Руслан-песик

Русская литература не блещет произведениями для детей. На самом деле их попросту нет. До революции они были, но, как несовпадающие с пролетарской моралью, слетели с книжных полок в помойку. Остались только современные, которые тоже трудно назвать детскими и все они, по большей части, переводные. Политизированный Джанни Родари со своим Чиполлино, Карло Коллоди с Пиноккио-Буратино, Томас Милн с Винни-Пухом, Оле Лукойе. А наше? Бредятина Корнея Чуковского? Да детям можно всучить любое дерьмо, но выдавать это за классику перед грамотными людьми сложновато - не поверят. Русские сказки? Их читать страшно (прочтите неадаптат Афанасьева) - убийства, кровосмешения, воровство, неоправданная жестокость. Где классика? Остается Пушкин с перекладом французского на русский лад. Во многом бессмысленный, но звучный и беспримерно красивый.

Таким образом, изучая в школе, так называемые «Сказки Пушкина», хотя у автора язык бы не повернулся такое про себя сказать, мы усвоили, что Руслан - во-первых, русский, а не чучмек, во-вторых, богатырь. Ну, если не такой богатырь, как Ильюшка Муромец, то, по крайней мере, силач, как Алеша Попович.

Но имя Руслан (или Еруслан), как было так и оставалось татарским, сводимым к тюркскому Арслан (Аслан), что значит «Лев». Хотя тогда мы этого не знали и считали исконно русским - ведь РУСлан.

И вот в квартире 77 нашего старого дома, как раз практически напротив наших окон, жила старушка-татарка или может не татарка, а дагестанка или еще какая-нибудь чеченка. Мы, по молодости, разницы в нациях еще не понимали, зная только русских, да евреев, всех остальных крестя татарами. Ходила она всегда в темном, покрывая голову черным платком и у нее жил карликовый пинчер такого же темного, почти черного, цвета, по имени РУСЛАН!!!

Это вызывало у меня, да и у всего двора, у взрослых тоже, смех.. Еще бы - собачка, которую мы, мальцы, не считали за собаку, а взрослые поминутно оглядывались, чтобы случайно на нее не наступить, которую кошки гнали через весь двор, называлась Руслан.

- Эх, старая ведьма, зачем посмеялась над Великим Поэтом? - думалось мне.

Шли годы. Бабка старела и ей стало трудно подниматься на пятый этаж, ведь в доме не было лифтов. Руслан стал гулять один, часами бегая по нашему двору. Его звонкий лай раздавался то в одном конце, то в другом. Но и он не вечен. Как-то, я встретил Русланиху (не зная имени мы придумали ей такую кличку), одиноко бредущую по двору. Левая нога ее почти не сгибалась и волочилась за ней, как пришитая. Я, тогда уже студент третьего курса, чувствуя себя уверенно среди взрослых, спросил ее, почему она так жестоко посмеялась над Пушкиным, назвав маленькую собачонку, именем Руслан.

Она ответила, что никакого Пушкина не знает, просто ей одиноко и хотелось иметь именно маленькую собачку, от которой не шарахаются люди, с которой можно спокойно прогуливаться по улице и даже ездить в автобусе, если посадить ее в сумку. А Руслан - продолжила она - это наше имя, то есть Лев, и мне хотелось, чтобы я в доме могла называть кого-то этим родным и любимым мне именем. Но теперь уж прошло полгода, как и этот Руслан умер. Видимо и ей пора...

Потом она спросила кто такой Пушкин и причем тут Руслан. Я, как мог, объяснил ей, а она добавила, что на вашем русском я читать почти не умею...

А через месяц не стало и ее...

Конопушки

Удивительно, что в наше детство было много конопатых детей.

Именно таких, про которых говорили «рыжий-рыжий, конопатый убил дедушку лопатой» и пели песню «Конопатая девченка»1. После института я, хоть и много ездил по стране, но не встречал ничего подобного, да и не встречаю их по сей день, кроме одного, живущего в соседнем доме и родившегося в начале 1980-х годов. Но он все-таки не был истинно конопатым. В душе я называл его «Юрахипом» из-за бледных, почти белесых, ресниц и бровей. На лице его были веснушки, но не ярко-рыжего, а светло-коричневого цвета и очень мелкие. Интересно то, что достигнув двадцатилетия, он начал темнеть. Веснушки исчезли и брови стали почти черные. Может изменился, а может, стал краситься. Кто знает?

Да, сейчас встречаются веснущатые дети, но не конопатые, такие у которых лицо сплошь покрыто оранжевыми точками, загорающихся изнутри и сливающихся в одно красно-оранжевое, а иногда и багровое пятно, при любом умственном или физическом напряжении. Пренеприятнейшее зрелище.

Считается, что конопушкам должен соответствовать рыжий цвет волос. Так обыкновенно пишут в книгах, но это не правда. Мне приходилось видеть, и конопатых брюнетов, и конопатых блондинов. Почему-то запомнились только конопатые пацаны, девочек конопатых почти не помню, кроме Марины Фоминой, жившей в соседнем дворе и из-за конопушек прозываемой «Солнышко». Такого милого и доброго прозвища она почему-то очень стеснялась и никогда на него не отзывалась. И даже обижалась, когда ее так называли. Но конопушки ее не портили, наоборот придавали какой-то экстравагантный вид. Я ее видел уже взрослой, лет в 25 – веснушек меньше не стало, но, по-прежнему, она была милой и нежной девушкой.

Истинного рыжего-рыжего конопатого я помню только одного. С конопушками по всему лицу и светло-рыжим цветом волос. С ним я учился в 831 школе с 7 по 8 класс. Звали его Сашка Коноваленко. Типичный хохол, сын, видимо недавно приехавшего в нашу страну, он произносил слова с начальным «Га», вызывая дикий хохот в классе. Отчего злился и начинал багроветь. Все его веснушки выпячивались из лица, наливались кровью, даже кожа под его рыжими волосами багровела. Истинный «Uriah Heep». Мне он был неприятен, хоть мы и разговаривали с ним, но редко. Каким-то «нездешним холодком» веяло от его лица. Б-р-р-р.

И еще один настоящий рыжий-конопатый был Шмуклер Александр, в будущем – правозащитник, написавший книгу «Тетрада фалло», а в те годы студент факультета ДМ МАДИ. Маленький, щупленький, с головой слишком глубоко задвинутой в плечи, он был красно-рыжего цвета. Таких, принято называть медными. В обычном состоянии, только волосы его имели такой цвет, но стоило ему заволноваться, задуматься, занервничать, как все его лицо наливалось багрянцем иначе не скажешь. Поэтому ему не получалось врать. Морда все выдавала. Навеное, поэтому он и стал правозащитником.

Азартные игры также выдавливали красноту на его лицо. Помню, как только он начинал играть в «железку», тут же становился красным, как вареный рак. Полковник Григоренко с военной кафедры быстро заметил это и, как только замечал покрасневшую морду Шмульке (так мы его называли), спрашивал: «Шмуклер, опять в карты играете?» Сашка вытягивался во весь свой небольшой рост и произносил: «Никак нет!» Отчего краснел еще сильнее, чем вызывал смех не только у полковника, но и всей аудитории.

Был у Шмуклера один, непревзойденный, талант - он великолепно читал, особенно, юмористические произведения, не копируя известных актеров, вроде Жванецкого и прочих, а имея свой собственный стиль, аналогов которому я до сих пор не знаю. Хотя может быть я не слишком сильно увлекаюсь этим жанром, но как бы то не было я восхищаюсь этим его качеством до сих пор и ставлю многим в пример.

1 Давным-давно не слышу среди детей: «Рыжий, рыжий, конопатый...»

Оспа

У нас во дворе в четвертом подъезде года два жила женщина, переболевшая оспой. Это единственный случай в моей жизни, когда я видел настоящего оспенного больного. Сейчас, судя по сводкам, оспу повывели, а тогда, всего-то через двадцать лет после войны, встречалось всякое. У нее был сын, по-моему, наш ровесник, а может быть годом моложе.

Мы почему-то с ее сыном не дружили, причем никто из ребят. Быть может наши родители, боящиеся любой заразы, запрещали с ним общаться? Не знаю, не помню, чтобы мне что-то подобное говорили. Может, это его родители не позволяли с нами общаться? Вполне вероятно. Но факт остается фактом - мальчик прошел стороной, очень незаметно. Никто не запомнил его имени, и у него не было прозвища! Я видел его исключительно рядом с мамой.

Которая была очень миловидная женщина, немного пухленькая, с густыми черными волосами, большими, черными как ночь, глазами, тяжелыми бровями и длинными ресницами. Уж на что я был шестилетка и то, с восхищением, поглядывал на нее, поскольку таких мам или, вернее, женщин, никогда не видел. Но щеки ее выглядели так, будто бы в них попала шрапнель. Лунная поверхность на картинке в учебнике - вот что представляла ее щека. Ямки, ямки, ямки, побольше, поменьше, с шершавой, какого-то неприятно-неестественного цвета кожей. Зато никакая оспа не могла испортить ее ласковую и нежную улыбку. Она всегда улыбалась, глядя на своего сына и я, как-то немного, завидовал ему – милая мама ему досталась.

Однажды летом, она вышла в открытой кофточке и оказалось, что оспою обезображена и ее левая рука. Будто бы от шеи до локтя, прошлись паяльной лампой. Какая ужасная болезнь! Особенно для женщины! Слава Богу, что ее больше нет.

Иван да Марья

Хочется рассказать и о той семье, с которой моя мать обменяла квартиру.

Муж Иван Григорьевич, мужчина лет шестидесяти, невысокий, «щупленького» телосложения, работавший строителем, пивший горькую, но не до полного безобразия, страстно любивший рыбалку и имевший предмет моей дичайшей зависти мопед «Рига-6».

Странно, но, несмотря на свой возраст, Иван Григорьевич никогда орденов и медалей не надевал, фронтовыми подвигами не хвастался и, если про что и рассказывал (при мне), так это исключительно про рыбалку. Каким образом ему удалось открутиться от воинской погибели - осталось тайной. На умного человека, сумевшего вовремя устроиться на работу, дающую бронь или севшего в тюрьму, на достаточно долгий срок, перед войной, он вроде бы не похож. Хотя, как гласит русская пословица «в тихом омуте...» Неприметный потому и неприметный, что умнее всех.

Несмотря на свое скромное телосложение, Иван был не только женолюбив, но и пользовался успехом у женщин, что не удивительно - ведь на его зрелые годы выпало послевоенное «бабье царство», когда любое существо мужского пола, способное (да и не способное тоже) было предметом всеобщего обожания1.

Жена его, Марья Васильевна, была то ли второй, то ли третьей его женой и, в противоположность мужу, была женщина плотная, как говорится «в теле», моложе его лет на семь и значительно выше ростом. Когда они шли вместе, то смотрелись, как курочка и цыпленок или как мама с великовозрастным сынком.

Иван Григорьевич был, как я уже сказал, страстный рыбак и, помимо рыбной ловли, собирал мотыля и ловил дафний, которых продавал у магазина «Природа» под мостом на улице 1905 года, тем самым зарабатывая себе на бутылку. Тем паче, что имея мопед он без труда проезжал в бывшую деревню Терехово, в старый лагерь политзаключенных, где были пруды и болотца, кишащие всякими водными насекомыми. Этих дафний он нередко привозил мне для моих аквариумных рыбок в каком-то большом алюминиевом бидоне, болтал с бабкой и матерью и, скажем так, производил впечатление, веселого и разговорчивого человека, души компании.

Мать, как-то невольно сдружилась с этой семьею, но эта дружба не была долгой.

Буквально через год, после того, как они переехали в нашу квартиру, Иван Григорьевич принялся откровенно изменять Марье Васильевне, что доводило ее до слез и до желания выплакаться кому-нибудь. По ее мнению, более подходящей подушки для слез, чем моя мать было не найти ведь она тоже совсем недавно была брошена своим мужем, причем именно в той же самой квартире.

Поэтому она стала почти ежедневно приходить к нам и плакаться матери на «несчастливую квартиру», на свое несчастное житье-бытье, на любящего выпить, неверного мужа. Конечно, матери эти откровения довольно быстро надоели и она указала Марье Васильевне на дверь. После чего их знакомство прекратилось и больше я никогда не видел ни ее, ни его у нас в доме.

Иван Григорьевич, в общем-то, не такой уж старый и достаточно бойкий человек, можно сказать «живчик», тихо умер году в 1972. Марья Васильевна ненамного пережила его и лет через семь скончалась. Детей у них не было, квартира отошла государству, и про них тотчас все напрочь забыли.



1 Как сказала мне одна женщина, прожившая в деревне с 1946 по 1956 год, за все это время не увидев даже издалека ни одного мужчины - «Какой бы он не был мужик, но все же лучше огурца!»

Сцилла и Харибда, Кошатница

Вспоминая свой двор, свой подъезд, не могу пройти мимо двух наших соседок, живших на первом этаже.

Они жили по обе стороны от входа, одна - слева, другая – справа, и были, то, что называется как Север и Юг, настолько различны, буквально во всем. Но, при этом, никогда друг с другом не были в ссоре, хотя и не дружили. Первую звали Анна Осиповна (за что она получит прозвище «Поносьевна» по звучанию схожее с именем-отчеством). Вторую – Варвара Федоровна, которая именовала себя Верой Федоровной, стесняясь «деревенского» аромата своего имени, а между нами слыла «Кошатницей», по вполне понятным причинам. Впоследствии, когда моя мать переругалась с ними обеими, то стала называть их «Сцилла и Харибда». Но такие сложные слова выговорить под силу было только ей одной, мы же их называли просто «бабки».

Анна Осиповна, женщина совсем еще не старая (по моим нынешним взглядам), лет пятидесяти семи (хотя тогда она мне казалась древней старухой) статная, крупного телосложения – типичный персонаж кустодиевских полотен. Вполне вероятно, что в ее роду были купцы, а может быть и священники. На попадью она тоже походила внешностью и повадками. Когда родители разводились и стали делить скудное имущество, то именно она подсказала матери, что на пятом этаже есть человек, желающий сменять однокомнатную квартиру на двухкомнатную, что позволило нам просто переехать в подъезд напротив. Мать была ей так благодарна за это, что подарила сумку. Но от любви до ненависти - один шаг. А у моей матери - всего шажочек.

Анна Осиповна безумно любила сидеть у открытого окна и глядя на улицу, попивать чаек. Мы некоторое время даже называли ее: «бабушка в окошке». Не помню только из чашки она пила чай или из блюдечка, но, все равно, это была, натурально, «Купчиха за чаем» в оконной раме. Сидя у окна, она любила «судачить». Летом, с утра до вечера, под ее окном, можно было видеть, то одну, то другую женщину оживленно беседующую с нею. К тому о чем они разговаривали мы, дети, не прислушивались. Но, видимо, они то, что называется, «перемывали косточки», поскольку в их болтовне можно было расслышать различные, а порою и очень знакомые имена и фамилии. Квартира Анны Осиповны была очень чистенькая и светлая, вся в каких-то, преимущественно белых кружевных, салфеточках, полотенчиках, подстилочках, ярких половичках и представляла довольно праздничное зрелище. Но любовались мы этим исключительно через окно. К себе в дом она никого не пускала.

Варвара Федоровна был иного пошиба. Даже можно сказать - полная противоположность. В ней чувствовалось происхождение – из «этих»! Ее квартира, наоборот, была очень темной. Не мрачной, нет. А затемненной - она редко раздвигала тяжелые бархатные шторы. Не скажу, что она пряталась от людей, но чувствовалось, что она не любила, когда за ней подстматривают. При этом она беспрепятственно пускала к себе гостей и даже нас, мальчишек. Мы любили к ней ходить, но заходили всегда не то, чтобы со страхом, а с каким-то благоговейным трепетом. Колька от природы был трусоват, к тому же обе деревенские бабушки накачивали его порою такой ерундой, что он договорился до того, что Варвара Федоровна - ведьма и рано или поздно, принесет нас в жертву, чтобы омолодиться и стать девушкой. Мы с Ильюшкой не разделяли его мнение, хотя, если приглядеться, что-то от бабы-яги в ней все-таки было - худощавая, с морщинистым лицом, с каким-то неприятным взглядом. Я не назову его, ни цепким, ни пронизывающим, а, скорее, угнетающим. После ее взгляда на душе оставалось явственное чувство вины, хотя за что - непонятно.

Первое, что бросалось в глаза и поражало нас, когда мы входили в ее комнату, была картина изображающая, нечто фантастическое. Может очередная копия модного «Острова Мертвых» Беклина, а может быть айвазовское кораблекрушение, но не Девятый вал уж точно. Вода мне запомнилась, в центре точно были люди... Плохо я разглядел и запомнил эту картину, поскольку она и потемнела от времени, да и подходить к ней близко я не решался. Для нас, детей простых родителей, картина была как «нечто из другого мира». НЛО. Ведь ни у кого из соседей или знакомых картин не висело, даже мысли такой не было - купить картину - не тот уровень. Иллюстрации, особенно из «Юности» или «у богатых» из модного глянцевого импортного журнала, приколотые кнопками или пришпиленные булавками к стене - вот это наше. Картины были там - в музее, где «руками не трогать» и «мальчик отойди».

Левее картины стоял сервант или витрина - что-то такое стеклянное, прозрачное, в котором находились еще какие-то предметы «барского» быта – роскошные чашки, вазы и, по-моему, какие-то фигурки. Были еще некоторые вещи, совершенно не свойственные нашему уровню и вызывающие у нас, и восхищение и удивление. Например, громадные часы на стене, тикающие так, что их, по-моему, было слышно за стеной, чеканно отбивавшие каждый час, а также сундук темного дерева с железной окантовкой. На него я, начитавшись книжек про пиратов и бредивший морем и приключениями, всегда косился, говоря ребятам, что там явно спрятаны сокровища.

Колька поделился этой идеей со своим отцом, но тот, будучи еще молодым и веселым парнем, припугнул его, сказав, что сокровища всегда охраняет труп. И вполне вероятно, что в этом сундуке лежит мертвец на куче золота. Это взволновало нас гораздо больше золота и бриллиантов. Мертвец-охранник! Я, который смертельно боялся скелетов, не решался, поэтому и стоял на шухере, а Илья, как самый сильный из нас, несколько раз пытался приоткрыть крышку сундука, но она не поддавалась, что еще крепче уверило нас в какой-то страшной тайне. Ведь замка на сундуке не было! Не было даже дырки для ключа!.

Мы называли ее квартиру «музеем», что было весьма справедливо. «Надо же чего у бабки есть!» - говорили мы, ни грамма не завидуя и, уж тем более, не желая ничего своровать. Такие вещи настолько были далеки от нас, к тому же абсолютно нам не нужны. Магнитофон, телевизор, мопед - в конце концов! Вот это да!

Внешне она была полной противоположностью Анны Осиповны – лет шестидесяти с гаком, если не семидесяти, невысокая, худая, даже слишком, одетая всегда в какие-то строгие темные, подобные монашеским, одежды. Достаточно тихая, незаметная, была не то, что не разговорчива, а не болтлива, в отличие от трепливой Анны Осиповны. Я помню как она беседовала с моей матерью или другими женщинами - негромко, спокойно, без экспансии, не жестикулируя и, уж тем более, никогда не смеясь. Не похоже, чтобы она боялась, что ее слова будут слышны, но явно не хотела привлекать к себе внимание.

И был у нее, как говорят, «пунктик» в своей квартире она держала целое полчище кошек. Кошки бродили везде – по полу, по кровати, лазали по шкафам. Поскольку квартира находилась на первом этаже, то кошки, через форточку, а летом через открытые окна, могли беспрепятственно входить и выходить на улицу. Для кошек это был настоящий рай, чего нельзя было сказать о нас, живущих в этом подъезде. Запах кошачьих ссак достигал пятого этажа. Особенно после дождя, в жаркую погоду, он приобретал какой-то очень оригинальный оттенок, от которого сразу же начинало рвать и, очень часто, в жару, мы были вынуждены сидеть с закрытыми окнами, в духоте, лишь бы не нюхать этой ужасной вони. Как «кошатница» сама это выдерживала не знаю – может быть у ней притупились органы чувств, а может быть любовь к кошкам, помогала преодолеть отвращение к кошачьему духу. Зато у нас, молодых, обоняние было прекрасное и нам не один раз приходилось проскакивать первый этаж с зажатым носом.

Каждый день, после обеденного перерыва, она шла в магазин кошкам за рыбой. Обед заканчивался в 14-00, «кошатница» выходила на десять минут раньше и, с этого момента, в наш двор со всех окрестных домов начинали стекаться кошки всех пород, мастей и размеров. Они рассаживались, как в театре перед нашим подъездом и ждали возвращения «кошатницы». Я не раз считал их и получалось, что на обед собиралось 3035 кошек. Бабка возвращалась в половине третьего, когда все кошки уже были в сборе и тут начинался кошачий пир. Он рубила рыбу на подоконнике и кидала ее прямо на асфальт перед подъездом. Коты неторопливо хватали куски и отбегали в сторону покушать. Удивительно то, что в кошачьем строю всегда выдерживался образцовый порядок – кошки не грызлись между собой, не отнимали друг у друга куски, не пытались прорваться первыми. А так – в порядке живой очереди – окормлялись. Как «кошатница» сумела их так построить – загадка. Но – факт! Явно здесь не обошлось без нечистой силы и бабка была все-таки ведьмой. Вот только асфальт перед домом, после смерти «кошатницы», еще много-много лет вонял рыбой. Так что с этой стороны, она была совсем уж не лучшая соседка.

Мы с ребятами, иной раз, чтобы развлечься, устраивали «прицельное бомбометание» картошкой по котам, рассевшимся в ожидании обеда. Первый удар иногда удавался кошка с громким мявканьем отбегала в сторону. Но, после этого, глаза всех кошек поднимались вверх к моему балкону на пятом этаже. Они внимательно следили за движениями моей руки и всегда умело уворачивались от летящей картофелины. Только изредка сидящую кошку задевала картофелина отскочившая от земли, но такой удар был очень слабым и кошки, в этом случае, даже не мяукали и не двигались с места.

Поняв, что кошки хитрей и проворней нас, и нам ни в коем случае их не обмануть, мы прибегли к помощи «кошачьего наркотика» настойки валерианы, которая приводила некоторых кошек в настоящий экстаз. На полученные от родителей деньги мы покупали пузырек валерианки (слава богу, стоила она копейки), забирались ко мне на пятый этаж и начинали лить ее вниз, стараясь попасть на асфальт, поскольку на нем было хорошо видно как катаются кошки. Интересно, что на некоторых кошек валерьянка не влияла они как сидели, так и продолжали сидеть. Зато некоторые одуревали мурчали, катались, закатывали глазки, лизали асфальт, снова катались, заставляя нас визжать от радости. Один раз мы попали картошкой в «обалдевшую» кошку, но ничего интересного не случилось она как бы не почувствовала удара. Только на какой-то момент замерла, а потом снова принялась кататься на спине и нюхать асфальт. Соседи были не в восторге от такого «развлечения» ведь к запаху кошачьего ссанья теперь примешивался омерзительный запах валерьянки. Б-р-р-р – какая мерзость! Я сам скоро начал морщиться от этой вони, поэтому одурманивание кошек «наркотой» закончилось. Конечно, когда мне было особо скучно, я мог разок позволить себе это, но изредка.

Много у Кошатницы перебывало кошек, одни умирали, других сжирали голодные собаки, появлялись новые, какие-то приходили бог знает откуда, кто-то подбрасывал котят – кошачье племя то уменьшалось, то увеличивалось, но продолжало существовать. Недолог кошачий век, поэтому за десяток лет прошло четыре или пять поколений кошек. Даже после того как «кошатницы» не стало, кошки долгое время жили в нашем дворе. По старой памяти, приходили к знакомому подъезду, к знакомому окну и сидели, то ли в ожидании обеда, то ли отдавая долг памяти той, которая столько лет заботилась о кошаках1.

Из множества кошек мне запомнился только один кот Тошка (полностью он именовался Антошка). Подобной окраски я никогда больше не встречал, если только я не преувеличиваю ее красочность в своей памяти2. Тошку покрывала длинная шерсть серо-стального цвета с белым подшерстком и длинными белыми шерстинками, которые почти все были прикрыты серой шерстью. Поэтому он никогда не имел постоянного окраса – стоило подуть ветру или пошевелиться коту, как тут же оттенок кошачьего бока менялся, а когда Тошка шел или бежал, вообще переливался разными цветами – от стального до ярко-белого. Уникальный был кот, только вот жаль что его потомство (а я помню два помета) было простых окрасов.

У большинства котов не было имен. Кошатница знала их всех в лицо, а самим кошкам имена ни к чему. Мать решила особо выдающихся кошек наградить именами, но изобретала такие имена, произнести которые, нормальному человеку было не под силу. Запомнился кот, окрещенный «Биноклем», которого весь двор звал «Бинкой». Было еще несколько таких, видоизмененных, имен, которые я, к сожалению, позабыл.





Мы всегда считали Кошатницу одинокой старушкой, но, вдруг, летом 1966 года к ней приехали родственники из Магадана (!) с дочкой моей ровесницей. Имени девочки я припомнить не могу, миленькая была, очень воспитанная, говорившая мягким негромким голосом и, что непривычно для детей, никогда не визжавшая и не смеявшаяся взахлеб. В этом, похожая на Варвару Федоровну, что подтверждает их близкое родство. Хотя... как знать... Кто были ее родители – тоже не знаю. Кошатница сказала, что их пригласили работать в Чехословакию, поэтому они ехали через Москву, в Прагу, а потом, через год, возвращались таким же путем, обратно в Магадан. И оба раза они несколько дней жили в ее квартире. Я разговаривал, естественно, только с девочкой, поэтому толком так и не понял, кем ей доводится кошатница. Она называла ее просто «бабушка», а какая бабушка конкретно – «мать отца» или «мать матери», а может быть «сестра матери отца» или же «седьмая вода на киселе» – я так и не узнал. Она не сказала ни слова и о самой Варваре Федоровне. А жаль! Явно там было что-то. Барские прибамбасы, зашторенные окна, неразговорчивость, родственники из солнечного Магадана (!).

На обратном пути из Праги, на прощание, девочка подарила мне книгу, пусть и на чешском языке, но с обалденными картинками – про космическое путешествие на какую-то планету. Формат у книги был громадный, наверное 30х50. Прочесть я там ничего не мог, но действие было ясно по картинкам. Это была скорее не книга, а комиксы. Удивительным для нас было то, что, при раскрытии очередной страницы, в развороте вырастал какой-нибудь предмет – то космонавт в скафандре, то рубка управления космолета, а на последней странице огромный звездолет высотою в две трети книги! Красотища! В совке таких книг не было и в помине! Сколько раз я не просил мать купить мне что-нибудь подобное, получал отказ и только отказ. «Даже и смотреть не буду» - отвечала она - «Такого у нас нет!» Наверное это был первый гвоздь забитый в гроб моего патриотизма и любви к родине. Мы с ребятами, за два года засмотрели (а не зачитали) книгу до дыр в полном смысле этого слова. Я пытался ее подклеить, залатать, но она разваливалась и разваливалась, так что мать, в конце концов, ее выбросила. А вместо нее купила мне какую-то глупую книжку на желтой бумаге и без единой картинки! Большей тягомотины трудно представить. Читать ее я не стал! И, правильно сделал, ведь, это книга для взрослых, чтобы они лучше понимали своих детей, она называлась «Малыш и Карлсон, который живет на крыше»

Сейчас я знаю что подобные книги носили у нас название книги-панорамы, а Там - Pop-up Books и выпускались Чехословацким издательством «Артия», а создавал их Войцех Кубашта (1914-1992) бывший архитектор, отдавший свои зрелые годы разработке детских книг.







Самой книги я так и не нашел, поэтому привожу страницы другой книги этого же автора, просто так - чтобы читатель имел представление о какой красоте идет речь.













Девочка мне понравилась, я ждал и надеялся, что, может быть, она с родителями еще раз появится в Москве. Но нет! Больше она сюда никогда не приезжала.

Совсем недавно увидел фото именно ЭТОЙ книги, но русскоязычной, и выпущенной аж в 1961 году.



















Обе старушки выращивали под окнами цветы, но у Поносьевны они всегда хорошо разрастались, пышные, высокие, красивые. А у Кошатницы, наоборот, никогда не приживались, и были какие-то мелкие, гадкие, невзрачные. Помню, как мать вместе с нею посадила Календулу, то есть Ноготки. Что-то такое, конечно, выросло, но уж точно не ноготки. Настурция тоже не удалась – это я хорошо запомнил – название памятное – «Нас Турция» – интересный оборот речи. В общем, разные были бабушки, даже очень. И по судьбе, и по характеру.

И вот с их-то цветов и начался разлад наших отношений.

Мы, разгильдяи, и до школы не занятые ничем, и, будучи школьниками, во время летних каникул, носились весь день как угорелые и, преимущественно, по своему двору. Чему способствовали наши родители (см. «Старшилки Советского Детства»), предупреждающие: «Далеко не уходите», «к чужим не подходите». А поскольку двор был достаточно большой, то нам его хватало. По правде говоря, нам хватало его половины - от моего до колькиного подъезда и столько же за домом. Играя, по большей части, в войну (где, то «ура!», то «тазы!») мы своими дикими криками (детский дискант – это нечто!) постоянно долбали по головам обоим старушкам. Может быть они и вытерпели бы эту пытку, не бегай мы прямо под их окнами. К тому же – мы без разбора носились по ухоженным ими палисадникам, заминая траву, давя цветы, ломая кусты и ветки. Естественно, что они на нас стали ругаться. И правильно делали, головы бы нам пооткрутить – осознаю я это с высоты своих почти шестидесяти лет. А тогда нам, конечно, было в лом, что нам мешают играть. Детский максимализм не позволял нам найти какое-то другое место для игр подальше от окон. Нам хотелось именно здесь около своих дверей. А кто не с нами тот против нас! Поэтому мы невозлюбили бабок. На самом деле, детские обиды никогда не бывают опасными ну подулись-подулись, недельку-другую, придумали бы какое-нибудь гадкое прозвище, может быть даже, прокляли и... успокоились, и... забыли, и нашли бы себе другое место для игр.

Но, когда в дело детей вмешиваются взрослые, конфликт разрастается безостановочно и быстро приобретает колоссальные размеры и угрожающие последствия. Моя мать, души не чаявшая во мне, принялась меня защищать. Вместо того, чтобы втолковать мне, что мы своим ором мешаем людям жить, что от нас у старух болит голова (и это естественно, сейчас ставши сами стариками мы это понимаем), что нельзя портить то, что сделано другими, что надо уважать, и людей, и чужой труд, и чужую собственность. То есть объяснить все, что составляет основу порядочности и воспитания.

Вопреки рассудку, мать понеслась спорить с этими пожилыми людьми. Причем не на шутку. Ее можно понять – матери было удобно, то есть гораздо спокойней знать, что ребенок играет рядом со своим подъездом, а не бегает куда-то за дом или в другие дворы. Ей надо было подумать об окружающих и приучить к этому меня. Поскольку цивилизованность, это не образование, ни знания, ни, уж тем более, навыки, а построение отношений между людьми с позиции взаимоуважения, а не с позиции силы. Ан нет - шлея под хвост - мой ребенок будет играть там, где ему заблагорассудится - настаивала мать. Бабки попытались упросить, объяснить, вразумить ее, но она. не желая ничего слушать, не поддавалась на уговоры, крича: «Он - РЕБЕНОК и может играть там, где захочет. А, если вам мешают его крики - закройте окна! Нечего сажать цветы, там, где играют дети!» В тот момент я, по наивности, считал, что она так любит меня, всеми правдами и неправдами защищая и оправдывая мои хулиганства, поэтому гордился ею и ее поступками. Но теперь понимаю, что она заботилась не обо мне, а о себе самой. Она хотела спокойствия, зная, что ее сын в своем дворе, под присмотром соседей. Правда, как к нему будут относиться эти соседи, ее меньше всего волновало.

Поняв, что мирное решение проблемы невозможно, бабки перешли к наступлению и старались, как только мы разоремся, либо вылить на нас воду, либо поймать и отодрать за уши. Первое им удавалось несравненно лучше. Причем после каждой атаки бабок на нас, я ябедничал матери, а она устраивала им очередной скандал, чуть ли не до рукоприкладства (как ты смеешь, тварь, трогать моего ребенка?). Видя поддержку взрослых, я распоясывался все сильнее и сильнее – мать была за меня, это придавало силы, делало храбрее, а вернее - все более злым, наглым и бесстыжим.

Мы с ребятами стали устраивать соревнования «кто быстрей пробежит», суть которого состояла в том, чтобы дико заорать у Поносьевны под окном, а потом, когда она попытается вылить на тебя воду, успеть убежать сухим. За это раздавали воинские звания. Уже не помню как, но десять сухих раз был генерал.

Дальit - по нарастающей. Мы начали швырять бабкам в окна всякую грязь, собранные в мусорнице окурки (от которых Поносьевну воротило, поскольку она не переносила запаха табака), плевали, мазали гавном окна и двери, мочились под их окнами, кидали кирпичами в кошек, чтобы разнервировать кошатницу, демонстративно вырывали цветы с корнем, ломали ветки – в общем – бесчинствовали.

Это у нас называлось «Доводить бабок».

И ржали как жеребцы, видя, что пожилая женщина вопит, как помешанная, узрев как мы топчем, посаженные ею, цветы.

Пособничество матери, которой я рассказывал про свои грязные «подвиги», распаляло и прибавляло силы. Я помню, что мы не испытывали никакой ненависти к бабкам и, если бы нашелся человек, который бы притащил нас за уши и заставил слезно каяться и извиняться перед ними, мы бы не противились. И конфликт окончился. Но такого человека не нашлось, а для нас это была просто очередная игра - мы не понимали всего ужаса происходящего.

Потом Анна Осиповна вышла замуж и в ее квартире появился дед-фронтовик. Игра приняла новый оборот дед представлял достаточно грозного противника, поведя себя как на войне, гонялся за нами с саперной лопатой и, угрожая ею, не пускал меня в подъезд. Мать испугалась возможного смертоубийства не на шутку и вместо того, чтобы с помощью деда обуздать нас, повела атаку на него, грозя, сначала, ему милицией, а потом и просто - физической расправой. То есть - глаза выцарапаю!

Начался новый виток противостояния. Гораздо более опасный и совершенно непредсказуемый. Почему мать не прекратила свое и наше буйство - не понимаю? Мне думается, что она тоже «заигралась» или в силу самомнения о своей непогрешимости, не решалась отступать, признавать себя виновной, извиняться. А я, видя, что за мною крепкие тылы, распоясался по полной.

Теперь удальство состояло в том, чтобы, во-первых, проскочить мимо двери стариков незамеченным и непойманным, поскольку знал, что они, тайком из-за занавески, следят за двором. Поэтому я либо крался вдоль стены дома, стараясь не шуметь под окнами и пулей влетал в подъезд, несясь до пятого этажа, либо вел обманную тактику, демонстративно удаляясь от подъезда, а потом, сломя голову, кидался обратно. Старики бегали плохо и я всегда оказывался победителем. Второе хулиганство состояло в том, что постучать им в дверь, проорав всякие гадости, типа – сволочь, козел, гад и проч., а потом, когда дед выскочит и помчится за мною, рвануть на свой этаж так, чтобы перед носом у запыхавшегося старика захлопнуть дверь. Чтобы не попасть впросак, я сначала поднимался к себе, открывал дверь и, только после этого, спускался вниз в надежде, что у деда случится инфаркт и он помрет. Но ни тут-то было. Я прибегал и валился без сил на кровать, а дед еще вопил на моей лестничной площадке или колотил мне в дверь, полный силы и злости. Вот, что значит фронтовик!

Не знаю чем бы все это закончилось, но, и школьные заботы, и взросление отвадило нас от этого идиотизма. Я притих, Кошатница умерла. Анна Осиповна обменяла квартиру – конфликт иссяк.

Срам! Срам всем нам! И мне, и мамке, и подпевающим мне Кольке с Ильюшкой, да и молчащим в тряпочку их родителям, не повлиявшим на мою мать, не пристыдившим ее. Ведь все знали об этой войне, наблюдали ее из окон... И никто - ни слова! Всем наплевать! Доводят ведь бабок, а не их! Традиционный эгоизм безразличия русского народа. Неужели нельзя было нас пресечь, остановить, направить на путь истинный. Пускай старики и были, в чем-то, неправы, но мы-то должны были уважать старших, а не издеваться над ними, чувствуя за собой поддержку в образе моей матери. Бляха муха, мы ходили по лезвию ножа. Еще бы немного, чуть-чуть пораспоясаться кирпич в окно, кирпич в бабку – увечье, а может - труп - милиция, суд, колония… Вырисовывалась проторенная многими поколениями дорожка… Даже если бы мы не дошли до смертоубийства и тяжких телесных, то все равно, какой моральный вред мы наносили сами себе. Вандализм, хулиганство, неуважение к окружающим, к старшим, просто хамство и все это при поддержке моей матери. Как она не понимала куда это все ведет, ведь мы уже были не пятилетние мальцы, нам было по десять лет и мы могли с кулаками, а то и с ножом, бросаться на своих противников, пытавшихся нас поймать и отодрать за уши.

Стыдно вспоминать об этом, стыдно писать, стыдно за себя, за свою мать…

Что делать - так было, прошлое - не фига - в карман не спрячешь!

И еще - как быстро, на самом деле, проходит детство и каким же долгим оно кажется. У меня впечатление, что этой ссоре не было конца, но ведь началась она класса с третьего, когда я стал меньше болеть и больше бывать на улице, а в седьмом классе я уже носил на руках Светку Давыдову, считая, что Поносьевна и Кошатница были давным-давно, в глубоком детстве.

1 Свято место пусто не бывает. Не успело кошачье племя позабыть одну Кошатницу, как на смену ей пришли новые. В роли Кошатницы пребывала моя юная соседка Анечка, пока еще жила в этом подъезде. Потом это звание перехватила наша соседка Валька, кормившая кошек до самой смерти, последовавшей в начале 2017 года. Кто следующий? Ну уж точно не моя мама!

2 На фотографиях я видел таких котов, но живьем - нет.

Двор

Отмечу некоторые характерные моменты дворовой жизни тех времен.

Старики и домино

Конечно, сейчас я понимаю, что не такие они уж были и старики, но мне тогда они казались даже не то, чтобы старыми, а очень и очень древними. Живая история! Ведь многие из них носили орденские колодки, а некоторые, самые пижонистые, даже медали и ордена, служа мишенью острот и насмешек со стороны старушек, видимо, потерявших своих родных на фронте память о прошедшей войне все еще была жива. И хоть завершилась она всего-то двадцать лет назад, мне, в мои пять лет, это казалось так давно, ну так давно, ну как до Луны!

Запомнились Дни Победы, которые начали отмечать как раз, как только мы переехали на новую квартиру в 1965 году. Мать утверждала, что с 1949 года День Победы отменили как выходной день, поскольку два праздника 1 и 9 мая шли практически подряд и народ сильно упивался. Но, я уверен, в отмене выходного была совсем иная причина – веселились и пили только выжившие и их родственники. Остальные, чьи мужья, отцы, братья и сыновья не вернулись с фронта, на веселье возвратившихся глядели исподлобья. Женам и, особенно, матерям было больно видеть, как пьют и веселятся те, кто живет за ТОГО ПАРНЯ, за ИХ, погибшего, ПАРНЯ. Это потом, во времена Маразма, подобное, стали возводить чуть ли не в заслугу1. А тогда случались и довольно серьезные стычки. Этих людей можно понять, одним все – и жизнь, и веселье, и ордена, и продуктовые наборы к празднику, другим же только – страдания и смерть. Обидно…

Брежнев возродил праздник, когда уже страсти поулеглись, многие из вернувшихся померли, родственники не вернувшихся тоже попомирали - скажем так – счет сравнялся.

В этот день, во дворе за столиком собирались ветераны с водкой и закуской, а нас детей, особенно, во время минуты молчания, утаскивали домой, или затыкали рты, чтобы мы не шумели.

Помню «Тише-тише, Минута Молчания!» и мамкину руку, прижимающую меня лицом к себе, чтобы я замолчал. Минута молчания соблюдалась свято. Останавливались троллейбусы и автобусы, редкие автомобили, замирали магазины. Не знаю как это было в других районах, но в нашем 80 квартале Хорошево-Мневников было именно так. А вот буквально через пять лет таких Дней Победы я уже не видел, да и ветеранами резко поубавилось2. Поумирали старики.

Ну а те, которые были еще живы, скучая в ожидании смерти, резались в домино. Вообще, в годы моего детства, домино было очень популярной игрой. Ведь на зоне его, как и шахматы с шашками, не запрещали, а сколько людей перебывало в сталинских лагерях, и до войны, и после нее. Многие играющие одергивали рукава рубашек, чтобы те, не обнажали наколок на руках.

Доминошные столики стояли за пределами двора, один по средней линии двора у забора детского сада, второй – неподалеку за 3 корпусом. Как говорится, - в условиях прямой видимости. И на обоих столах целый день стучали костяшками. Страсти разгорались нешуточные. Порою неслись крики «рыба!», «кончил!», «на бабушке Алене!», а иной раз и более крепкие выражения, из-за которых, женщины не разрешали доминошникам играть во дворе. Из них мне хорошо запомнился только один дед, которого старики звали, то ли «председатель», то ли «управдом» худощавый сухой старикан, с военной выправкой, невысокого роста, чуть-чуть согбенный и всегда опрятно одетый в один и тот же темный костюм с тремя рядами колодок. Не знаю почему его так называли, может так переиначивалось блатное слово «смотрящий», а может быть он в старом доме действительно был когда-то управдомом. Не знаю, не знаю, но все мы, мальцы, отчего-то его очень сильно боялись. Хотя не припомню ни одного раза, когда бы он нас шугал или ругался на нас. Да вообще - обратил бы на нас хоть какое-то внимание. Его воинское звание также неясно, ибо китель с погонами он никогда не надевал, да и игруны никогда по званию к нему не обращались.

Кстати, вот еще одна примета того времени - воинские звания вместо имен. Сказывалась прошедшая война. Помнятся фразы: «Вам мат, товарищ капитан!» или «А вот вы и катом, гвардии сержант!». Хотя держались в рамках приличий и «Козел, товарищ полковник, никто никогда, даже выпимши, не говорил». Уважали!

Во дворе

Во дворе были две песочницы одна в середине двора, другая ближе к детским садам и площадка для сушки белья, расположенная ближе к моему подъезду, которая почти никогда не пустовала. Мне это хорошо запомнилось, поскольку она была главным препятствием для наших игр. Женщины постоянно опасались, что мы, либо свалим, либо запачкаем их белье. Вокруг нее, напротив нашего подъезда, росли кусты, которые нам казались очень большими. Играя в прятки, мы зарывались в них целиком. А буквально через семь-восемь лет этот кустик стал казаться таким маленьким, что подумалось будто бы он засыхает, но это было не так просто я вырос.

Дорожки, ведущие к дому, были обсажены каким-то мелким колючим кустарником с темно-фиолетовыми, почти черными листочками, название которого я не знаю и по сей день, под которым росли очень темные вяжущие ягоды, которые мы называли «волчьими», но, несмотря на это, ели за обе щеки и не помирали. Этот терпкий горьковатый вяжущий вкус запомнился мне на всю жизнь, но больше таких ягод я не ел никогда. Может быть оттого, что их поблизости нигде нет, а может быть потому, что детство не вернуть. Вопрос?

Я написал предыдущий абзац в 2006 году, а в 2011 неожиданно выяснилось – что этот кустарник - барбарис! Правда – барбарис Тунберга (Berberis thunbergii). привезенный когда-то давно из Японии, причем его самый миниатюрный сорт Atropurpurea Nana – вырастающий не выше 50 сантиметров и образующий низенькую живую ограду. В описании этого сорта подчеркивается, что плоды его несъедобны из-за горечи. Да что нам эта горечь! Ели! Дети, особенно голодные до фруктов, все съедят!

А дело было так – я в очередной раз спросил у матери – какой кустарник рос у нас во дворе? Припомни? Неожиданно она ответила – барбарис – я его собирала и ела. Я начал объяснять, что имею в виду не те раскидистые кусты, которые росли посреди газона, а живую изгородь вдоль дорожек… и, в тоже самое время, автоматически, запустил поиск барбарисов, как декоративных кустарников в Интернете. Каково же было мое изумление, когда на сайте http://www.greeninfo.ru/decor_trees/berberis.html/Article/_/aID/3208
я увидел фотографию искомого кустарника! Эти листики я не мог перепутать! Победа! 35 лет поисков закончились!









Общий вид



Berberis thunbergii

Atropurpurea Nana



листики











На середине дорожек, которые шли от наших корпусов (2 и 3) к девятиэтажным «Овощам-Фруктам» и «Радуге» стояли деревянные беседки, фотографий которых я нигде не нашел, поэтому опишу их. Высокие, восьмиугольные в плане, где в каждом углу был опорный столб, с остроконечной крышей, загороженные высоким (наверное метр двадцать) штакетником с перилами с семи сторон. С восьмой был вход. Вдоль штакетника тянулись лентой скамейки. Крыша поддерживалась раскосами, на которых мы любили висеть и частенько срывались оттуда. Днем там играли дети, а по вечерам собирались «старшие» парни с девчонками. Когда просто гомонили, когда обнимались, а иногда горланили песни под гитару, хотя песни и гитара в то время были большой редкостью. Это не наше поколение!

Примечательно, что вокруг беседки у 3 корпуса постоянно было мокро, даже в середине лета, а осенью вообще - земля хлюпала под ногами. Мы называли этот участок от беседки до помойки, где даже не росла трава, «болотом». Оно охватывало со всех сторон беседку, заходя немного за дорожку, отчего асфальт на ней вечно коробился, и сужалось к помойке, сходя у ее стен на нет, напоминая гигантскую стрелку, что хорошо было заметно из окна. Источник что ли там был или канализация протекала не ведомо. Сырость, уменьшаясь с каждым годом, сохранялась лет семь.

А вот когда сгнили беседки и их снесли - не помню.. Помню, что их каждый год ремонтировали. Я не раз видел это из окна. Строгали новые доски, которые буквально через пару месяцев опять трескались и разваливались, прибивали, красили. Лучше от этого не становилось, но работали...

Как-то раз, мы с Колькой бомбардировали куриными яйцами дорожку под балконом. Не помню, как додумались - наверное все же насмотрелись фильмов про войну, где постоянно, то бомбили, то стреляли. На кухне лежала коробка с яйцами, а мать ушла куда-то из дома. Яйца красочно взрывались, ударяясь об асфальт, и оставляли на нем желто-белый след. Учитывая, что дело было летом, можно представить какая пошла вонь после этой бомбардировки буквально через час. Кончилось все тем, что мать заставила меня мыть асфальт с мылом. Хотя, я, как всегда, отлынивал и ей пришлось самой выполнить большую часть работы. А Колька, подлец, втихаря смотался и в своем участии не сознался. Урок пошел мне впрок и подобное я повторил только лишь в 7 классе (считай через 10 лет) с балкона Валерки Авдошина по Гальке Царьковой и Светке Давыдовой. Но об этом будет рассказ в следующей книге.

Однажды осенью, в кустах за нашим домом, когда мы собирали какие-то ягоды, Кольку Пилясова тяпнул огромный паук-крестовик – мохнатый, падла, с огромным белым крестом на спине. Колька решил, что помрет и побоялся идти домой – «ругать будут», поэтому собрался помирать в кустах. Помирал час, помирал два, пока за нами не пришла тетя Люся (колькина мама) и не отвела домой. Укус распух, но дальше дело не пошло и Колька остался жив. Ругать его, конечно, никто не стал, но и к врачу не повели. Так - ковырнул отец ножичком, прижег каленым гвоздем и залил йодом - что еще надо, тем более, ребенку.

Хотя вот эта его дурацкая позиция «боюсь, ругать будут», доведет его, буквально через три года, до воспаления легких и астмы. Когда он, промокнув, бегая по лужам, не пошел домой, а обсыхал на улице, стоя на ветродуе. Сам я этого не видел - слыщал с его слов. Мы тогда уже учились и завидовали Кольке - воспаление легких - долго в школу не ходить. Счастливец! А когда у него открылась астма, он вообще стал Королем! Ведь в качестве лекарства ему прописали... травяные лечебные папиросы «астматол», которыми он здоровски затягивался

Мы ему завидовали курит, сука!

А зря - туда входит одна дурь - дурман, белена, красавка.

Как-то, обманув Кольку, мы украли у него эти папиросы. Лучше бы этого не делали. Курить их, как любой наркотик, надо медленно, смачно, а мы затянулись по-полной. Запах был приятный, травяной, трудно поддающийся описанию. Зато состояние наше было отвратительное - нас качало, поскольку кружилась голова, в глазах туманилось, уши слышали, как через густую вату. Ноги не то, чтобы не слушались, а шли как бы отдельно от тела. Слава богу, живы остались, но блевали потом весь вечер. Родители стояли на ушах...

Колька и его родители получили горяченьких от наших родителей за то, что не спрятали опасный препарат. Но как часто это бывает - пошумели денек, может другой и за будничными заботами забыли. Колька покуривал свой астматол, в одиночку, в компанию к нему, после проблевона, никто не навязывался. А мы же экспериментировали с прелыми листьями, промокашкой и старыми газетами, а потом начали тырить сигареты у ильюшкиного отца.

Но, заглядывая в будущее, отмечу, что Колька с дури так и не слезет. Когда он вернется из армии, я у него обнаружу чинарики с марихуаной, хотя, в конце-концов, он все-таки сопьется и умрет именно от пьянства. Но кто знает, может астматол инициировал все это? Фиг разберет!

Телефоны

Еще одна характернейшая примета того времени телефонная будка, стоявшая во дворе у 1 подъезда 3 корпуса (то есть того, в котором я буду жить с 1967 года). Я помню как в нее вначале выстраивались длинные очереди и хвост тянулся до нашего тогдашнего подъезда, то есть - через весь двор. Трепаться долго не давали и чуть что, начинали стучать семишниками (двухкопеечная монета) по стеклу. К 1970 году, когда мы уже жили в этом подъезде, очередей почти не стало, хотя, несмотря на это, телефонная будка редко пустовала. Началась расширенная телефонизация и нам (в 1969 году) поставили дома телефон с очень красивым номером 191-00-33. Даром дали, сейчас за такие номера деньги платить приходится. Хотя как бесплатно дали, так бесплатно и взяли к окончанию школы его заменили на 192-35-28. Уже хуже!

Напротив нас была пятиэтажная телефонная станция, хорошо видимая от нас. Видимо там было очень жарко от аппаратуры, потому что окна на всех четырех верхних этажах были пораскрыты. Как говорила мать - там внутри работают шаговые искатели. Человек набирает номер, а на станции вертится переключатель. Все это производило такой шум, будто бы за окном кто-то постоянно трясет гигантскими счетами. Нынешнему поколению и этот звук незнаком - ну кастаньетами, что ли. Хотя у кастаньет более высокий тон. Днем, в рабочее время, шум был, порою, просто невыносим. К вечеру он стихал - в квартирах телефонов почти не было и звонили намного реже. Ночью шум затихал совсем. Иногда, среди ночи, я просыпался оттого, что слышал знакомый треск - какой-то срочный звонок! Я лежал и думал - кто звонит? Кому звонит? Зачем? Начинал фантазировать и, с этими мыслями, засыпал.

Переехав в подъезд напротив, я намного глуше стал слышать шум телефонной станции, поскольку ее загораживал наш старый дом. И, понемногу, забыл про него. Потом, учась в школе, мы как-то полезли туда за забор и я удивился, не услышав знакомого треска, хотя окна станции были привычно открыты. Мать объяснила, что шаговые искатели заменили на какие-то другие и теперь они работают быстрее и почти не шумят. Треск канул в Лету.

Помню, как в 1968 году, заменили шестизначные телефонные номера на семизначные. У матери была записная книжка, где были записаны, теперь уже давно забытые, буквенно-цифровые номера, вроде Д2-37-11 или Ж1-16-80 и т.п. Когда мать разрешала мне набрать номер в автомате, поднимая меня на руках вровень с диском, то на нем я видел не только цифры в кружочках для пальцев, но и выпуклые буквы на диске. Запомнилось, что телефонный диск (в автомате) часто резал и царапал пальцы своими острыми краями, а раза два или три, мой детский тонкий палец застревал между диском и циферками причиняя дикую боль. Из-за этого, автоматов в детстве я жутко боялся! Поэтому, если кто видел в фильмах, как номер на служебных телефонах и телефонах автоматах набирали карандашом или ручкой помните это не было простым позерством, а средством безопасности.

По диску принято было стучать кулаком, когда плохо слышно или соединения не было, а монета не возвращалась. Мы играли неподалеку и, нередко, слышали тяжелые удары и ругань. Даже ребенком я удивлялся - откуда в людях берется столько злобы? Поэтому во многих автоматах диски были покорежены и изогнуты, а вертелись с дрожью и треском.

Диски были железные - и хорошо. Потом их стали делать из отечественной пластмассы, хрупкой и трещиноватой. Кто много звонил из автоматов, тот вечно ходил с порезанными пальцами.

Помню наш первый телефонный аппарат немецкой фирмы RFT светло-зеленого, скорее салатового, цвета с витым шнуром, что в те годы было редкостью. Мальчишки, завидуя, приходили посмотреть на такой шнур. Очень красивый и удобный, хотя в нем не было лампочки о которой я так, тогда, мечтал. Поскольку в некоторых аппаратах при звонке зажигалась оранжевая неоновая лампочка. Зачем мне это было нужно - не знаю, но помню, что очень хотелось.. Главным достоинством нашего телефона было то, что он весил много и не слетал со стола, когда я, болтая с друзьями, вертелся с трубкой в руке, то вправо, то влево. А как мать гордилась, что смогла его купить! Насколько я понимаю, тогда телефоны уже не выдавали, а продавали и она заплатила за него сорок рублей. Тридцать пять его цена, а пятерку пришлось дать сверхк, иначе бы пришлось за те же деньги покупать советский, который, при всей своей любви ко Дню Победы и ненависти к Германии, мать упорно не хотела брать. Несколько раз я его все-таки ронял и у него через несколько лет уже был отбит левый край, а посередине, под трубкой, шла длинная трещина, но он продолжал служить верой и правдой. Когда я стал старше, то даже чистил в нем какие-то контакты, если он переставал нормально работать. Когда мы его выбросили не помню, но лет 10-12 он прослужил. Тогда, по моей малости лет, мне это казалось так много! Теперь - совсем не очень.

А вот когда исчезла телефонная будка не помню совершенно. Раньше 1975, позже - не помню.















Телебашня

На моих глазах росла Останкинская телебашня, открытая в 1967 году. Наши окна выходили как раз на северо-восток. Я помню, как над рощей, где располагалось антенное поле, понемногу поднимался ее силуэт. Потом стали делать смотровую площадку и ресторан - как будто бы на карандаш надели катушку ниток. Она долго стояла в таком виде – без тонкой верхней части. Видимо работ на этом уровне было много. Потом на ней появился кран, который поднимался все выше и выше, по мере того как росла башня. На кране сверху был громадный красный флаг, хорошо видимый даже невооруженным глазом. А когда набегали тучи, бабка или мать все спорили сломалась башня или тучами закрыта это было обиходной шуткой того времени. Не сломалась до сих пор и, думаю, переживет еще, и меня, и многих из нас. А вот главного я не видел я не был там в Останкино и глядел на строительство, только из окна собственного дома. Очень жалею, что меня мать не свозила туда. Но ее можно простить в 1965-66 году родительская семейная жизнь дала глубокую трещину было не до сына, не до развлечений. И, уже тем более, не до Останкинской башни.

Мильтоны

Еще одна характерная черта того времени каждый вечер двор объезжала патрульная милицейская машина. Иногда один раз за вечер, иногда даже два. Мы, не понимая страшного смысла, вкладываемого в эти слова, просто копируя старших, со вздохом, называли ее «черный ворон». В душе мы, конечно, не любили милицию, толком еще не разобравшись за что. Просто зная, что она наказывает и «сажает», а это очень-очень страшно. Менингит и все те ужасы, которыми меня пугали, в моем понимании, по сравнению с милицией, были ничто. Но мы, все-таки, не могли врубиться почему некоторые взрослые с таким трепетом смотрят на эту машину и провожают ее взглядом с нескрываемой ненавистью, порою смачно сплевывая на землю. Время от времени вместо машины приезжал мотоцикл с коляской, на котором друг за дружкой сидели милиционеры. Мы звали его «ССовка», поскольку в фильмах про войну на таких мотоциклах ездили фрицы. Хотя старшие говорили «ванна». В эту ванну, то есть коляску, обычно засовывали пьяных, подобранных по дворам или арестованных. Наручников не было, что ли, поскольку их часто связывали веревкой.

Милиционеров мы именовали «мильтонами», слова «мент» и «мусор» отсутствовали в нашем лексиконе.

Наш район был совершенно новый все дома только что построены на пустырях. Хотя именно наш квартал, как я понимаю, был один из самых последних. На наших глазах разбирали антенны бывшей радиостанции Коминтерна, освобождая место для домов, а остальные кварталы уже стояли.

Хрущев начал строить, в качестве эксперимента массового строительства, свои любимые Черемушки туда переселяли исключительно москвичей и, в общем-то, людей с положением. Вспомним улицу Телевидения, где жили все работники телецентра, многие артисты и проч. А наш район был местом рядовой застройки. В него переселяли людей отовсюду из центра Москвы, со включенных только что в Москву окраин, из многочисленных рабочих общежитий, зачастую размещавшихся в бараках. Поэтому народец был очень разношерстный. На одной лестничной площадке могли жить и состоятельный непьющий заведующий плодоовощной базой и нищий, вечно пьяный, грузчик. Многие только что приехали работать в Москву некоторые после армии, а большинство просто сбежали со всех деревень страны, по, так называемому, лимиту прописки. Они хотели иметь «культурный» быт отопление, ванную, кухню, чтобы жить не таская воды, не топя печь, не пиля дрова. Получив все это от Москвы, они так и не сумели стать москвичами, оставаясь в душе глухой деревенщиной со своими дикими деревенскими порядками. Например, молодые парни нашего района дрались, как и деревенские, «стенка на стенку». Когда мы пошли в школу, начались массовые драки школьников одного квартала с другим. (Весь район был разбит на квадраты или кварталы. Наши дома числились в 80 квартале). Мы, первоклашки, конечно, не дрались «стенка на стенку», но считались кто из какого квартала свой или не свой. Я, кстати, до 7 класса, с чужими не дружил. Забредать поодиночке в чужой квартал школьники боялись изобьют.

Многих, очень многих, вязали и сажали. Я помню как на подъездах развешивали объявления о выездных сессиях суда, проходивших в домоуправлении, на которых показно судили хулиганов, драчунов и воришек. Мы любили читать эти объявления, одновременно, смеясь и завидуя подсудимым. Нам было смешно, что их, дураков, повязали и будут судить, но воровская романтика тогда была в моде и мы восхищались - воры! Понемногу район вычищался от грязи когда я пошел в пятый класс (в 1971 году) о драках «стенка на стенку» уже почти не вспоминали, да и о кварталах тоже мы ходили туда-сюда совершенно свободно. Милицейский патруль уже почти не появлялся вечером во дворе, а после 1973 года пропал вовсе.

А тогда в 1965-67 годах подвыпившие молодые парни приставали ко всем и каждому. Тогдашняя водка, московская прописка и безбедное существование в новых домах кружило голову и толкало на идиотские подвиги. Были ограбления, избиения, слышал про убийства, а вот изнасилований не помню. Слабоваты русские мужики на передок сильны только кулаками. А может быть виною обилие военной тематики, в которой если и была любовная линия, то какая-то импотентная, полуплатоническая, сводившаяся к фразе «жди меня и я вернусь…» и полное отсутствие секса в фильмах того времени.

Отчетливо запомнилось одно покушение на убийство, случившееся во 2 подъезде 2 корпуса.

В дверь позвонили… Пожилой, полный мужчина в майке и тренировочных штанах открыл дверь. Звонивший, в надвинутой на глаза шляпе, три раза ткнул его вилкой (!) в живот и убежал. Жирное пузо защитило от ранения. Все закончилось анекдотом. Нападавшего, по-моему, не поймали. За что, почему, так и осталось не выясненным. Может он просто ошибся домом. И это не шутка у нас три жилых комплекса были построены по одинаковой схеме – дом вдоль улицы и два флигеля, перпендикулярные ему, стоящие в глубине квартала. А может быть ему было все равно кого убивать?

Почему я сказал «тогдашняя водка», потому что после 1967 года в водку стали добавлять нечто такое, отчего ярость и бойцовское настроение пьющих, уходило куда-то далеко и они начинали вести себя как малые расшалившиеся дети, улыбаясь и пуская слюни. Я помню, что вначале мать старалась пробежать бегом мимо сидящей в беседке пьяной молодежи. А один раз, со мною на руках, удирала от какого-то типа, который гнался за ней. Это было как раз между «Домовой кухней» на Мневниках и «Гастрономом» на Новохорошевском шоссе, там где был прием стеклопосуды. Врезалось в память, что было уже темно и он откуда-то сзади топал, сопел и орал «стой!», «стой!», «сука!». А когда я пошел в школу, ничего подобного уже не было. Помню, что под новый год, мать везла меня на санках мимо беседки. Ребята сидели, шумели и приторно-ласково обращались к моей маме «девушка, а девушка...», и никто не пытался погнаться за ней, схватить… Нет-нет… Никакой агрессии, никакого буйства, одно безмятежное пьяное счастье. И, кстати, не только я заметил перемену в поведении выпивших. Многие женщины отмечали, что их мужья, выпив, стали намного спокойнее себя вести. Но, большинство из них, было убеждено, что мужья, повзрослели, остепенились, поэтому и забыли про свои пьяные забавы. И только соседка Валька, которая не только жила с пьяницей, но и сама была не дура выпить, говорила: «Нет, водка нынча не такая...»

1 Достаточно вспомнить популярную песню «За того парня» Марка Фрадкина на стихи Роберта Рождественского появившуюся в 1971 году, только когда с начала войны прошло 30 лет! И жены, а уж, тем более, матери, павших, к этому времени, в большинстве своем, давно умерли.

2 Фантастика, но сейчас в 2017 году, говорят о каких-то ветеранах, тогда, когда мне, родившемуся через двадцать лет после войны(!) без малого шестьдесят лет.

Дом
переезд на новую квартиру - отрывной календарь - цветы на окошках - чайный гриб - общая обстановка - чай моего детства - маруська

В свой краткий дошкольный период жизни на новой квартире с 1965 по 1967 год, я не запомнил ни отца, ни матери, ни бабки – куда мы ходили, о чем говорили – ничего не осталось в памяти. Кроме одной сцены – как мы, втроем, я, отец и мать идем от пешеходного перехода1 к своему новому дому, мимо магазина «Радуга». Помню, что на фонарном столбе, рядом с магазином, висели круглые уличные часы, каждую минуту передвигающие стрелку. Мне было интересно на них смотреть - стрелка перепрыгивала к соседней цифре, а потом еще несколько секунд, тряслась, как в лихорадке, распространяя вокруг себя дребезжащий звук. Я смеялся, не понимая тогда, что это - «советское качество» от которого я, ставши взрослым, буду не смеяться, а плакать горькими слезами. Помню, что на этих часах было где-то 19-40 (семь сорок!!!) - стрелка чуть-чуть приподнялась над получасом. Дело шло к «Спокойной ночи малыши». Улица была очень пустынна – ни людей, ни машин, ни деревьев около домов. А лица матери и отца, как в дурном сне, – не помню! Только – темные фигуры, хотя знаю, что это – они, но лиц – нет как нет…

Вообще - много, чего я помню из своего детства, много... Кроме родительских лиц! Я думаю это не дефект моей памяти, а душевный протест. Вычеркнуты! Развод родителей, как ни крути, сильно повлиял на меня, на мою жизнь, на мое общение с ровесниками и взрослыми. Из обычного, чуть толстенького мальчика, я превратился в «безотцовщину», которую, одни могли безнаказанно обижать, а другие - безалаберно жалеть. Сколь не пыталась мать убедить меня, что отец-подлец бросил нас, я чувствовал в этом их обоюдную вину. Родители, в большинстве своем, возгордившись тем, что научились читать и писать, а также считать до ста, полагают детей несмышленными, неразумными и, что, уж самое глупое, неспособными делать выводы, существами. Но это не так! Предостерегаю родителей, если ребенок, что-то не понимает разумом, он поймет и прочувствует это душой. Ему открыто намного больше, чем взрослым, душа которых загрублена догмами, принципами, приличиями, воспитанием, образование и прочим - всем тем, что превращает живого человека в «сухаря». Будьте осторожны со словами при детях.

Бабку свою совсем не помню до школы. Думаю, что под впечатлением фотографий, родился какой-то образ «скелетика в платочке», но мои ли это воспоминания или наведенные – не знаю.



















Переезд на новую квартиру

Самое яркое воспоминание дошкольного периода переезд на новую квартиру. Помню его довольно смутно, за исключением одного момента как мы ехали по улице 1905 года. Меня, естественно, посадили в кабину грузовика и я очень отчетливо запомнил чистенькие, ровненькие, как на макете, ряды беленьких, только что построенных, пятиэтажек, еще не загаженные жителями, аккуратные дворики между зданиями, еще не заросшие корявыми деревьями, улицу, не загороженную многоэтажными домами. После Кутузовского проспекта, который прорезал уже сложившуюся планировку, превратив многие улицы в тупики, изуродовав форму дворов, и загородил небо высокими зданиями, это казалось прекрасной сказкой. Такого я еще не видел.

Пророчески это место отпечаталось у меня в детской памяти. Пройдет двадцать лет и в одной из этих пятиэтажек, я буду встречаться со своими среднеазиатскими друзьями. С грустью и тоской смотреть на Нурхаят - свою неосуществившуюся мечту и понимать, что каждый год отдаляет нас друг от друга все дальше и дальше, но ничего не смогу сделать, потому что каждому овощу - свое время... Хотя все это будет через много-много лет. А пока я, не понимая еще, что такое любовь, ехал в свою новую квартиру, в свою новую жизнь, которая, к сожалению, тоже не сложилась.

Своего нового дома и квартиры я почти не запомнил. Какие-то урывки, да обрывки – окно в большой комнате (оно действительно было большим - в три створки), какие-то безобразные желтые шторы, тусклые обои, телевизор «Аврора» с маленьким красным корабликом в левом нижнем углу под экраном, ежик без головы и ножек, который бегал по квартире – вот и все.

Кое-что, оставшееся в памяти, я постараюсь поведать вам.

Отрывной календарь (численник)

Запомнилась отрывной календарь или, как его называла моя бабка, «численник». Он висел все время на какой-нибудь подложке - то бумажной, а потом и пластиковой, чтобы, отрывая листки грязными руками, не запачкать стену. На обороте каждого листика был какой-нибудь «полезный» текст самой разнообразной тематики. От фрагментов литературных произведений, до советов, вроде, второй жизни старой консервной банки. Были там и по-настоящему полезные советы - как завязать морской узел, население столиц мира, как сделать бумажный самолетик, или сложить и разжечь костер. Даже карточные фокусы и, конечно, - народная медицина, что притягивало к нему пожилых людей.

Немногие знают, что численник, стоимостью в три копейки, появился в 1886 году в типографии Сытина, предвосхитившего или, может быть, давшего толчок к выпуску газет-копеек и книжек-копеек.

Мать и, особенно, бабка запоем читали эти премудрости. Бабка, к тому же, сохраняла особенно ценные советы у себя, собрав целую коллекцию. Все они были посвящены одной-единственной теме - лечению. Большинство из них, от старости, были темно-желтыми и ужасно хрупкими. Хотя даже свежий календарь печатался всегда на такой гадкой бумаге, что листик надо было отрывать очень осторожно. Поэтому, зная мою детскую неаккуратность, мне этоо не позволялось. Как не дерну - обязательно порву! Или краешек оторву!

Помнится, что к середине года, от оторванных листочков оставался остаток с некрасивым рваным краем. Его моя бабка ровняла ножом долго и упорно. Это получалось всегда очень плохо, да и грязно - обрезки летели во все стороны. Став немного старше, я понял, что достаточно выдернуть большую проволочную скобку из него, как остатки листочков вывалятся сами.

Сейчас такой календарь редко где встретишь, а, порою, жаль он очень хорошо демонстрировал тому, кто по малости лет, плохо разбирается в днях, неделях и месяца, а считать не умеет совсем, долго ли осталось до самого любимого детского праздника Нового года, Чем тоньше оставалась пачка листиков, тем ближе и ближе подарки!

Цветы на окошках

Помню цветы на окнах – много их было герань, столетник, кактусы и еще какие-то…

Мне нравились только одни, так называемые, «граммофоны» или по-умному - амарилис. Луковичные цветы с достаточно большой луковицей, которые росли длинными тонкими листьями, которые я назвал «ослиные уши». Весною луковица давала одну или две высоких и тонких «стрелки», на которых распускались три, а то и четыре крупных розовых цветка, своею формой действительно напоминающие трубу граммофона. Особенно их украшали большие желтые тычинки на тонкой ножке, все осыпанные пыльцой.

Пыльцу я слизывал вкусно!

На окнах стояла целая кавалькада кактусов, разных форм и размеров, которые я всей душою ненавидел, хотя бы за то, что они колючие. Частенько, размахавшись руками, что-нибудь рассказывая, я напарывался на иглы. И меня это бесило. Бесило настолько сильно, что, как только бабка умерла, я потребовал выбросить всех кактусы. Никакие уговоры матери о том, что они, дескать, красиво цветут, что это память о бабушке, не помогли кактусы полетели на помойку и я стал без опаски подходить к окнам. А чем спровоцирована такая любовь моей бабки к этим отвратительным и колючим цветам - не знаю. Мать утверждала, что они целебные. Но бабка их не ела. Мне кажется, что ее душа находила в них свое самовыражение. Как говорится - каковы сами...

Хотя возможно другое. С завидной периодичностью в прессе проводится идея о чудодейственности кактусов. В начале 1990 годов, когда нашу страну заполнили трубчатые мониторы, создали миф о поглощении кактусами вредного излучения. И многие, даже очень разумные люди, ставили около монитора эти колючки. Но мода быстро проходит и через год-другой кактусы исчезли.

Помню, что земля в цветочных горшках неприятно пахла сыростью и я смеялся - могила! Бабка при этом неприятно морщилась, чуя приближающуюся смерть, а мне было смешно. Иной раз из земли вылетали какие-то крылатые насекомые весевозможных размеров, которых я безуспешно пытался ловить. Горшки стояли на старых, поцарапанных, местами отколотых, потрескавшихся блюдцах, в которых собиралась вода, вытекавшая из горшка. Блюдца всегда были грязные с рыжеватым налетом, будто бы в них нассали. Я считал, что это выделения растений и только спустя много лет узнал, что это ржавчина, вымываемая из некачественных цветочных горшков.

Герань была очень вонючая – ужасно неприятный запах. Несмотря на это, листья герани я ел с превеликим удовольствием. Мне запомнилась их мохнато-бархатистая поверхность. Вкуса большого в них я не находил, но ел, значит организм находил там что-то полезное. Столетник, я тоже ел, с превеликим удовольствием. Его мясистые листья или стебли, черт знает как их назвать, были довольно вкусны, также как и сок, который я выкапывал себе в рот, разрезая лист сверху вдоль. Но потом, когда мать придумала капать мне его в нос от насморка, больше к нему не прикасался. Воротило от одного вида, поскольку эта дура сожгла им всю слизистую носа.

Вообще, моя мать, по какому-то древнему суеверию, считала, что если лекарство причиняет боль – значит действует. Вероятно реминисценция «Не бьет - не любит». Безболезненное лечение она не воспринимала. Что за интерес выпил лекарство и все сиди, жди, когда выздоровеешь. Неинтересно! Не ощущаешь действия! А тут чувствуешь целительный эффект по полной программе. Поэтому жуткие, ныне совсем забытые, лекарства от насморка Кораллгол и Протаргол, были у нее в почете. Чтобы ей их самой...

Чайный гриб

Еще, я с удовольствием пил жижу из-под китайского чайного гриба очень модного тогда растения. У нас он помещался в большой трехлитровой банке, куда насыпали сахар со спитым чаем, а гриб перерабатывал его в какой-то кисловатый напиток с ярким, иногда, очень даже резко-неприятным вкусом. Видимо, все зависело от количества сахара. Не знаю насколько полезен такой «самогон», но пился он с удовольствием, учитывая полное отсутствие прохладительных напитков в то время. Недавно моя детская любовь к этому напитку объяснилась. Я прочел, что в нем может содержаться до 2,5 процентов спирта, как в хорошем барном пиве.

Я с большим интересом смотрел, как растет такой гриб. Сначала это была тонюсенькая пленочка на поверхности воды. Затем из нее опускались вниз «сопли» ниточки, иногда короткие, иногда не очень, с небольшим шариком на конце. Со временем ниточки утолщались, и пленочка также становилась толще. Причем эта пленка, сверху окрашиваясь в сине-зеленый цвет, вздувалась в середине, принимая форму колокола. А внизу все росли и росли новые «сопли», переплетаясь между собой. И, в какой-то момент, я замечал, что на пленке появился еще один уровень – все выросты слились воедино. В отличие от старого уровня, новый был еще светло-серый, зато старый становился темным - болотисто-зеленым.

До этого я не замечал, как растут цветы на подоконнике выросли и ладно мало, очень мало, я смотрел в их сторону. А вот чайный гриб привлек мое внимание ведь я по несколько раз в день отпивал из этой банки. К тому же, через стекло процесс роста был хорошо виден, а сделав засечки на стекле, можно было заметить насколько и засколько утолщается гриб. Вот так, я, непроизвольно, знакомился с ростом растений и мог, воочию, увидеть, как это происходит. За одно это можно сказать спасибо чайному грибу и моим родителям, купившим его. Когда гриб становился очень толстым сантиметра полтора-два, он начинал затухать. Запах от него становился каким-то очень кислым и слишком неприятно бил в носЮ вызывая какой-то рвотный жффект. Мать как-то делала от него отростки, а как я не заметил, старый выбрасывала, а новый начинал все сначала.

Как я уже сказал, помимо кислоты, гриб вырабатывал и спирт. Потому что при каком-то сочетании параметров то ли много сахара, то ли слишком тепло, спирта становилось много - напиток приобретал некий, непонятный для меня тогда, привкус и меня немного «штормило» после выпитого. Это было необычно и очень приятно, создавая радостное настроение.







Общая обстановка

Запомнилось, что в квартире всегда было парко и душно. Готовили все, и мать, и бабка, готовили много, а, главное, долго. Домашняя кухня отличалась от промышленной только объемом работ. Полуфабрикатов тогда не существовало, простейший суп варился по четыре часа. Рядом с плитой резали, чистили, крутили фарш, мыли посуду. Грязь летела во все стороны. Кафеля не было - стены были крашены масляной краской. После каждой готовки надо было начисто вымывать кухню, но сил, да и времени, уже не было. Мамку хватало только на то, чтобы быстренько съесть приготовленное, поговорить со мною минут пятнадцать, да завалиться спать, чтобы завтра не проспать на работу. Поэтому, мягко говоря, обстановка была антисанитарной. Хотя, уверен, на мне это сказалось только в лучшую сторону.

Стиральные машины тогда представляли собой дорогую и не очень удобную игрушку, а главное - купить их было довольно сложно, даже если были деньги - дефицит. Поэтому на газовой плите не только жарили и варили, а еще и кипятили белье в огромном зеленом баке, помешивая его здоровой, отполированной руками за многие годы, до зеркального блеска. Потом белье полоскали в ванной, и вешали сушиться на кухне или в ванной комнате, а в хорошую погоду на балконе. Поэтому потолок, и в ванной, и на кухне был пятнисто-бурый от осевших на него испарений и потрескавшийся, просматриваясь через нотный стан протянутых веревок.

Мать стирала белье ночами – я ложился спать, а из ванной неслось: «жик-жик-жик» и шум воды из выживаемого белья. Когда мать вешала белье это было хорошо слышно по характерному звуку табуретки, передвигаемой по кафельному полу я всегда вздрагивал как бы она не упала и не расшиблась. На то были веские причины. Табурет советского производства был корявым, а пол в ванной неровным, и все это тряслось и качалось.

В ванную ставили металлические тазы и стиральную доску. Пластиковых тазиков тогда еще не было они стали появляться где-то в начале 70-х годов поэтому пользовались алюминиевыми и эмалированными, у которых эмаль местами была отколота и они чертили на ванне черные и рыжие полосы. От такого варварского использования, ванна была напрочь испорчена и подрана, и поцарапана. Знал людей, которые в ванной засаливали огурцы и капусту на весь год, а мылись в раковине – были и такие «москвичи». В нашей ванне прежний жилец замешивал цемент для того, чтобы положить плитку на кухне и на балконе. После это ванна выглядела так, будто бы ее черти когтями драли, а ему было нормально. Ужас, ужас…

Люди, приехавшие после войны из деревень, не только не понимали и не принимали городской жизни и городских атрибутов, но еще и пытались приспособить городскую жизнь под свой родной деревенский уклад. Привыкши пользоваться корытом, они воспринимали ванную, как большое корыто, не понимая того, что выбросить старое и купить новое корыто – просто, а поменять ванную – очень сложно. Положение усугублялось еще и тем, что все давалось бесплатно. Никто не чувствовал, ни жалости, ни ответственности за дармовое. Черт с ней с ванной – дали одну, авось дадут и другую. Государство не обеднеет (был и такой слоган).

Может быть виновата эпоха, вначале перебившая массу народа в лагерях, а потом, кинувшая оставшихся под фашистские танки. Послевоенные люди особенно остро ощущали себя гостями на этой земле, поэтому ничего не берегли и ничем не дорожили.

Еще врезались в память вечно капающие, гудящие, крантики в ванной и на кухне, по слесарской науке, именуемые вентилями. Сейчас они встречаются довольно редко, а тогда для горячей и холодной воды были отдельные регуляторы, которыми никогда нельзя было установить нужную теплоту, поскольку давление воды то и дело скакало. Мы жили на последнем – пятом – этаже, насосы были слабые и еле-еле допихивали воду до нас, поэтому, если где-нибудь ниже открывали холодную воду (чтобы налить чайник, например), то у нас вода сразу же становилась горячее. Вот и приходилось, соответственно обстановке, вертеть вентиля, то влево, то вправо.

Внутри этих вентилей были резиновые прокладочки, купить которые можно было только по великому блату – в магазинах их не было, а, если они и появлялись в продаже, то за ними выстраивалась огромаднейшая очередь и они распродавались в момент. Иногда слесарь приносил нам две-три штучки и продавал их нам, вне зависимости от количества, за бутылку водки. Мать была одинока и слесаря вечно приставали к ней. Я помню, как она ругалась и отбивалась от их рук. Поэтому они требовали так дорого, обзывая ее «недавалкой». Резина, из которой делались прокладки, была дрянь, поэтому служили они, максимум, месяц, после чего вентиль надо было снова откручивать и менять резинку. Моя мать так лихо это делала! Но, несмотря на все ее старания, из смесителя все равно постоянно капало (иногда лило, и днями, и ночами) и на мойке сохранялось ржавое пятно.

И только, когда я закончу институт, через долгих восемнадцать лет, то научусь самостоятельно изготавливать эти резинки. И буду ими обеспечивать не только себя, но, и многочисленных друзей, и соседей, воруя листовую резину на работе.

Вентиля не только капали, но еще и выли. Когда я поворачивал его, чтобы пустить воду, то в трубе появлялся звук, тональность которого менялась от угла поворота. Начиналось обычно со свиста, воя и шипения, усиливающегося при откручивании и переходящего в барабанный бой, при котором вода из крана уже не текла, а вылетала большими крупными каплями с «пердящим» звуком и труба вся тряслась, как будто бы ее била лихорадка. Покрутив вентиль, можно было подобрать самый тихий звук, а то и полностью подавить его, хотя вода при этом имела обыкновение течь не так как надо – либо слишком слабо, либо слишком сильно. Гораздо хуже было то, что подобрав один кран нельзя было крутить второй – шум тотчас появлялся, поэтому, вертя вентили взад-вперед, я подбирал не нужную теплоту воды, а минимальную громкость. Но иногда, например, когда я мылся, приходилось мириться, и с шумом, и с грохотом, иначе мне пришлось бы обливаться либо слишком горячей или, наоборот, слишком холодной водой.

Пока была жива бабка, на кухне, рядом с выключателем, постоянно висели гирлянды сушеных грибов. Мне настолько сильно врезался в память их пряный запах, что не покидает меня до сих пор. Он был настолько приятен, что иногда я отламывал кусочек гриба, растирал между пальцев и подносил к носу, чтобы вдохнуть его запах. Грибной порошок, попадая мне в ноздри, заставлял чихать, оставляя очень надолго запах прелой листвы. Потом, ставши старше, подобный аромат я чувствовал в махорке и настоящем сигарном табаке, откуда-нибудь с Кубы, иногда - в каких-то сортах чая и конечно – осенью, в промокшем ночью, и, высушенном дневным солнцем, лесу, когда вся земля покрыта плотным слоем желтой, охристой, коричневой и зеленой листвою.

Грибы были черные, хотя бабка их называла «белые». Я не понимал этой тонкости и только потом догадался, что она называет «белыми грибами» любые сушеные грибы, которыми можно приправить суп. Покупала она их у каких-то старух, торговавших ими, втихаря, у магазинов или у пункта приема стеклопосуды. Потом, когда бабка уже перестала выходить из дома, грибы покупала мать в подземных переходах метро, а бабка, проверяя их дома, очень часто выбрасывала, ругая мать за бестолковость и неумение отличить хорошие грибы от дурных.

Обидно, но мать так и не освоила эту премудрость. Поэтому, когда бабки не стало, вместе с нею ушли от нас и «белые» черные грибы, пропал, так любимый мною, прелый грибной запах, пропал суп с грибной приправой… В общем жизнь стала намного преснее.

Стыдно признаваться, но моя мать совсем не умела готовить. Это тема отдельного разговора, но сейчас я хочу отметить только одно – почему? Я долго думал, следя за ней, и понял – к сожалению, она не ощущала вкуса пищи, считая самым важным в еде – объем. Конечно, она могла отличить кислое от горького, но не более того. Ее любимым вкусом было сладкое, а какое сладкое – без разницы. Вполне естественно, что с такими способностями, ни о какой кулинарии не могло быть и речи. Последующий жизненный опыт показал, что этим страдает половина населения, поэтому называет домашнюю стряпню вкусной.

Еще помню, как пели трубы. В ночной тишине это было очень хорошо слышно, особенно зимой, когда все окна и форточки на ночь закрывались. Весь дом затихал и только басовитый гул труб слышался из ванной. Он был негромкий, но, скажем так, всеобъемлющий. От него нельзя было никуда спрятаться. Даже, накрывшись с головой одеялом. Равномерный, иногда с некоторыми волнообразными колебаниями тона, он не раздражал, а, наоборот, усыплял меня. Иногда я воображал, что плыву на пароходе, а там работает мотор. А раз он работает – значит – плывем – следовательно – жизнь продолжается. И мне было очень хорошо и спокойно засыпать.

Когда ночь выдавалась ветреная – в вентиляционной трубе завывал ветер, точно так же как он завывает в трубе деревенского дома или в неплотно прижатой оконной раме. Именно этот звук для меня – звук детства. Я помню как сладко спал под него в своей детской кроватке, какие прекрасные сны видел. Улучшая свою жизнь я потерял нечто такое... такое романтическое, которое невозможно купить, подделать или заменить чем-то другим. Чтобы повторить те самые ощущения сейчас, надо вернуться обратно в свой старый дом, и лечь в старую детскую кроватку, которой, к сожалению, уже в том доме нет, закрыть глаза и слушать… слушать… слушать…

Только в Турках в Иринкином доме я слышал похожий звук. Нет, конечно, не такой, какой был в детстве, а совершенно иной, но он также убаюкивал меня и уносил в сторону все печали и горести.

Все двери в нашей квартире были немного перекошенны и не закрывались полностью, поскольку бабка ими колола свои любимые грецкие орехи. Щипчики, в ее понимании, нужны были только для раскалывания сахара, а вот орехи требовалось колоть дверью. Как она делала, и до войны, и после войны, и в раннем детстве – так, как научили ее родители, так как было принято в их среде в те, далекие от нас, годы. Она быстро умерла, но трех лет хватило, чтобы испортить все двери, даже дверь в ванную.

Среди наших соседей процветало нищенство. Мать рассказывала такую историю - когда еще жили в отцовой квартире на Кутузовском, соседи сверху купили холодильник. Они взяли на работе взаймы, а чтобы вернуть долг им пришлось так экономить на еде, что они, приходя домой, лежали не двигаясь, дабы сохранить силы и не разжигать аппетит. И так - целых три месяца.

Кстати о холодильниках у нас был «Саратов», без компрессора. Не знаю, чем руководствовались мои родители, покупая его, ценой ли, или они действительно хотели купить бесшумный агрегат, но мне повезло этот «Саратов» действительно не шумел. Работал идеально лет пятнадцать. Единственное, что плохо – морозилка в нем была очень ребристая и, из-за высокой влажности в квартире, быстро обрастала плотной снежной «шубой». Помню, чтобы не выключать, но размораживать его, бабка, ножом обрезала, соскребала эту «шубу», кусочки которой я, незаметно, совал в рот, наслаждаясь вкусом талой воды.

Не знаю почему детей так привлекает талая вода сосульки, снежинки, ледышки, мороженое, в конце концов. Проходит детство и интерес к талой воде исчезает. Я, например, лет с 12-13 сосульки больше не ел и даже потерял интерес к мороженому.

Мало, кто помнит, что тогда были, по американскому образцу, газовые холодильники, которые не расходовали электричество. Опасные, в том смысле, что газовый фитилек мог погаснуть и комната наполнится газом. Было несколько взрывов, но мало, поскольку благодаря общим кухням эта техника всегда была под присмотром. С отдельными квартирами и пьяными русскими, количество взрывов возросло, да и ущерб от них тоже.

Кстати в новом доме уже не было газовых счетчиков. В старых, они были. У моей тетки на улице Мечникова счетчик газа висел очень высоко под потолком – громадный круглый как вокзальные часы, зеленого цвета, с небольшой красной стрелочкой в углу. Удивительно, что при таком большом габарите на нем были маленькие циферки, которые я, со своего тогдашнего роста, еле-еле мог разглядеть. Так что тогда за газ надо было платить. Казалось бы кипятить белье становилось невыгодно, но малоимущих не обманешь – они обнаружили, что при очень малом расходе газа счетчик не крутится. Поэтому была такая штука, под названием «жулик», в виде диска, размером с донышко кастрюли, со множеством мелких отверстий, которая распределяла небольшое пламя на большую поверхность. Чайник нагревался, за полчаса, за час, но нагревался, а газ – не считался. Видимо поэтому, счетчики для газа и отменили.

Интересно, что в конце 1990-х годов, мои знакомые, эмигрировав России в Германию, точно также обманывали счетчики для воды, пуская воду, по малой капле, в бачок, который ставился в душевую кабину. За день наливалось около 20-30 литров - достаточно чтобы, и чая попить, и обед приготовить, и даже посуду помыть. Коммунальные службы чувствовали обман, поэтому раза два в месяц по квартирам бегал мастер-водопроводчик из арабов и искал утечки, но ничего найти не мог.

Зимой, пар от стирки и готовки осаживался на холодных окнах, образуя непрозрачную белую пленку, которая к низу стекла превращалась в наледь, достаточно толстую в треть, а то и в целый сантиметр толщиной. Я любил, тонким ножом поддев ее, сковырнуть со стекла и съесть. Холодненький приятный вкус талой воды. Наледь на стеклах - символ моего детства. Поскольку, позже ее не было ни в одном доме, в которых мне приходилось жить или просто бывать. Наши пятиэтажки, через Чехию, пришли к нам из Франции, Именно там, после варварских англо-американских бомбардировок, зародилось поточное панельное домостроение. Несмотря на теплый климат Франции в домах проектировались двойные рамы с толщиной 50 мм. Все бы было хорошо, если бы эти рамы герметизировали. Но строительство шло в спешке, все благоустройство жилья было возложено на проживающих, а те, вроде моей матери и ее знакомых, даже не понимали как сделать окна теплыми и почему в квартирах холодно. А все было очень просто достаточно было запечатать пространство между двойными рамами как делали в деревнях замазкой, ватой, лоскутками ткани, бумагой любым доступным материалом. Но моя мать почему-то налегала на щели между окном и коробкой заклеивала рамы бумагой, затыкала щели поролоном, ватой, укладывала на подоконник какие-то немыслимые тряпки – было весьма живописно, но теплее не становилось. Балконная дверь, даже летом, была заложена какой-то старой (по-моему моей детской) вонючей шубой – чтобы не дуло. Становилось только душнее и душнее, поскольку приток свежего воздуха сквозь щели прекращался, а холод от остывших стекол продолжал вымораживать квартиру. Перемудрили архитекторы со стеклами, слишком большие они для нашего климата. Да, я понимаю, намного светлее, но и намного холоднее. Интересные цифры (я их правда получил, когда стал намного старше – лет в 13) площадь большого окна 3 квадратных метра. А у нас в комнате было два окна целых 5 квадратных метров холодной поверхности из 45 квадратных метров площади стен. Одна шестая!

Вот мы и мерзли, як цуцики!

Так вот, когда нам в школе объяснили, что воздух очень плохо проводит тепло, до меня дошло, как утеплить квартиру. Сначала я измерил температуру стекла при помощи старинного термометра, который долгое время стоял в холодильнике. У него колбочка со спиртом не была спрятана внутри корпуса, а торчала снаружи. Я минут пять держал ее прижатой к стеклу и получил 3 градуса, когда на улице было около 15. Законопатив двойные рамы ватой, я выждал два или три дня и измерил температуру стекла снова. Результат превзошел все ожидания: +15 градусов. С той поры я больше никогда не видел наледи на стеклах, зато в квартире стало теплее. А вот в каком классе это было - не помню. Физику с пятого что ли проходили?

Что еще мне запомнилось в нашей старой пятиэтажке, так это греющие стены. Сейчас снова возвращаются к этому способу обогрева. И правильно! Нет ничего более приятного, чем ощущать тепло от стены. Видимо, столько поколений до нас засыпали, прислонившись к теплой стенке печи, что это вошло в привычку.

Внутри стены, между кухней и комнатой была проложена труба отопления, а сама стенка была покрыта белой штукатуркой. Матери это ужасно не нравилось, белая стена ее почему-то раздражала. Может быть она навевала воспоминания о деревянном доме, всей душой ненавидимом матерью, где была подобная оштукатуренная стена печи. Ей хотелось все заклеить обоями. Вспоминая те старые советские обои, думаешь, что штукатурка лучше. Может и пачкается, зато не выгорает. Слава богу - к штукатурке обои не клеились и, не придумав ничего умнее, мать замазала штукатурку какой-то розовой масляной краской - под цвет обоев. Розовый цвет мне понравился, но вот проблема – стена завоняла прогорклым маслом и зашелушилась розовыми листочками.

Чай моего детства, байховый и кирпичный

Мне запали в память чаепития моего детства.

Последние двадцать лет я, вообще, не видел байхового (рассыпного) чая и пью исключительно в пакетиках. А мои неоднократные попытки, вспомнить вкус байхового чая, путем использования каких-нибудь вспомогательных устройств для заварки чая, вроде, ложечек с крышечками, шариков с ситечками, к сожалению, успеха не имели. И причиной тому моя беспросветная леность. Ведь после одной чашки, хочется выпить другую, и пусть ситечко для заварки серебряное, но ведь его надо обязательно вымыть, прежде чем насыпать следующую порцию, да еще и подсушить. А ведь ситечком в чайную коробку не полезешь, значит еще нужна и ложка!

И вот столько дерготни, только ради того, чтобы выпить чашку чая. Нет это не по мне! Недаром у китайцев или японцев заваривание чая называется чайной церемонией. Действительно церемония. Надо же столько церемониться! А с пакетиками просто – взял и положил в чашку. Хотя с 2016 года я начал эксперименты с френчпрессом. Вещь удобная, хотя ее тоже надо мыть, но, по крайней мере, пореже, чем ситечко, зато аккуратно, учитывая острые края сетки. Поэтому, по сей день, чайный пакетик остается основным источником чая для меня.

А тогда, когда даже ложечка с крышечкой для заваривания была экзотикой, мы готовили чай в огромном, пузатом, фаянсовом чайнике, чтобы заварки хватало с утра до вечера. Во многих домах были такие низкокачественные фаянсовые чайники, производства Дулева или Вербилок, характерной особенностью которых, были отломанные ручки на крышке и выщербленные носики. Прочность их составляла желать лучшего. Помню один чайник, купленный матерью к какому-то празднику, который лопнул, когда в него первый раз налили кипяток. Она так испугалась, что меня могло обварить, что перестала покупать новые чайники. А, когда это все же пришлось сделать, то стала заваривать его не на столе, а на подоконнике в кухне - подальше от людей. На всех чайниках прослеживалась сеточка трещин, которая после многочисленных заварок приобретала темно-коричневый цвет. Носик внутри казался очень темным - даже не коричневым, а, скорее, эбеновым. Вымыть его не представлялось возможным, поскольку он был тонок и не каждый ершик туда пролезал2. А, если это и удавалось, то чистоты хватало на одну-две заварки от варварской методики заваривания, которую я опишу ниже.

Этих чайников я страшно боялся, поскольку откалывались не только носики и ручки, но и краешек у крышки, нагреваемой выходящим паром. В соседнем доме умер мальчик, выпивший чай с кусочками фаянса от треснувшей крышки. Кишки у него разболелись, родители, сдура, дали еще и слабительное, произошло прободение, да плюс наша отечественная медицина - в итоге - труп. Еще меня раздражали обколотые крышки тем, что я вечно резался ими когда мыл чайник. Поэтому, ставши старше, я аннулировал крышки, заменив их тяжелым учебником, которых в доме всегда было вдоволь.



Внутри чайников, от долгого нагрева и частого мытья эмаль на фаянсе облезала, обнажая бисквит, который мгновенно окрашивался в грязно-коричневый цвет всевозможных оттенков, отчистить который было невозможно, настолько крепко он въедался. Поэтому чайник внутри выглядел всегда неприглядно.

Процесс заварки чая, в нашем доме, действительно напоминал некий магический ритуал.

Чайник мыли, затем обдавали кипятком внутри, засыпали в него чай и заливали кипятком наполовину или чуть больше, после чего настаивали до пятнадцати минут. У некоторых для этого была специальная кукла, которую надевали на чайник, чтобы сохранить тепло. Домашняя делалась из старых тряпок, а магазинная бывала даже из поролона и изображала русскую бабу в платочке с широкими юбками, облегающими чайник со всех сторон. От постоянного намокания, перегрева, чайных испарений и прикосновения немытыми руками, кукла эта выглядела, мягко говоря, совсем неопрятно, а у некоторых откровенно грязно. Подчас, подвыпившие мужчины, шутили, что она придает чаю запах пиздятины, поскольку именно этим местом садится на чайник. А иногда, перебрав отнюдь не чая, кое-кто с громким хохотом даже лазил под юбки3. Мать тоже, по общей моде, купила такую, но, сделанная плохо, она быстро расползлась по швам. Нитки не выдержали, ни тепла, ни влаги. Поэтому бабка, по старинке, засовывала чайник под подушку. Но, после того, как я, не зная, завалился на эту подушку, едва не обварившись сам и залив всю кровать черным чаем, она стала заворачивать чайник в большое махровое, китайское, полотенце. А вот уже после настаивания, чайник доливали кипятком до верха.

Все было не так просто – взял и выпил – чувствовалось, что чай это не водка!

Как бы ни старался народ, но получить из низкосортного чая тех времен, вкусный напиток было невозможно. Экстрактивность его была настолько мала, что давала светлый цвет. В принципе, этим надо было удовлетвориться и пить то, что есть. Но русский менталитет максималистичен. Качеством чая считался не вкус, а цвет, которого добивались любой ценой. Кто-то сажал кукол, кто-то томил чай под подушкой около часа, самые извращенные умы его, либо кипятили, либо добавляли в него пол-ложки соды. Голь на выдумки хитра!

Томленый чай, а уж, тем паче, кипяченый, приобретал такой отвратительный вкус, что, несмотря на то, что он остался у меня в памяти, описать его словами я не решаюсь. Могу сказать точно, что ничего, кроме отвращения он не вызывал. Несколько раз, когда бабка перебарщивала то ли с томлением, то ли с содой, меня рвало.

Вообще, для обозначения дрянного чая использовалось слово «Веник», известное еще с дореволюционных времен.

Чай заваривали чаще всего на целый день, чтобы не повторять эту утомительную процедуру повторно, а, придя с работы, быстро напиться чаю. Поэтому вечером пили, так называемый, «старый чай». Запах у этого «сорта» чая был совсем мерзким кисловато-тяжелый с откровенной тухлецой. Его разбавляли водою, чтобы не так противно было пить. В некоторых семьях, пили один чайник несколько дней, тогда чай приобретал особенно гадкий кислый вкус.

Иной раз, когда в чайнике заканчивался чай, а заваривать новый было либо не охота, либо жаль, то в чайник просто доливали кипятку. Такой напиток именовался «Спитой чай». Кстати, по моему мнению, это была меньшая мерзость, поскольку не так сильно воняла. Хотя, на самом деле, это и чаем трудно было назвать.

А моя бабка, может от жадности, а может по привычке, переживши столько голодовок, сушила старый чай, растирала, а потом заваривала вторично. По каким-то, только ей ведомым признакам, она отбирала чаинки, которые выбрасывала и которые оставляла. Это называлось «Повторный чай». По всему дому лежали ее марлечки, давным-давно окрашенные во все оттенки коричневого цвета, на которых сушилась старая заварка, издавая неприятный кислый запах.

Самым противным для меня было мытье чайника. Ненависть к чаинкам, липнущим ко всему, чему только можно, до сих пор сохранилась во мне, поэтому я не люблю рассыпной чай. Куда выбрасывать старую заварку? В раковину нельзя засорится. Тогда у нас «крокодилов» не было. Значит – в унитаз. Но для этого чайник надо было налить водой. Потом выплеснуть все это. Но на стенках оставались чаинки, значит наливай снова. И иногда так по несколько раз. Слава богу, что у меня был совмещенный туалет. А если бы раздельный? Что тогда ходи из двери в дверь. Ужас!

Но русские не лыком шиты и дух Левши течет в наших жилах! Была попытка сделать пакетик для заварки из марли. Чай засыпали в марлю, завязывали и клали в чайник, потом марлю вытряхали и мыли к следующей заварке. Но у меня почему-то (видимо руки кривые) заварка, вместо того, чтобы выкатится колобочком из марли, летела веером во все стороны мимо унитаза.

Добавлю пару слов о самом чае.





Чай тогда продавался в маленьких кубиках из бумаги по 50 и 100 грамм. Мне кажется, что была даже меньшая упаковка 30 грамм. Но! не помню точно могу и соврать. Кубик делался из темноватой, достаточно плотной бумаги светло-фиолетового или розового цвета, с внутренним фольгированием. А снаружи это схватывалосьцветной, чаще всего, зеленоватой ленточкой с весьма хитроумной картинкой-этикеткой. На грузинском чае были какие-то непонятные буквы, на индийском – тоже. Мне было интересно рассматривать их, были они какие-то загадочные, сразу чувствовалось, что это не банальное молоко из соседней деревни, а иностранный, заморский или, как называли чай-кофе до революции: «колониальный товар». Что меня потрясало до глубины души, так это логотип Московской чаеразвесочной фабрики сделанный из букв ЧМФР, где сопряженные Ч и Р составляли чайник, М крышку, а Ф ручку на крышке. Его можно увидеть на следующем снимке. Великолепное владение обпазами. Жаль, что имя этого художника кануло в Лету.

Я любовался логотипом, пытаясь придумать что-нибудь подобное. Но, к сожалению, ничего толкового я так и не придумал, кроме того, что заменил фашистскую свастику на сочетание букв У и Б.





Однажды я обнаружил на этикетке слово «байховый», Это слово произвело на меня ощущение чего-то мягкого, пушистого, ласкового, как будто бы я притронулся к котенку. Но что оно обозначало? Я не знал и спросил у матери… но, к сожалению, моя мать обладала очень плохим качеством она никогда не признавалась в том, что чего-то не знает. К тому же, очень боясь продемонстрировать свое незнание, ни у кого ничего сама не спрашивала. Что такое «байховый» она не знала, спросить у других - стеснялась, поэтому начала врать, крутить, то вправо, то влево, что, дескать, это обозначение сорта, тыры-пыры… Я не понял ничего из ее слов, кроме одного она не знает. У других взрослых я об этом не спрашивал. Просто забывал этот вопрос не казался мне важным было множество других вопросов, на которые я хотел получить ответ от взрослых. А этот все откладывался и откладывался на потом, откладывался… пока я сам не стал взрослым и не выяснил, что байховый значит «рассыпной». В натуре мягкое и пушистое! Был еще чай № 36, название которого также представляло для меня загадку. Оказалось, что в нем просто 36% индийского чая.

Сортов чая было довольно много, хотя, как сказал какой-то шутник, было только два сорта: «чай с палками» и «палки с чаем». Факт! В чайных пачках порой встречались такие дубины! Особенно, когда его стали упаковывать по 100 грамм. Мать на полном серьезе считала, что эти пачки были сделаны только с этой целью - засунуть туда длинные палки, не влезающие в 50 граммовые.







Чай был довольно дорог от 36 до 48 копеек за 50 грамм, что в 100 раз дороже картошки и в 80 раз дороже хлеба. На свою зарплату инженер мог купить всего лишь 10 килограммов чая.

Мать старалась краснодарский не покупать, считая его за помои, а отдавала предпочтение грузинскому. Ну, а если в продаже был чай и деньги на него, то покупала индийский, отзываясь о цейлонском, как о несбыточной мечте. Когда она его все-таки купила, то...

мне он не понравился. Я не скажу, что он был плох, но он не был так хорош, как расписывала его мать. Воистину - соседская курица гусыней кажется. Я помню, что тогдашний чай, весь был одинаково гадок, но краснодарский - просто отвратителен. Ни цвета, ни запаха, ни вкуса. Даже грузины, считающие чай оскорблением, для своей винодельческой земли, нанесенным «русской собакой», делали лучше.

Когда денег у матери не стало совсем, то я узнал, что такое «прессованный» чай, который мы называли «Кирпичный». В магазине цокольного этажа высотки на площади Восстания продавался такой «образчик грузинской чайной культуры». Вот здесь я четко помню, что весил он килограмм, а стоил всего лишь 2 рубля. Это была плитка размером с лист А5, толщиною на два пальца, состоящая из спрессованных веток и огромных листьев чая. Его приходилось распиливать ножовкой или раскалывать щипчиками для сахара. С краев щипчиками было легко, но ближе к середине практически не возможно. Поэтому, мы его, или пилили, или, поставив «на попа», били по тонкой стороне молотком. Во все стороны летели ветки длиною с человеческую кисть, обломки листьев, иногда кусочки ствола. Все это собиралось, еще раз (если получалось) кололось щипчиками и засыпалось в чайник.







Вот тогда я познал вкус истинного «Веника»! Запах этого «чая» был схож с запахом намокшей конопли, хотя вкус самого пойла мне, вообще-то, нравился. По крайней мере, мать его не настаивала и он получался слабым. Пусть слабым, но зато не с «выпяченным» изуродованным вкусом. Он не был, ни черным, ни зеленым, а так серединка-наполовинку. Что-то промежуточное между традиционным чаем и табаком. Мне кажется туда шли все отходы, может даже и от вишни. Когда мы раскалывали его на подстеленную газетку, я находил вкусные веточки и листья, которые тут же отправлял их в рот, порою долго-долго рассасывая.

Но ни что не вечно в СССРе и «Кирпичный чай», разделив участь многих продуктов, тоже исчез из магазинов, чем поверг мать в тоску и уныние, поскольку пить чай она любила, а платить - нет. Байховый для нее был слишком дорог.

И последний чай о котором хочется вспомнить – это чай в таблетках. Он считался как бы растворимым и упаковывался в длинные картонные цилиндрики, наподобие тех, в которых сейчас продают шипучие витамины. Вообще, по рассказам матери, растворимый чай активно разрабатывали, но что-то там такое не срослось. Мне кажется - испугались, что ребенок, бездумно, накидает, ради интереса, в стакан несколько таблеток и подохнет. Действие чифиря мне удалось посмотреть - зрелище достойное. Хотя сделать его проще простого - пачка чая на стакан воды, прокипятить - и готово! Потягивай маленькими глоточками и наслаждайся. Но, к счастью, несмышленному ребенку, до такого не догадаться.

Сейчас ничего подобного я не вижу, даже фотографий этого чая не нашел. Моей матери он не нравился. Не нравился совершенно. Она признавала (женщинам нравится все большое) только крупнолистовой чай. Правда тогда другого особо и не было, но и сейчас она считает его самым лучшим. А вот в таблетках выпускался исключительно зеленый чай и эта таблетка была спрессована практически из пыли. Когда она растворялась, то на дне чашки оставался осадок, подобный кофейному. Мне этот чай нравился, но не вкусом (вкус зеленого чая никогда меня не радовал), а тем, что там не было противных чаинок и чашка легко отмывалась. К тому же он, видимо, тоже был дорог, поскольку я помню с какой неохотой мать мне его покупала. Ну, а как я пошел в школу, так он исчез вовсе.

Кстати о чифире!

Отступив от хронологии, замечу, что как-то, возвращаясь из института, зашел в нашу булочную на Народного Ополчения 20 и в чайном отделе увидел майонезную баночку с черной этикеткой и надписью, то ли «Растворимый чай», то ли «Концентрированный чай». Чифирь - мелькнуло в голове! Сколько она стоила - не помню, наверное не дешево, поскольку я купил только одну. Выходя из магазина, я столкнулся с двумя пожилыми мужчинами, живо обсуждавшими между собой что-то. До меня долетел только одно слово: «чифирь».

Придя домой, я убедился, что это настоящий чифирь, сдобренный какой-то кислятиной, может лимонным соком, а может аскорбинкой. Чифирь я не пью, но чай из него получился довольно приятный и я, назавтра, зашел в булочную снова. Но его там уже не было. Как не было, ни завтра, ни послезавтра, никогда больше не было...

Я нашел немного другую этикетку, которую размещаю для того, чтобы доказать сам факт существования концентрата чая.









Маруська

Главной достопримечательностью нашей квартиры и предметом моей гордости (еще бы такого ни у кого не было!) являлась, так называемая «Маруська» раскрашенная бронзовая статуя, примерно в 75 сантиметров высотой, изображающая сидящую на роскошном табурете, то ли испанку, то ли цыганку. Жаль, что краска на Маруське за годы поблекла, а местами просто отвалилась и сейчас она представляет собою довольно жалкое зрелище.

История ее такова:

С началом Великой Отечественной войны партия и правительство выдало кощунственный лозунг: «все для фронта, все для Победы», означающий новый виток истребления материальных свидетельств «старого быта», самоуничтожения страны. Мне кажется, что вся эта война была задумана и развязана только для того, чтобы «зачистить» страну от «наследия империализма», разрушить памятники истории и культуры, сжечь книги, усадьбы, стереть с лица земли целые города, которые могли напоминать потомкам о той, старой, «царской» России. Таким образом, создав новую страну, новый народ и новую история, как говорится, «с нуля». Война - благовидный предлог, для любых пакостей - от сокращения безработицы, до медицинских и научных экспериментов, к тому же безопасный - все можно свалить на противоположную сторону на, так называемого, «врага».

Ведь не все церкви еще были разрушены, не все иконостасы разграблены, да и на руках у людей еще сохранялось во множестве, и золотые украшения, и бытовые «барские» предметы, вплоть до столового серебра, украденного у бывших хозяев. Да и обстановка сожженных помещичьих усадеб, зачастую не уничтожалась, а передавалась в музеи.

Одним из таких «приемников-распределителей» предметов дореволюционного быта был музей ЦДКЖ (Центрального Дома культуры железнодорожников), который находился в одном квартале от мамкиного дома. Кстати, описанный в бессмертной книге «Двенадцать стульев» Ильфа-Петрова. Там была масса всякой всячины, (а еще больше валялось на заднем дворе под открытым небом и в подвалах4), в том числе и четыре бронзовых скульптуры, изображающих женщин в различных национальных костюмах. Откуда их привезли, из усадьбы или из городского дома, а может быть из ресторана или может быть какой-нибудь конторы, навсегда останется загадкой. Как уверяет мать в ЦДКЖ они стояли по краям какой-то лестницы. Пара - слева, пара - справа.

Итак, «для фронта и для победы» отнимались все драгоценности, в том числе, и бронзовые изделия. Кстати, не только ценности, конфисковывали еще и радиоприемники, чтобы люди не могли услышать правду о положении на фронтах. Мать поведала, что у каких-то, то ли родственников, то ли знакомых, в 1941 году приемник отобрали, а в 1947 году, по-честному, по-советски, вернули - без радиоламп и наполовину разобранный, но вернули!.

Началась кампания по сбору «лома» для фронта, туда шло все, что не представляло ценности для коммунистов колокола, церковная утварь, ограды, предметы быта (подсвечники, бронзовые рамы для зеркал) и все, все, все, что не успели отнять у народа раньше. В том числе, к переплавке приговорили всю бронзу из ЦДКЖ, но, в тот момент, когда загружали подводы, чтобы отвезти лом на станцию, мимо проходил мой дед Петр Васильевич Сухов, который, то ли за деньги, то ли за водку (история об этом умалчивает) купил у рабочего две статуи и принес домой.

Одна как-то затерялась за прожитые годы может ее продали, а может быть украли (мать почему-то по этому вопросу ничего не может ответить), а вторая, «Маруська» благополучно дожила до того момента, когда советская власть закончила свое бренное существование и, я уверен, переживет еще, и нас, и нынешнюю Россию тоже.

С грустью отмечаю, что судьба «Маруськи» не сложилась счастливо у нас. Сначала она стояла в мамкином деревянном доме, где топили печь, а значит была копоть и пыль, которая осаждалась на ней. К тому же по нехватке площади, скульптуру зачастую использовали, как вешалку для хранения одежды, ей на шею вешались бусы, косынки, голову повязывали платочком или надевали шляпу... Краска стиралась, грязнилась, выцветала... На нее ставили одеколоны, духи, и даже зеленку, которой один раз случайно облили с одного бока. Через двадцать с лишним лет, «Маруську» привезли в нашу новую квартиру, где было большое окно, еще не заслоненное, ни гигантскими деревьями, ни высотными домами, выходящее прямо на восток. И, в лучах солнца, на фоне светлых стен, ясно стало видно, насколько статуя грязна. Бабка не нашла ничего умнее, как вымыть ее с каустической содой, содрав местами краску, а оставшуюся, обесцветим до отвратительного грязно-бежевого цвета. Хотя, места, отчищенные от старой краски, стали блестеть благородной бронзой.

Когда родители разошлись и «Маруська» перехала в квартиру напротив, мать, маясь тоской и одиночеством, возомнила себя художником и решила реставрировать статую. Но даже не понимая, чем художественные краски отличаются от малярных, не имея никаких навыков, да и средств на покупку хороших кистей, времени и, главное - интереса к работе, она только испоганила скульптуру. Увидев, что стало хуже, она занервничала, поскольку считала «Маруську» амулетом, оберегом своего дома, кинулась в реставрационную мастерскую, но, узнав цены, начисто забыла туда дорогу. Я предложил оставшуюся краску отпарить, обнажив материал, но мать закричала: «Не смей трогать!», как будто бы это я ее портил, мыл щелочью, мазал краской и обливал зеленкой.

С той поры почти полстолетия она находится в каком-то, «замершем», состоянии, естественно, не становясь лучше, но и не хужея.

Надеюсь, что она закончит жизнь в чей-нибудь частной коллекции, где ей придадут подобающий вид.

1 Ныне это подземный пешеходный переход через проспект Маршала Жукова и дом 22 корпус 1 по этому проспекту.

2 Мне показывали в 2011 году в музее специальные ершики для чайных носиков, хотя китайцы считают, что чайный налет только улучшает вкус чая. Врут! Их неглазурованные чайники делались из рыхлого материала - чайный налет делал их водонепроницаемыми.

3 Поскольку это мне рассказывала бабка, значит, это про моего деда и его друзей.

4 Мамкины приятели лазали туда в надежде что-либо своровать, но уверяли, что все легкое оттуда уже давно украли и остались только крупногабаритные предметы - статуи, диваны, шкафы, мраморные столы...

Как тебя зовут, мальчик? Косой заяц!

Моими самыми любимыми литературными произведениями в детстве были Михалковские «Веселые Зайцы», «Зайка-Зазнайка» и «Трусохвостик», а любимыми героями - Зайцы. Волшебная заячья страна настолько очаровала меня, что я включил себя в клан «Зайцев». Я посчитал самого себя зайцем, собирал фигурки, рисунки, рассказы и все-все-все, что связано с зайцами. Любое упоминание о зайцах, вызывало у меня неподдельный интерес. И я настолько утонул в заячьих фантазиях, что когда некая дама, по-моему, в кукольном театре на Маяковской1, спросила меня: «А, как тебя, мальчик, зовут?», не раздумывая, ответил: «Косой Заяц!»

Дама отнеслась к этому разумно, с пониманием, видимо она хорошо знала детскую психологию. А вот мать ахнула! И чуть не умерла со стыда, как сама мне сказала. Ее добило слово «косой». В ее недалеком понимании «косой» трактовалось как «урод». А представлять уродом, перед чужими людьми, своего любимого сыночка было для нее таким позором, который не смоешь даже кровью.

Но для меня это было всего лишь характеристикой зайца, которого завсегда, особенно в сказках, называют «косым». Было составной частью имени. Для нее оскорблением. Она слезно просила меня так больше никогда не говорить. То просила, то приказывала, в общем, всем своим видом как бы говоря - никогда так не делай, сынок! Предлагала мне заменить мое «тотемное» имя на ласково-паршивое «зайчик». Какой там «зайчик»! «Зайчик» это слабак, которого мама за ручку водит. А «Косой Заяц» это мужчина, герой, боец, я бы сказал «супермен», если бы знал тогда это слово.

В общем, мать я не понял. А она не желала понять меня.

Это был первый случай, когда мать продемонстрировала мне двуличие взрослых. Дома она восхищалась моей любовью к зайцам и «Косой Заяц» не резал ее по ушам и не бил по сердцу. Но в присутствии чужого человека, он так занервничала, испугалась и застеснялась, что даже напрочь запретила мне «Косого Зайца». Хотя дома продолжала умиляться моей игрой в зайцев, придумывая новые сюжеты и пропуская «косого» мимо ушей.

С этого часа, мир разделился на две половины - свою и чужую. До этого я вел себя вне дома, также как и дома. Теперь - нет. Мне пришлось подстраиваться к внешнему миру, искажая в чем-то, свой домашний мир, самого себя. Мать, время от времени, добавляла к «Косому Зайцу» еще какие-то новые запреты, количество которых росло и росло. Я не очень вдумчиво относился к ним - не было, видимо, во мне актерской жилки, позволяющей легко переключаться с одного образа на другой, в зависимости от обстоятельств. Лавры Джекила и Хайда мне явно не светили.

Жаль, что мать не объяснила мне, что двуличны и лицемерны по большей части все взрослые. А то я, по неопытности, решил, что эти качества свойственны только моей матери (хотя этих слов, тогда, конечно, не знал) и стал в ее присутствии прималчивать и меньше откровенничать. А то, вдруг, мне опять запретят что-нибудь. При этом открыто со всей душой относясь к другим людям, что было, скажем так, не то, чтобы неправильно, а нерационально.

Последующие годы, показали, что мать не только не желала понять меня, а совершенно не хотела понимать меня, вдумываться в меня, считая свое мнение правильным и, к тому же, единственно-правильным, стараясь слепить меня по своим чертежам, таким, каким она хотела бы меня видеть, а не таким, каким я хочу быть.

За что, собственно, и поплатилась, впоследствии, долгими годами одиночества



1 По-моему, там располагался будущий Театр Образцова, потом, переехавший в заброшенное с довоенных времен здание на Садовом кольце. Место снесенного старого театра кукол, оказалось проклятым - сначала там четверть века был пустырь, потом собрались что-то построить, но и это бросили. Во всяком случае в 2013 году стройка была заброшена.

Урод! Закрой рот!

Да-да, вот именно так говорили мне приятели в детстве.

К несчастью, меня, практически с рождения, мучил тонзиллит - противная болезнь, при которой невозможно свободно дышать носом. Сопли у меня не текли, а было такое ощущение, как будто нос забит ватой. Поэтому мне, практически всегда, приходилось дышать ртом, что совершенно не красило меня. Ребята смеялись, издевались, а некоторые, самые отъявленные, поддевали снизу мою челюсть ладонью с криком: «Урод! Закрой рот!». И иногда больно прищемляли мне язык, что, порою, он даже распухал.

Быть посмешищем мне не хотелось, надо было что-то делать, что-то в себе менять. Вначале, я старался изо всех сил дышать носом, чтобы пореже открывать рот. Но получалось еще смешнее. Сначала сидев тихо-тихо, я, через некоторое время, резко вдыхал всеми легкими, широко разинув рот, чиста как ныряльщик. Гадость!

Тогда я додумался маскироваться. Рот можно было прикрыть рукою, чтобы не было видно, что он открыт. О! Гениальная идея. Придуманная мною в дошкольные годы, она помогла мне потом – в школе и в институте. Дураки-учителя принимали ее за выражение сильнейшего умственного напряжения и думали, что я, к примеру, рассуждаю над решением задачи. Ничего подобного – я прятал раскрытый рот. Позиция у меня была стандартная, причем я ее настолько сильно вогнал в себя тренируясь перед зеркалом, что потом, в зрелости, действительно использовал при размышлениях. Итак, я сжимал руку в кулак, но совсем неплотно, чтобы между пальцами оставалось побольше места для прохода воздуха. А согнутым указательным и распрямленным большим пальцем обхватывал нос с двух сторон. Вот это «хватание за нос» было тоже не простым позерством. Можно было незаметно, а порою, даже открыто, пошевелить себя за нос. Может быть кто-то и думал, что это – от размышлений, но на самом деле, пошевелив нос, я мог увеличить отверстие для прохода воздуха и прикрыть рот, чтобы мышцы отдохнули.

В начальной школе нам запрещали грызть ручки и за это сильно ругали. Но с пятого класса на это перестали обращать внимания. К тому же разрешили пользоваться пластиковыми шариковыми ручками, грызть, которые было одним удовольствием. Этот жест учителя также расценивали, как выражение умственного напряжения. А мне он давал небольшую щелочку между зубами, через которую я свободно дышал.

Вторая идея, которая пришла мне в голову – как бы замаскировать свое уродство – состояла в том, чтобы болтать без умолку. Когда ты разговариваешь, то рот, так или иначе, открыт. Никто на это не обращает внимания. Можно спокойно дышать ртом. Можно делать глубокие вздохи. Хотя желательно говорить медленно, когда движешься и, одновременно, разговариваешь, а то начинаешь задыхаться. Особенно мне это помогало, когда я гулял во дворе с ребятами. Может быть именно этот факт повлиял на то, что я говорю и хожу всю жизнь достаточно медленно. Не хватает кислорода!

Ну и третий способ, придуманный мною намного позже, уже в школе, заключался в создании определенной гримасы, с немного искривленной линией губ. При этом между губ образуется отверстие, через которое можно легко дышать. Рот не открыт, он искривлен, но дырка для воздуха есть. Эту гримасу я долго вымучивал перед зеркалом, потому что она могла выражать многие чувства, согласно обстановке. И надо было освоить все варианты. От выражения задумчивости (для урока), иронической-насмешки (при встрече с друзьями), удивления, до доброй улыбки и радости (при встрече с подругами).

Эта методика позволяла даже создавать немного загадочное безразлично-отрешенное выражения лица. Байронизм!

И так я хорошо отработал эту гримасу, что даже, когда прошедший тонзиллит освободил меня от необходимости держать рот открытым, она осталась, как мое «альтерего», как моя визитная карточка. Натренировавшись за годы детства и юности, я уже не мог освободиться от ее цепких объятий. Мы с ней слились в единое целое. Поэтому уже в совсем «взрослом» возрасте, даже до сих пор, некоторые женщины, отмечают у меня на лице некую мимолетную саркастически-задумчивую улыбку, не понимая того, что это всего лишь способ незаметно вдохнуть необходимый мне глоток воздуха.

Главные слова

Весной 1967 года появился легкий и веселый фильм «Кавказская пленница» с, тогда еще молодой и красивой, Натальей Варлей, сразу же ставшей образцом женской красоты для большинства старших ребят. Да и мы, малявки, смотрели на нее, раскрывши рот, еще не совсем понимая, но уже предчувствуя половое влечение.

Многие фразы из этого фильма стали «летучими». Мы их повторяли без остановки и доповторялись до того, что и сейчас, через полвека, я помню большинство из них наизусть.

Была в этом фильме одна замечательная песня – «Песенка про медведей». Когда я слушал ее, то отчетливо представлял себе «Земную ось», которая, как бревно из болота, торчит на Северном полюсе, вокруг которой вереницей, не торопясь, важно ступают белые медведи, своими лапами вращающие нашу Землю.

Подобную ассоциацию я впоследствии встретил у Высоцкого в строках: «землю тянем руками за стебли, на себя, под себя, от себя…». Эффектная, мудрая и краткая фраза. К слову, я всегда удивляюсь краткости великих. Мне, чтобы выразить подобное потребовалась бы, наверное, целая страница текста.

Но, к своему сожалению, одно место в этой песни я никак не мог понять. «Раньше на год или два, кто-то сказал кому-то Главные Слова…» что это за такие «Главные Слова» и почему их надо бы «сказать раньше». Какой в этом смысл? И вообще - о чем это? В моей жизни - жизни шестилетнего мальчишки было уже много всяких-разных слов и важных, и неважных, и добрых, и запретных, и ругательных, но вот главных... Главных не было!

С детским максимализмом, я воспринимал «главное», как какой-то абсолют, как какой-то пароль, дающий доступ к чему-то такому, нужному, важному, определяющему смысл всей жизни, чего я еще не знаю. Что, в общем-то, и не так далеко от правды. Не дано мне было только понять, что транскрипция этих «Главных Слов» у каждого человека своя. Хотя на самом деле это всего-навсего три-четыре слова. Но каким словесным мусором взрослые, их порою окружают. Так, и не разглядишь, и не поймешь, что они «Главные».

Я размышлял, недоумевал, смотрел фильм снова и снова, пытаясь по сюжету понять что такое эти, проклятые, «Главные Слова». И не мог! Совершенно не мог понять! Тайна оставалась неразгаданной! Но разгадать ее было необходимо. Ведь это «Главные Слова»! Я хотел знать про них все, понимая, что и у меня в жизни они будут «Главными». А раз они «Главные», следовательно от них будет зависеть моя жизнь.

Устав ломать голову над этой загадкой, я стал выспрашивать у матери, что это за такие «Главные Слова»? Кому и когда их говорят? Почему лучше их сказать по-раньше? А, что случится, если их не сказать совсем? Вот такими вопросами я засыпал свою бедную, тогда уже одинокую, мамашу, брошенную своим молодым мужем. По своей детскости, я не мог понять насколько, видимо, ей было больно и тяжело об этом говорить. Ее «Главные слова», наверное, еще звучали в ее душе, но вот несколько лет прошло измена, ссора, развод, раздел имущества. Вот тебе и «Главные Слова». Быть может мать вообще жалела, что они были ей сказаны.

Говорить о них она явно не хотела и старалась перевести разговор на другие темы. Но поскольку я настаивал, она уверяла, что сейчас мне этого не понять, что надо сначала стать взрослым, выучиться и проч. и проч. в общем, несла всю ту чушь, которую говорят детям, когда, по какой-то причине, не желают или не могут ответить на, так называемые, «детские вопросы».

Раздосадованный на мать, я спросил у Кольки Пилясова про загадочные «Главные Слова». Он мне ответил просто, без кривотолков, так как понял сам и как ему объяснили родители: «это, что-то там такое про любовь, ну, в общем, слова для девок…»

И мне сразу стало неинтересно, потому что моя пора заглядывать под юбки еще не пришла.

Но тайна все-таки осталась неразгаданной. Что такое «Главные словая» я так и не узнал и, видимо, поэтому, во взрослой жизни упорно обходился без них. И даже, когда пришло время первой любви, то, в тот момент, когда мне надо было их произнести, наши губы соприкоснулись... И они стали уже не нужны...

И, впоследствии, тоже...

Оказывается можно прожить и без «Главных слов»!

Главное - поступать так, как подсказывает тебя сердце...

Гексаметилентетрамин

Еще одно воспоминание из раннего детства.

Коробочка с лекарством под названием «уротропин».

Моя бабка долго и безуспешно лечилась от всех мыслимых и немыслимых болезней. Во многом, ей помогал в этом и подстегивал к лечению, журнал «Здоровье», просвещающий малограмотным заковыристыми названиями болезней и лекарств.

Крестьянской женщине было невдомек, что существуют не только болезни, но и лекарства, позволяющие вылечиться от этих болезней. Простой люд считал боли и болезни божьим гневом или испытанием - болели все, страдали тоже. И не лечились. Терпели, терпели, сколько могли, до самого смертного часа. И работали… Потому что иначе они бы умерли от голода.

Городские имели больше свободного времени. Пенсионное обеспечение в старости, обещанное социалистическим строем, давало возможность не работать, а больше думать о себе и своих болячках. Причем, в отличие, от большинства развитых стран, старость в те годы начиналась у женщин в 55, а у мужчин в 60 лет. Причем моя бабка, как работающая на железной дороге, должна была идти на пенсию в 50 лет, но, пришедший на смену Сталину, Хрущев, это отменил. За что был проклят моей бабкой (наверное поэтому и попал под домашний арест).

Но и бабка сильно сдала, узнав, что ей придется работать еще долгих пять лет и отчаялась дожить до пенсии. Ее можно понять! Ведь трудится она начала только с 32 лет и, естественно, к труду была непривычна, воспринимая его, как наказание, как муку, мечтая только об одном - о пенсии, об освобождении от обязательного труда. Хотя болезней у нее действительно было много. Свое здоровье, как я понимаю, она сильно подпортила кокаином в эпоху НЭП и офицерским спиртом во время войны.

И вот, выйдя на долгожданную пенсию, она стала (как умеющая читать) просматривать журнал «Здоровье», находя в нем все новые и новые болезни у себя и, соответственно, лекарства для них. А поскольку тогда лекарства были достаточно дешевы, то она, и покупала, и принимала их бездумно и бесконтрольно. Весь наш дом был наполнен какими-то коробочками, бутылочками, порошками. (Помню, что после бабкиной смерти мать вынесла на помойку целую коробку лекарств). Мне кажется, что неуемное потребление лекарств приблизило и, без того раннюю, кончину моей бабки.

А я запомнил только одну-единственную коробочку. Почему? Попробую разобраться в этом, хотя толком не знаю насколько правомерны мои рассуждения. Может быть, все-таки, некоторая художественность этикетки, тому причиной. А может - этого лекарства у нас просто было пруд пруди и оно примелькалось до запоминаемости.

Помню - маленькую, в пол-спичечного коробка, тоненькую коробочку, на которой зелеными буквами по прямой было написано слово «уротропин», а над ним, по дуге, похожей на полную радугу, другое, очень заковыристое слово, которое, как ни странно, я запомнил с фотографической точностью: «гексаметилентетрамин». Чтобы прочитать написанное, я вертел коробочку в своих руках, то вправо, то влево, неспешно разбирая буквы и составляя из них единое слово. Учтите – я только что научился читать. Большинство слов представляло для меня еще нераскрытую тайну. А тут такое длинное, но очень певучее слово: «гекса-метилен-тетра-мин». Я влюбился в него и произносил его нараспев. Оно было необычным - никто из взрослых такого слова не произносил. Знание этого слова придавало мне какую-то сакральность, разительное отличие от всех остальных людей, которые не знали этого слова. Наверное я чувствовал себя от этого очень взрослым. Может быть…

Как бы то ни было но «гексаметилентетрамин» запомнился мне на всю жизнь и, видимо, только смерть или старческий маразм, может отнять его у меня. Кто знает, может быть именно из-за него я через несколько лет увлекусь химией и хотя химиком не стану, зато в химической школе найду свою первую любовь, которая тоже не сложится, но определит мою жизнь на все оставшиеся мне годы.

Ручки-сучки

Шести лет от роду я узнал, что существуют не только обижающие (вроде дурак, козел, осел), произносить которые лишний раз было не желательно, чтобы не обидеть кого-либо и не получить по морде, но и запретные слова, произносить которые совсем запрещалось.. Этот факт потряс меня до глубины души!

С обижающими словами все было ясно и понятно. На самом деле они обижающими не были, а становились обижающими только в определенном произнесении (сказал бы контексте, но такого слова я тогда не знал). Ну, чего обидного в слове «Козел» - ничего! Название животного. И «Горный козел» тоже никого не обижает. А вот если я произносил: «Колька козел», оно становилось обижающим, поскольку я намекал на то, что Колька воняет как козел. Ибо мать мне неоднократно говорила, когда я, набегавшись, весь в поту и мыле, возвращался домой: «Козлом воняешь!»

Но запретные-то слова! Это, что еще такое?

Мое знакомство с запретными словами произошло весьма оригинально. Мать мыла меня в ванной и попросила поднять «ручки». А я ей, нараспев, ответил «ру-чки-сУ-чки». Как и многие малыши я любил играть в слова, рифмовать и, конечно, петь. Но мать, ни с того, ни с сего, вдруг вспыхнула, заверещала и сказала, что такое говорить ни в коем случае нельзя. Я остолбенел! Что случилось? Я же не обзывался! Я же не дразнился! Я не понимал своей вины. Ведь я имел в виду «сучкИ», которые есть на каждом дереве и на которые человеческие руки, особливо, с растопыренными пальцами, весьма схожи. А то, что я изменил, для рифмы, ударение, мне также не казалось большим преступлением. Мы в детстве часто путали, в основном по-неграмотности, а иногда и ради шутки, ударения в словах, но никогда, ни родители, ни окружающие не говорили нам, что это запрещено. Нам объясняли, что сие неправильно, что надо произносить по-другому. Но запрета никогда не было.

Я стал спрашивать мать - почему? Она отвечало, что это слово нехорошее, стыдное. Какое? СучкИ? - удивился я. Нет - сУчки - ответила она и снова покраснела. Вот так, да! Это - стыдное, а переставил ударение - не стыдное. Как это понять шестилетнему! Да и что в нем стыдного? Я начал теребить мать, чтобы она объяснила, но та заругалась и, ничего не объяснив, прикрикнула: «Слово плохое! Сказала нельзя! Значит - нельзя!»

Я вжал голову в плечи и примолк, решив обсудить все это с Колькой, который, как мне всегда казалось, знал о жизни больше меня, поскольку у него была полная семья и целых две (!) бабки.

В моем мозгу и тогда не укладывалось, да и сейчас не укладывается, почему какие-то слова произносить можно, а какие-то нельзя? Ведь слово - это всего лишь слово - колебание воздуха, как свист. Пустышка. Оно не может быть, ни плохим, ни хорошим. Оно слово! И этим все сказано. Я, несмотря на малый возраст, сознавал, что есть плохие дела и хорошие дела, что многое запрещено, например, бить тех, кто моложе тебя, воровать, убивать. Но как можно запретить слово я не мог понять...

И тут я вспомнил, что мать и, особенно, бабка мне всегда крепко-накрепко запрещали свистеть дома, говоря: «Деньги высвистишь». Да и на улице я, нередко, получал от матери затрещины, когда пытался посвистеть, отчего так толком свистеть и научился.

Стало противно...

Наутро Колька объяснил мне, что «сУчки» - «мат». «Матерщина», которую произносить нельзя. Почему нельзя Колька мне объяснить не смог - он был недалеким человеком, отчего и спился, и старался не утруждать себя размышлениями. Нельзя - значит нельзя.

Я спросил его если можно запретить слово, то можно запретить и букву? Вот мы и покатились с хохоту представив, что запретят, к примеру, букву «К» и тогда он станет «Оля», то есть девкой, а я из «Юркова» превращусь в «Юрова». Даже, впоследствии, неоднократно играли в слова, на запрещение букв.

Тогда я вернулся к матери и спросил: «Я что - матерился?» Она опять раскричалась и выяснилось, что и само слово матерщина - тоже запретное. Мне становилось все гаже и гаже. Оказалось, что слово «хуй», которое я знал, но почти не употреблял - матерщина и оно запретное. «Так это же пиписька» - оправдался я. «Пиписька - тоже матерщина?» «Нет» - ответила мама. «А почему «хуй» запретное?» - спросил я. «Стыдно его произносить поскольку обозначает стыдное место» - вывернулась мать - «ведь стыдно ходить без трусов, поэтому стыдно его говорить». «Но почему пиписька-то - не стыдное. Тоже - без трусов!» - ляпнул в ответ я.

От моей, не испорченной догмами, детской логики мать откровенно помутило. Она тоже была недалеким и малосведующим человеком, поэтому, чтобы не заблудиться в рассуждениях, заорала, нашлепала и сказала, чтобы больше от меня такого не слышала.

Ночью, лежа в своей кроватке, я с обидой думал: «Как же так нельзя воровать, воровать - стыдно, воровать - грех большой, как говорила мне бабка, но произносить «вор», «украсть», «воровать» - можно. А «хуй» - нельзя. Хотя мне нравилось иной раз посылать Кольку на хуй. Как-то звучно и кратко получалось. Глупость какая-то.

Мир взрослых сразу показался мне каким-то не то, чтобы непонятным, а неинтересным. Вот тебе и на нельзя словами поиграть. Переставил ударение уже ругают. Слово «плохое»! Черти что! Учитывая то, что мне через год идти в школу, идти в школу еще сильнее не захотелось. Сколько же там придется запоминать всякой белиберды… Не хочу в школу!

Наутро я пошел к Кольке и попросил рассказать про матерщину все, что он знает. В этот день я выучил все матерные слова с подробными комментариями, чтобы знать они обозначают. Слова мне понравились, но теперь я знал, что при матери их говорить нельзя.

Но это оказалось не конец!

Буквально через неделю я пришел домой весь в слезах и, на вопрос матери, что случилось? Ответил, что Оган дал мне по яйцам. Что было! Оказалось, что и яйца - матерщина, несмотря на то, что бабка всегда просила мать купить яиц. И тут я стал понимать, что взрослым, особенно матери, надо поменьше рассказывать.

Пословицу «слово - серебро, молчание - золото» я тогда еще не знал, но смысл ее прочувствовал...

Читание и писание

Совершенно не помню как меня учили читать и писать. Мать говорит, что я научился этому очень рано и феноменально быстро для своих лет. Видимо, это чистая правда, потому что, сколько помню себя, помню себя грамотным.

Характерный случай. За неделю перед тем, как пойти в Первый класс, я что-то хотел сказать своему другу Кольке, но его не было дома. Тогда я решил написать ему записку и положить ее в почтовый ящик. Для чего попросил у матери карандаш, которых у нее всегда было вдоволь, поскольку она боялась чернильных ручек, ибо они зачастую протекали и пачкали одежду. А время шариковых ручек еще только наступало. Мать ответила, что это бесполезно, поскольку Коля еще не научился читать. Меня это сильно удивило - ведь я, в то время, читал и писал достаточно свободно, а еще сильнее озадачило что же мне делать?

Но ничего в жизни не проходит даром за раннюю грамотность пришлось расплатиться здоровьем близорукостью и искривлением позвоночника. Второе удалось исправить путем длительных тренировок, а зрение так и осталось гадким на всю жизнь. И, к сожалению, ухудшается все больше и больше, ведя меня к полной слепоте, если только врач по имени Смерть не остановит этот процесс. В то время, когда мои сверстники развивались физически в дворовых играх, я сгибался над книгой и ломал глаза. Зато я мог называться, модным в то время, с легкой подачки доктора Спока, словом «вундеркинд», что проливало бальзам на душу моей матери. С той поры я терпеть не могу два слова «вундеркинд» и «акселерат».

Самой любимой моей дошкольной книгой, с которой я практически не расставался, был «Справочник инженера-строителя кабельных линий связи»! Эту книгу мать стырила с работы специально для меня. В ней было более 600 страниц и практически на каждой странице картинка то изображение кабеля в разрезе, то какого-то усилителя, а главное там было много различной техники тракторы, кабелекуладчики, грейдеры, бульдозеры с подробными описаниями и характеристиками. Естественно, что для парня, такая книга была намного интересней и, главное, намного полезней каких-нибудь дурацких «Трех поросят» и иже с ними.

Не знаю из-за этой книги или так, по своей природе, но я любил и до сих пор люблю книги с картинками, скорее даже картинки с тестом или справочники. Чисто текстовые книги я могу слушать, когда мне их кто-нибудь читает, пусть даже синтезатор речи, но сам их читать не люблю.

Гагарин и Титов

Через полгода после моего рождения в космос полетел Юрий Гагарин. Событие это было обставлено с помпой, поэтому слово «Гагарин» было у всех на устах. Настолько, что даже приобрело некоторый безличностный характер. Вместо «герой», «молодец», особенно детям, стали говорить: «Гагарин». Вокруг меня также витало это слово и хотя я, по малости лет своих, еще многого не понимал, однако в моей голове отложилось, что «Гагарин» это хорошо.

Время шло – я рос, а осенью полетел в космос Титов. Потом – еще кто-то, шумиха вокруг космоса росла, поэтому я, едва научившись говорить, стал спрашивать у бабушки: «куда летал Гагарин?», «где космос?», «что он там делал?» и так далее. Бабка, уставшая от моих вопросов, не зная, что ответить, поскольку сама не имела ни малейшего представления, где находится космос, что это такое и, уж тем более, чего там Гагарин делал, сказала как-то мельком, что Гагарин летал на небо. А поскольку, к тому же, была большая любительница пошутить и за словом в карман не лезла, а за окном мела метель, то, махнув рукой в сторону окна, добавила, что вот теперь с неба сыпет нам на землю снег.

Прошло несколько недель.

Я сидел в теплой квартире на подоконнике и смотрел на запорошенный снегом двор. Вдруг я закричал: «Бабушка, бабушка – Гагарин и Титов!» Она, вначале, как это часто бывает с родителями, не обратила внимания на мои вопли, но поскольку я не умолкал, вынуждена была подойти ко мне. Я стучал пальцем по стеклу и повторял: «Гагарин и Титов, Гагарин и Титов…» Бабка не поленилась посмотреть в окно и увидела, что с крыши соседнего дома двое рабочих скидывают снег…

Тут-то она и вспомнила, что недавно объясняла мне, зачем Гагарин летал в космос. Я запомнил, а, увидев двух человек на крыше, решил, что Титов тоже должен сыпать снег. Чем он хуже Гагарина – ведь тоже космонавт.

Мама Нина

В детстве я никак не мог уяснить разницу между словом «тетя» в значении «любая женщина» и «тетя» в смысле «сестра отца или матери». Вернее, не мог понять почему эти, совершенно разные, вещи обозначаются одним и тем же словом.

К слову пришлось - я до сих пор не понимаю - у русских, что,- фантазия не играет?

В своем первом значении, «тетя» была на каждом углу – мать требовала называть «тетей» любую женщину. Соседок по дому я тоже звал «тетя», но с добавлением имени. Такова московская традиция. В большинстве губерний этого не было – там дети обращались ко взрослым по имени-отчеству, что безусловно правильно. Ибо вырастая, им не нужно менять свою манеру разговора со взрослыми (хотя правильнее было бы сказать – со старшими). Как в детстве был «Олег Сергеевич», так на всю жизнь он останется «Олегом Сергеевичем». По-московски, ребенок принижается относительно взрослых, поскольку не имеет права называть их настоящими именами. Для него существует своя, детская, игрушечная, система общения. Что больно бьет (по себе помню) по детскому самолюбию. Ибо нет того солдата, который не мечтал бы стать генералом. И нет того ребенка, который не мечтал бы стать взрослым. А насколько смехотворна ситуация, когда, по привычке, тридцатипятилетняя детина обращается к тебе прокуренным басом: «Здравствуйте! Дядя Володя!»

Так вот, вокруг меня было очень много всяких-разных теть - и Оль, и Даш, и Нин, и Свет. Но все они были «чужие», «далекие», тети, хотя существовала и «своя» близкая и родная тетя - Нина - сводная сестра матери. Мое сознание не позволяло перенести «неродной» термин на родного человека и называть ее «тетя Нина» я упорно отказывался, как бы меня не принуждали.

Я назвал ее «Мама Нина». Конечно, ход своих мыслей тогда, я, сейчас, не помню. Но не думаю, что моя логика изменилась за прошедшие полвека.

Тети - они все чужие. Значит тетей она быть ни в коем случае не может. Так кто же она? Сестра матери! То есть, как бы - вторая мама - «Мама Нина». Легко и просто. И никто, никакими силами не мог меня в этом переубедить. Так, на всю жизнь, для меня она и осталась «Мамой Ниной». Интересно то, что, по причине неприязненного отношения тещи, то есть бабки, к зятю, то есть отцу, в моем детском лексиконе практически отсутствовали слова «отец», «папа», поэтому муж Мамы Нины именовался мною «правильно» - Дядя Саша.

Отмечу тот факт, что у многих московских матерей не было и нет имен. Деревенские не только своих соседей и родню величают по имени-отчеству, но и родителей тоже. В Москве этого не принято. Мама, Папа - и все. Я сам лет до пяти, не знал, что у матери, есть имя. Потом, поскольку мы чаще стали ходить в гости, появился телефон, да и я стал внимательнее прислушиваться к разговорам взрослых, узнал, что ее зовут Юля. И уже лет в десять, рассматривая, какие-то мамкины бумаги, узнал, что ее зовут Юлия Петровна. Сама она мне про это не говорила. Странно... Поэтому, зачастую, спрашивая ребенка: «Как зовут твою маму?», в ответ слышишь: «Мама». Даже сейчас в 21 веке.

Раковые шейки

Вот еще одна словесная загадка, вызывающая у меня не только удивление, но и страх – конфеты «Раковые шейки».

Напомню, что в те, советские, годы конфеты были не просто конфетами, а лакомством. И, если еще, какую-нибудь шоколадную «Белочку» или «Петушка» можно было купить, поскольку они были дороги (3-4 рубля) и их старались не покупать, то карамельки, которые я любил значительно больше шоколадных конфет, встречались гораздо реже. Они были намного дешевле (50-70 копеек) и пользовались спросом. К тому же их часто брали килограммами.

Мне мать покупала обычно «Клубнику со сливками», «Барбарис» или «Сливовую», гораздо реже, любимые мною до сих пор «Лимончики», или «Снежок», аналога которому, я, к сожалению, сейчас не нахожу. А очень нежные были конфетки, рассыпающиеся во рту на множество сладких иголочек с ванильным ароматом и небольшой мятной свежестью.

Но не об этом речь. Как-то в разговоре матери с бабкой о конфетах промелькнула непривычная для меня фраза: «Раковые шейки». Она, до глубины души, потрясла и даже припугнула меня. Я говорил, что моя бабка была, не по годам, дряхла и, честно сказать, попросту постепенно умирала. Поэтому запоем (на дорожку) читала, модный среди больных и стариков, журнал «Здоровье». Прочитанное днем, вечером она пересказывала матери, когда та приходила с работы. Поэтому я становился невольным слушателем и, конечно, многое не понимая из услышанного, запоминал.

В их беседах частенько мелькало слово «Рак». Вначале, я не врубался о чем они говорят. Я знал, что рак - речное животное с одной очень здоровой клешней. В детских книжках встречалось нечто, типа, «Однажды Лебедь, Рак и Щука…» и я видел его изображения. Но оказалось, что «рак» - еще какая-то страшная болезнь от которой нет лечения, наводящая страх и ужас не только на болезненную бабку, но и на молодую и, в общем-то, здоровую как бык, мать. Видя как сужаются глаза моей бабки при слове «рак», я понимал, что это нечто жуткое, несравнимое со всякими чертями и ведьмами. Почти тоже самое, что атомная бомба, от которой нет спасения.

Дети очень хорошо ощущают не смысловую, а, именно, эмоциональную составляющую разговора. Вроде, как собаки, которые не понимая слов, легко отличают разухабистую громкую мужскую беседу, от злобной ругани.

И вот, слово «рак» стало наводить на меня ужас.

И это объяснимо - раз родители чего-то боятся, то этого всегда боится и ребенок. Родители априорно кажутся ребенку всесильными, поэтому как же не бояться того, чего боятся они.

А тут «Раковые шейки»… этот ужасный «рак», а мне надо его сесть! Пока шли только разговоры, я не ужасался так сильно. Но, представьте, какой мне пришлось испытать шок, когда мама принесла кулечек «Раковых шеек». Я, завертелся на пупу, под всякими благовидными предлогами, отказываясь их есть. Это удивило, и мать, и бабку. Они никак не могли понять, что происходит. Почему их любимое чадо отказывается есть вкусные карамельки? Уж не заболел ли я? И они приступили к допросу!

Не знаю почему они так носились с этими конфетами. Может быть оттого, что, после долгого перерыва, это было новшество советского рынка или просто оттого, что помнили их Абрикосовское происхождение1. Мать мне объясняла, что это деликатес, особенно не раскрывая в чем смысл этого слова.

Ну, в общем, на меня поднажали и я раскололся, рассказав, что меня пугает в этих конфетах. Зловещее название «раковые шейки», так похожее на «раковые опухоли» не позволяло мне насладится вкусом конфеток, Оно страшило меня и вызывало отвращение со рвотным эффектом.

Мать ласками и сказками пыталась заставить меня их попробовать. Объясняла почему их так назвали, разворачивала фантик с изображенным на нем хвостиком рака, от одного вида которого меня затошнило и я смахнул фантик со стола. Убеждала, успокаивала. Как-то, с трудом, чтобы не злить мать, с грехом пополам, я засунул в себя пару этих конфеток. Она успокоилась, бабка съела остаток… и порядок! Они встречались в продаже довольно редко, поэтому меня больше ими не терзали. Но…!

Но, ставшее старше, я продразнил их «Онкологическими шейками», а потом переименовал в «Раковые шейки матки» и есть их больше никогда не ел. Как, собственно, никогда не мог заставить себя съесть рака. Креветки, омары, крабы - пожалуйста. Но - раки! Да и сейчас, когда все детские страхи позади, меня охватывает какая-то брезгливость, когда я беру такую конфетку даже просто в руки. Что-то такое, подсознательное, грязное, противное, как скользкая лягушка или жаба, чудится мне в этих конфетах. Смертью они пахнут…

Нет не могу их есть, даже сейчас… омерзительное название…



1 «Раковые шейки», «Гусиные лапки» и «Утиные носы» придуманы фабрикой Абрикосова еще в конце 1870 годов.

Черная Чайка

Как и любой ребенок, я многие вещи понимал с трудом. Осознание окружающего мира приходит, порою, только с годами, с жизненным опытом, Но есть вещь, которую я не мог для себя уяснить, ни в детстве, ни сейчас в старости. Это автомобиль под названием «Чайка». В те годы достаточно модное, расхожее, слово, поскольку им называли первую женщину-космонавта Валентину Терешкову.

Мы в то время жили на Кутузовском проспекте и там «Чайка» были такой же распространенной машиной, как «Москвич» или «Волга». Несколько раз в день они проезжали мимо нас и мать всегда говорила мне: «Вон, Чайка поехала».

В тоже время, до Москвы-реки было рукой подать, и мы с матерью часто прогуливались по Шевченковской набережной, где я видел, летящих над водой, птиц чаек.

Но эти, «настоящие», чайки всегда были БЕЛОГО цвета, в отличие от машины, которая всегда была ЧЕРНОГО цвета.

И эта противоположность цветов не давала мне покоя. Именно, противоположность, а не различие! Ребенок, какой бы маленький он не был, прекрасно понимает, что день противоположен ночи, свет - тьме, а белый - черному. Будь автомобиль синий или зеленый, это бы меня меньше удивило, скорее всего, я на это и не обратил внимания. Но диаметральная противоположность - будто бы нарочное противопоставление одного другому. Дразнилка!

Я не мог понять - почему черную машину назвали «Чайка»? Зачем? Она ни капли не похожа на белую птицу. Почему одинаковое название дано таким разным предметам? Тайна объединяющая эти два предмета не давала мне покоя. Дети любят разгадывать загадки. Тренировка разума!

Много времени я посвятил этой тайне, но ни до чего догадаться не мог. Никак в моем детском разуме не помещалась черная «Чайка». Ну не могла чайка быть черной!

И лишь потом, учась в школе, разглядывая товары в магазине и читая, написанное на ценниках, я осознал очень простую истину - названия, порою, даются, то, что называется «с Бодуна». Без какой-то логической связи с предметом, который они обозначают. Соответственно могут быть, и зеленые «Чайки», коричневые «Пингвины», синие «Восходы» и белые «Закаты».

А, ставши старше, я заметил еще одну штуку - некоторые названия даются словно бы в насмешку! Опять дразнилка! Как будто бы тот, кто их сочиняет, желает поиздеваться, то ли над словом, а может над предметом, а может быть просто так - он очень веселый человек, любящий пошутить. И, может быть, обижается тому, что его шутками никто не возмущается, а значит - не понимает их.

Самым лучшим примером сказанному, был жилой комплекс «Лебедь» на Ленинградском шоссе, стоящий сразу за окружной железной дорогой. Который, несмотря на такое «белое», «изящное» название был составлен из уродливых высотных домов, облицованных темно-зеленой «военного цвета» керамической плиткой.

Видимо советские милитаристы мечтали весь мир окрасить в цвет хаки…

И их «Лебедь» был зеленым!

Раковые шейки

Таптапка

Вполне естественно, что я не помню того, как учился говорить. Слишком давно это было. Но мне кажется дело не в давности, а в том, что наш организм специально прячет от нас этот процесс, оставляя лишь результат.

Благодаря матери, по какому-то странному стечению обстоятельств, о котором я поведаю ниже, сохранились два слова, напоминающее о становлении человеческой речи: «таптапка» и «упатяпа». Первое обозначало автомашину марки «Победа», второе - просто автомобиль без указания марки. Были еще какие-то словечки, начисто позабытые матерью, поскольку ее они не интересовали. Главной ее задачей было как можно быстрее научить меня говорить, поскольку она мечтала о сыне-вундеркинде.

Я, как, в общем, и все дети, сначала называл предметы своими, весьма неразборчивыми, именами. Как рассказывала бабка - бормочет что-то, бормочет, опять бормочет... пальцами тычет, улыбается, слюни пускает и все бормочет что-то. И так целый день

Из этого, я делаю вывод, что в нашем разуме заложено «двойное перекодирование» или «синонимическая структура речи», позволяющая нам выучить любой язык и даже несколько языков кряду. Похоже, что ребенок дает предметам и явлениям названия, понятные только ему, создавая свой личный, внутренний, язык, поскольку никакому иному он еще не обучен и, что важно, может быть, никогда не будет обучен, а разбираться в окружающем мире необходимо. А потом, в процессе обучения внешнему языку, связывает свои внутренние термины с теми словами, которым его учат.

Этому есть подтверждение и я сам наблюдал его однажды. При тяжелом поражении головного мозга - травме, ранении, человек, иной раз, теряет языковую память, и начинает разговаривать на непонятном для окружающих языке. По тому, как он уверенно говорит, как настойчиво повторяет, требовательно смотрит, понимаешь, что речь его осмысленна. Он не впал в идиотизм, он хочет нам о чем-то поведать, да слова эти нам незнакомы. И это не искаженная речь, ни аллитерации, ни макаронизмы, это что-то свое, не имеющее ничего общего с существующими языками. Хотя, вероятно, это тот самый «праязык», из которого произошли все, существующие на земном шаре, языки. И, если бы это поизучать, то можно было бы получить интересные результаты. Вообще, история языка - история человечества, но языковая археология до сих пор не получила признания, поскольку копаться в материальном намного проще, чем в духовном.

Так вот, у меня, достаточно быстро все эти «упатяпы» уступили место русским словам и лишь только «таптапка» застряла как кость в горле. Мать уверяет, что много раз меня пытались научить слову «Победа» и безуспешно.

Меня просили: «Скажи: «По». Я говорил «По».

- Теперь: «Бе-Да». Я говорил.

- Ну а теперь «По-Бе-Да». Я срывался «Таптапка».

И не в какую!

Попытки приучить меня к слову «Победа», заставляя произносить его по отдельным буквам, также не дали желаемого результата. Я отчетливо прочититывал «Пэ»-«Оо»-«Бэ»-«Е»-«Дэ»-«А» Ну, а слитно - «таптапка»!

И вдруг, однажды, гуляя с мамой по Кутузовскому проспекту, и увидев, стоящую у тротуара «Победу», я громко воскликнул «Победа». Как будто возрадовавшись тому, что избавился от Таптапки.

И забыл «Таптапку» навсегда.

Но в жизни все не бывает так просто, как нам кажется. Во всем присутствует некий высший смысл. Недаром я запнулся именно на слове «Победа».

Моя жизнь сложилась так, что я не познал сладость Победы, поскольку никогда никого не побеждал, оттого, что ни с кем ни боролся. Ну, если не считать драк в школе. Удача сама шла мне в руки и необходимости бороться у меня не было. Даже самого своего ненавистного врага, покусившегося на мою Первую Любовь, я не побеждал. Его сгубила Судьба, а может моя Ненависть, хотя я не пошевелил для этого деже пальцем. Но об этом я расскажу в другой раз. Видимо потому я так легко и много терял, не пытаясь бороться, чтобы удержать, ведь как гласит английская пословица: «Easy come - easy go».

Ложный круп

Кутали меня до неимоверности. Глядя на зимние снимки 1963 года, видишь колобка, закутанного в пальто и замотанного шарфом по самые глаза. Поэтому зимой мне всегда было томнее, чем летом, когда мне разрешали хоть как-то раздеться. Меня так берегли от простуды, что я прел заживо. Виноват в этом был «ложный круп», все детство терзавший меня страшными приступами удушья и доводивший до отчаяния мою мать.

Ложный круп, болезнь, в которой я до сих пор толком не разобрался. Откуда она у меня взялась? Почему именно у меня. Сколько я знал ровесников, детей и внуков знакомых, людей с которыми просто общался на протяжении всей своей жизни, сколько читал в книгах, сколько смотрел в кино - нигде ложного крупа не встречал. Поэтому я сомневаюсь - была ли она у меня на самом деле или это проявление какого-то другого патологического процесса в моем организме? Вопреки всем медицинским постулатам, утверждающим, что болезнь проходит к 6 годам, когда гортань ребенка расширяется, последний приступ случился у меня в 12 лет.

Это ужасная болезнь, проявляющаяся в неожиданных, нарастающих, приступах удушья. Причем приступы случаются чаще всего утром, при пробуждении. Ощущение такое, будто тебе на голову надели полиэтиленовый пакет и ты, с трудом, втягиваешь в себя воздух. Выдыхать легко. Но вдохнуть снова трудно. Поэтому добавляется еще и сильная резь в легких. Сопровождается приступ диким страхом и повышенной моторикой, когда ты пытаешься куда-то бежать, рвешься, рвешься...

Редкостная гадость, отравившая мне все детство. «Золотым» его я не назову, говенным - запросто! Я жил в постоянном страхе, каждое утро просыпаясь с мыслью - будет или не будет? Схватит или не схватит? Свистит или не свистит? Пробуя покашлять, слушал - какой кашель? Лающий? Нет! С трудом прогоняя от себя мысль: «Задохнусь или еще поживу?

Лечения от этой дряни не было, только в 1968 году появился супрастин, который, не лечил и не снимал приступы, но уменьшал их силу. После него, я свистел, но дышал, не задыхаясь и не испытывая ужаса приближающейся смерти.

Считается, что первопричина болезни в воспалении гортани, но мне кажется возможно от излишнего прилива крови к гортани – от диабетического полнокровия. Ведь я был толстяк. А может просто - жир душил или аллергия на домашнюю пыль?







Во всяком случае, для матери простуда была понятной проблемой, поэтому она боялась каждого ветерка, укутывая меня зимой и летом. В квартире она так боролась со сквозняками, что устраивала душегубку.. Газенваген! Лучше мне от этого, конечно, не становилось, скорее наоборот становилось хуже. Ни о каком закаливании не могло быть и речи. Я был абсолютно тепличный ребенок. Поэтому любой холодок или ветерок приносил мне болезнь. Болел простудами я долго и тяжко. То насморк, то кашель долгий и упорный, то ангина, то стоматит, высокая температура это было мое нормальное состояние. Болезни устраивали хоровод в нашем доме. Уходил кашель, приходила ангина. Уходила ангина, приходила еще какая-нибудь гадость. Порочный круг. Я болел, болел и болел. Причем эти страдания мучили меня не только в школе, но и, потом, в институте. И только, когда я начал работать и стал реже появляться в родном доме, они отступили. А как только я покинул свою детскую квартиру навсегда, то ангиной болел два раза за тридцать с лишним лет. Видимо домашняя пыль или еще какие-то компоненты этой квартиры действовали на меня не лучшим образом.

Поэтому в детстве я был лишен самого главного детского лакомства – мороженого. О, как я завидовал детям, которые жрали его у меня на глазах. Ух-х-х, суки…

Сранюшка

В детстве, по большой нужде, я, вместо унитаза, пользовался детским стульчаком, который ласково называл «сранюшкой». Причем делал это прямо в комнате, на глазах у родителей.

Все это повелось еще с общей квартиры в отцовом доме, где мне запрещалось выходить из комнаты, хотя нашей соседкой была одна-единственная молодая женщина. Но!

Но... мать приревновала к ней отца, поскольку та была его помоложе, они оба интересовались модной музыкой и обменивались пластинками. Закончилось это кошачьей дракой и выдиранием волос, хотя милицию, как я понимаю, не вызывали. По этой причине, мать увезла отца, от греха подальше, в деревянный дом на Комсомольскую, где не было, ни воды, ни туалета, а меня оставила с бабкой, строго-настрого, запретив выходить из комнаты, чтобы «ненавистная Маришка» не причинила бы мне какого-нибудь вреда.

Ревность и ненависть к Маришке у моей мамки была настолько велика, что она возненавидела даже довольно милую певицу Майю Кристаллинскую, очень любимую, и моим отцом, и «ненавистной Маришкой». К несчастью, любовь к этой певице была передана мне по наследству. И было обидно, что, когда Кристаллинская умерла, мать возрадовавшись, сказала: «наконец сдохла».

Мораль сей басни такова - Матерей, как и любых женщин, мужчинам не понять! Мальчиков должны воспитывать мужчины!

Почему то, у мамки с бабкой вызывало умиление, если я начинал этим заниматься, когда они обедали или смотрели телевизор. Меня никогда не стыдили, не делали замечаний, не отправляли со «сранюшкой» в туалет или прихожую, ничего сри где хочешь и сри сколько хочешь. В этом плане, свобода у меня была полная.

Малая нужда также справлялась в комнате, правда, вместо традиционного ночного горшка мне ставили литровую стеклянную банку. По своей небрежности, я часто забывал эту банку вылить и вымыть (хотя не помню, чтобы я, вообще, когда-нибудь ее мыл) и она стояла, воняя, весь божий день в комнате. Когда я учился в первом классе, то попадал из-за нее в неудобные ситуации, когда ко мне приходил кто-нибудь из одноклассников, особенно Марина Фомина, а у меня рядом с кроватью красовалась банка с протухшей мочой.

Значит «баночка» сопровождала меня лет до 8-9.

А вот, во сколько лет я перестал пользоваться «сранюшкой» - не помню. Видимо, когда, разжирев, перестал в ней помещаться, поскольку у нее были жесткие подлокотники. Вероятно - до первого класса.