от бессмысленного расточительства к разумной экономии, от показного размаха к скромности..

Нет лучшего средства, отвлекающего народ от дум о своем бедственном положении и поиска причин, его вызывающих, чем война. Война, демонстрирующая, что причина всех бед лежит за пределами страны и уводящая гнев народных масс от собственного Правителя.

Слава богу, до войны не дошло, поскольку одного гада шлепнули в Далласе (памятник убийце поставить надо), а второго упрятали в домашнюю психушку (спасибо Брежневу за это).

Ну, а до этого, в 1962-1964 годах нагнеталось напряжение. По телевизору, изо дня в день, показывали страшилки про Хиросиму, Нагасаки и еще какой-то, разбомбленный американцами город, название коего я позабыл. А бабка, передвигающаяся весьма скверно, на улицу почти не выходила, поэтому смотрела телевизор с утра до ночи. Не надо забывать, что для нее, домашнее кино было внове. Поэтому волей-неволей я, хотя бы краем уха и, хотя бы краем глаза, но слышал и видел эту трепотню и, несмотря на малый возраст, осознал, какая опасность нависла над всеми нами. И испугался!

Днем, ужасы прогоняло солнце и детские игры, но зато ночью, когда темнота выползала изо всех углов, усиливая мои страхи, мне чудилась атомная война, слышалась поступь смерти. Сейчас я усну - думалось мне - и не проснусь, потому что - сгорю и испарюсь, как те, в своей далекой Хиросиме! Я заворачивался в одеяло с головой, чтобы ничего не видеть и ничего не слышать, но это не помогало. Ведь страх был внутри меня и спрятаться от него было невозможно.

В довершение моих несчастий, тогда над городом частенько летали самолеты (такое повелось еще с довоенных лет, когда Чкалов, возглавил подразделение воздушного патрулирования Кремля), поэтому время от времени я слышал отдаленный гул пролетающего самолета. Это настораживало, пугало и прогоняло сон. В глазах вставала знакомая картина ядерного гриба. Памятуя, что бомба летела 45 секунд, я начинал отсчитывать 1... 2... 3... когда же доходил до 60-70, то немного успокаивался и даже мог заснуть.

К тому же, тогдашние троллейбусы дико гудели задним мостом и (кто слышал подобный гул знает) этот звук при торможении напоминал вой падающей авиабомбы, который мы отлично знали по фильмам. И вот я, услышав его, сквозь сон, в ночной тишине, вздрагивал, просыпался и, с замиранием сердца, прислушивался что это? троллейбус или бомба?.Мысли роились в моей голове. Останусь жив или исчезну, испарюсь? Будет завтра или не будет? Конец это или еще не конец? Каждый раз, услышал этот вой, я задавал себе подобные вопросы и мучительно ждал на них ответа… Сон, как рукой сдувало...

Бедное-бедное мое детское впечатлительное сознание. Лучше бы я боялся чертей, волков, лешего или болотную кикимору, понимая, что они - нереальны, чем вполне реальную ядерную бомбардировку. Будь проклят СССР с его пропагандистской машиной.

Полеты во сне

А теперь, продолжая разговор о снах, самый счастливый сон, который бывает, к сожалению, только в детстве это полет.

Летал во сне я достаточно часто, но практически всегда на одном и том же месте. Почему? Загадка, которую вряд ли я смогу разгадать, а, когда, быть может, разгадаю, вряд ли смогу об этом рассказать. Поняли почему? Надеюсь!

Мне снился яркий солнечный день, но без солнца не небосводе. Было светло, даже очень, но чем освещался пейзаж - неизвестно. Может быть небом? Краски, правда, были какие-то неестественные, потому что кристально чистые, без полутонов, как на фотографиях в Журнале «National Geographic». Таких цветов в природе не бывает. Всегда где-то потемнее, а где-то посветлее, но мне снились очень ровные сочные цвета. Как будто бы видимое мною было нарисовано эмалевыми красками. Зеленая трава – однообразно зеленая - простиралась до самого горизонта. Небо голубое, совершенно ровное от одного края до другого и на нем ни облачка. Река синяя – не меняющая свой цвет ни вблизи, ни вдалеке. Волны были, но они смотрелись белыми «барашками», будто бы по чистой синей глади, художник провел несколько белых извилистых линий.

И что интересно - кругом ни одного дерева, вообще ничего, что могло бы затмевать горизонт - ни куста, ни здания, как будто бы я стою на сцене что ли?

Короче - все говорило о том, что это - всего лишь сон, а не реальность и даже не подражание реальности.

Вначале, я видел себя, как бы со стороны. Справа излучина реки. Слева высокий обрывистый берег на котором я стою. Берег почти отвесный, он желтый-желтый. Внизу кусты или деревья что-то густое и зеленое, еще правее река и за ней еще правее низина, заливной луг, изумрудно-изумрудно-зеленый. Такой свежий и чистый что просто ах! Красота!

Я балансирую на краю обрыва, то наклоняясь чуть правее, то наклоняясь чуть левее. Теперь я вижу себя, и со стороны, и, в тоже время, чувствую, что стою на грани, ощущаю всем телом эту шаткую неустойчивость. Удивительная двойственность, странная и необъяснимая. И вот еще - я качаюсь, чувствую, что качаюсь, но горизонт стоит на месте и не раскачивается вместе со мною. Я держусь, но понимаю, что если качнусь посильнее, то полечу с обрыва. Но это почему-то вызывает не страх, а, наоборот, какое-то щемящее чувство грядущего наслаждения, которое, впоследствии, я ощущал только перед встречей с женщинами.

Мои колебания продолжаются несколько секунд...

Рывок...

Внутри меня все падает, вздрагивает, замирает и я лечу..

Плавно и медленно. Ни взмывая вверх, не опускаясь вниз. Лечу, вернее даже - плыву по небесам, поскольку, когда мы говорим «лететь», то подразумеваем быстрое движение. Я вижу как внизу проплывает берег, вижу полосу прибоя, волны... Вроде бы река была не такая большая, но сейчас, когда я над ней пролетаю, она оказалась огромной, как море. Все вокруг такое яркое, чистое...

Я лечу над рекой...

Наконец, река заканчивается и начинается луг... Луг - бесконечно зеленый, такой бесконечный, что я никак не могу, даже с такой высоты, разглядеть горизонт. Зелень течет и течет внизу.. Как будто бы подо мной крутят зеленую ткань. Травы не видно, один только ровный зеленый цвет. Просто я знаю, что это - луг.

Я лечу... а на душе такое светлое, такое чистое, необыкновенное ощущение, удивительное сочетание ощущения полета и падения, страха и наслаждения. Я не лечу, а парю над землей, как парят орлы. Я парю, парю, парю…

Но вот движение мое ускоряется, я падаю! Трава кидается к моим глазам... рывок вверх... снова вниз... мелькает то голубое небо, то ярко-зеленая трава, сердце замирает, будто бы останавливаясь... все, что я вижу смазывается, сливается в круговороте.. Я шарахаюсь… вскрикиваю... и проснулся!

Иногда мой полет затягивался. Я выполнял несколько кругов над рекой, то поднимаясь повыше, то спускаясь пониже. Подлетал к обрыву, пролетал вдоль склона и, что интересно, мог различить рытвины и неровности на его поверхности. Склон был настоящим в этом сне! Он не был, ни ярким, ни одноцветным. Я видел реальный песок с камушками и какими-то чахлыми кустиками травы, Снова пролетал над рекой, любуясь ее темным ультрамариновым цветом. Потом разворачивался и летел над заливным лугом внизу все было зеленое. На виражах приятно замирало сердце. Подъем... спуск… снова подъем... спуск… немного вправо... немного влево... Как на горках. Ух-ух. А потом - традицонный рывок, круговерть и пробуждение.

Никогда не ощущал приземления, всегда просыпался раньше.

Реально такого место я нигде не видел. Да и вряд ли оно может существовать. Чем-то оно напоминает берег Оки в районе Константинова, но там не такой крутой склон, или берег Волги ниже Саратова, но там нет такого зеленого луга. Там все желтое от песка. Я уверен этого места на Земле нет, а если оно и есть, то там мне лучше до поры до времени не появляться.

Когда-нибудь я приду сюда.

Ибо «я есмь алфа и омега, начало и конец...»

Детские сны

Общеизвестно, что детям часто снятся страшные сны. Почему?

Задумаемся. Наверное многие понимают и на себе неоднократно проверяли, что страх - естественная реакция на неожиданное, на неизвестное. Если вы, открывая дверь в свой кабинет, вместо привычной канцелярской обстановки видите, например, море, солнце и песок, то наверное, содрогнетесь. Хотя, сами по себе, эти предметы никакого страха не вызывают. Пугает неожиданность и непривычность их появления. А детям, как нуворишам в этом мире, все ново и неизведано. И обилие страшных снов, как мне кажется, ни что иное, как реакция разума на информацию, к которой он еще не привык, с которой он не знает, что делать. Как с ней поступить - отбросить или положить. А если положить - то куда?

Меня в детстве, и даже в более старшем возрасте, преследовали пять разных, время от времени повторяющихся, кошмаров.

1. Незажигающийся свет.

Он снился мне особенно часто и был таков я, натурально, просыпаюсь, причем совершенно не ощущаю того, что я, на самом деле, сплю. Встаю, выхожу в прихожую, кухню или туалет, где, естественно, ночью темно, привычным жестом щелкаю выключателем, а света нет! Я вижу люстру, но она не горит. Тогда я щелкаю еще, еще и еще а свет так и не зажигается. И тут, я, с ужасом, начинаю понимать – это не лампочка перегорела, это что-то другое, ведь в жизни никогда не бывает так темно! У меня холодеет все внутри. Это не та темнота! Это тьма-тьмущая! Только что я еще видел стены, даже пейзаж за кухонным окном, какое-то окно в соседнем доме светилось. Видел лампочку, которая не светит.

А теперь - нет!

Я оглядываюсь по сторонам и не вижу ничего, кроме непроглядной тьмы. Ужас охватывает меня, но я, каким-то образом, собираюсь с силами и, на ощупь, снова нахожу выключатель. Но он щелкает вхолостую. Света нет! И до меня доходит, что его не будет уже никогда. И вот тогда приходит несказанный страх. К тому же, я чувствую в этой непроглядной тьме, что-то есть. Что-то, чего я не вижу и никогда не смогу, при всем своем желании, увидеть. Не скажу что оно злое, просто неизвестное, непонятное, пугающее своей загадочностью. Что мне делать? Что ждет меня? Что это, вообще, и где я?

На этом месте я обычно просыпаюсь.

Когда я задумываюсь над смыслом этого сна, то мне кажется, что именно так и должна выглядеть Смерть.

2. Отчуждение

Второй сон – самый пугающий. Я просыпаюсь, открываю глаза, смотрю на стену, около которой сплю, и вижу, что она находится намного дальше, чем была тогда, когда я засыпал. Я не могу понять она ли так далеко от меня, или я, наоборот, далеко от нее.

В общем, как бы то ни было мне становится очень страшно. Ведь я не понимаю где я дома или уже нет и что произошло со мною или со стеной. Пытаясь разобраться в ситуации, я протягиваю руку, чтобы дотронуться до стены, а рука удаляется в пространство… она вытягивается... вытягивается... становится длиннее... длиннее… причем с огромной скоростью, а стены все нет и нет…И я уже не пойму - рука ли моя улетает в пространство или я отлетаю от своей руки, лежу ли я на кровати или повис между небом и землей? Я ухожу или возвращаюсь? Проваливаюсь или взлетаю? Ж-ж-жуть!

Хорошо, что я все-таки, просыпаюсь

3. Падающий самолет.

Иногда, среди, в общем-то, обычного сна, неожиданно, я вижу, что с неба падает Нечто такое огромное, такое страшное, готовое накрыть собою всю землю, уничтожить меня, и всех, и вся, и нет никому от него спасения. Страх пронимает меня, но ноги мои прирастают к земле, я не могу убежать, даже не потому, что нет сил, а потому, что понимаю - это бессмысленно.

И, когда, меня уже должно раздавить этой дрянью, я, рывком скинув одеяло, просыпаюсь.

Зачастую это Нечто выглядит как большой гудящий самолет, от которого веет смертью, который распространяет ужас округ себя. Я еще не вижу, что он падает на меня, но уже, заранее, чувствую это. Я пугаюсь. Ищу спасения. Думаю - кукда бы мне скрыться. И тут, замечаю, что он, с бешенной скоростью, падает на меня. Я пытаюсь убежать, но он гонится за мной гул и шум преследуют меня, то приближаясь, то отдаляясь. Он играет со мной как кошка с мышкой, то давая надежду на спасение, то напрочь отнимая ее. Я бегу, бегу, бегу… и слышу, как самолет, с жутким грохотом, падает за моей спиной, ощущаю, что меня догоняет взрывная волна, как она бьет меня спину... подбрасывает... я понимаю, что это - Конец и с этим просыпаюсь.

Бывает, что этот сон всего лишь мгновенье - рев, шум, Нечто, летящее, несущее страх, догоняет, падает...

Рывок - и я просыпаюсь.

Без холодного пота...



4, Дверной проем.

В общем-то, не столь страшный, не такой уж ужасный, но какой-то омерзительно тягостный и тянущий (скажем так) сон. Он не бьет, не вгоняет в холод, не наводит панический ужас, от гнего не хочется бежать, кричать... Но он медленно отнимает все жизненные силы, будто бы растягивая меня на дыбе или выжимает винным прессом.

Мне снится, что стою перед дверью (двери бывают очень разные - может быть и стеклянная дверь метро, обычная входная дверь подъезда, квартиры и вообще - какая-то абстрактная Простодверь), знаю, что мне нужно, просто необходимо, войти в нее. Я открываю дверь, которая сразу же исчезает из поля зрения, но пройти через дверной проем не могу! Как будто бы его заговорили.

Я тычусь, тычусь, как слепой котенок, но упираюсь в невидимую преграду. Прямоугольник дверного проема как заслон. Разумнее было бы повернуться и уйти (иногда я пытаюсь так поступить, но неведомая сила возвращает меня обратно). Я не могу, я должен, я обязан (!) войти внутрь. Причем, зачастую. Меня окружает толпа - люди входят и выходят, и только я один стою, упершись в пустоту.

Тогда я собираю все силы, напрягаясь всем телом и пытаюсь продавить, промять, разорвать собою эту прозрачную перепонку. Я давлю, давлю, давлю, уже не понимаю я ли давлю на нее или она на меня давит. Все тело стонет и болит, а она не рвется и не рвется. Я упираюсь в нее так, что все тело каменеет, меня тянет и мучит рывок и вот я внутри.

Я вошел!?

Но как?

Не знаю! Потому что не помню как проскочил через дверной проем. Я просто оказался за ним. Я пытаюсь осознать момент перехода с одной стороны на другую и не могу. В некоторых случаях, я пытаюсь рассмотреть дверной проем в тот момент, когда я вхожу в дверь. Но нет! Я не могу его увидеть. Я просто появляюсь с другой стороны двери и все. Вот такая хитрость!

5. Черти в дверном глазке.

Этот сон всегда разворачивается по стандартному сценарию. Разными бывают только действующие лица.

Звонок в дверь… или стук, иногда обычный, иногда настойчивый, но в нем нет никакого намека на приближающуюся опасность.

Я подхожу к двери и, как учила меня мама, смотрю в глазок кто пришел?

А там – нечистая сила!

И вся эта нечисть норовит ворваться ко мне!

Причем ее невероятно много. Вся площадка забита ею.

Либо просто черные веселые черти машут рогами и хвостами, потрясая копьями или трезубцами, либо, всевозможных размеров и оттенков, болотная и лесная нечисть какие-то пузатые тролли, безголовые, многоголовые, чудища, коротконогие, длинноногие как цапли… Корчат рожи, высовывают языки. Короче - дразнятся, потому что знают - мне их не одолеть, мне их не задержать.

Один раз ко мне явилась даже бабка Смерть, трясущая косой и болтающая своим безглазым черепом вправо и влево. Бывали и пираты в треуголках со старинными пистолетами, были и обыкновенные разбойники и просто бандиты, которые очень хотели войти. Но, несмотря на это, у меня почему-то нет страха от их вида. Мне неприятно, гадливо, но я не забиваюсь в угол, не бегу, не кричу от страха, а просто не хочу их пускать!

И наваливаюсь плечом на дверь, чтобы эти гады не ворвались в квартиру. Растопыриваю руки, налегая всем телом на дверь.

Порою мне кажется, что я уже не глжу в глазок, а сама дверь становится прозрачной и через нее я вижу лестничную площадку, заполненную гадостью.

Ни страха, ни ужаса, только одно желание - держать и не пущать!

Обычно сон заканчивается на этом месте. И я просыпаюсь с оцепеневшим телом, затекшими руками и ногами.

Хотя бывали случаи, когда нечисть все-таки врывалась. Часто через глазок, иногда просачивалась прямо сквозь дверь. Но вот незадача на меня она не обращала никакого внимания, а неслась мимо или даже через меня, черным вихрем, куда-то вдаль, вдаль, вдаль…

Были разновидности этого сна, когда я гляжу в глазок и никого там не вижу, но как бы чувствую или слышу, что Кто-то поднимается по лестнице. Иногда крадучись, иногда настойчиво и уверенно. Я знаю, что Он - один и мне становится страшно. Я жду, затаив дыхание, жду Его, но Его нет и нет. Хотя я знаю, что Он идет и рано или подойдет к моей двери, и меня трясет от страха, потому что я знаю - дверь мне не удержать, бежать я не могу, потому что страх сковал мои члены...

К сожалению, наша жизнь есть, всего лишь, ожидание Смерти.



Вот такие кошмарные сновидения сопутствовали моему детству, да и не только детству. Сломанный выключатель преследовал меня лет до сорок. Редко, правда, очень редко один раз в год, но все же.



Но были у меня и иные, можно сказать, вещие сны.

Как-то мне приснилось, что я смотрю из своего южного окна на первый корпус и вижу его наполовину разрушенным. Крыши нет, верхние этажи пробиты, окна зияют пустыми глазницами сквозь которые проглядывает сумеречное небо. Жутковатое зрелище. Сон идет в нескольких планах. Одновременно я смотрю и как бы из окна и как бы снизу, стоя около Валеркиного окна. Я чувствую, что вокруг никого нет, я гляжу на разрушенный корпус, вижу пустую улицу по ней никто не ходит и не едет, вижу старую кирпичную пятиэтажку –- в ней темно, окна не светятся –- никого нет. Оборачиваюсь вокруг, почему-то не видя собственного дома, но все окна темные - и в маринкином доме, и в моем старом. Может в городе, а может и на всей земле никого не осталось? Я приближаюсь к развалинам прямо из своего окна, не спустившись по лестнице, а просто перескочивши пространство и вдруг вижу, что в каком-то окне разрушенного дома мерцает огонек, будто бы от свечки, потом вижу в другом, в третьем...

И до меня доходит что это не обычный свет, а потусторонние, погребальные свечи, и это не люди зажгли их. Вскорости все развалины заполняются маленькими яркими точками-свечечками.

Мне стало дико и страшно, и я проснулся.



Так вот, когда я в 2009 году писал эти строки, то не знал что этот сон – вещий! Его смысл прояснился только в начале 2010 года, когда во время строительства теплотрассы, практически под первым корпусом обнаружили склад боеприпасов. Сколько снарядов там было – не помню По-моему 250 или что-то около того. Какая разница сколько – хватило бы чтобы превратить здание в то, что я видел в своем сне. Да, я видел в своем сне Смерть. Я только не мог понять – откуда она исходит? А Смерть столько лет лежала в земле и ждала. Ждала своего часа, который, слава Богу, так и не наступил.

Видимо, вдоль трассы современного проспекта Жукова, там, где стоят сейчас дома 20 корп. 1, 22 корп. 1 и т.д. были полуземляные склады для хранения боеприпасов.

Когда мы приехали сюда в 1965 году, то на месте современного дома 18 стоял такой артиллерийский амбар. Невысокий, в один этаж, удивительно длинный, из серого силикатного кирпича, ставшего практически черным от старости, мрачный как старинный замок с привидениями, он тянулся от одной девятиэтажной башни до другой и был обнесен забором. Вокруг него уже стоял целый район пятиэтажек, а амбар почему-то сохранялся. Что там было – я не знал. Мы катались вокруг него на самокатах, потому что он был как бы на горе и от него удобно было скатываться. Теперь я понимаю – откуда взялась эта горка. Это была засыпка артиллерийского амбара. То что мы видели его одноэтажным, ничего не значило – несколько этажей могло находиться под землей. Потом его все-таки срыли и построили на его месте, такой же длиннющий, дом 18. Когда это случилось – точно не помню, но Надя Лисицина (про которую есть отдельный рассказ в разделе Школа 131) жила в этом доме в самом крайнем окошке на первом этаже. И это было в 1971 году. Значит амбар убрали к 1970 году – столетию Ленина. А под 1 корпусом 20 дома, видимо был такой же амбар, который снесли еще до нашего переезда сюда.. При строительстве, что-то вывезли-вычистили, а какую-то его часть не заметили, а может не захотели заметить – ну ее – вывозить, уничтожать, на фиг надо.

Авось не рванет!

Повезло – не рвануло.

Но для тех, кто жил в этом доме, эти годы могут быть названы «Сорок пять лет на пороховом погребе». В натуре!

Удивительно как беспечно или же, скажем так, по-хамски, вела себя Советская власть. Какому идиоту, взбрело в голову построить жилой район на старых артиллерийских складах, взрыв которых 9 мая 1920 года потряс всю Москву. Нет у меня ни времени, ни желания, ни возможности копаться в архивах, выискивая его фамилию. Какая разница – Иванов, Петров, Туманишвили, Коган, Исламбеков… Не важно – имя им – СССР. Виноват не конкретный человечек, а система, возомнившая себя, подобно хитроумному Одиссею, сильнее Бога, сильнее природы и всегда шла наперекор стихии.

Пожар потушили, склады перестроили, воздвигли радиостанцию Коминтерна (на значительном удалении от складов) - все это нормально, ведь людей там практически не было.

Но в конце 50-х годов начали возводить огромный жилой массив - вот это гадко. Все наше детство прошло около плакатов «Костры не разжигать» и «Не копать». Машины с саперами в конце 60-х годов приезжали каждый месяц.

Были и жертвы.



Но вернемся к моим снам, а то я отвлекся…

Два раза в детстве у меня был бред.

Один раз, когда мне было пять лет, и я болел очередной простудой может температура была высокой, а может так, просто, без видимых причин, начался бред. Мне показалось что кроватка, на которой я лежал, наклонилась и я сейчас из нее выпаду. Причем выпаду не на пол, а на стену, которая вытягивалась вниз серой воронкой. Кровать наклонялась, удлинялась, я хватался за край кровати, за спинку, за руки матери, плакал, кричал… Но биться, не бился, только махал руками и вопил. Было страшно, очень страшно, что сейчас упаду туда, откуда мне никогда не выбраться. Комната казалась маленькой, мать почти не различимой…

Страх и Ужас…



Второй раз, бред посетил меня в двенадцатилетнем возрасте. Я лежал в постели с температурой и читал книгу «Два капитана», про войну, стрельбу и бомбежку. И вроде температура-то не зашкаливала, но мать уверяет, что бред - результат принятого мною сульфадемезина и называет это аллергией. В это я не верю. Рожу может раздуть, спина может зачесаться, но бред от него - это уж слишком.

Короче - ночью я проснулся от того, что начался бой. Я услышал стрельбу, раздирающий душу визг падающих авиабомб, грохот разрушаемых зданий. Увидел себя, стоящего посреди всего этого ужаса и понял, что надо бежать. Бежать, пока тебя не застрелили, пока тебя не разбомбили. Я ринулся к двери, чтобы вырваться и удрать от этого кошмара. Но дверь была заперта, а я никак не мог повернуть вертушку замка, поскольку руки мои тряслись, да и сам я бился в конвульсиях. Там меня и поймала мать, но я вырывался, а поскольку мне было уже двенадцать лет, то удержать меня ей было сложновато. Страх придал ей силы и она справилась с трудной задачей.

Потом, минут через десять, это как-то само-собой прошло. Как говорится в таких случаях - наконец, проснулся. Может мать облила мне голову холодной водой. Хотя вряд ли она отпустила бы меня, а может смогла затащить меня в ванную. Может быть что другое не помню, да и мать, смертельно испугавшаяся в тот момент, тоже ничего не запомнила.

Удивительно как я все это ощущал видел, и квартиру, и мать, и мебель, но все как бы прозрачное, через которое просвечивали разрушенные дома, бегущие солдаты, автоматные очереди, взрывы, горящие обломки. Я был одновременно в двух мирах – реальном и воображаемом, но реагировал почему-то на воображаемый. Он казался мне естественным, а естественный - воображаемым. Дикое состояние. До сих пор вспоминаю с содроганием.

И, в третий раз, бред у меня был, когда мне стукнуло аж 42 года. Но, слава богу, он прошел без физического возбуждения, одной только нереальностью.

Я глянул в сторону окна и, увидев там Ирину Алекаеву, стоящую ко мне спиной, почему-то не удивился тому откуда она взялась и что она здесь делает. Ее появление показалось мне вполне естественным. Я не испугался, и не удивился, и не задумался над этим, даже заметив, что Ирина одета как-то не по своему - во все белое, что в общем-то, было и не так удивительно, поскольку мы с ней столько лет не виделись и ее вкусы могли кардинально измениться. А вот то, что она была прозрачной и сквозь нее просвечивал подоконник, радиатор отопления и оконный проем - настораживало и наводило на мысль, что пришла пора вызывать «скорую». Что я, собственно, и сделал.

Прощай, детский сад

Меня, в четырехлетнем возрасте, родители решили устроить в детский сад, находящийся в Даевом переулке, что, в общем-то, одинаково далеко, и от отцова дома на Кутузовском проспекте, и от мамкиной работы в Кунцево. Но, в те годы, детей народилось так много, что детских садов не хватало. Собственно говоря, выбирать было не из чего.

Теперь вопрос - зачем вообще это было нужно?

Ведь матери требовалось, после работы, ехать за мною в детский сад, потом, со мною, на Кутузовский, а оттуда возвращаться на Комсомольскую. А утром, соответственно, повторить весь этот путь в обратном направлении. Зачем эти мучения, передвижения, потеря времени и сил, причем, ощутимая?

Мать уверяет, что хотела приучить меня к коллективу, дабы впоследствии, мне было бы легче учиться в школе, и в институте, да и работать тоже. Чтобы я не был «маменькиным сыночком».

Если бы это было правдой, то, наверное, надо было начинать пораньше - еще с яслей. Или хотя бы позволить мне большего общения со сверстниками во дворе. Однако этого не было и я играл всегда один, под присмотром бабки или матери. Никаких закадычных друзей в отцовом дворе у меня не было, поскольку меня берегли «от дурного влияния улицы», как нередко повторяла мать.

Поэтому, мне кажется, что истинной причиной была моя бабка, которая, как я уже писал, была не по годам дряхла, и не имела никаких сил со мною заниматься, а точнее - приглядывать за тем, чтобы я чего-нибудь не натворил.

Типа - спички детям не игрушка!

Всему этому предшествовал достаточно неприятный случай, который я, к сожалению, совершенно не запомнил, поэтому передаю его полностью со слов матери.

У бабки, как человека болезненного, был целый ворох разного рода лекарств, который хранился в надкомодном шкафчике, куда мне так просто было не залезть. Во всяком случае - рукою, даже если бы я встал на цыпочки, мне, ну никак, не дотянуться. Видимо, поэтому, ящик тот и не запирался. Уж не знаю, насколько эти лекарства были опасны, но мне наистрожайщим образом, было запрещено к нему приближаться. Родители понимали, что рано или поздно я вырасту и смогу дотянуться до шкафчика, поэтому пытались объяснить мне, что этого делать нельзя.

Идиоты!

Лучше бы купили замок!

Любопытство - главный жизненный стимул, но одновременно и то, что сгубило кошку. Как они забыли о том, что запретный плод сладок, а для детей - в особенности. Ведь мой отец сам не так давно вышел из детского возраста. Неужели он-то не понимал всей опасности подобных запретов? Не вспоминал свое детство? Хотя, есть такое подозрение, что в семье он слова не имел. Малыш еще - на пять лет младше матери! А может, сказалось атеистическое советское воспитание? Пускай мать, на склоне лет и объявила себя христианкой, но так и не выучила, хрестоматийные «Десять заповедей» и «Отче наш».

К тому же они просмотрели, как я вырос из ползункового возраста и научился пользоваться табуреткой.

Мы жили в коммунальной квартире (две комнаты, две семьи) и конечно, поскольку в каждой семье хранились несметные сокровища, на каждой комнатной двери имелся замок. На нашей двери, к несчастью, стоял самозакрывающийся - достаточно было только хлопнуть дверью и он срабатывал1. После чего его можно было открыть только ключом.

Так вот, бабка отправилась на кухню, открыв, перед этим, пошире форточку, дабы проветрить комнату. Ключ она, естественно, с собой не взяла, поскольку вышла всего лишь на минуту. Но, доя беды минуты хватило! Внезапный порыв ветра захлопнул дверь. Замок защелкнулся. Я остался один в комнате. Бабка - за дверью.

Видимо, сразу же вспомнив про свои лекарства, в панике, она начала дергать и давить дверь. Правду говорят, что в экстренных ситуациях силы людей непомерно возрастают. Шестидесятилетняя старуха, которой лишний раз было тяжело выйти на улицу, сумела оттянуть дверь настолько, чтобы через щель увидеть страшную картину. Я, поняв, что бабке теперь в комнату не войти, первым делом, рванул к заветному, запретному шкафчику и, встав на табуретку, уже роюсь в его содержимом. Бабка омертвела от страха! Соседка была на работе. Бабка в квартире одна. Бежать за помощью куда-то было уже поздно, ведь я мог в любую секунду начать пробовать ее снадобья на вкус. А там были, и порошки в фантиках, и таблеточки разных цветов, форм и размеров. Все такое необычное, загадочное и интересное. И, вероятно, очень вкусное! Ведь недаром мне запрещалось туда залезать.

Не найдя под рукою ничего подходящего, что могло бы помочь открыть ей дверь, она отчаявшись, с разбега рискнула ее выбить. И ей это удалось! С ее то комаринным весом! Ведь бабка была невысокого рост и повек жизни очень худая. Из последних сил она оттащила меня от смертельного шкафчика, вырвала из рук какую-то дрянь и рухнула, как была, посреди комнаты.



Она не вставала почти неделю...



Воспитанный в семье, набалованный, я не выдержали и нескольких часов в обществе себе подобных, лишенный своих вещей, игрушек, уютной домашней обстановки, внимания, в конце концов. Детсадовская нянька, в отличие от родной бабушки, глуха к твоим просьбам. Ощутив ужас всей этой проказарменной жизни, которая впоследствии, будет мучить меня в школе, особенно в начальной, я, в самый первый же день, устроил побег. Благо на дворе было лето и одеваться было не нужно. А к калитке, которая, естественно, заперта не была, вела мощеная дорожка. Но самое главное, что моя детская память сохранила путь к входной двери.

Поэтому я, осторожно вышел из комнаты и, поплутав немного, все же добрался до входной двери. А откуда уж, сломя голову, ринулся к калитке. Один шаг - и свобода!

Не знаю, как я собирался дойти до дома. Я этого не помню, а мать, насмерть испугавшись моего поступка, видимо не стала расспрашивать меня об этом. Я даже не знаю насколько я удалился от детского сада.

Мой уход, конечно, не был замечен никем и я бы наверное мог бы и потеряться в этом громадном, по моим детским годам, городе. Но, сейчас уж точно не помню - мужчина или женщина, молодой или старый, но кто-то, заметив меня одиноко бредущего по улице, поинтересовался куда я иду? И получив от меня очень простой и конкретный ответ: «Домой», кинулся искать моих родителей, которых, конечно, найти было невозможно. Собрался народ, как мне казалось - толпа, хотя, быть может, это были всего три-четыре человека. Они стали с пристрастием допрашивать меня, ну и я раскололся, сознавшись, что иду из детского сада, который мне противен.

В общем – меня вернули на место. И заперли на ключ.

Остаток дня я провел в одиночной камере.

После чего я до самой школы воспитывался дома.

Собственно говоря – не ахти какое событие. Но, когда мать рассказывала мне об этом, у меня в глазах возникла картина: «Долгая-долгая, уходящая прям в горизонт, узкая асфальтовая дорожка, в конце которой виднеются два больших кирпичных столба ворот. Самих ворот не видно, только яркий голубой свет между столбами. А по краям дорожки, - лес, такой густой, такой высокий, что уходит под самые небеса, только я вижу, что это не деревья, а кусты, гигантские кусты...»

Насколько все это соответствовало правде я не знаю. За всю жизнь я так и не удосужился побывать в этом месте. Может быть, это просто ассоциация, а может быть какая-то зарисовка с натуры?



1 Моя мать очень любила эти замки, поскольку, очень боялась запамятовать и оставить дверь незапертой. Но, мы чаще забывали взять с собой ключи из-за чего в новом доме пришлось несколько раз выламывать дверь. Дверь захлопывалась и захлопывалась, пока я, достигнув двенадцатилетнего возраста, не разобрал замок, удалив из него язычок и пружину.

Колыбельные песни

(Тексты всех песен приведены в Приложении №1)



Хорошо помню как мать пела мне колыбельные песни.

Я закрывал глаза, мне виделось черное небо, а на нем звезды... Много звезд... и маленькие, и большие, Причем их было нереально много, как никогда не бывает на настоящем небе. И все они светили достаточно ярко, перемещаясь, время от времени, по самым замысловатым траекториям. А среди этих звезд звучал мамкин голос. Он был высоко-высоко вверху, где-то даже выше звезд, выше неба, а я лежал глубоко внизу и пытался образно представить себе то, о чем пела мне мать1.

Песни были очень разные, поэтому и фантазии мои сильно отличались друг на друга. Здесь я описал только самые запомнившиеся мне песни, те, которые мать пела довольно часто. Хотя, она перепела мне, наверное, весь тогдашний популярный репертуар. Услышав какую-либо песню по радио2, она старалась тотчас же ее запомнить, чтобы вечером спеть мне.

Классические колыбельные «Спи, моя сапа, усни, в доме погасли огни...» с несколькими разными вариациями текста, рисовали картины очень маленького, скорее даже кукольного, чем настоящего, домика в два этажа (чем-то похожего на тот, что стоял перед нашими окнами в отцовом дворе), в котором, одно за другим. гасли окна, а затем возникали совершенно фантастические вариации на тему Ветра, Солнца и Орла, которые и словами-то описать почти невозможно. Ветер рисовался мне каким-то лукавым облачком, постоянно меняющим свою форму, вертящимся, то влево, то вправо. Таким же непоседливым, как и я сам. Солнце не было похоже на то, что рисовали в песне «Пусть всегда будет солнце» - кружочек с торчащими палками Оно скорее напоминало щит Давида, но, по-моему, с удвоенным, если не утроенным, числом граней. И было какое-то солидное, тяжеловесное, вряд ли походившее на няньку, если только не на знаменитую Фрекен Бок, о существовании которой я, в то время, естественно, не знал. Орел был совсем какой-то ненастоящий, похожий на голубей, которых я каждый день наблюдал из окна. Я даже не знаю - показывали ли мне картинку орла или нет. Наверное в какой-нибудь книжке орел встречался, но не запомнился мне. Единственное что я знал наверняка о нем - то, что Орел - большой. Вот и видел во снах эдакого большого голубя с громадными крыльями, которые он поднимал и складывал совсем не по-орлиному. Помню еще, что в словах «ветер после трех ночей, мчится к матери своей» я видел себя, провинившегося неизвестно какой виной, и возвращающегося домой, но среди белых облаков. И мать смотрела на меня откуда-то свысока. Ее лица я не видел, да и ее саму не видел тоже, просто знал, что она на меня смотрит. Потом, повзрослев, я узнал, что так в религиях описывается Рай.

Мне становилось очень весело, когда мать, уставшая до неверояности, начинала путать слова и строчки, заставляя птичек засыпать в пруду, а рыбок в саду. Порою, мать начинала петь все тише, и тише, и засыпала раньше меня. А, вместе с нею, уже безо всяких песен, спокойным сном засыпал и я, убаюканный ее теплым дыханием.

Из популярных песен запомнились: «В далекий край товарищ улетает», «Сиреневый туман» и «Случайный вальс».

Засыпая под первую песню, я пытался вообразить тот самолет, за которым летят «родные ветры». И мне рисовалась довольно интересная и яркая картина. Ветры мне виделись, как на книжных иллюстрациях, в виде седых старцев с раздутыми щеками, которые, то догоняли, то обгоняли самолет, в общем, играли с ним, как стая щенков. Мне очень нравилась, и эта песня, и эта моя фантазия. Было в ней, что-то такое доброе, высокое и восторженное. Но в своей жизни я так ни разу и не летал на самолете. Сколько раз я не пытался это сделать, страх высоты, ощущение пустоты под ногами, все время останавливали меня.

Фраза: «Любимый город в синей дымке тает» мне почему-то слышалась как «Любимый город в синий дым кидает». Либо я не знал слово «дымка», либо мать, у которой рот с устатку не раскрывался, так произносила, а может мне этот вариант просто нравился больше –- не знаю, не знаю…

В этой песне есть еще предложение: «Любимый город может спать спокойно» и, когда я долго не засыпал, мать начинала акцентировать на словосочетание «спать спокойно». Иногда в легкой форме – просто пропевая их погромче и поочетливей, как бы разрядкой3, а иной раз (когда было уже невтрепеж) – в приказной, с такой экспрессией, будто бы хотела вбить эти слова в меня, своим голосом, как молотком.

Несчастная – она, как большинство советских женщин из простых семей, работала! Ездила с Комсомольской в центр города на работу, затем приезжала на Кутузовский ко мне, а, уложив меня, возвращалась снова на Комсомольскую, шила, стирала, вязала, убирала, готовила обеды. И в довершение, на ночь глядя, пела мне песенки, не давая ими заснуть себе, и убаюкивая меня.

А вот «Сиреневый туман» мне, в те годы, оказался не по зубам. Я никак не мог понять зачем прощаться навсегда, когда можно просто уехать вдвоем или же не уезжать совсем. Своей непонятностью меня очень мучила эта загадочная песня! Мне казалась она неестественной, надуманной, но, заложенный во мне инстинкт, говорил, что взрослые всегда правы. А раз правы, то песня не лжет. В этом всем есть какой-то смысл, но я его не понимаю. Еще не понимаю. Я думал, думал, думал – и все равно не понимал!

Ну, зачем так поступать? По какой причине? Вокруг этой песни роились вопросы, на которые я, по своему малолетству, не находил и не мог найти ответа. Почему я не спрашивал об этом у матери? Не знаю. Может быть, я тогда еще не умел говорить? Или, понимая все душою, не мог выразить свои вопросы правильными словами. Может быть, может быть… Кто помнит себя ребенком, тот знает, что понятия, образы приходят к нам намного раньше, чем нужные слова. И даже будучи уже очень взрослыми, мы, порою, мучаемся в поиске нужных слов для выражения своих мыслей.

А тогда, лежа в кроватке, и прислушиваясь к маминому голосу, я представлял длинный пустынный перрон, почему-то, именно последний, вагон, видимый сзади, проводницу с флажком и сиреневый туман за вагоном, подсвеченный будто бы прожектором. Нет, нет – не луною, а каким-то ярким земным искусственным светом, но не сверху, а как бы вровень с платформой. Себя я ощущал, как-то неопределенно, не участником, а сторонним наблюдателем, который был не на перроне, не в поезде, а ГДЕ-ТО… и что-то неясное проглядывало, то в окне вагона, то в окне задней тамбурной двери. А туман заволакивал картинку. Я силился разглядеть – что же там? Но какая-то неведомая сила не давала мне приблизится к вагону, заставляя наблюдать все это со стороны и сквозь туманную мглу. Я тянулся и тянулся к вагону, но туман, в ответ, наступал, сгущался... и на этом я обычно засыпал, укутываясь сиреневым туманом.

Удивительно, но через четверть века в моей жизни воплотится все то, о чем пелось в песне. Не будет только сиреневого тумана и кондуктора. И уезжать буду я. Будет обычный теплый августовский вечер, будет, и полночная звезда над саратовским вокзалом, и наши пальцы, сплетенные вместе, и ее нежные губы. В какой-то момент она вдруг скажет: «Я знаю – ты не вернешься», а я криво ухмыльнусь и не попрощавшись, как обычно, просто повернусь и войду в вагон – ведь мы расставались всего лишь на одну неделю, а расстались на целую жизнь. С того дня прошло уж тридцать лет, но я так и не понял – правильно ли я поступил или нет. Видимо мне не хватило всей жизни, чтобы постичь смысл этой песни.

Точно так же, не давалась мне песня со словами: «…три года ты мне снилась, а встретилась вчера…» В мои четыре года, три года – это была целая жизнь! Я не мог себе представить, что чего-то можно ждать долгих три(!) года. Взрослый период доказал, что многого приходится дожидаться не то, что три года, а намного дольше, порою, всю жизнь, да, иногда, так и не дождаться.

«Случайный вальс» убаюкивал меня нежной фразой: «...спит городок...». Да и сама мелодия песни очень мягкая, спокойная, размеренная идеально подходила для колыбельной. Я удивляюсь почему ее еще не включили в сборник колыбельных песен. Эта, танцующая, вне времени и пространства, вальс, пара нагоняла сон своими легкими и плавными движениями. Я и не задумывался над содержанием песни, мне было глубоко безразлично после каких-таких «тревог» «спит городок», почему «в этом зале пустом» и зачем «скажите хоть слово, сам не знаю о чем». Я представлял огромный пустой зал, очень похожий на театральную сцену, которую я видел по телевизору, но полукруглую и с какими-то эфемерными бесформенными сероватыми стенами – то ли это был туман, а, может быть, камень, или же ткань, и, в самом центре зала, две фигуры, в развевающихся белых очень длинных одеждах, слившиеся в танце. За женщиной разлетался то ли длинный белый шарф, а может быть такие волосы? Вначале я смотрел на них как бы издалека – они казались совсем небольшими, как танцоры в старинных музыкальных шкатулках. Они все кружились, кружились и кружились, и я приближался, риближался и приближался к ним… все ближе, ближе и ближе… Фигуры, вертелись все быстрее, то, что называется - в вихре вальса, постепенно, закрывая собою все и вся, зал исчезал и я уже видел только колышущуюся белую ткань, и, с этим, засыпал...



Моя мать умудрялась перекроить в колыбельные даже такие песни, которые, как говорится, и близко к ним не стояли. Например, «Песенку фронтового шофера» или «Песенку военных корреспондентов». Ей удавалось, так растянуть, так распеть их мелодию, что из них получились чудные колыбельные. Моя вам в том порука. Тем более, что и в оригинале эти песни исполнялись достаточно монотонно, без экспрессии, с подделкой под естественное непрофессиональное пение. Мне запали в душу, с той поры, слова «мы вели машины, объезжая мины, но баранку не бросал шофер» и «с Лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом, первые врывались в города». Не знаю чем эти фразы для меня, ребенка, были примечательны, но запомнил я именно их. Наверное, каким-то мужеством и героизмом, которое свойственно любому мальчугану, с самого рождения. То, что Лейка не садовый инструмент, а фотоаппарат, моя мать, как не странно, знала, ведь приятель ее юности Женька Чернов был фотографом4.

Чтобы заставить меня спать, когда мне этого совсем не хотелось, в ход пускалась «тяжелая артиллерия» – городской фольклор. А попросту говоря – уличные песни. Вспоминаются четыре – «Электричество», «Песенка барабанщика», «Смерть футболиста» и «Колумб Америку открыл…». Мне они так нравились, что я был готов слушать их снова и снова несметное количество раз. Для матери в них было одно очень важное достоинство перед всеми остальными – чтобы их услышать я, безоговорочно, соглашался лечь в кровать. Очень часто, это был единственный способ затащить меня туда. Ну как же я мог отказаться от того, чтобы снова услышать про то, как «нам электричество злую тьму разбудит», или «нажал на кнопку – чик-чирик и ты уже косой», или же «хотя бы милиционер, но только не барабанщик».

В «Смерти футболиста» меня приводила в восторг фраза «не надо мне поповской банды» – я сразу же представлял себе эдаких хулиганов (вроде тех, что иногда проходили по нашему двору и мать, с испугом, прижимая меня к себе, говорила – «хулиганы идут!») в черных рясах, клобуках и с огромными крестами на шеях. Но мне было совершенно непонятно с каким таким «нарком здравым» играл этот несчастный футболист и я, как-то, спросил об этом у мамки. А та, видимо, не имела понятия о существовании Наркоматов или же попросту никогда не задумывалась об этом слове и ответила мне очень лаконично: «Это команда такая», не вдаваясь в подробности и даже не произнеся правильно ее название. К тому времени, я уже знал о существовании футбольных команд с совершенно необъяснимыми, для моего детского рассудка, названиями: «Спартак», «Динамо» «Цеэска», поэтому я не удивился и выяснять больше ничего не стал. Хотя последнюю часть названия команды воспринимал как отдельное слово и представлял себе эдакого здравого Нарка, вроде богатыря Ильи Муромца, чьими картинками пестрели тогдашние детские книжки. Громадного, широкоплечего с кулаками как пивные бочки. Да такой может побить кого угодно! Благодаря этой песенке я выучил названия игроков футбольной команды – моя мать в юности (по тогдашней моде) интересовалась футболом и разъяснила мне, и кто такой «бек», и что такое «аут». Но в щенячий восторг меня приводили последние строки: «на парашюте с того света бочонок водочки с селедочкой…». И я всегда крепился, чтобы не уснуть раньше, чем мать допоет ее до конца. Хотя не всегда мне это удавалось.

Кстати, моя мать, да и бабка, очень лояльно относились к упоминанию о спиртном. С ранних лет меня поили российским Кагором – от малокровия. Хотя в доме у нас никогда выпивки не было, но мать, перед праздниками, особенно – перед Новым Годом, покупала, то коньячок, то вермут, которые очень любила. И бутылка не пряталась, а стояла на видном месте – за стеклом в серванте. Вот подарки для меня – те прятались и прятались глубоко, чтобы, не дай бог, не откопал раньше времени. А выпивка – выпивка – никогда. Поэтому, мать совершенно спокойно пела мне, как про «бочонок водочки», так и еще одну, ну уж совсем пьяную песню, которую кто-то окрестил «Застольной», хотя мать называла ее «Колумб Америку открыл…». И я, с превеликим удовольствием, слушал, и про Коперника, который, дурак, не напился, и про Колумба, который, дурак, не открыл «на нашей улице пивную», и про Дарвина, который, дурак, не женился.

Кроме этих песен, подобных слов и выражений при мне никто никогда не произносил. Это была единственная возможность услышать нечто подобное. Поэтому я сразу забрасывал игрушки, заползал под одеяло и готовился слушать…

Меня никогда не покидала надежда, что мать споет мне что-нибудь новое, еще ни разу не слышанное…

Но, увы...

Были еще несколько песен, ни по мотиву, ни по тексту, никак не подходящие под колыбельные. Такие бравые и веселые, прямо таки, маршевые, в исполнении матери, получались даже очень и очень убаюкивающими. Наверное все зависит от исполнителя и от той идеи, которую он вкладывает в свое пение.

Старый добрый «Капитан», который объездил много стран, вызывал у меня только одну ассоциацию – море. Море, которого я никогда не видел. Но я же видел лужи, видел, узкую, закованную в гранит, Москву-реку, огибающую гостиницу «Украина», а остальное – дорисовывала моя фантазия, ведь море - тажа лужа, только большая. Может мать покачивала в такт песни кровать, а может это я, мысленно, начинал качаться на волнах. Не знаю...

Я воображал себя капитаном, но, что интересно, без корабля - корабля я не видел. Я как Христос, стоял на воде посреди бурного моря, то подымаясь на вал, то скатываясь с него, как на клеенке с горки, вверх-вниз, вверх-вниз… Небо темнело, волны становились все свинцовее и свинцовее… Наконец, громадный вал подкидывал меня вверх через темные тучи – туда, где нет тьмы, где солнце… Я открывал глаза – наступало утро!

Песня «Глобус» также вызывала двигательные ассоциации. Со словами «глобус крутится, вертится, словно шар голубой…» у меня в глазах начинал вертеться земной шар, точно такой, какой я мог видеть в газетах или журналах – маленький шарик, голубого цвета, закованный в обручи параллелей и меридианов. Вертелся он, как ни странно, на белом фоне. Хотя тогда начиналась эпоха космонавтики, и я знал, что космос – черный. О космосе много говорили, и мои родители, особенно бабка, которая, предчувствуя свою скорую кончину, стала интересоваться всем «потусторонним», и телевизор, бубнящий каждый божий день про наши космические успехи. Космическая тьма была у всех на устах. Даже отец мой говорил «темно, как в космосе», переложив старую скабрезную поговорку на «пристойный» лад.

НО!

Я видел космос белым, абсолютно белым, без единой звездочки. И в этой белизне висел маленький глобус. В какой-то момент глобус начинал вертеться настолько быстро, что все его параллели сливались, да и сам шарик начинал терять четкость контуров, расплывался, растекался, разлетался и в глазах оставался только белый свет… видимо я засыпал.

Мне запомнились еще одна строчка, которую часто пела мне мать. «Ты потерял любовь, она найденная, к другому мальчику переведенная…» Я за всю жизнь так ни разу и не услышал этой песни целиком, да и ничего не знал о ней. По своей мелодии, да и по словам тоже, она всегда стояла для меня в одном ряду с неаполитанскими «О, мое солнце» и «Вернись в Сорренто». После войны бытовало множество таких песенок из трофейных кинофильмов, причем как немецких, так и американских. Какие-то поэты надевали на них русские тексты, которые в народе тут же переиначивались, но…

Недавно я обнаружил, что эта песня именуется «Калина красная» и в ней присутствует плебейско-деревенский текст с позабытыми и презираемыми в Москве словами, типа, «залеточка»5. Теперь я понял почему мать никогда мне не пела ее целиком. Она, гордившаяся Москвой в третьем поколении, очень стеснялась всякой там калины-малины и исполняла только последние, нейтральные, строчки. Интересно, что музыка данного «шедевра» числится за Яном Френкелем, а слова, типа народные, в обработке некого Синицына, который, видимо, будучи человеком образованным и культурным, придал ей некоторый «неаполитанский» аромат.

Песня из кинофильма «Леон Гаррос ищет друга», тоже отнюдь не колыбельная, исполнялась мамкой нараспев и убаюкивала меня, но для лучшего снотворного эффекта… она – единственная – была превращена в сказку без конца. Мать добавляла и добавляла к ней новые куплеты на космическую тематику. Помню, что в начале было: «там на Луне дорожки запыленные…», а что дальше – ???. Мать говорила, что мы путешествовали, и по Луне, и по Марсу, и еще где-то далеко от Земли. А как именно – не помнит сама, поскольку это была, чистой воды, импровизация, которую она сочиналя на ходу и так же, на ходу, забывала, оставляя в памяти только канву повествования. Наше «большое космическое путешествие» растянулось на целых три-четыре месяца.

Но самой любимой моей песней была, как ни странно, «Темная ночь», по названию, мотиву, исполнению и даже тексту – типичная колыбельная, но наполненная, какими-то чуждыми, претенциозными, жестокими фразами, типа «пули свистят по степи» или «до смерти четыре шага». Мне до сих пор кажется, что текст ее был склепан из каких-то давно забытых ямщицких песен путем добавления военно-патриотических фраз.

Мать пела ее, делая особый упор на слова «темная ночь», чтобы напомнить мне о том, что пора спать. А всякие там «страшные» слова – «смерть», «пули» произносила невнятно, неразборчиво, так, чтобы я их и расслышать бы не мог, порою, превращая их в тривиальное «та-та-та». Потом, она вообще как-то, как я уже не помню, переделала эти слова, правда, в ущерб смыслу, но какой смысл может быть у колыбельной, кроме того, чтобы убаюкать ребенка. Любой набор нежных и добрых слов прекрасно подойдет, пусть и не особо связанных друг с другом. Спалось мне под «Темную ночь» отменно!

Под эту песню мне всегда рисовалась опушка елового (именно елового) леса, освещенная полной луною. Лес – слева, а справа – далекое-далекое поле, от горизонта и все ближе, ближе – до самой моей «детской кроватки». Мне казалось, засыпая, что сейчас достаточно только приподняться над подушкой, и очутишься в этом прекрасном сказочном лесу, где живут, и Веселые Зайцы, и Волк-Общественник, который, типа, вегетарианец.

Да и до сих пор, особенно выпив, я пою ее просто так – для души, потому что мне нравится ее плавный негромкий напев, размах и спокойствие, так свойственное русскому пейзажу. Видимо, слышав в детстве ее как колыбельную, я и во взрослом состоянии не воспринимаю ее иначе. Я совершенно не придаю значения словам! Спроси меня – о чем эта песня – я отвечу: о красоте земли, о тихой короткой летней ночи, о любви, о верности и о разлуке. Но нет в этой песне для меня давно прошедшей и начисто позабытой жестокой войны.

1 Почему-то, до сих пор, засыпая, частенько вижу сам себя, спящего, как будто бы с очень большой высоты.

2 На ее работе радио звучало весь день. Мать говорила, что по инерции с войны «для срочного оповещения». Вряд ли «по инерции» - ведь это был самый разгар Холодной Войны, развязанный Хрущевым, буквально перед самым Карибским кризисом. Войну ждали, к войне готовились, но верхи оказались умнее и убрали обоих безумных президентов.

3 Отделяя букву от буквы небольшими паузами.

4 Удивительно, но зная, что «Лейка» – фотоаппарат, она не знала происхождение названия «ЛЕЙтц КАмера». И совсем не понимала главную хохму этой песни – советские фотокорреспонденты пользуются немецкой (читай – вражеской) техникой, пренебрегая отечественными ФЭДами и проч.

5 От этого слова ее трясло. Юность моей матери пришлась на жуткое послевоенное время, когда для повышение рождаемости, в условиях тотальной нищеты и дефицита, запретили аборты, оставив из противозачаточных средств один только уксус. А «залет» у молодежи того времени, обозначал то же, что у сегодняшней – нежелательную беременность. Она рассказывала сколько ее подруг прошло унизительную процедуру отказа от новорожденных, а сколько умерло от подпольных абортов и всегда с ужасом вспоминала свою юность.

Дома ломают!

Я почти не помню этого во мне остались скорее не воспоминания, а ощущения пережитого. Все остальное со слов матери.

За отцовым домом, вплоть до Украинского бульвара, был большой район Луговых переулков, застроенный старинными, конца XIX начала ХХ века домами1. В нем было четыре параллельных Луговых переулка и три Бородинских. Один из них (Четвертый Луговой) проходил перед отцовым домом, куда выходили его парадные двери. А в сторону новопостроенного Кутузовского проспекта - черные. Вполне возможно, что когда-то этот район заселялся работниками близлежащего Трехгорного (по советски - Бадаевского) пивзавода открытого в 1876 году, поскольку уничтоженная ныне Вторая Бородинская упиралась точно в контору пивзавода.

Отцов дом стоял особняком - самым последним по счету и самым новым по времени - его построили только в 1926 году. Видимо для руководства, поскольку помимо газа и электричества в квартирах были кухни, рукомойники и туалеты. Типичный американский многоквартирник, как тех, что были построены на Новых домах.

Райончик этот был, судя по сохранившимся фотоснимкам, довольно неказистый, но, как зачастую бывает, очень тихий, спокойный, милый то, что называется для людей. Район соразмерный человеку. Без высоких потолков, громадных фасадов, широких улиц. В большинстве своем, двухэтажный, конечно не в три окошка, как в деревенских домах (все-таки столица, хоть и постыдное Замоскворечье), но в пять-шесть, а иногда, и в восемь. В какой-то песне мне довелось услышать фразу «улочки-шкатулочки» очень точно описывающую подобную застройку. Когда домик по фасаду раза в два больше своей высоты, из-за, практически обязательного, слухового (мансардного) окошка и четырехскатной кровли, он действительно напоминает шкатулку или старинный ларец. Недаром в каком-то музее я видел ларчики, разрисованные под домики - с нарисованными дверями, окошками, выглядывающими из них дамами и даже кошечкой на крыше.

В конце 50-х годов застройку Луговых переулков пронзил Кутузовский проспект логическое завершение Воздвиженки, чтобы там не говорили любители истории и полуразвалившихся зданий, сткавший парадным въездом в Москву для гостей из Европы. Вся непрезентабельность этого районе сразу же была надежно упрятана за помпезными высокими домами, как Кутузовского проспекта, так и Доромиловки. Стоя возле витрины «Дома игрушки» на широком проспекте с красивыми домами, трудно было поверить, что за углом находятся закопченные, краснокирпичные, корпуса карандашной фабрики «Сакко и Ванцетти» и Бадаевского пивзавода2. Точно также был запрятан и район Луговых переулков между Кутузовским проспектом и Дорогомиловской улицей.

Но в начале 60-х годов на его месте решили построить городок для иностранцев3. Поэтому вся старая застройка была снесена и на ее месте выросли новые дома, какого-то казарменно-безликого свида, обнесенные высоким забором с колючей проволокой поверху. Ненамного привлекательнее старых, если даже не менее. только что повыше, да поновее и, естественно, со всеми удобствами. В эту «резервацию» не сразу, но все-таки попал и отцов дом. В 1976 году там еще жили простолюдины, а, приехав посмотреть на него в середине 1980-х годов, я увидел в окнах какие-то черномазые рожи. Зато появились выносные лифты, а к торцу подоткнули восьмиэтажную кирпичную пристройку. Помимо этого, как я узнал позднее, в квартирах сделали ванные комнаты. В начале 2000-х годов, его снова заселили русскими, видимо посчитав неуместным предоставлять такой хлам иностранцам. Ну, а своим, как говорится - любое дерьмо сойдет.

Не графья!

Теперь этот дом представляет собою анекдотическое зрелище. Восьмиэтажная пристройка, вместе с бывшим переулком, по-прежнему, находится в ведении дипкорпуса, поэтому его парадные двери заделаны, а вход-выход организован через черные. Восточные окна смотрят на глухой забор и моток колючей проволоки над ним - великолепное зрелище.













И вот, в 1964 году, приступили к массовому сносу зданий. По-советски! То есть - с размахом и бестолково. И, естественно, без какого-либо внимания к окружающим. Стройка даже не была обнесена забором. А о защитном дождевании невозможно было и помышлять. Вся округа походила на зону боевых действий. Какие-то дома были начисто снесены, зияя ровными площадками, другие - полуразрушены и представляли собой огромные кучи мусора, а кое-какие еще гордо возвышались среди развалин, как последние, оставшиеся в живых на поле боя, солдаты, среди множества убитых и умирающих. Мать волей-неволей была вынуждена, гуляя со мною, проходить посреди всего этого, ибо парадные двери дома выходили именно в эту сторону, а черные были наглухо заколочены.

Итак, мы вышли из нашего подьезда и повернули к Кутузовскому проспекту. Не знаю - может моя мать недоглядела, а вероятнее - и не хотела глядеть. Замечу, походя, что она не то чтобы не внимательная, а смотрит, что называется, в себя, обращая внимание лишь на то, что лично с ней связано. Меня она держала за руку, поэтому зачем ей нужно было смотреть по сторонам?

А следовало бы!

Поскольку, при сносе зданий, машина, огромной чушкой, тюкала по стенам отчего здание складывалось, как карточный домик. При этом разносился ужасающий шум, чем-то похожий на звук лавины и поднималось громадное облако пыли, накрывающее собою все вокруг. Я, неоднократно, сидя на окне, видел, как под пылью исчезал двор и наступала тьма. Но, слава богу, ветер в эти дни был довольно сильный и пыль быстро выдувалась, напоминая о себе лишь неприятным привкусом во рту и хрустом на зубах.

К несчастью, мы оказались на улице в тот момент, когда довольно большой двухэтажный дом, после нескольких ударов, наконец рухнул. Я плохо запомнил эту картину, зато хорошо запомнил ужас, охвативший меня от вида и, особенно, гула разрушающегося здания. Дети, в отличие от взрослых, по неимении жизненного опыта, живут более инстинктом, чем разумом. Грохот сыпящихся кирпичей и хруст ломающихся деревянных перекрытий произвел на меня впечатление предсмертного крика. Я не понял, но ощутил здесь пахнет смертью. Мне стало страшно. А когда я увидел, как со стороны рухнувшего дома, на меня надвигается туча пыли, закрывающая желтогрязным покрывалом, солнце, небо и все-все вокруг, то не выдержал, вырвался из мамкиной руки и побежал, как угорелый, домой. В Убежище, в подъезд, в подъезд, чтобы не видеть и не слышать, как убивают дома, спастись от смерти, шагающей по нашему району...







1852 г.



1888 г.







1901 г.



1911 г.

1934 г.



1952 г.



1957 г.



Мать утверждает, что я пришел в себя только часа через два.



С той поры, я не могу спокойно видеть как ломают дома затаившийся в глубине души, с детской поры, страх, вырывается наружу и, как я не сопротивляюсь, как не объясняю себе безрассудность такого поведения, меня охватывает ужас. Отвратительно и неуютно я чувствую себя среди развалин или покинутых людьми домов. Для меня одинаково, что зайти в полуразвалившийся дом, что покопаться пальцем в глазницах полуразложившегося трупа такое же неприятное ощущение тленности, брезгливости и отвращения, смешанного со страхом, которое сковывает члены и пробегает холодком по спине. Как будто бы ты прошел по собственной могиле.

1 Ныне тут дипломатический квартал Управления делами Президента. Наверное потому, что прямо под ним проходит кольцевая линия метрополитена - надежное убежище и путь сообщения.

2 В детстве мать не заводила меня во двор «Дома игрушки», поэтому корпуса завода я увидел, будучи уже, девятиклассником. В детстве я только слышал про «Сакко и Ванцетти» и, по разговору, мне казалось, что это так далеко, как будто бы на Луне.

3 Оказывается под вторым Луговым проходил туннель Кольцевой линии метро - надежное бомбоубежище и средство незаметного передвижения. К слову - площадь Киевского вокзала прорыта не на шутку. Под ней находится Центр управления метрополитеном с огромной схемой на которой видны все поезда (сведения 1980 года) и всеми дополнительными службами на случай ядерной войны. Там располагался даже некий отдел АПНовости, где работала жена моего знакомого. «Подземный журналист», как она себя называла.

1962-65 гг. Отцов дом

Об отцовом доме сохранилось единственное воспоминание.

Я сижу на окне, а, может быть, и около окна и смотрю на оранжевый шар заходящего солнца. Солнце клонится к земле, становясь все сочнее, громадней и насыщенней, а я заворожено гляжу на него и не могу оторваться от этого зрелища. У меня болят глаза, по щекам текут слезы, которые я пытаюсь утереть рукою, но, несмотря на это, я, упорно, продолжаю смотреть на закат. Я забываю есть ли кто-то рядом со мной или нет. Я не вижу комнаты. Я вижу только, ставший уже малиновым, диск заходящего солнца. Вижу, как постепенно темнеет во дворе, как растет тень от стоящего во дворе флигеля, как солнце медленно уползает за горизонт, давая отдых моим усталым глазам, и виднеется уже наполовину, потом начетверть... потом скрывается целиком...

Но на мою беду, напротив, начали строить высокий дом. И теперь, еще желтое, а не оранжевое, солнце, еще не клонясь к закату, скрывалось за строящимся домом. Этажи в новом доме росли, как на дрожжах, и, с каждой неделей, солнце скрывалось все раньше и раньше. Теперь во дворе темнело быстрее, уже не было теней, поскольку двор целиком был погружен в одну огромную тень, зато сумрак длился дольше. И глаза болели меньше. Но я все равно сидел и смотрел.



Все воспоминания закончились, даже комнаты не помню. Одно только солнце.



Удивительно!

На противоположной стороне Кутузовского проспекта стоял дом где жила девочка, уверяющая, что, порою, бабушка водила ее играть в наш двор, где была большая песочница и качели. Но, ни я, ни она, этого не помним. С ней мы встретимся только в 9 классе, когда она уже переедет из этой квартиры, в совершенно другой район города. Нам придется пережить, и счастье, и горе первой любви, первый поцелуй и первую потерю. Мы проживем всю жизнь, порознь, так и не увидев друг друга, изредка переговариваясь по телефону...

Но все это будет потом, намного позже.

А пока, в свои три-четыре года я сидел на окне и смотрел на свое будущее, на свою первую и, честно сказать, единственную, любовь, даже и не подозревая об этом. И даже не подозревая, что такое любовь, вообще.

Всем остальным москвичам, сей дом памятен тем, что в нем помещался первый, и единственный в то время, московский магазин телевизоров «Голубой экран». Мне запомнилась его огромная витрина, заполненная множеством синих экранов. Наверное их было штук двадцать. Черт знает. Маленькому ребенку и восемь - много! Я иду вдоль нее, а на экранах мелькают, то какие-то смутные образы, то какие-то полосы, то просто – светится пустой экран. Иногда по всем экранам шла полнейшая рябь, так, что у меня начинала кружится голова. Чехарда полнейшая, но она мне нравится, видимо, поскольку очень необычна. Необычна, - ведь другой такой нигде нет.

Кстати в этом магазине мои родители покупали и свой первый телевизор «Аврора», который я совершенно не помню в отцовом доме.

Моим родителям настоящим адом стал, расположенный рядом с «Голубым экраном», магазин «Дом игрушки», в котором я мог пропасть навсегда, если бы меня не утаскивали из него. А какие слезы, какие крики при этом я издавал. Мать помнит до сих пор! Сохранились в памяти залы этого магазина, стены раскрашенные в яркие, веселые цвета с картинками (в советских магазинах этого принято не было, поэтому так хорошо запомнилось мне). Помню переходы из зала в зал, очень неудобные, потому что узкие и со ступеньками. В них всегда толкался народ и пройти, не зацепив кого-нибудь, было невозможно. А я вечно умудрялся застрять между взрослыми, иногда, случайно получая рукой или сумкой по морде.

Редко-редко я уходил из магазина без, пустяковой, но покупки, что больно било по карману, моих малообеспеченных родителей.



Помню еще одну сценку.

Ближе к гостинице «Украина», на углу, был книжный магазин. Мы все я, отец и мать идем от него к «Дому игрушки». Я тащу за собой на веревочке игрушечный трактор с прицепом, в котором лежит коробочка ванильной соломки, одинаково любимой и мной и моим отцом. Отчетливо помню шум, страшный грохот от пластиковых колес игрушки1. Может он и не был таким сильным на самом деле, но таковым остался в моей памяти. Мне запомнился исключительно шум. Почему?

Мать рассказывала, что на первомай то ли 1962, то ли 1963 года в витрине «Дома игрушки» был выставлен портрет Хрущева, рядом с большой розовой плюшевой свиньей. Простоял он недолго к вечеру его убрали. Насколько это правда не могу знать. Сам лично не помню, даже если и видел.

Мне нравилось гулять по автостоянке, которая находилась между современными домами №9 и №11. В доме №11, то ли жили иностранцы, то ли располагались какие-то импортные конторы и на стоянке можно было увидеть самые разнообразнейшие автомобили. Сохранилось мое фото около «Мерседеса». Со слов матери я запросто отличал «Опель-кадет» от «Опеля-адмирала». Каким образом не знаю, не помню, но хорошо запомнил свои вылазки между, казавшимися тогда мне очень высокими, автомобилями.

На крыше углового дома Кутузовского проспекта с набережной, напротив гостиницы «Украина» была громадная, во всю длину дома, бегущая строка, как тогда она называлась «Электрогазета». Что там писалось не знаю, поскольку с буквами еще знаком не был. Запомнились движущиеся разноцветные значочки - феерическое зрелище. Зрителей было очень много тогда это была большая редкость2.

Помню, как мы гуляли с матерью по набережной Шевченко, среди яблонь, и как я собирал яблоки в нитяную сумку, называемую «авоська». Сохранился в памяти памятник Шевченко весь закрытый то ли досками, то ли тряпками. Как его открывали я не видел. Когда увидел, то мне он показался какой-то жуткой черной глыбой, в которой не было ничего человеческого. Хотя мамка уверяла, что Шевченко - сочинитель стихов. В ту пору в фаворе была певица Клавдия Шульженко. По сходству фамилий они перепутались в моей голове на всю жизнь. Кто певец? А кто поэт? Не разберешь! Мать сильно ругалась, на этот памятник, поскольку расчищая место для этого куска гранита, вырубили много яблонь, под которыми люди собирали бесплатные яблоки, экономя, важную в их утлом бюджете, копейку3.

Современный адрес отцова дома Кутузовский проспект, д.9, корп. 2



1 В 2010 годах, то есть почти через полвека, в Москве снова появились подобные игрушки. Некоторые говорят, что их производят в Китае. Но это, явно, те, у кого не было такого пластикового трактора советского производства, кто провел свое детство далеко от Москвы, со скудным райповским универмагом, где был только огуречный лосьон и тройной одеколон.

2 Вторая электрогазета или, вернее, первая = на здании «Известий» на площади Пушкина (ныне Страстной). Как написано на сайте «Известий» ее привез Аджубей из Германии.

3 Мать еще любила собирать яблоки в Кремле над набережной Москвы-реки. Причем делала это, кажется, до семидесятилетнего возраста. Потом ее прыть поубавилась, да и яблоки, по ее уверению, стали намного хуже «не так, как раньше».

1962 г. Метро

Еще одно яркое и хорошо запомнившееся событие моего самого раннего детства - поездка в метро. Хотя опять же - помню все это со стороны, будто бы смотрю про себя кино. Чего хотеть! С двухлетнего возраста в памяти остались крупицы воспоминаний. Все остальное - реконструкция, по словам матери, плюс собственная фантазия.

Отец ставит меня на пол, а пол подо мною начинает выделывать такие кренделя, что я не могу на нем удержаться. Я ставлю ногу, а он проваливается вниз. Я гонюсь за ним, но он, неожиданно, выпрыгивает обратно и больно тюкает меня по пятке. Удар силен и если бы не руки отца я точно бы улетел куда-нибудь в сторону. Тогда отец делает следующую попытку. Неудача! Еще одну... еще.. еще... Пол болтается из стороны в стороны, я топаю-топаю, но мне никак не удается попасть с ним в такт и удержаться на нем.

Родители склонились надо мною они смеются. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на них. Но не вижу лиц, только какие-то смутные контура, зато хорошо слышу их смех. Они высоко надо мною - не дотянуться, а еще выше - круглые лампы вагона, похожие на большие желтые капли. Они слепят мне глаза, наверное поэтому я и не вижу родительских лиц. За окнами чернота и мелькание лампочек, слившихся в одну рваную линию. Здесь очень шумно, намного шумнее, чем на улице. Шум какой-то давящий, тревожный, и я бы давным-давно испугался и заревел от страха, если бы не сильные руки, которые держат меня и придают мне смелости.

Народа много на меня смотрят не только отец с матерью, но и другие люди, возвышающиеся надо мною громадными столбами. Они тоже смеются. Я не вижу их улыбок, не слышу их смеха, но ощущаю это. Ощущаю общую теплоту и доброту. Мне становится радостно и я громко и заливисто смеюсь…

Ставши старше, я уже не так радостно относился к метрополитену. Не скажу, что я не любил его, просто боялся. На меня наводили, да и сейчас наводят (стоит мне только представить себе метро) дикий страх плотно закрывающиеся двери вагона. Говорят, это называется клаустрофобией. Вывих - короче! Может быть. Но мне кажется это еще и порождение моей буйной фантазии, рисовавшей мне дикие картины возможной паники в вагоне, если вдруг, не приведи господь, что-нибудь случится. Поезд сойдет с рельс или начнется пожар. Как эти, довольно милые люди, окружающие меня, начнут рвать и топтать друг друга в надежде вырваться и выжить. Западня!

Хотя клаустрофобией я точно болен, поскольку комнаты без окон, кабины лифтов, глухие металлические двери, даже обычные защелки в туалетах и те оказывают на меня гнетущее воздействие.

Когда поезд со ярко освещенной станции устремлялся в темный зев тоннеля, мне становилось жутковато, будто бы я навсегда прощаюсь с землей и светом и останусь в подземелье навсегда. Голова шумела и кружилась, я ощущал, как воздух вокруг меня уплотняется, становится вязким и тягучим, словно сгущеное молоко и надышаться им уже невозможно. Я судорожно вдыхал его, как рыба выброшенная на берег, но грудь им не наполнялась. Мне все время хотелось вдохнуть больше, чем я выдохнул, но этого не получалось. Воздух застревал у меня в горле, отего грудь раздирало так, будто меня душили подушкой. Я бледнел, хватался за поручень, чтобы не упасть. Есть мнение, что когда человек сходит с ума (а это состояние, иначе, как безумием, не назовешь), то теряет контроль над временем. Поэтому мне казалось, что поезд едет бесконечно долго, что он заблудился в кромешной темноте тоннеля и направляется прямиком в ад1. Что это - конец? И, чтобы не завопить от страха, я считал время по часам сколько секунд этого кошмара мне остается? Благо ездил я мало, по одним и тем же маршрутам, и знал наизусть расстояния между станциями2.

Еще я боялся стрелок.

На железной дороге я был не так пуглив. Там стрелки пролетали с грохотом и свистом, но в метро - каждая стрелка отдавалась в моей трусливой душе. Я боязливо ждал одного - вот сейчас слетит! Слетит поезд в рельс - со всех сторон стены - и вагон, вместе со мною, сомнется как консервная банка, придавленная ногой. Я физически ощущал, как ломающиеся, сгибающиеся и отлетающие детали вагона вонзаются в мое тело. Жжжуткий конец!

Садился я, исключительно, в головной или хвостовой вагон, в расчете на то, что при нештатной ситуации из них выбраться будет немного легче, чем из середины состава, где, в начавшейся панике, люди просто перетопчут друг друга и своими телами забаррикадируют выход. Я всегда с грустью смотрел на толстенные стекла вагоном и понимал - такие кулаком не разобьешь! На мою радость, не помню уже когда, после очередного пожара в метро, в вагонах наставили огнетушителей. Такой железной дурой можно было проломить стекло любой толщины.

Страх охватывал меня уже, как только я приближался к наземному павильону метро.

Зато, какое счастье было возвратиться снова на дневную поверхность будто бы тяжкий груз свалился с плеч. В голове стучала только одна мысль жив, жив, жив и еще раз жив!

Полным адом была для меня остановка в тоннеле. Находил такой ужас, что я с трудом держался на ногах. К тому же, мятежная душа, требовала только одного - вырваться! Вырваться любой ценой. Поэтому мне приходилось сдерживать свою моторику, чтобы не кинуться, в испуге, ломать двери, бить стекла...

Такой человек именуется «паникер» и при кораблекрушении его обычно убивают первым, чтобы остановить всеобщее безумие.

Я, слава богу, ни разу не сорвался, предпочитая лучше упасть без чувств, как красная девица, поэтому меня так и не убили.

А если еще, к тому же, гас свет, то, как мне кажется, несколько раз я терял сознание, удерживаясь на ногах. Поскольку провалы в моей памяти были очень велики. Но свет гас исключительно редко и обычно, при остановке, я, чтобы подавить нахлынувший страх, пытался читать (что выходило очень плохо) или разглядывать пассажиров, особенно молодых женщин (что выходило еще хуже). Ведь в голове кружилась только одна мысль: «Конец! Это последнее, что ты видишь!»

После таких случаев, я сразу же начинал искать маршруты передвижения по городу, минуя метро. Машины у меня не было, на такси не хватало денег, поэтому я перемещался на троллейбусах и автобусах, лишь в крайних случаях пользуясь метро.

Поэтому год, когда я распрощался с метрополитеном навсегда, стал для меня самым светлым в жизни.

1 Вполне возможно, что определенную роль в этом сыграл рассказ «Ставка на веру» Джона Уиндема.

2 Потом у меня была схема метро, где указывались расстояния между станциями в секундах.

1961 г. Первомайский салют

Самым первым и самым сильным, за все мое детство, впечатлением, на всю жизнь врезавшимся мне в память, был праздничный фейерверк, зачастую неправильно называемый «Салют»! Почти до девяти лет, ничто так не пугало, и не приводило в неистовый ужас мою детскую душу, как обыкновенный радостный и веселый салют.

А началось это в мае 1961 года, когда мне было всего семь месяцев. Мои родители тогда жили в мамкином деревянном двухэтажном восьмиквартирном доме, в котором не было, ни кухни, ни туалета и одна печь на оба этажа. Теперь их переулок (Третий Краснопрудный) тянется слева вдоль стены огромаднейшего торгового центра «Московский», если смотреть на него от Ярославского вокзала. Деревянные дома снесли к пятидесятилетию Великого Октября и от всего переулка к 2008 году сохранился один пятиэтажный дом в стиле модерн, построенный в начале века, а все остальное пространство застроено какими-то производственными и складскими помещениями железнодорожного почтамта.

Как я сказал - мне не было еще и года (я октябрьский), когда, на майские праздники родители вздумали показать мне салют. Зачем им было это нужно - ума не приложу. Вероятнее всего - самим хотелось посмотреть на это довольно красочное зрелище, весьма редкое среди тогдашних серых советских будней.

Мать с отцом вышли на угол переулка и Краснопрудной улицы.

И тут бабахнуло!

До сих пор в моей памяти сохранились обрывки этой ужасающей картины, видимые мною, как будто бы со стороны. Страшный грохот, мелькание света, дым, рев толпы и мать бежит, со мною на руках, по переулку, а я ору, дико ору, потому что мне не просто страшно, а безумно страшно! Я не знаю куда деться от этого кошмара. Мне жутко, мне дико!.. Вырваться, вырваться, убежать...

Сейчас я не уверен - действительно ли я это запомнил или рассказы матери об этом событии, породили в моем сознании такую картину. Но факт остается фактом - это было.

Пришел я в себя только тогда, когда меня спрятали под одеяло, занавесили окно (благо оно было одно и довольно мало) не шторой, а родительским ватным одеялом1, которое задерживало, и свет, и звук. С той поры каждый партийный праздник превращался в кошмар для меня и моих родителей уже заранее меня начинали успокаивать, и сказками, и ласками, баюкали с утроенной силой, пытаясь усыпить меня. Но я не засыпал, словно чувствовал приближение опасности и, несмотря на плотно закрытые двери и занавешенные окна, стоило только начаться салюту, устраивал очередную истерику. Ведь хлипкий деревянный домик сотрясался от выстрелов из салютного орудия, которое стояло всего-то метрах в ста от него.

Когда я подрос и меня перевезли в отцов дом на Кутузовском проспекте, где я жил с бабкой, родителям пришлось на каждый салют приезжать ко мне. Ибо справится со мною, не столько старой, сколько дряхлой, бабке, было не по силам. Мать хватала меня в обнимку и запиралась со мною в туалете, как в самом удаленном от окон месте. Дом отца построенный в самом конце 19 века, был кирпичным, поэтому имел, и кухню, и рукомойник, и туалет. Салютное орудие здесь стояло значительно дальше, кирпичное здание не сотрясалось от выстрелов, мирно светила тусклая электрическая лампочка... И все-таки какие-то звуки проникали сквозь непомерно толстые стены, занавешенные шторами окна, через входную дверь я дрожал, стучал зубами, и, наконец, срывался в крик...

Отец же, наоборот, очень любил смотреть на фейерверк, поэтому уходил из дома, оставляя мать со мной. Это стало началом конца их семейной жизни, поскольку мать почему-то это страшно раздражало. До нее, старше отца на пять лет, не доходило или она не хотела понимать, что мой отец сам еще пацан. Ну что такое - двадцать пять лет! Хочется посмотреть ему на цветастую картинку, погорлопанить «ура» - хрен бы с ним - чем бы дитя не тешилось! Мамка начала ему выговаривать, а он возмущаться тем, что она произвела на свет такого «недоделанного» сына, поскольку все другие дети, и двухлетние, и трехлетние, в том числе и мой двоюродный брат Андрюха, преспокойненько смотрят салют вместе с родителями.

Когда мать рассказывала мне это, сразу вспомнилась строка Высоцкого «...и дразнили меня недоносок, хоть и был я нормально доношен». Да, «черной кошкой», пробежавшей между моими родителями, отчасти, был я.

Я становился старше, научился разговаривать, узнал много слов и тут выяснилось, что панический страх на меня наводит даже само слово «Салют». Ощущение от него было такое, будто меня ударили хлыстом. Я вздрагивал всем телом, внутри меня все сжималось, холодело, дрожь пробегала вверх-вниз по телу и мне хотелось бежать, бежать без оглядки, бежать куда глаза глядят, бежать прочь, прочь от этого ужаса, от стрельбы, от взрывов, от огня.

Помню, что у меня была пластинка с детскими стихотворениями, а последнее, представляющее собой загадку, заканчивалось словом «Салют». Этой пластинкой мать пыталась приучить меня к тому, что «салют» это совсем не страшно. Она думала, что без шума и грохота, просто слово, не произведен на меня устрашающего действия. А услышав его раз-два-сорок, я, может быть, перестану бояться не только слова, но и явления, которое это слово обозначает. Однако все получилось совсем наоборот.

Я слушал стишок и ждал... Ждал приближения заветного слова. И чем меньше времени оставалось до него, тем возрастало мое беспокойство. Я понемногу вздрагивал, сопел, потом заливался слезами и убегал. Мать ловила меня, утирала слезы, успокаивала и засталяла слушать эту лабуду повторно. После какого-то по счету повтора я рванулся, чтобы выключить проигрыватель и сломал иглу, что вызвало гнев отца2 и очередную перепалку между родителями.

Пластинка не уменьшила моего страха, а, похоже, что даже усилила его.

Вся эта канитель продолжалась лет до 79. А потом как-то, сама собой, прошла. Я не помню когда и как.

Запомнилось только, что уже обучаясь в школе, я как-то неуютно чувствовал себя во время салюта, нервничал, не находил себе места, ронял все и рук, не мог, ни пить, ни есть, а старался уйти в ванную, в туалет. Куда-нибудь подальше, где пусть и слышно, но хотя бы не видно огненного кошмара. Слез, визга, истерики уже не было, но оставался необъяснимый подспудный страх или даже не страх, а какое-то безотчетное волнение и беспокойство. Мне кажется, что этот страх у меня прошел мгновенно, резко и, вместо страха, я, ни с того, ни с сего, стал испытывать удовольствие от салюта, бегая с пацанами, дико крича и собирая неразорвавшиеся салютины. Хотя я точно в этом не уверен, а добиться от матери ответа я не смог. Она, на этот вопрос, отвечала только одно: «не помню»...

И вот сейчас, на склоне дней, я думаю какую апокалиптическую картину должен был представлять праздничный фейерверк с точки зрения того, кто не знает причины и смысла происходящего.

Площадь, достаточно большая, полностью заполненная людьми3

Темнота... Только тусклые лампочки слабо освещают силуэты людей лиц не видно, только неясные контуры...

Все стоят, молчат и ждут, изредка поднимая свои лица к небу...

Тишина...

И вдруг оглушительный шум и яркий свет с неба, вместе с которым, люди начинают истошно вопить и протягивать руки кверху... А сверху, прямо на них, летят искры небесного огня!

Ну чем не картина Страшного Суда или Последнего Дня Земли.

Что это? Что происходит? Как понимать?

Люди испугались? Они просят пощады? Если на них льется с неба огонь - значит они умоляют не сжигать их, поэтому и тянут руки к небесам, поэтому кричат? Ну, это же Содом и Гоморра!

Ребенку трудно осознать кричат от радости или от страха?

Маленькие дети не кричат от радости. Радуясь они улыбаются, пускают слюни и лепечут. Поэтому тогда я не мог понять, что кричать можно, и от радости, да и просто так - кричать ради крика. Вполне естественно, что такая сцена ввергла меня в панику. Я думаю, что не небесный огонь и грохот, ужаснул меня - ведь грозы я не боялся. Видимо меня устрашила совместная людская реакция на фейерверк.

Кто знает - я, сам по себе, такой «недоделанный» или это глубинная генетическая память? Ведь мои родители пережили войну! И пускай в Москве бомбежек, как таковых, практически не было, но зажигалки все же с неба летели, и мать ни один раз пряталась в бомбоубежище. А однажды даже ночевала в метро.

Вполне вероятно, что во мне могут быть гены переживших извержение вулкана. Может я дальний потомок, выживших в Геркулануме и Помпеях? А может в Содоме и Гоморре?

Кто знает - что записано там - в двойных спиралях ДНК.



1 В холодном деревянном доме все лето спали под теплым ватным одеяло, ибо в нем безумно холодно в любую погоду. Я узнал, что такое деревянный дом только в 55 лет, когда отдыхал в усадьбе Тесово смоленской области. О! Боже! Одна ночь была поистине холодной. Обогреватель дул как сумасшедший, но тепло тут же уносилось ветром сквозь щели в полу и стенах.

2 Отец в молодости был страстный кино и меломан.

3 Тогда, в отсутствие телевизоров и отдельных квартир, народ больше, чем сейчас, тяготел к массовым зрелищам, так что на салют ходили почти все от мала до велика.

1980-2016 год. Нурхаят (светлый путь)

Я держу в руках, пожухлый от времени, небрежно оторванный много лет назад, от того, что тогда называлось «листинг», кусочек бумаги с обтрепанным перфорированных краем. На нем, выцветшей от времени, синей шариковой ручкой написано только одно слово: «Нурхаят».

Она умерла в этом году...



Как часто мы сетуем на недолговечность вещей, но совершенно не замечаем того, как вещи переживают людей, видимо, считая это естественным. И, чем старше становишься, тем заметнее и обиднее эта несправедливость. Смотришь на холодильник, стиральную машину, телевизор и думаешь - а ты, сукин сын, будешь жить тогда, когда меня уже не будет!

Везучий! Сволочь!

Иногда это настолько больно бьет, что просыпается какая-то ненависть к этим «живучим» вещам. Наверное, поэтому с такой радостью, люди несут на помойку вещи своего недавно почившего родственника, как бы мстя вещам, за то, что они пережили близкого и дорогого им человека.

Этот кусочек бумажки - единственное, что осталось от того, кого я любил, кем восхищался и перед кем благоговел. Я зол на него за то, что он пережил ее и чуть было в сердцах не разорвал его на части. Мне объясняют, что этого нельзя делать, что это - ПАМЯТЬ, но я не верю. Какая это к черту память! Память - во мне самом, в моей душе, в моем сознании. А это - так - кусочек бумажки, который мне совершенно не нужен. Я бы отдал миллионы таких кусочков за то, чтобы та, чье имя написано на нем, была жива. Я его ненавижу, я ему завидую, но выбросить... выбросить не могу. Да и потерять тоже. Время от времени достаю его из потаенного бумажника, гляжу... и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю...



Это было 27 мая 1980 года, когда Эта Страна готовилась к Позорной Олимпиаде-80, наша учеба была скомкана, чему мы, собственно говоря, были несказанно рады. Ведь как сумбурно мы ходили на лекции, так же сумбурно и сдавали экзамены. А некоторые преподаватели, оскорбленные нарушением учебного процесса и превращением студентов в подсобно-строительных рабочих, вообще ни о чем нас не спрашивали, а ставили, и зачеты, и экзамены «автоматом». Ведь всех студентов, и многих сотрудников, подрядили на строительство олимпийских объектов, к числу которых были приписаны довольно оригинальные. Например, наше мадийское общежитие, - рабочий городок образца 1928 года, построенный американцами, правда из советских материалов, из-за чего, всего лишь за полвека, оно насквозь прогнило и развалилось. Вот это «помойное ведро» мы и пытались привести в порядок, днем работая, а вечером - посещая лекции. Очень часто, когда работа замирала, поскольку, то не было стройматериалов, то техники, то начальства, я заходил в МАДИ, которое находилось в двух шагах, на вычислительный центр, чтобы разработать какую-нибудь очередную программу.

В тот яркий майский день я не спеша поднимался по главной лестнице нового корпуса, остекленной с двух сторон, напрострел. Недавний дождик до блеска вычистил давно немытые окна, поэтому вся лестница была залита солнечным светом. Даже, запачканные сотнями ног, ступени играли солнечными блестками.

На межэтажной площадке я ненадолго остановился, ощутив резкую боль в ступне, буквально час назад придавленную упавшим бетонным блоком. Выжидая, пока боль утихнет, я стоял, опустив глаза - рассматривая свою несчастную ступню и порванный ботинок.

Почувствовав облегчение, я повернулся, сделал шаг, поднял глаза, и увидел ЕЕ...

Ух! Внутри все полыхнуло... Время остановилось...

Высокая, стройная, с необыкновенно тонкими щиколотками, в полупрозрачном платье, она стояла на фоне ярко освещенного окна и, казалось, сама излучала свет. Черные, как смоль, волосы свободно спускались до пояса, а отдельные пряди разлетелись по плечам и искрились от попавших на них солнечных капель.

Я замер! Это было чудо. Это была мечта! Это была именно ТА! Мечта...



Она держала в руках громадную колоду перфокарт - отличный повод познакомиться для, пусть и не очень опытного, но все же программиста. И я не преминул этим воспользоваться. А уже через пару минут мы разговаривали, как старые знакомые. Наше стремление друг к другу явно было обоюдным. Но она торопилась - ей надо было уходить на лекцию. Я взял верхнюю перфокарту из ее колоды и, перевернув ее, написал свое имя и телефон. Она ответила, что телефона у нее нет, поскольку она живет в общежитии на Пятого года, но я запросто найду ее там. А поскольку мне никогда не запомнить ее сложного нерусского имени, оторвала клочок от своей распечатки и быстренько нацарапала: «Нурхаят». Добавив, при этом, что в переводе это означает «Ясная дорога» или «Светлый путь». Ей было невдомек, что ее имя я запомнил в один момент и на всю жизнь, но, ни я, ни она, и представить себе не могли тогда, что этт клочок бумаги переживет ее... А может быть и меня?

Она сунула мне в руку эту записку, сказав, что учится здесь в аспирантуре на кафедре этажом выше...

Вот это удар.

У меня померкло в глазах... Аспирант!

Весь мой юношеский запал, все мое стремление к ней, сникло, сьежилось. Мне стало отвратительно холодно, страшно и, одновременно, очень одиноко. Как бывает, когда в темноте оказываешься в совершенно незнакомом месте, не зная куда идти и никого-никого рядом.

Я чувствовал в разговоре, что она меня постарше. Но я принял ее за студентку, может старшекурсницу, а может просто - запоздалую - ведь она нацкадр.

Разница в возрасте меня никоим образом не смущала. Но разница в социальном статусе - да! Студентик-третьекурсник и аспирант третьего года обучения, без пяти минут кандидат наук...



Кто я? Мальчик!

И кто она?

Какая из нас пара?

Школьник и училка! Ведь многие лекции у нас читали аспиранты.

Ужаснула мысль: «Да она смеяться надо мною будет» и засела в голове болезненной занозой. Все! Тормоз! Я забуксовал, и в мыслях, и в словах. Ноги отяжелели настолько, что я не мог сдвинутся с места. Горло высохло так, что слова застряли в нем, и я не сказал того, что хотел, а главное - что должен был сказать.

Она, видимо, не поняла причины моего ступора, улыбнулась и ушла, плавно покачиваясь.

Мне надо было кинуться за ней, но...

Я возвращался на работу пьяный от счастья и отрезвленный горем одновременно.

О! Если бы мы встретились на улице, в кафе, в театре, на вокзале, в поезде, самолете, безо всяких там перфокарт, программ и кандидатских диссертаций. Не студент и аспирантка, а просто - мужчина и женщина, для которых нет ни возрастных, ни социальных границ, а есть только желание - быть вместе, всегда, все время, смотреть друг на друга, разговаривать друг с другом, не думая о том, кто он и кто она. Все было бы иначе. Но наша встреча произошла в этом проклятом институте, рядом с ее профилирующей кафедрой. У меня не хватило духа сказать ей о своих чувствах, как не хватает духа школьнику объясниться в любви своей учительнице. Тринадцать лет обучения вбили в мои хилые мозги два полюса «учитель» и «ученик». Один - Бог, другой - гавно. И все - переступить эту черту я не мог, не решался, боялся, не смел, и, в конце концов, так и не смог...



Вот и все - я так ничего и не сказал. Мы на всю жизнь остались друзьями. Время шло, жизнь колобродила, все больше и больше отдаляя нас друг от друга. И когда я, через несколько лет, стал дипломированным инженером, а она - так и не стала кандидатом наук, что собственно говоря уравняло нас в социальном плане, между нами уже была преграда совершенно иного плана - и, к сожалению, ни одна.

Наши жизни разошлись и разошлись навсегда.

Потом мы не виделись почти двадцать пять лет, общаясь только по телефону. Три тысячи километров, государственные границы, жены, мужья, дети, работа - все это стояло между нами плотной стеной. Но за год до того, как она умерла, я все-таки, набравшись смелости, сказал ей о своих чувствах. Она как-то замолчала, а я, не видя выражения ее лица, не понимал, что происходит, поэтому затаил дыхание и ждал... ждал... ждал... зачем и чего - сам не понимаю, было уже поздно, но я все-таки ждал. Ждал, как юноша,- с замиранием сердца, порывистым дыханием, пылающими щеками...

Она ответила предельно просто - «и я тоже». Но мне послышалось: где же ты был, идиот, тогда! Тогда, раньше. Почему ты молчал? Хотя может я вру сам себе, а может и нет.

Говорить что-либо еще было бессмысленно. Жизнь прожита и прожита порознь. Словами ошибок не исправить. Цветы запоздалые, как у классика. Вспомнилось, что я ни разу не дарил ей цветов.

А теперь еще и смерть стала у нас на пути....

Я не дарил цветов ей живой, не подарю их и мертвой - мне уже не по силам добраться до Алма-Аты.

Теперь мы разлучены навек.

Хотя - как сказать.

Она стала той землей, по которой я хожу, тем воздухом, которым я дышу, и поэтому, погружая руки в волжский теплый песок, я чувствую прикосновение ее необыкновенно длинных и тонких смуглых пальцев, с коричневыми прожилочками, которыми я так восхищался, и которые так боготворил. А вдыхая свежий утренний воздух я чувствую сладость поцелуя...

которого у нас НИКОГДА НЕ БЫЛО!!!!!

2017 г. История одной «неугасимой лампады»


1978 год, мне - восемнадцать лет, я молод, полон сил, надежд и мечтаний.

Первая любовь закончилась весьма печально, но я не унываю - сколько их впереди еще любовей? Два года прошло, а сейчас уже четвертая!

Вот я держу в руках диск Рыбникова «Звезда и Смерть Хоакина Мурьетты, чилийского разбойника, подло убитого...». Интересное, необычное, неожиданное для замшелого советского искусства, произведение. Я слушаю его раз за разом... потом еще раз...

И понимаю, что больше всего меня тревожит фраза Заики: «Долгая старость - награда или расплата...»

Что такое Старость я не знаю.

Не то, чтобы не знаю, а вообще не понимаю, что это такое и как это может быть. Не могу, ни понять, ни прочувствовать, не представить. Хотя стариков вокруг себя я вижу много, даже мать, которой всего-то сорок шесть, мне кажется древней старухой. Но я не могу себе представить, я не могу поверить в то, что когда-нибудь я тоже буду таким. Нет этого не может быть! Этого не случится! Мир вокруг меня молод и кажется, что молодости не будет конца. Люба всегда будет тонкой и стройной и у нее никогда не отнимутся ноги. А волосы Аллы всегда будут черные, как смоль, и на ее лице никогда не появятся морщины. Старость не кажется мне далекой, она кажется нереальной... невозможной. Да она существует, но существует не для меня, не для нас.

Хочется жить долго, бесконечно долго, много узнать, везде побывать, все посмотреть...

Но иногда рассудок побеждает и я понимаю, что не вечен - рано или поздно мне придется постареть, а потом - умереть. И меня начинает страшить вопрос - все-таки: «Награда или Расплата»? Что ждет меня? Время мудрости или бремя страданий? И, вообще - нужна ли мне эта старость или нет? От этого вопроса у меня, восемнадцатилетнего парня, холодок пробегает по спине. Но я молод, я хочу жить долго, жить вечно, жить, жить, жить... Старость - это так далеко. Подойдем - увидим! Да и будет ли она? Просто не верится в это!..

Я стараюсь отвлечься от этого паскудного вопроса, понемногу успокаиваюсь, потихоньку забываю. Ведь у молодости слишком много наслаждений и она очень быстро забывает горести.



2017 год. Мне пятьдесят семь лет.

Выходя из подъезда встречаю соседку. После недолгого обмена приветствиями, спрашиваю?

- И как отец?

- Жив... - кратко отвечает она.

- Все еще жив? - грустно, не то чтобы спрашиваю, а констатирую, я.

- Да, жив... - еще тише и грустнее произносит она, поворачивается и уходит, не прощаясь. По всему видно, что на душе у нее скребут кошки.



Да ее отец отличался крепким здоровьем.



В 75 лет, похоронив свою вторую жену, он впал в депрессию, от которой его не могли отвлечь, ни лыжи, ни рыбалка, ни дача, ни даже традиционная ежегодная поездка в Жигулевскую Луку.

Но, не прошло и года, как наш вдовец, осознав, что лучшее лекарство от любви - новая любовь, нашел себе молодую, моложе себя на 22 года, подругу и стал абсолютно счастлив. Хотя ему, по возрасту, и приходилось для этого прибегать ко всяким медикаментозным препаратам, вроде, пресловутой виагры. Но это не беда. Главное - результат. Дочь его, правда, очень боялась того, как бы переусердствовав мужскими трудами, он бы не получил сердечный приступ и не умер «без галифе». Но наш богатырь, был как конь - крепок и силен. Каждую зиму он приветствовал меня возласами: «Молодежь! На лыжи!» - заядлый был лыжник.

А в 79 лет с ним случился удар. По научному - инсульт. Он ремонтировал дачный домик, много красил. И, как считают врачи, отравился испарениями. Но старики, у которых мозги и так уже почти атрофировались, обычно переносят его хорошо. Вот и он, полежав месяцок в больнице, возвратился домой. Конечно, говорил он теперь менее внятно, заваливался на бок при ходьбе, подтягивал левую ногу, не мог высоко поднять левую руку, но, интереса к жизни не потерял - продолжал встречаться со своей пассией, ходить на лыжах и ездить на рыбалку в Жигули. А как он благодарил Бога, за то, что тот не оборвал его жизнь. Ну просто взахлеб! И слушая эти восторженные славословия, я вдруг вспомнил старое, почти забытое: «Награда или Расплата?» Захотелось сказать: «Постой! Не хвали день до вечера!» Но зачем обижать пожилого человека? Может все обойдется?



Не обошлось!



Прошла еще тройка лет и он, прогуливаясь по двору в одиночку, упал. Упал сильно, расшибся, что, однако, не помешало ему продолжать ходить и даже без посторонней помощи, хотя и опираясь на трость. Эту зиму он еще ходил на лыжах, правда, когда он их нес на плече домой, то шатало его, как пьяного. Летом он даже поехал в Жигулевскую луку, но на бережке с удочкою уже не сидел, поскольку не мог ее удержать и она постоянно выпадала у него из рук. Да и его пассия куда-то пропала. По слухам ее загрузили «бабкиным трудом» со внуками и ей стало не до развлечений.

Миновал еще один год и наш лыжник пропал из виду. Я, грешным делом, подумал, что он умер, но спросить об этом его дочь не решался. И только потом понял, что он теперь выходит из дома только раз в день и во вполне определенное время, чтобы сделать небольшой кружок по парку - войдя в одни ворота, выйти из других. В этот год про Жигули пришлось забыть. Он понял, что четырнадцать часов пути ему не вынести и даже, чтобы справить нужду, его придется вынимать из машины. Самому уже не выбраться.

На следующий год он стал прогуливаться уже не в парке, а там, где воздвигали (иначе не скажешь) «Вишневый сад». Причем в начале лета он еще дефелировал туда-сюда, а поздней осенью только доходил дотуда и, сразу же, возвращался обратно.

Прошла осень, началась зима. Он больше не попадался мне на глаза...

А весною я увидел его в окно - он полз - другого слова не подберешь, не опираясь, а буквально вися на руке своей дочери. Наверное целый месяц они заходили в парк и проходили по круговой дорожке. Но потом ограничились тем, что входили в арку, стояли там и возвращались обратно. Осенью же перестали и входить - просто проходили мимо арки.

Следующей весною я узнал, что он теперь почти не встает и только изредка подходит к окну, чтобы посмотреть на тот парк, где он полвека гулял, катался на лыжах, на «Вишневый сад», который он так и не сумел полностью обойти, на небо, на солнце, на кипящую за окном жизнь...



И вот минуло еще полтора года.

Встретив его дочь, я спросил

- И как отец?

- Жив, коротко отвечает она.

- Все еще жив? - грустно, не то что спрашиваю, а констатирую, я.

- Да, жив - еще тише и грустнее говорит она. Поворачивается и уходит, не прощаясь. По всему видно, что на душе у нее скребут кошки.

Я-то знаю, почему... знаю, что более полугода он уже совсем не встает и не может даже подойти к окну, чтобы поглядеть на парк, на солнце, на небо, на кипящую за окном жизнь, к которой он уже не имеет никакого отношения, несмотря на то, что еще жив.

Он видит только потолок, ровный белый потолок, который, то освещается светом из окна - и тогда он понимает, что сейчас день, то светом электролампы - значит приходит вечер. Когда потолок чернеет - наступает ночь. Еще он видит противоположную стену с обоями, кусок одеяла, наволочку и все... потому что чтобы оглядеть всю комнату, его кто-нибудь должен повернуть на бок...



В октябре ему стукнет 90 лет.



Хотя все равно, рано или поздно, он умрет. Он умрет, ибо бессмертие у нас не принято. И тогда, какой-нибудь чудик, прочтя на надгробии годы его жизни, скажет: «Неплохо пожил! Нам бы так!»

- Неплохо? Не завидуй, дружок, количеству! Завидуй качеству!



Я вспоминаю Кирюху, который погиб в 35 лет, посадив за руль поздней ночью своего шофера. Как мы жалели его, как радовались, что не мы... А может все это зря? Может быть, следовало бы ему позавидовать? Ведь он не будет валяться дни и ночи напролет, будучи не в силах, ни встать, ни перевернуться на бок. Он не будет уставать и задыхаться, выговорив только одно слово «здравствуйте». Он не будет лезть на стену от боли в раковом корпуса. Он не будет пускать слюни и называть каждого проходящего «папой», потерявши рассудок...

Он прожил свою жизнь совершенно здоровым!

А тридцать пять или сто - в масштабе Вселенной - все равно мизер!



Так что же такое долгая старость - награда или расплата?

?

?

?

?



Иногда про тяжело больных людей говорят - какое мужество надо иметь, чтобы так жить. Но они неправы - чтобы так жить надо совсем не иметь мужества. Ибо, на самом деле, разводить многоточия намного проще, чем поставить одну жирную точку.

У моей знакомой, Юлии, живущей в далёкой Германии, в приморском городке Киле, есть соседка - фрау... с какой-то традиционно-длиннющей немецкой фамилией, которые у нас принято называть еврейскими. Запомнить и произнести такое количество чужеземных звуков мне не по силам, поэтому я сократил ее до Фрауленка. Ей кличка, кстати, очень понравилась, поскольку немцы мастера коверкать, и названия своих улиц, и свои фамилии, просто до неузнаваемости.

Соседка эта - столетняя одинокая бабушка, видевшая не только войну и становление фашизма, но и то, как Гитлер приходил к власти. Муж у нее погиб очень давно - еще на восточном фронте, а единственный сын, который к описываемому времени также скончался, эмигрировал в Аргентину, где почти у каждого немца, после Второй Мировой, объявились родственники.

Всю ее семью составлял огромный серый кот, которого правильней было называть «камуфляжным», вследствие большого количества затейливых темных полосок и окраса цвета хаки, имя которого я позабыл. Кот жил у нее, как у Христа запазухой, и, по причине этого, прожил несказанно долго. Он был, и целью, и смыслом, и, по-моему, единственной радостью в очень непростой и не такой уж счастливой жизни Фрауленки.

Киль - маленький провинциальный городок, несмотря на то, что порт и то, что, особенно летом, в нем полно туристов. Но на Август-Сиверс-Ринг они не забредают и там появление каждого нового человека такое же яркое, запоминающееся, событие, как и в российской деревне. Особенно, если этот человек из СССР. Поэтому посмотреть на меня вышли многие жители этого четырнадцатиэтажного дома. Но, в отличие от наших, общительные и корректные немцы не станут таращить на тебя глаза, как на мартышку в зоопарке, а приветливо поздороваются, и, либо пройдут мимо, либо попытаются завязать разговор. Старики и те, кто переехал из ГДР, даже сказали мне несколько слов по-русски - традиционное «добро пожаловать», «здравствуйте» и «рот-фронт».

Тогда я впервые увидел Фрауленку. Она, несмотря на свой почтенный возраст, спустилась на лифте вниз, держа в руках огромного кота. Как ее тонкие старческие руки выдерживали такую тяжесть, для тех, кто не знает, что такое любовь - тайна за семью печатями. Она тоже еще помнила несколько слов по-русски, которые, тут же, единым махом, выпалила мне. Не привожу их здесь, ибо почти все они относились к категории непечатных - тяжелое наследие пятилетнего пребывания в советском плену. Я ответил (естественно в юлином переводе), что по-немецки знаю только «гитлер капут», «хенде хох» и «аусвайс» выученные наизусть из, заполнивших в мое детство советские киноэкраны, фильмов про войну.

Засмеявшись, Фрауленка приподняла своего кота повыше, стараясь дотянутся его мордой до моего лица и сказала, что это самый старый кот в мире и она, вообще, до сих пор не может понять, каким образом кот может прожить целых тридцать лет. Стараясь не обижать старушку, я, погладив кота, и поудивлялся, и повосхищался. По-русски, естественно, поэтому не знаю, что им там Юля напереводила. Но, по всему чувствовалось, что Фрауленка была мною очень довольна. Кот, судя по громкому урчанию, тоже.

Входя в двери, я обернулся, чтобы снова взглянуть на кота-долгожителя и твердо уверился, что старушка потерялась во времени. Коты столько не живут. Она явно позабыла, в каком году завела себе этого кота - решил я.

О! Как я был неправ!

Когда дверь за нами плотно закрылась, Юля рассыпалась в благодарностях передо мною за то, что я не стал препираться с Фрауленкой о котином возрасте, а свел все на пустое славословие. Ведь за всем этим стоит авантюрная, почти детективная, история, которую она мне, после, за обедом, рассказала.

Вот она.

Началось все действительно тридцать лет назад, когда Фрауленка вышла на пенсию, и, от одиночества, завела себе кота-собеседника, спасавшего ее от тоски длинными дождливыми вечерами1, когда все соседи в семейном кругу заняты домашними заботами и зайти-поболтать не с кем. Считается, что кот хорошо слушает, только ответить не может, но это гнусная ложь. Такое утверждают только те, кто никогда не имел своего кота. Конечно, ни на русском, ни на немецком, ни даже на французском, кот ответить не в состоянии, но на своем кошачьем... О! Как он разговорчив! Где-то, в такт твоим словам, мурлыкнет, на другое - посучит лапками, на еще что-то - махнет хвостиком или покрутит головой. А сколько слов можно услышать в простом кошачьем мурлыканьи, если рассказывая что-либо коту, поглаживать его. Ровное одобряющее, рокочущее тревожное, рваное несогласное, иногда заканчивающиеся поднятием головы с резким неодобрительным чиханием. Так что, если долго прожить с котом бок о бок, станешь понимать кошачий язык. И язык звуков, и язык жестов. Хвост крючком - есть хочет. Хвостиком болтит - недоволен. И так далее...

Вот и жили они друг с другом, душа в душу, много-много лет, но здоровье Фрауленки оказалось крепче. К семнадцатому году жизни кот стал понемногу хворать, а на девятнадцатом заболел, да так сильно, что однажды перестал вставать и отказался есть. Фрауленка, в панике, вызвала ветеринара, который, осторожно, стал ей намекать, что коты не живут вечно, но осторожность ему не помогла... Фрауленка рухнула как стояла... Ее увезли на скорой в бессознательном состоянии. В ту же ночь кот сдох.

А Фрауленку вылечили и, очнувшись через несколько дней в реанимации, она, первым делом, потребовала, чтобы ей принесли ее любимого кота. Под его мурлыканье, сказала она, и умирать, и выздоравливать, легче. Видимо, она начисто забыла по какой причине попала на больничную койку. Амнезия! Медсестра, не зная предыстории, соответственно, позвонила Юле и передала просьбу старушки.

Вот это номер! Человеку, только что вырванному из лап смерти, сообщить, что ее любимый кот почил в бозе. Это убийство! Такого удара она не перенесет. Что же делать!!!???

Юля кинулась за советом к матери.

У той хватило сообразительности только на то, чтобы потянуть время (недаром сама медсестра). Поэтому она ответила Фрауленке, что та, видимо, забыла, что ее котик захворал и она пригласила ветеринара. Но тот ветеринар оказался плох и не смог вылечить кота. С ней случился приступ, а кота герр Шульц (сосед со второго этажа) отвез в Гамбург, к какому-то не очень известному, но великолепному ветеринару, практикующего в Дании с коровами и свиньями. Они старые приятели и тот, по своим делам приехав на несколько дней в Гамбург, позвонил Шульцу, который, восприняв его звонок, как перст судьбы и, уповая на его талант, упросил выходить кота. Мораль сей басни была такова - ничего не известно, кота нет, кот далеко, принести не можем, подождите немного. Фрауленка заволновалась, предчувствуя недоброе, и у нее снова упало давление - хорошо, что в реанимации.

Время было выиграно. А дальше? Что делать дальше?

Собрали совет, на котором все жильцы пришли к единому мнению, что бабке уже за восемьдесят - жить осталось не так долго, видит плохо, понимает еще хуже - посему - подсунуть ей кота-заменителя. Так - более-менее похожего, ведь все кошки на одно лицо. Сказать, что вылечили. Болел-болел да ожил... Можно сказать воскрес...



Идея хорошая.

Но кота-то где взять?

Стали обзванивать знакомых и не очень знакомых, приюты для бездомных животных, в городе, и в других городах, вплоть до Берлина. Но всюду предлагали, то котят, то молоденьких котиков, а нужен был матерый, прожженный, котяра, желательно постарше. Нашлось несколько «пожилых» кошаков, но надо же - масть не та! Казалось - ну что такого - нужен совершенно обыкновенный кот, простого, лесного окраса. Но вот, когда позарез надо, его, как назло, нет. Здесь есть белый с черным, там - вообще, рыженький. В Щецине был подходящего цвета, да драный и дикий. Невезуха!

День прошел - кота не нашли! Медсестра опять звонит - старушка на грани - что с моим котом? Скажите мне правду! Пришлось обнадежить - жив-здоров кот, послезавтра привезем! Ждите! А кота-то на самом деле нет, как и не бывало.

Что делать? Собраться всем домом, кто в порт, кто в город - ловить по задворкам котов. Так они не домашние! Руки опустились от бессилия...

И тут пожилой господин с, традиционным по русским понятиям, именем Фриц, живущий на шестом этаже, вспомнил, что сын его приятеля работает в полиции Бремена. Город все же большой, хоть и не Гамбург. Должны же быть там в приютах немолодые коты. Это - раз. С другой стороны - полицаи - ребята хваткие. Авось, что придумают. Облаву устроят! Созвонились и стали ждать.

Прошла ночь, потянулся тягостный день бесконечного ожидания, потом наступил вечер, уже приблизилась ночь и вот... Звонок.

Есть! Камуфляжный! Крупный! Года четыре на вид. И совершенно домашний. Не царапается, не грызется, только лижется, да чешется. Как специально для вас.

Вот и от полиции бывает прок. Хоть, украденные из подвальной кладовки дома три года назад, велосипеды и инвалидную коляску так и не нашли, зато нашли спасительного кота, что намного важнее. Ведь за украденные вещи получаешь страховку, а за умершего кота только боль и страдания.

Ох - весь дом вздохнул с облегчением. Ну, конечно, был определенный риск, что Фрауленка не признает в этом звере своего кота. Но и оставалась надежда на слабое зрение, слабый разум и болезненное состояние. Да и другого выхода все равно не было.

До Бремена далеко, три сотни туда, три сотни обратно. Подрядили ехать самого молодого из живущих в доме - турка Мохаммеда, работающего в музыкальном магазине. Киль - небольшой город, все, в общем-то, друг с другом, вась-вась, поэтому убедить его хозяина отпустить парня с работы на один день, не составило труда.

Тыр-пыр и вот в большой дорожной сумке прибыл кот. Ленивый, вальяжный, он провалялся в сумке всю долгую дорогу, не сказавши ни разу «мяу» и не выразив неудовольствия перездом. Второе было особо удивительно - ведь кошки, как принято считать, привыкают не к людям, а к месту. Может он седьмым чувством чувствовал, какая высокая миссия ему выпала. Спасти человека! А может от того, что предусмотрительный турка высыпал в сумку пакет сухого корма.

Кота вытащили на свет божий и уложили на стол. Разбуженный, он сладко зевнул, показав большие, но изрядно потемневшие зубы, и стал лизаться - занятие, особо любимое кошками всего мира.

Да - он явно был домашним, поскольку не пугался, ни скопления людей, ни шума, никуда не бежал, не шипел, ни царапался. Короче - кот, что надо. Стали рассматривать кота со всех сторон...

Похож! Похож! Наконец сказала фрау Элеонора. Похож! Только не на того, что... а на того, молодого... Сойдет! Повезли!



Затаив страх, входили котоносцы в палату к Фрауленке. Не дай бог, заметив обман, догадается, что кот подох и, с горя, помрет сама. Да прямо у всех на глазах. Вот будет ужас.

Убита котом и дурными соседями!

Прочли, приготовленный ей, полный несуразностей, рассказ про необычного ветеринара из Дании, про чудодейственные лекарства и про то, что кота, после лечения, теперь просто не узнать - прямо-таки помолодел на десять лет. Ходит бодро, ест бойко, мурчит громко. Старушка прослушала все это словоблудие абсолютно бесстрастно, как будто бы оно ее и не касалось. Не задавала вопросов, не удивлялась, а восприняла все сказанное, как должное. Обманщики стали успокаиваться и перешли к кульминации представления - демонстрации кота.

Герр Вальтер подтащил к кровати сумку, запустил туда обе руки и вынул полусонного кота, который как-то недовольно мявкнул и задергал хвостом. Старушка повернула голову и стала внимательно смотреть на кота. Герр Вальтер, опасаясь как бы обман не раскрылся, быстренько положил кота на кровать к Фрауленке, поскольку тогда она его не сможет видеть. Старушка даже ойкнула, когда кот приземлился на нее - настолько он был тяжел. Но теперь пришла пора ойкнуть и нашим обманщикам, ибо они заметили, что самый кончик правой задней лапки кота - беленький. Если, что - решила фрау Элеонора,- скажем поседел! Но кот, как бы догадавшись, улегся как раз на правый бок, поджав предательскую лапку под себя.



Фрауленка протянула к коту свою, еще очень слабую, руку и положила ему на голову.

О чудо!

Раздался такой треск, как будто бы рядом закрутили трещетку. При этом, кот стал бодать своей головой руку Фрауленки, как бы подсказывая недогадливой старушенции, что котов положено гладить. Гладить долго... Вернее сказать - непрерывно.

Она положила вторую руку ему на спину, как-то неожиданно и очень резко вздохнула, промолвив, что очень благодарна доктору, спасшего ее кота, соседям, принявшим живое участие в ее судьбе, и богу, за то, что он благоволит ей.

После чего, закрыла глаза и сказала, что очень устала. Все быстренько ретировались из палаты, наполненной кошачьим треском.

И что?

Старушка резко пошла на поправку. Можно сказать не по дням, а по часам.

С того дня прошло одиннадцать лет. Фрауленке глубоко за девяноста, а коту - получается, что тридцать. И все верят и надеются, что умрут они в один и тот же день, потому что вряд ли смогут прожить друг без друга даже несколько часов.

Меня очень занимал вопрос: понимает ли старушка, что ее обвели вокруг пальца или нет? Вряд ли она не смогла заметить разницы в котах? А даже, если не заметила, то ее старческий разум, как я сумел заметить, совсем не затмился. Неужели она, и в самом деле, свято верит в то, что ейному коту целых тридцать лет и какой-то неизвестный врач совершил чудо воскрешения и омоложения. Мне так не казалось. Я не немец, у меня все другое, и воспитание, и менталитет, и понятие чести и совести, поэтому, как-то встретив ее на лестничной площадке, я нахально посоветовал ей подать заявку в книгу Гинесса, что ее кот - самый старый в мире. Тем более, что полон дом свидетелей. Целых четырнадцать этажей.

Как я и ожидал, старушка наотрез отказалась, объяснив это тем, что не выносит вокруг себя излишнего шума. Слава ей, ну вот, совершенно, не нужна. Услышав такое, я еще больше удостоверился в светлости рассудка Фрауленки, и уже никогда не поднимал эту тему. Да и, вообще, боялся затрагивать кошачий вопрос...



* * *



В жизни есть вещи, в которых мы не то, что не хотим признаваться себе, а не можем, точнее, не должны этого делать, иначе наша жизнь потеряет всякую значимость и станет не то, чтобы бесцельной, а полнейшей бессмыслицей.

Все мы понимаем, что посаженное нами дерево, засохнет. Дом, построенный нами, снесут. А выращенный, выпестованный, сын - умрет. И все-таки, не признаваясь в этом самим себе, сажаем деревья, растим детей, строим дома.

Зачем, почему? Не знаю!

Что нас толкает на это? Загадка!

Логичней было бы плюнуть на все, сложить руки и спокойно умереть, но....



PS

На днях прочитал, что в Великобритании объявился кот-долгожитель, которому 31 год. Интересно его судьба не схожа ли с судьбою кота Фрауленки?









1 Голштинию, в которой расположен Киль, неспроста называют мочевым пузырем Германии - низменность между двумя холодными морями, вечно полная влаги и тумана.

1978 г. Поваленное дерево
В молодости я несколько летних периодов провел в геодезической партии. Интересное и увлекательное занятие для молодого парня. Пусть мы и не ездили никуда дальше московской области, но, тем не менее, занятие это было достаточно авантюрное, сопряженное, пусть и с небольшим, но все-таки, риском, поэтому необычайно нравилось и полностью захватывало меня. Не в пример тоскливому, осточертевшему за десять лет учебы, сидению за письменным столом и заучиванию, никому не нужных, уроков. Это была работа, настоящая, ответственная работа, поскольку по нашим чертежам пойдут строители, которые должны знать с чем они встретятся на своем пути. И в то же время эту работу нельзя было назвать тяжелой, ведь по молодости и неопытности, мне была поручена самая легкая ее часть - таскать инструменты и устанавливать теодолитную рейку.

Замеры делал старый опытный геодезический волк, начинавший свою трудовую деятельность еще после войны, когда нормального мужика невозможно было встретить - одни инвалиды, да старичье. Поэтому тогда всеми его подручными были молодые девки, набранные из, опустевших от всеобщей мобилизации, деревень.



Нам он рассказывал такой анекдот:

Провешивали они линию электропередач в горьковской (ныне нижегородской) области. Причем в заволжской ее части, где стоял когда-то былинный град Китеж, делали деревянные ложки да плошки, а народ, как говорится, жил в лесу - молился колесу. То есть был ужасно дик и совершенно нецивилизован.

Он смотрел в трубку, а бывшие школьницы таскали по кочкам и ухабам рейки да вели записи. Им, конечно, было очень интересно самим посмотреть в теодолит - для них эта подзорная труба была таким же чудом, как для нас межзвездный лайнер из фантастического фильма. Как-то он дал одной дурехе поглазеть и та была ошарашена тем, что видит перевернутое изображение. Это было выше ее умственных способностей. Мир кверху ногами! Как это? Стою на ногах, а вижу перевернутое дерево? А он, со смехом, добавил, что это очень хорошо - когда я на вас гляжу - юбки-то с вас сваливаются...

Поразительно!

Он сам того не ожидал, но через, буквально полчаса, все работницы скрепили веточками, да булавочками между ног юбки, наподобии брюк, да и еще, для вящей безопасности, придерживали их руками - не дай бог на голову свалятся. Ведь нижнего белья, ни у женщин, ни у мужчин, тогда в тех краях и в помине не было.

Когда до него дошло, что он круто переиграл, принимая этих дикарок за людей, то попытался разъяснить им, что все это шутка - позвал всех к теодолиту и показал то, что в него видно. Позировал сначала сам, но у него были брюки, поэтому такая демонстрация выглядела неубедительно. Поэтому потом он вытащил из девичей толпы упирающуюся малявку, присевшую и вытянувшую руки по швам практически до самого подола своей недлинной юбки. Несмотря на свой малый рост, она оказалась лихой девицей и не просто отпустила руки от юбки, а даже, смеясь, расставила их в стороны. Дескать, смотрите, девушки,- юбки на голову не скатываются! Просто картинка вверх ногами!

Они посмотрели-посмотрели, все поняли, но юбок, кроме малявки, не развязали...



Наша партия была довольно малочисленной, только четверо - водитель, геодезист и двое нас - помощников, один другого моложе. Мне - девятнадцать, а Кольке, который осенью должен был уйти в армию - восемнадцать. Поэтому, по понятиям, вся тяжелая и грязная работа ложилась на нас. Ветки рубить, костер разводить, картошку чистить, воду таскать, да дорогу расчищать - все мы, все мы...

А ездили мы на военном «Козле», ГАЗ-69 с большими полукруглыми крыльями, на которых очень здорово было кататься. По молодости, глупости и неопытности этот автомобильчик казался нам вездеходом. Хотя, по второму сезону, я уже в этом сильно сомневался, а вот Колька-первогодок был настолько им восхищен, что слишком сильно переоценивал его возможности.

И вот подъехали мы к какой-то речушке, неподалеку от Хотькова. Как у большинства рек, один берег у нее был низкий, другой - высокий. Мы были со стороны низкого. Водитель тормознулся метрах в двадцати от воды и самого молодого, то есть Кольку, выгнал на разведку. Колька, чертыхаясь, скинул сапоги, поскольку кирзовая гадость промокала насквозь, а высушить ее потом было непосильной задачей, и, с перекошенной рожей, босиком, полез в ледяную воду. Маленькая речка это вам не Волга и не Ока - даже жарким летом такая выше шестнадцати градусов не прогревается. Колька перешел речку вброд и вода доходила ему только до середины щиколотки. То есть - до смешного мелко. Одного этот кретин не сказал, что дно было грязно-песчаное и под его ногами расползалось-разезжалось. Так что шел он, с трудом удерживая себя.

Мы доехали ровно до середины реки... и забуксовали. Трактор «Беларусь» со своими двухметровыми колесами, в этом месте, форсировал бы реку как не фиг делать, а газик с его микроскопическими колесиками, конечно, застрял. Застрял так, что, ни тпру, ни ну. Водитель грязно выругался и сказал мне, чтобы я отцеплял лебедку - будем тащиться. Но я заартачился (уж очень не хотелось мне лезть в эту холодную воду), ответив, что Колька и так уже мокрый - пускай он раскручивает лебедку. И то, правда, заметил Геодезист.

Колька схватил трос и прыжками помчался наверх, скрывшись в кустах. Через минуту-другую раздался его великолепный свист. Ох, свистун он был непревзойденный! Значит - прикрепил.

Водитель включил лебедку, передачу... газик дернулся... трос натянулся... передок автомобиля приподнялся... Казалось - вот-вот и мы сорвемся с места, как вдруг раздался страшный треск и что-то громадное-темное пронеслось мимо, шлепнулось, обдав нас целым водопадом бызг!

Е-мое!

Это было дерево, к которому Колька прикрепил трос. Оно, как выяснилось, росло на самом склоне и было, то что говорится, только тронь. Водитель, с матерной руганью, прямо в ботинках выскочил из машины чтобы оттрепать Кольку за уши, как провинившегося мальчишку. На что Геодезист справедливо заметил ему, что всю ответственную работу надо делать самому. И нечего самых юных и неопытных винить за собственную лень. Еще до этого, я заметил, что наш Геодезист был необычайно уравновешен и спокоен, в отличие от водителя, который был нервозен и резок в общении. От него практически в полуметре упал толстенный ствол весом несколько тонн, способный раздавить нашу машину, как спичечный коробок, а он - философствует. Нам круто повезло, что это была сосна, у которых всегда небольшая крона на самом верху и мало веток по стволу. Рядом с нами упал ствол, а крона шлепнулась за нашей машиной, прямо на берег, не стукнув и не оцарапав машины. Никакого вреда, кроме испуга.

Водитель побуйствовал-побуйствовал и отправился искать дерево подальше и покрепче.



Минут через десять мы уже стояли на крутом берегу. Нам повезло, что упавшее дерево не перегородило проезд, а то бы нам пришлось его еще и пилить, а было оно, как я сказал, довольно толстым.

Тогда я спросил Кольку - почему он выбрал именно это дерево, растущее на краю, подмытого весенним паводком, берега.

- Да оно самое первое было - не смущаясь ответил Колька - а далеко идти не хотелось, ведь сапоги-то я, в спешке, у вас не попросил и босой помчался. Все ноги исколол.

- Повезло, дураку,- вставил Геодезист,- и сам уцелел, и никого не убил.

Мы все, хором, как-то косо, ухмыльнулись и поехали дальше - работать.

Ровно сорок лет прошло с этого случая. Геодезист и Водитель давным-давно умерли, а как сложилась судьба Кольки я не знаю.

Спортсменка

На днях звоню матери.

Как это часто бывает с очень пожилыми людьми, у которых будущего - не предвидится, прошлое - начисто позабыто, а в наличии - только настоящее, один текущий момент; весь разговор сводится к пересказу прожитого дня. Вроде школьного сочинения: «Как я провел выходные». Мне это совершенно не интересно, но я стоически слушаю, даже пытаясь что-либо осмысленно ответить, понимая, как одиноко в этом мире тому, кто, вовремя не умерев, пережил, и свое время, и своих друзей, и все то, что ему было интересно, всех, кого он когда-то любил и кто его понимал.

И вдруг, среди набора пустых, ничего не значащих фраз, я слышу: «…в Серебряном Бору... встретила... он тридцать седьмого года... такой молодой, но ходит медленно...»

Тридцать седьмой мне интересен. Поэтому я начинаю подробно расспрашивать. Ведь мой отец с тридцать седьмого и знакомый у меня, тоже с тридцать седьмого, но какое разное здоровье. Отец, хоть и состоял в клубе любителей бега целых пятьдесят лет, еле-еле ходит, по слабости зрения, и то только по хорошо знакомым дорогам. А приятель, несмотря на то, что, как он говорит, » я две войны прошел», носится, как конь и здоров, как буйвол.

И вот, слышу такую фразу:

- Он говорит, что до семидесяти пяти занимался спортом, бегал, здесь, в Серебряном Бору, каждый день.

- А почему перестал? - спрашиваю я.

- Говорит, что силы уже не те.

- Ну - отвечаю я - не рекорды же ставить. Можно помедленее, да покороче.

- Нет - его это не устраивает. Гордый очень. Либо хорошо, либо ничего.

- Да, характерец... - произношу я задумчиво.

- Чудной он, вообще-то, какой-то, очень чудной... - отвечает мать, потом, сделав некоторую паузу продолжает - Да слабый какой-то, мужик, даже странно.

- Ну почему же слабый! - из мужской солидарности, сразу же возмущаюсь я.

- Вот... бросил спортом заниматься в семьдесят пять, мужик называется! Я - женщина и то до восьмидесяти лет спортом занималась, на первенствах выступала!

От такого (памятуя, что полвека назад мать попыталась один раз встать на коньки, да тем дело и закончилось) я теряюсь и, не понимая, что моя мать несет (а в таком возрасте от человека в любой момент можно ожидать потерю рассудка), переспрашиваю?

- Каким спортом? Какие соревнования? Мам, ты, что?

- Как это - шахматами! У меня медалей полным-полно. Ты почаще приезжай, а то вот и забыл, что они в углу, под иконами висят.



Как говорится - Хошь стой, хошь падай!

2017 г. Русак - находка для тирана

Вчера около пяти вечера я заехал к себе на Приорова, буквально на минуту, чтобы взять некоторые забытые вещи, к сожалению, непередаваемые по сети. Только зашел в подъезд, как в нос ударил запах мокрого цемента и придавило тяжестью сырого воздуха. Похоже воду прорвало - подумал я. Может быть у кого-то лопнули трубы? Не залило ли меня?

Даже на моем пятом этаже сырость ощущалась весьма явственно. Стало быть дело нешуточно. Я открыл горячую, потом холодную воду - все работает. Наверное, уже починили, а подъезд не проветрили - решил я, засовывая свой забытый рукописный блокнот в карман. Не может быть, чтобы при такой сырости никто не вызвал аварийку. Стоило бы проверить, но времени было в обрез. Начнешь звонить - телефон забудешь - сказал себе я. В конце концов - на меня не протекло, а в доме, помимо меня, 71 квартира. И ринулся вниз по лестнице.

Хотя, выйдя на улицу, все же подошел к подвальному окошку и удивился не увидев в нем света. Значит отрубился, промокли провода! Но в подвале было тихо, не слышно было, чтобы текла вода. Ну, точно, починили - успокоил себя я, открывая дверь машины.

Прошло четыре часа...

В 21-15 я вернулся домой. Теперь уже не спеша, открываю дверь... и тут же захлебываюсь как в пруду! Настолько тяжел и сыр был воздух, накопившийся в двойных дверях подъезда.

Открываю вторую дверь и вижу не столь пожилую, сколь дряхлую обитательницу одной из квартир первого этажа.

- Чуете? - спросила она меня, когда разглядела, кто я такой.

- Не понял? - ответил я вопросом на вопрос.

- Запах, как в бане!

- Так это еще днем было. Отремонтировали?

- Не знаю. В квартире дышать нечем. Я в коридор вышла, а тут еще хуже.

- Вы аварийку вызвали?

- Я соседу сказала, чтобы он вызвал...

- А он вызвал?

- Не знаю...

- Когда это было?

- В одиннадцать, когда из магазина пришла.

Приплыли!

В девять утра все было нормально, а в одиннадцать уже мокро. Я заметил это в пять, а сейчас почти полдесятого и что? И ничего! Течет почти полдня и никому нет дела. Ходят вверх-вниз, на работу, с работы, в магазин, из магазина, смотрят телевизор, едят, выгуливают собачек. На первом этаже восемь квартир. Ну может одна пустует. Нечем дышать, запах как в бане, мокнет насквозь - и молчат!

Выхожу на улицу, звоню в ЖЭК. Конечно заявка от нашего дома не поступала. Обещают приехать...

Я говорю: «Спасибо», а сам думаю - Что это? Как назвать?

Трусость?

Не похоже. Народ у нас не трус - попробуй обсчитай на копейку - такой хай поднимут. Небесам жарко станет! Я часто хожу по магазинам. Насмотрелся... Нет-нет, это не то...

Жадность?

Заплатить копейку за разговор? Но ведь, если все промокнет, ремонт дороже будет. Хотя, многие по двадцать лет ремонт не делают. И не только обитатели «дна». Мой отец, в бытность свою, начальник крупного Вычислительного Центра, а ныне - пенсионер. На его семидесятилетие были далеко не новые обои, и на восьмидесятилетие они же, постаревшие на десять лет. Но все равно - это не жадность. Народ не так жаден, как кажется. Скуп, но не жаден. Ведь звонят они по всякой ерунде - в аптеку, в поликлинику, в Управу Коптево...

Леность?

Нежелание ишачить за других. А почему я? Мне, что - больше всех надо? Это, явно, уже теплее, но, все равно, не то, не то. Ведь полдня мокротень нюхать. Если бы люди были так ленивы, то не слезали бы с дивана. Нет-нет - близко, да не то! Наши люди не ленивы, скорее даже наоборот. Посмотришь, как они таскают мешки с картошкой со своих убогих дачных участков, чтобы сэкономить рублишко и убеждаешься в том, что они - великие трудяги.

Трудятся, трудятся, наши сограждане, еще как трудятся - только результатов никаких нет. Это факт! Возьмите Большую Академическую - сколько времени потратили! А что сделали? Да ничего не сделали! Все левые повороты, все светофоры остались. Тоннель построили, а подземные переходы нет. Только хуже стало. Ну полосу одну прибавили...



А без дела не сидели - каждый день, на протяжении нескольких лет, трудились. Вспоминается песенка из кинофильма «Бриллиантовая рука»: «Что они не делают - не идут дела...»

Почему не идут? А потому, что делают все тяп-ляп, без разницы к тому - как получится - хорошо или плохо.

Без разницы?

Безразлично!

То есть - все равно!

Безразличие! Вот ответ. Вот причина всех наших бед.

Пусть мокро, пусть сыро, пусть грязь кругом, пусть болит, пусть горит, а мне все равно. Опять «Бриллиантовая рука» где проорали «А нам все равно!», Да потом досочинили: «что малина, что гавно...»

А ведь именно так - что малина, что гавно, что жарко, что холодно. Им - все равно! Влачат свое жалкое существование и влачат. А в каких условиях? Какая разница! Да - по фигу! Лишь бы влачить.

Поэтому и к врачу приходят, когда уже поздно.

- Ведь болело?

- Болело... ну и что?

- А сейчас зачем пришел?

- Ну терпеть уж сил нет!

Такая логика!

Это какой-то симбиоз жадности, лености и трусости. Лень пошевелиться, жаль потратить и страшно - а вдруг накажут. Вот и сидят они в своей квартире, нюхают запах солдатской бани и ТЕРПЯТ!

Правильно пелось в большевистской песне - мы не рабы, рабы не мы. Раб может взбунтоваться, ему не все равно. Он продает свою свободу, в обмен на условия существования, примерно, так же как трудящийся продает свои способости.

Этот народ - не взбунтуется. Будут стоять по пояс в дерьме - и молчать - а, все равно помирать. Какая разница.

Поэтому так и глумятся на этой земле тираны, от седой старины и до наших дней. И, по недомыслию, называют наш народ терпеливым. Чушь! Никакой он не терпеливый! Он просто безразличный, ко всему и, к себе самому, в том числе.