Вентилятор

Говорят, что пуля два раза в одно место не попадает. Не буду спорить, но... кто запретил ей попасть чуть-чуть левее или чуть-чуть правее, повыше, пониже. В общем, получается, как будто бы и не в тоже самое место, но, в то же время, очень-очень близко - вроде бы как и в то.

1984 г.

Более тридцати лет назад в 1984 году, мы с Борисом Геннадиевичем Масловым отправились на его Волге ГАЗ-21 на Клязминское водохранилище покататься на парусной доске. Не скажу, что день не задался, хотя по дороге погода испортилась, стало прохладно и дождливо, тяжелая туча повисла над водой. Хотя мы все же покатались, но, как бы сказать, без особой радости и энтузиазма. К тому же, в довершение, нам пришлось вытаскивать неудачную катальшицу из воды, которая, или устала, или замерзла настолько, что была не в состоянии поднять не только парус, но и себя и попросту дрейфовала на середине водохранилища, держась руками за доску. К тому же будучи жертвой пуритано-советского воспитания она больше заботилась о том, чтобы, не дай бог, не порвался ее лифчик или трусики, чем о том, как помочь нам вытащить себя - мокрую, гладкую, скользкую. Девица, как большинство пловчих, отличалась крупным габаритом и солидным весом, поэтому, прежде чем попасть в нашу яхту, она раза три сорвалась, поднимая целый фонтан брызг, окатывающий нас с головы до пят.

А когда еще и стал накрапывать мелкий, противный осенний июльский дождичек, мы решили драпануть в Москву, оставив друзей в палаточном лагере, забыв о том, что дезертирство во все века считалось преступлением и было наказуемо.

Не помню, какие еще у Бориски были дела, но мы почему-то поехали вначале в другую сторону, даже не помню куда - запоминилась только дорога, прямая, как стрела, узкая и совершенно пустая. Туда мы проехали нормально, а обратно Борис сбавил скорость, чтобы рассмотреть тучу, которая очень стремительно на нас надвигалась и имела, скажем так, очень недобрый вид. Темная, тяжелая, грозовая, она закрыла собою полнеба, но, как это не покажется странным, ни молний, ни грома не было, ни видно, ни слышно.

И тут началось!

«Машина перегревается» - воскликнул Борька и поддал газу. Машина, обдуваемая ветерком, стала остывать. Но, как только он снизил скорость, температура снова начала расти. Мы остановились.

Не в лучшее время! Стало совсем темно, как поздним вечером. А на горизонте замелькали, еще беззвучные, молнии.

- Хорошо, пока ветра нет - опасливо, как воришка, оглядываясь по сторонам, произнес Бориска, поднимая капот. - А то - сорвет.

- Тяжелый - зааартачился я.

- Это смотря ветер какой. - парировал Борис - Мой отец всю жизнь в такси. Такого понасмотрелся.

Я замолк.

Мы смотрели под капот и ничего не понимали. Двигатель крутится, вроде все в порядке, а из-под радиаторной пробки уже начинает подниматься беловатый дымок.

- Ничего не понимаю - сказал Боря - бред какой-то! Сейчас закипит.

Он выключил двигатель, потряс головою, чтобы разогнать сонную одурь, навалившуюся после многочасового пребывания на яхте. Потом завел снова.

Мы опять грустно смотрели под капот, ничего не понимая, что там творится. Наконец, я протянул руку, чтобы показать Борису то, что я заметил. Но он рывком откинул ее в сторону.

- Куда! Мудак! Это Волга! Вентилятор из железа и без кожуха - руку срежет, как бритвой!

- Вот именно - улыбнулся я.

Борис еще раз поглядел на меня, потом под капот, потом снова на меня.

- Стоит!

- Как хуй! - ответил я.

- Елки-палки! Два мужика десять минут смотрят и не видят, что вентилятор стоит - завопил Борис. По его голосу было ясно, что он дико рад. Причина найдена, а устранить - пара пустяков.

Но здесь он ошибался - началась гроза. Хотя мы успели до начала ливня заменить ремень и нам оставалось помокнить только заворачивая натяжную гайку.

Зато машина больше не перегревалась и мы могли посидеть в ней, совершенно спокойно, никуда не торопясь и не волнуясь. обсыхая при включенной печке,

2015 г.

Я не торопясь ехал по Ленинградскому шоссе и уже взобрался на самую вершину головинского моста, как впереди замаячила пробка. Пришлось снизить скорость и пригорюниться. На малой скорости я практически заснул, тупо двигая машину за задком впереди идущей, как меня разбудил голос компьютера: «Перегрев двигателя!»

- Собака!

Начинаю рвать поток, пробираясь к краю дороги и чтобы особо не перегораживать полосу для троллейбуса, заезжаю наполовину на газон. Поднимаю капот. Теперь мы опытные водители и сразу видим, что вентилятор стоит. Но теперь вентилятор без ремня - электрический. Поэтому, незадумываясь, вытаскиваю предохранитель и ставлю новый.

Ничего! Стоит!

Облом.

Может провод оборвался?

Вытаскиваю из багажника кусок провода, зачищаю и там и здесь прижимаю к клемме аккумулятора - стоит.

Вот сволочь! - думаю я - вентилятору каюк! Сгорел!

И это в двух шагах от дома. У меня был случай, когда я пятьдесят километров ехал без вентилятора. Но там, загородом, можно было гнать и создать режим воздушного охлаждения. Тем паче, что мой капот, в отличие, от современных автомобилей, открывается «от стекла», позволяя на ходу устроить хороший продувон.

Здесь намного хуже - на дороге толкотня.

Настроение сразу портится. Что делать? Хоть на буксир садись. Со злобы прикусываю губу и стою минут пять в раздумьях, заодно ожидая, пока двигатель остынет. Конечно можно - сейчас по троллейбусной полосе пронестись, потом выждать, остыть и рывком проскочить мост. А там - накатиком вниз и направо. Дальше проще - там пробки нет. Разогнался и движок отключил - катись себе - остывай.

Еще пару раз глубоко и шумно вздыхаю, готовясь к непростому путешествию, а потом думаю - а почему эта, сука, не крутится, Может застряла,

Хвать рукой за лопасть - не провернуть.

А чуть посильнее?

Туда-сюда...

Щелк! Из под лопасти что-то вылетело и вентилятор легко закрутился рукой.

А проводом?

Подключаю провод к аккумулятору - вертится только так!

Вот так случай!

Надо же - какая-то веточка, еще, вероятно, в Средниково попала между кожухом и лопастью и заклинила вентилятор, но поскольку я двигался, то двигатель обдувался и вентилятор не требовался. А как сбросил скорость началось...

Хорошо, что я вовремя сообразил. А то какая бы была обида, проехав, с трудом, без вентилятора, весь путь до дома, узнать, что достаточно было только покачать лопасти туда-сюда. И все!

2006 г. Подоконник

Чтобы не говорили разные демагоги о приоритете духовного над материальным, но это пустая болтовня, распускаемая эксплуататорами, дабы вдолбить в пустые головы угнетенных идеи нестяжательства, с целью оставить за собой прерогативу стяжательства.

Как ни крути, но в глубинах даже самого дремучего разума таится, эйнштейновское «материя вечна в пространстве и времени». Поэтому, воспевая духовное, каждый из нас тянется к материальному. Если бы все было наоборот, то никто бы никогда не ставил на кладбищах, ни кресты, ни надгробия. А уж памятники и тем более. Практика показывает, что все религии, воспевая духовность, напирают на материальное - возводят здания до небес, пишут картины, ваяют статуи, пишут книги...

В этом плане, показателен пример одной моей знакомой, долго не выходившей замуж. Она просто по-зверски относилась к замочкам, вешаемым молодоженами на мостах над текучей водой. Одно упоминание о них приводило ее в ярость. Если бы у нее хватило сил, то она бы зубами перегрызла перила, только бы сорвать их. Поскольку физических сил у нее было совсем мало, а читать и, главное, писать ее научили в школе, то она, пользуясь полученными знаниями, рассылала жалобы во все мыслимые инстанции с требованиями очистить мосты от «этой дряни». Когда же я спрашивал ее: «В чем причина ее ненависти к этим наивно-милым материальным выражениям любви и верности?», То она, вместо честного «Завидно», закатывала словоблудие о том, что любовь и, особенно, верность (на этом месте у нее всегда прерывалось дыхание) должны быть там - в сердце, в душе, в разуме, а не на мосту и т.д. и т.п. Но что же - рано или поздно любой товар находит своего покупателя и Наташка, в конце концов, тоже вышла замуж, тотчас же на свадьбе нацепив на палец увесистое обручальное кольцо. Решив подшутить, я спросил - как же это сочетается с ее мнением о том, что любовь и верность должны быть в сердце, душе и разуме? Она, ничтоже сумнящеся, произнесла: «Так принято!»  И что показательно - трепотня про замки прекратилась. Прошло семь лет - молчок! Если бы мне не было лень тащиться в такую даль, то можно было бы навестить ее северный городок и там, на мосту, над широкой таежной речкой отыскать замок с надписью «Наташа + » - ее замок!

Все мы, когда дело касается любви, храним какие-то памятные вещи. Засушенные цветочки, книги, фотографии, железнодорожные билеты, ленточки, письма, трусики, наконец... 

Но бывает, что эти штуки намного увесистее...

Вот об одном таком случае я и хочу рассказать.

 

Мой знакомый Николай со странной фамилией Лучина, работал когда-то в строительной организации, занимавшейся сносом ветхих пятиэтажек. 

И вот, как-то, сидит он в своей бытовке, проглядывая текущие сметы, как вдруг - распахивается дверь, и в нее, шумно дыша, влетает мастер с квадратными глазами и, нет - не кричит, а, натурально, шипит:

- Начальник! Там бандиты какие-то понаехали! На четырех машинах! Дом ломать не дают!

- Чего? - отвечает Лучина - Какие бандиты? Ты кинов что ли на ночь насмотрелся? Бандитский Петербург! Так тож Петербург, а тут - Москва.

Мастер не успел ничего сказать в оправдание, как в проеме двери появился внушительной внешности человек в длинном черном пальто и, отодвинув левой рукой мастера, протянул правую навстречу Николаю, говоря

- Здравствуйте, уважаемый! Как я понимаю, вы здесь главный?

Лучина встал, пожал протянутую руку, и ответил:

- Я.

- Вот! Какая проблема! Сейчас ваши ребята перевратят третий подъезд в груду мусора, но этого делать нельзя, поскольку там есть вещь, которая мне позарез нужна. Отдайте, пожалуйста, приказ своим отойти и мои ребята ее достанут в два счета. Вашим не придется рисковать, ибо эта моя, вернее наша, проблема ибо мы - братва, как вы нас называете. 

Он громко вздохнул и неожиданно сел, не испросив разрешения, как будто бы у него подкосились ноги.

- Клад! - буквально выкрикнул Лучина - Воровской общак!

- Я так и думал - криво ухмыльнувшись, ответил незнакомец - примитивно, но объяснимо. О чем может мечтать человек с вашим доходом, кроме как не о кладе. Я тоже, ребенком, мечтал отыскать клад и разбогатеть, чтобы купить себе не только ящик мороженого, но и такую необыкновенную штуку, как велосипед, на который моя мать, каждую получку, откладывала деньги в бежевый кошелек, а потом, перед следующей получкой, доставала оттуда. Причем, порою, больше, чем клала. Так я и вырос - без велосипеда... - он помолчал, перебирая пальцами правой руки. - Хотя, где-то вы правы - это клад, даже больше, чем клад - его голос прервался, он кашлянул и бросил взгляд в грязное окно строительной бытовки, через которое, каким-то чудом пробивался солнечный свет. Лучине показалось, что в его глазах блеснула слеза. 

Он прикашлянул, повернулся к Николаю и еще раз попросил:

- Отдайте приказ своим отойти. Там делов-то на пять минут. Ну на пятнадцать. Оборудование мы привезли с собой...

Он опять кашлянул, сглотнув слюну, при этом как-то нервно дернув руками и продолжил

- Мне надо вынуть подоконник из подъезда на пятом этаже.

Просьба была довольно странная, но вид и манера вести беседу этого странного посетителя были настолько располагающими и естественными, что попроси он обшарить весь этот дом, то Николай  бы разрешил. Правда он сам не понимал, чем так зацепил его этот человек. Может все-таки блеснувшей в его глазах слезой?

- Туда опасно - сказал он - стена еле держится.

- Моя ребята не в таких точках бывали. Справятся!

- Ну что ж...

С этими словами Лучина выскочил из бытовки и во всю ивановскую прокричал: «Делайте, что вам говорят! Отходите!» 

Рабочие помялись и нехотя отошли. На их лицах было заметно сильное недовольство, граничащее с ненавистью.

Николай закрыл дверь и услышал:

- Мы им денег дадим, а то они вас замочат. Скажут - все бобло себе пригреб, начальничек, с нами не поделился, гнида. Кстати - а вам-то сколько нужно?

- Да ничего мне не нужно! - заартачился Николай - Мне дом нужно этот снести, мусор вывезти... много чего еще нужно!

- Ага! Вы нестяжатель, как Нил Сорский! Ясно... Бывает...

Он встал и открыл дверь, чтобы посмотреть, что происходит на стройплощадке, поскольку через грязное окошко ничего разглядеть было невозможно. А, повернувшись, сказал

- Начали. Это хорошо. Время у нас есть и, чтобы не скучать, и не сидеть молча, как поссорившиеся супруги, я вам рассказу одну историю... - он примолк на секунду и добавил - историю своей жизни.

 

Как вы поняли, вырос я в бедности. Да у меня не было, ни велосипеда, ни магнитофона, ни, уж тем более, джинсов. Рубашки-то хорошей, не застиранной, не было. Отца тоже не было. История там темная, мать до сих пор меня в нее так и не посвятила. Убили его, умер ли он. Вот странно - сейчас мне достаточно только щелкнуть пальцами, чтобы все узнать. А я не могу - жду от матери. Коль она молчит - видимо мне знать не надобно. Поэтому я и не щелкаю пальцами - с неожиданной улыбкой, произнес он. 

Вот и приходилось мне, поскольку помощи ждать было не от кого, с малых лет пробивался своими кулаками. Руками, зубами, всем чем угодно цепляясь за жизнь, не для того, чтобы вылезти из той ямы, в которой я сидел, а лишь для того, чтобы не упасть еще ниже. И, уверяю вас, кулаки у меня от многолетней тренировки были, что надо. Учился я плохо, вел себя еще хуже, мальчишки меня боялись и, соответственно, ненавидели. Я ни с кем не дружил. Девченки тоже сторонились, не находя во мне, так понравившегося им по киношкам, мужского лоска. 

Я не был на них в обиде, потому что, меня полюбила самая красивая девочка школы, на которую безуспешно заглядывались мальчишки с «порядочными» родителями. У них было что ей предложить, кроме любви. Но она выбрала меня, у которого была только любовь. Почему? Загадка! Красавица, отличница - как в кино - помните? И отпетый хулиган, двоечник. Барышня и хулиган - явление, как я впоследствии узнал, весьма распространенное. Но, тогда, для меня это было таким чудом, будто бы мир перевернулся кверху дном. 

Незнакомец опять примолк, поигрывая пальцами и, каким-то осипшим тоном проговорил: «Она жила в этом доме», ткнув пальцем куда-то неопределенно в сторону окна, и сквозь, неожиданно прохвативший его кашель, добавил - который... вы... теперь... ломаете... сносите... 

У Лучины пересохло горло. До него докатило, чем вызван визит этого странного человека с его командой.

А незнакомец, передернул плечами и продолжил - 

В девятом классе я каждый день провожал ее домой - в 58 квартиру на пятом этаже. Дома у нее всегда была мать, а на пятый этаж среди дня никто не поднимался. Мы замирали у этого подоконника и целовались, целовались, целовались. по несколько часов кряду, до такой степени, что мои губы распухали, будто бы мне по ним вмазал Кассиус Клей, и надо мною точно бы потешались завистники, если бы не боялись моих кулаков.

Левой рукой я обнимал ее, а правой скоблил десятикопеечной монеткой этот чертов подоконник, пытаясь выгравировать на нем ее имя. Удивительно крепким оказался этот подоконник. За целый год я сумел вырезать только одну единственную букву. А сколько извел на это монет!

Николай, сразу же вспомнив деревья, лавочки, заборы, в городке своего детства, на которых он, с упорством идиота, вырезал «Валя, Валя, Валя», посмотрел ему прямо в глаза и произнес нечто нечленораздельное, типа, у-м-м-м...

Ее мама обо всем знала, но не противилась. Сколько раз я видел, как она приоткрывала дверь квартиры и тут же захлопывала ее обратно. Дело шло к свадьбе, да в жизни, моей жизни, ничего так гладко не бывает.

В десятом классе к ней, начал клеиться Колька, сын парторга вон того завода. Незнакомец опять как-то вяло махнул в пространство рукою. Но Лучина понял о чем идет речь, поскольку в округе был только один завод. Все знали, что она моя и, видимо, его это заело. Папину власть решил показать.

Она отворачивалась, не разговаривала с ним, если могла - уходила. Отбивалась, когда он пытался взять ее за руку, говоря: «Отстань». Швыряла на пол подарки-цветочки, которые он преподносил ей. В общем, открыто давала понять, что он ей не то, что не интересен, а попросту противен. Я не вмешивался - хотел убедиться в том, что она на самом деле верна мне, что она выдержит проверку на прочность. И она выдержала, а не выдержал я! 

На выпускном вечере этот козел, подвыпив, начал хватать ее за плечи. Она стряхнула руку, он опять, она стряхнула, он опять... тогда он схватил ее пониже с омерзительным хохотком, который поддержали его дружки, стоявшие поодаль. Сдерживая ярость, подошел я и сказал, сквозь зубы, поскольку они у меня стучали: «Проваливай!». Он, с хохотом, ответил: «Вали сам, женишок! Да у тебя денег даже на обручальное кольцо нету! Ты ей цветы хотя бы раз подарил? Известная личность! Безотцовщина!»

И вот эта «безотцовшина», как плевок, повисло на мне. Накатило! Со всего маха... в голову... он упал... и не встал, потому что был мертв.

Убийство!

А мне уж месяц, как восемнадцать - я, к сожалению, второгодник!

Пошел по взрослой...

Срок! Даже больший, чем мой возраст. Папа парторг постарался для меня. Как еще не расстреляли? Хотя тогда я даже жалел об этом и только потом понял, что не зря.

Я написал «оттуда»: «ПРОЩАЙ! НЕ ЖДИ! ИНАЧЕ УБЬЮ СЕБЯ». Подумав при этом - Испортил свою жизнь, не буду портить твою. Но у судьбы были свои счеты с нами и далеко идущие планы.

Она поступила в институт. Закончила его, вышла замуж за своего сокурсника, краснодипломника. Родилась дочь.

Удивительно, но «там» все были на моей стороне. И те, и эти. Не знаю с чем это связано, но, наверное, каждый из них, оказавшись на моем месте, повел бы себя аналогично. Только вот мне не повезло - слишком сильный кулак был. 

И я все-таки получил УДО. Но, помимо этого, заработал еще и авторитет. Освободился в начале 90-х. Друзья по зоне помогли на воле, короче - я пошел в гору. Я жил далеко отсюда и не интересовался ею, боясь разбудить воспоминания, и в себе, а, главное, в ней.

Но в какой-то момент у меня екнуло в груди, я бросил все и сорвался сюда. Оказывается у нее все пошло кувырком.

Крснодипломник, ставший к тому времени, кандидатом наук, получал грошевую зарплату. В нем никто не нуждался, он лишился своего ореола значимости, отчего застрадал. И, как многие из нас, в страдании потянулся к стакану. Запил. Она с ним извелась. Бедность, пьянство, ссоры и посреди этого - дочь Лена. 

Я не решался приблизится. У меня, даже при мысли об этом отнимались ноги, как у мальчишки. Наверное зря. Но, по-моему, она от страданий и безвыходности, лишилась рассудка. Я послал одного своего с деньгами. Но она отдубасила его сеткой с картошкой и денег не взяла. Пока их не было дома, мои проникли и положили сумку с деньгами на стол, но она, открыв окно, выбросила ее наружу с пятого этажа. Что же тогда творилось во дворе. Когда я это увидел просто озверел. Сумашедшая!

В общем - я плюнул. Ну что делать? Не переубедишь! Иной человек, увидев денег столько, сколько он может заработать лет за пятьдесят-сто, начисто теряет чувство реальности. А у нее ведь росла дочь!

Да еще и дела требовал моего отъезда. 

Я когда я, через тройку лет, вернулся, то узнал, что пьяный краснодипломник рухнул с лестницы между вторым и третьим этажами, сломав себе шею, а у моей любимой - рак - болезнь горя и страданий. Я нашел врача, сулил золотые горы, но он оказался, как вы - нестяжатель - ответив - я не Господь Бог! Она через три месяца умерла. Все чем я мог ей помочь - это накупить лучших обезболивающих. Не прошло и полугода, как вслед за ней ушла и ее мать. 

А отец умер еще, когда я отбывал. Неудачно попал под дождь, промок-замерз. Покашлял две недели - и все. Пневмония какая-то...

Осталась Лена - дочь - сиротою. 

Теперь она - моя жена. Но сюда она не смогла приехать. Родной дом ломают. Дом детства, дом кратковременного, но счастья. Она не перенесет.

А мне нужен этот чертов подоконник, поскольку это последнее, что у нас с Леной осталось...

Он запнулся.

На Лучину неожиданно накатило что-то такое, чего он давно уже не испытывал, он тоже закашлялся и ему показало, что он - плачет...

В этот момент открылась дверь. Какой-то безликий качок, просунув голову, сказал - Все! 

- Я надеюсь вы на меня не в обиде? - спросил незнакомец, что мы прервали вашу работу!

- Нет... что.. ну что вы - заблудился в словах Николай, все еще находясь под впечатлением рассказанного.

Незнакомец пожал ему на прощанье руку и вышел.

Лучина молча стоял у закрытой двери.

К лицу прилила кровь! Не могу ломать я этот дом!

Он выскочил на улицу: «Все, ребята, по домам, сегодня отдыхаем!»

Рабочие, стоявшие кучкой, заулыбались. Было видно, что каждый из них держит в руках увесистую пачку денег.

До завтра пройдет - подумал Николай.

 

Но назавтра, когда раздался грохот рухнувшего подъезда, ему стало совсем гадко. Он пощупал свой пульс - чего не делал аж со спортивной юности. Сердце билось, но билось не так, как надо - с перебоями. Дышать стало тяжело и он, открыв дверь своей бытовки, вышел и увидел, что его рабочие начали крушить четвертый подъезд. Сердце трепетнуло как заячий хвост. Он кинулся обратно. Запер на два оборота входную дверь. Отпер несгораемый шкаф, где за какими-то особо важными документами была припрятана бутыль коньяка и налил себе стакан... потом второй, потому что не заметил как выпил первый, после чего свалился в кресло. Сон или, скорее, забытье, ибо он не видел в тот момент снов, охватило его. А, когда он очнулся и вышел наружу, уже смеркалось, и от злополучного дома не осталось и следа.

Через два месяца, сдав дела, он перешел в контору, занимающуюся ремонтом кровель.

Смерть в колодце

Знания и ум - два абсолютно различных понятия, которые часто ошибочно отождествляют. Вроде бы как знающий - значит умный, поскольку умный человек - всегда знающий. Но это не так. Знания - это мертвый груз, который оживает только под действием ума, как пища придает нам силы, только пройдя через пищеварительный тракт.

Вот прекрасный пример того, чем различаются Знания и Ум.

Наверное кое-кто из читателей слышал про болотный газ - метан, который производится гнилостными бактериями. Несмотря на название, он вырабатывается везде, где есть гниение, просто на болоте гнили больше и там он заметнее. В других местах он почти не заметен, поскольку ветром уносится вдаль, разлагаясь впоследствии под действием ультрафиолета.

Но все не так просто, если есть, где спрятаться. В пещерах, например. Во Италии, вблизи Неаполя, существует «Собачья пещера», куда с собаками не войти, ибо они умирают от удушья, в то время как люди остаются невредимы, поскольку болотный газ тяжелее воздуха. В Москве пещер не сыскать, зато есть канализация. Нет не та канализация, куда спускают нечистоты, а та канализация, в которой прокладываются кабели - электрические или телефонные. Она отличный накопитель болотного газа. Бывали случаи, когда канализация даже взрывалась. Метан же!

Сейчас обслуживающий персонал таких объектов имеет при себе газоанализатор, а в описываемое время (конец 1940-х годов) эти приборы были громоздки, да и было их явно недостаточно. Поэтому пользовались обонянием - болотный газ имеет резковатый запах.

Ну вот - два спайщика открыли такой люк и понюхали...

И ничего не унюхали!

Может обоняние подвело, а может быть газ был разбавленный. Короче - полезли они внутрь и не вернулись. Третий коллега, оставшийся снаружи, забил тревогу, понимая, что, с одной стороны, товарищей надо выручать, а, с другой стороны, лезть самому в колодец не хотелось. Страшно! Телефонов тогда не было, раций тоже - начал он орать...

Время было послевоенное, неспокойное, грабили-убивали за торофейные товары, за часы и даже за рубашку, милиции на улицах города было много. Подбежали два милиционера. Спайщик объяснил ситуацию. Милиционер все понял - достал противогаз и в люк...

И тишина...

Каюк!

Второй мент замер в оцепенении - что же это за газ такой, коли противогаз не помогает? Верил он всей своей милицейскою душою в науку-технику. Стоят уже двое и орут на всю улицу. На помощь!

Народ собрался. Все глядят, но помогать не спешат - боятся!

Пролез сквозь толпу какой-то жиган молодой. Поговорил со спайщиком про газ, который в колодце дышать не дает..

- Так это как в воду нырять - отвечает - сейчас я их вытащу!

Зажав рукою нос, как ныряльщик, исчез в темноте колодца.

И точно - тащит!

Сначала мента в противогазе. Потом - двоих спайщиков. Уложили их на мостовой и давай проветривать. Легкие прокачали - глядь - спайщики очухались. А вот милиционер - нет. Помер!

Приехавшая «скорая» объяснила - видимо там внизу ветерок ходил. Этих двоих проветривало - немного, но кислорода было. А милиционер, как затянул в свой противогаз метану, так и потонул в нем.

Ноготь-вольтметр

Я уже не один раз отмечал, что мудрый человек заранее знает и оценивает последствия своих деяний. Но мудрость - исключительное качество, достаточно редко встречающееся среди людей, особенно людей простого звания. Поэтому им настоятельно требуется задумываться о последствиях, когда они что-то предпринимают или что-то говорят. Но, в большинстве случаев, такие люди ведут себя совершенно бездумно.

Сейчас я расскажу к какой трагедии может привести безрассудная похвальба и глупый, как говорят молодые, выпендреж..

Давно это было - когда мать училась в техникуме, значит - сразу же после войны, в конце 40-х годов. В училище связи преподавал электрику приятель мамкиного ухажера. Был он парень простоватый, любящий прихвастнуть и покрасоваться собой. Деревенский, скажем так, неотесанный, но, при этом, отлично знающий свое дело. К тому же прошедший, хоть и не полностью, но, все-таки, войну и перед мальчишками, не хлебнувшими этого «счастья», чувствовал себя на недосягаемой высоте, все время пытаясь выказать свое превосходство перед ними.

Сейчас мало кто помнит, но тогда уже существовало два электрических напряжения - 220 вольт и 127. 127 пришло к нам с американским планом ГОЭЛРО, а 220 - из трофеинизированной Германии. Массовый перевод Москвы на 220 начался в 1950 году, а первые попытки проводились еще перед войной, хотя 127 сохранялось в Москве еще чуть ли не до середины 1970-х годов. Во всяком случае, в мое детство лампочки продавались, и на то, и на другое напряжение.

Поэтому в училище была представлена аппаратура двух типов - на 220 и на 127 вольт, чтобы ученики были готовы ко всему. Но отличия между этими агрегатами никакого не было. Те же самые провода, медные шины, ручки, рубильники, корпуса. Пластика тогда еще не было и в помине - одна только резина, да и та исключительно черного цвета. Поэтому разобраться - какое напряжение идет по проводу без соответствующего прибора было невозможно.

Вот с этого и начинается трагедия. С необходимости замерить напряжение. Приборы того времени, напоминали бронтозавров каменноугольного периода. Тяжелые, неуклюжие, громоздкие. Из не то, что носить с собой, в руках держать было довольно трудно. Но приходилось... с большим неудовольствием.

А у преподавателя на пальце, под ногтем или на ногте - точно не знаю, еще с фронтовых лет, имелся толстый сухой нарост. Что это было - мозоль или грибок, а может какая-то опухоль - неизвестно, но опытным путем проверено, что этот нарост почти не проводил электрический ток. Он узнал об этом совершенно случайно, когда неосторожно прикоснулся пальцем к открытой медной шине. Все завопили, а он ничего, кроме легкого пощипывания не ощутил. Это потрясло воображение молодого деревенского парня, который начал этим наростом тыкать по всем шинам без разбору и понял, что, если напряжение 127 вызывает лишь легкое пощипывание, то 220 жжется, а 380 жжет! Ноготь-вольтметр! Обалдеть! Прибора не надо!

И понеслось! Сначала он демонстрировал свои способности перед коллегами-электриками. Те охали-вздыхали, удивлялись, но не восхищались. Чему тут восхищаться? Люди взрослые - почти все войну прошли - насмотрелись всякого!

Тогда наш «факир» стал демонстрировать свои уникальные способности перед учениками. И, тут, он попал на благодатную почву, поскольку большинство из них были еще более темными, чем сам преподаватель. Дети-сироты войны, в основном. Некоторое время ему все было хорошо, Ученики дивились, восхищались, уважали...

Но всему на свете положен предел. В какой-то группе, после демонстрации фокуса с пальцем и слов «жжет - значит двести двадцать» один паренек, со словами: «Я то же так могу», приложил палец к оголенной шине. Может быть он и остался бы жив, если бы его отбросило назад, но он содрогнувшись всем телом, завалился на аппарат, попав, то ли головой, то ли плечами между шин. Ученики не предпринимали попытки спасти его, понимая, что с электричеством шутки плохи. Когда преподаватель, в два прыжка, долетев до рубильника, выключил электричество, парень был уже совсем мертвый.

Поднялся шум.

Но преподаватель был фронтовик, несчастный случай списали на глупость погибшего. Родителей у него, как у большинства послевоенных детей, не было. Поэтому плакать о нем никто не стал. А преподавателя, пропесочив на партсобрании с выговорешником отправили куда-то на периферию, где его след, за неимением в те годы средств связи, затерялся. Думаю, что там он, наконец, женился (в описываемое время он был еще не женат), остепенился и вырастил своих детей.

Вот такая трагедия проистекла из страсти одного к показушничеству, факирству, и полного кретинизма другого.

Но давайте задумаемся - трагедия ли?

С точки зрения индивидуума - да, но с точки зрения человечества - отнюдь нет. Наоборот - очищение генофонда. Дарвин отметил, что выживает сильнейший, но нам как-то под словом сильнейший видится гора мускулов. Ничего подобного! Заяц, уходя от волка полагается не столько на свои ноги, сколько на хитросплетение своих следов.

Сила не только в мышцах, но и в мозгах тоже!

Сейчас даже существует Премия Дарвина присуждаемая тем, кто погиб по собственной дурости, не оставив потомства.

Последующие поколения должны быть таким благодарны.

Наследственность

Наследственность - штука спорная.

Пускай на каждом углу мы видим ее проявления но, в то же время, нет-нет, да родится в какой-нибудь убогой семье, гений, а у порядочных родителей такой забулдыга, что, хоть святых выноси. Принято такие явления списывать на неверность жен, с прихихикиванием, добавляя: «явно подмешался кто-то...», но это полнейшая глупость. Наследственность (а я считаю ее существование бесспорным) не может быть тупым копированием, иначе прогресс остановится. Да, она проявляется, но каждый раз с некоторыми вариациями. Берется, что-то от отца, что-то от матери, складывается, и куда-то вносится изменение, насколько я понимаю, совершенно случайно. В зависимости от того, куда это изменение попадет, оно может, как практически не повлиять на индивидуума, так и привести к кардинальным изменениям. Ну, а дальше все просто - включается Закон Дарвина - если это изменение ухудшит организм, то он отомрет, унося с собою это изменение в небытие. Ну, а, если выживает, то это изменение закрепится в последующих поколениях. Это какой-то своеобразный природный «метод тыка» развития, совершенствования, своеобразный подбор характеристик организма. Так, шаг за шагом, от поколения к поколению, природа создает все более совершенные и совершенные организмы.

Ну, хватит умничать - пора и пошутить!

Итак, учился я в 7-8 классах с неким Валерой, по прозвищу Крыса. Нет, не подумайте про него чего-либо плохого, услышав это погоняло. Просто у него жила морская свинка, которую мы все называли не иначе, как Крыса. А, поскольку Валерок было много, то был, и Валера-хомяк, и Валера-прибой, ну, вот, и Валера-крыса.

Валерка был неплохой парень, добродушный, отзывчивый приятель, не задиристый, мягкий и отходчивый, он не помнил обид и не держал злобы, но... не был ни к чему не пригоден. Он просто существовал. На вопрос: «Кем бы ты хотел быть», он никогда не находил ответа. Будь он поумнее или повзрослее, то бы мог сказать: «Я хочу жить и созерцать», поскольку, действительно, любил смотреть на звезды, облака, природу и животных.

Учился он не просто плохо, а отвратительно. Двойки в его дневник сыпались, как из рога изобилия, и не потому, что он был полный дурак, а потому, что он был ленив. Я бы назвал его Идеологическим лентяем, поскольку под свою леность он подводил идеологию. Он не говорил: «Мне лень!», Он говорил: «Мне это не пригодится!» Он легко запоминал то, что ему было необходимо, но не более того. Как только он понимал, что без чего-то можно обойтись - он без него обходился. Научившись читать и писать, освоив, необходимую каждому человеку, арифметику, он отказался идти дальше, прекрасно понимая, что все эти степени и логарифмы, синусы, косинусы абсолютно не нужны нормальному человеку. Без них можно успешно работать, удачно жениться, вырастить детей и внуков и, при этом, не ощущать своей ущербности. А может быть даже наоборот.

Как-то я ему сказал, что меня привлекает география - неведомые страны, материки и океаны, а он ответил, что нам, все равно, даже одним глазком, никогда не удастся их увидеть. На кой черт этим голову забивать! Есть они, эти страны, моря и океаны, или их нет - нам без разницы. А над моим интересом к истории посмеялся, сказав, что история - полная чушь - зачем знать то, чего уже нет и никогда уже больше не будет. Вот животных он любил, потому, что они - живые. У него дома был, и попугай, и рыбки, и морская свинка, пальма росла в кадушке - целый зоопарк.

Из-за невероятной лености у Валерки были проблемы по всем предметам - на уроках труда он также не проявлял себя. Он уверял, что не знает какую профессию выберет, поэтому зачем ему учиться строгать-пилить, если он не собирается становиться плотником. Двойки сыпались и там. На самом деле он не то, чтобы не знал, кем будет после школы, а попросту не задумывался над этим. Скорее даже не хотел задумываться. Он хотел быть просто человеком, а не столяром или инженером.

Даже с физкультурой, и с той, у него возникали проблемы. Валерка хоть и был лентяй, но, как ни странно, обладал невероятной силой и выносливостью. Он мог поднять то, что никто из нас поднять не смог бы и пробежать дольше и быстрее каждого из нас. Но... Если ему это было нужно. Как-то мы засунули рубль под здоровенный камень, который, по нашей просьбе, притащили три здоровых десятиклассника. Так он, в одиночку, поднял этот злосчастный камень и вытащил рубль. Как же, от удивления и восхищения, вытянулись рожи у этих десятикласснков. А Валерка, понимая, что мы этот рубль собрали в складчину, дабы глянуть на его невероятную силу, накупил на эти деньги нам всем мороженого - настолько он был добродушен.

Двоек по физкультуре у него не было, но была твердая тройка. Он мог сделать один кувырок, но не больше, говоря, - зачем? Преподаватель бесился, вопил, но двойки не ставил, только тройки.

А, когда мы заканчивали восьмой класс, классная руководительница, с возмущением, сказала: «Кем же ты будешь, Валера, коли у тебя, и по математике, и по труду - двойки». Валера в ответ глупо поулыбался и ничего не ответил...

А, отслужив армию стал... милиционером!

Нет, конечно, не таким, кто охотится за преступниками...

А топтуном или топтыгиным, почти, тридцать лет простов на посту охраны Карамышевской плотины, дефилируя вдоль нее туда-сюда и вытаскивая, по весеннему половодью, из Москвы-реки рыбаков-утопленников, оставаясь до самой пенсии в звании младшего сержанта.

Самый свой знаменитый номер он выкинул в начале службы, когда осенним дождливым днем, нес свою вахту с зонтиком, что заметило высшее начальство, устроившее ему нагоняй. Валера не обиделся, но никак не мог понять - ну, мокнуть-то, зачем? Молодые мы смеялись, над этой фразой, а теперь, спустя много лет, я думаю, что он во многом был прав.

Мы не общались где-то лет двадцать, но, однажды, я решил позвонить старому приятелю, с балкона которого мы, когда-то, закидали яйцами расфуфыренных Царькову и Давыдову, отправившихся на концерт «Веселых ребят», в которых они были безумно влюблены и к которых мы их дико ревновали.

И, вот, после небольшого рассказа про свою жизнь (а ему явно было лень рассказывать долго) он, неожиданно заявил:

- А, знаешь, моя дочь уже в девятом классе... - и, сделав глубокую паузу, которую я называю «на два вздоха», добавил вскользь - Отличница!

Я не смог сдержаться! Смех взорвал меня изнутри, вырвавшись наружу изо всех щелей, каким-то постыдным брызганьем слюной и бульбулькающими звуками.

- От-лич-ни-ца? - попытался, сквозь смех, выговорить я.

- Да - бесстрастно ответил Валера.

- Это не твоя дочь! - буквально выкрикнул я! Не твоя! Маринка - сука! Она тебя обманула!

Эта «отличница» настолько развеселила меня, что я даже не задумался о том, что Валерка может обидеться на мои слова. Вряд ли я вспомнил его детскую незлобливость, вернее всего, что в тот момент я вообще ни о чем не думал, а только хохотал.

Из состояния смехотранса меня вывел ровный и спокойный голос Валерки:

- Вот все смеются. И спрашивают: «Ну, хотя бы одна двойка у нее есть?» И когда я отвечаю, что ни одной, то говорят, что не моя... не чувствуется наследственности. Далась им эта наследственность. Маринка ведь хорошо училась, не отличница, конечно. Но дети же должны идти вперед родителей...

- Ну, Крыса! Ты даешь! Какие слова! Это тебя наверное Маринка научила. - прервал я его занудство и добавил: - Без обид. Валя, если бы Маринка сказала про отличницу, я бы не смеялся, но ты...

И опять заржал, как конь...



С той поры прошло еще почти двадцать лет, за которые мы виделись всего один раз, да и то мельком. Телефоны изменились - уже не позвонишь старому товарищу, а зайти по старому адресу как-то недосуг. Но меня продолжает беспокоить вопрос - «Внуки-внучки у него тоже отличники или нет?»

2017 г. Устами младенца?

Сегодня, обстоятельства сложились так, что я оказался на Московском открытом хореографическом фестивале восточного танца «Восточная мозаика». Конкурс этот - любительский, без строгого жюри, и, как положено в таких случаях, взрослых участников намного больше, чем детей.

И это понятно - дети любят соревноваться, ибо с каждым годом становятся все сильнее и сильнее, а взрослые... Что мне вам говорить - сами знаете, не маленькие...

Публика сильно разнится по возрасту - школьники и старики - их бабушки-дедушки. Родителей мало - у них и так много забот, чтобы потратить свой выходной на сидение в зрительном зале. Поэтому сию «почетную» обязанность, как это принято у нас, возложили на стариков. Да, пожилых много. Заметно больше, чем детей, ведь помимо бабушек и дедушек юных исполнителей, в зале присутствует множество, почтенного возраста, фанатов взрослых участников. Собрались все, и друзья, и знакомые, и даже... родители.

И вот, ведущий, перед началом очередного танца, спрашивает у зрителей:

- Что такое, по вашему мнению, танец? Что он выражает?

Зал притихает, даже покашливание, традиционное для всех театров и концертных залов на этой планете, смолкает.

Но только на мгновение, поскольку с кресла позади меня раздается, по-мальчишечьи звонкий, голосок пожилой женщины: «Душа»

И, не успевает зал осознать этот ответ, как с кресла спереди, девочка лет десяти, резко взмахнув кверху руками, выкрикивает: «Любовь!!!»

Кто будет оспаривать, что оба эти ответа - совершенная правда.

В русском языке есть пословица: «Устами младенца глаголет Истина», но данный случай наводит на мысль, что: «Каждому возрасту своя Истина!»

1987 г. А это кто?

Люди с годами меняются. И не только внешне, но и внутренне. Да, чаще всего, не в лучшую сторону.

Когда человека видишь часто, то, за будничной суетой, не замечаешь тех небольших, ежедневных, ежемесячных, ежегодных, изменений, в нем происходящих. Время идет, мы привыкаем к изменившемуся образу, постепенно забывая прежний. И, так, понемногу, создается впечатление, что никаких изменений нет (ну - почти, что нет), что все стабильно, что мы ничуточки не меняемся и, по-прежнему, молоды, красивы и полны сил...

Но бывает иначе. Не видишь человека какое-то время, сохраняя в памяти его облик, а потом, встретив, не можешь поверить в то, что перед тобою он - настолько разительные изменения в нем произошли.

Вот о таком, достаточно некрасивом, случае я и хочу рассказать.

Преподавал я, тридцать с лишним лет назад, в МАДИ. Одной из моих обязанностей было проведение лабораторных работ на Факультете повышения квалификации. Учились там люди, как это не покажется странным, в основном, молодые, моего возраста или чуток постарше. Общаться с ними мне было достаточно легко, а со многими из них я сдруживался на долгие годы, на всю жизнь.

Казалось бы повышать квалификацию нужно людям постарше - давно окончившим учебные заведения, подзабывшим прописные истины, отставшим от современной научно-технической мысли, но имеющих богатый профессиональный и жизненный опыт. А я работал с теми, кто только что соскочил с институтской скамьи. Были даже и такие, кто закончил институт всего лишь год назад!

Ответ прост - учеба длилась девять месяцев. Для немолодых и пожилых людей, обремененных семьей и делами, такой отрыв от дома, и от служебной деятельности, был весьма нежелателен, а, порою, просто невозможен.

Зато беззаботную бессемейную молодежь уговаривать дважды не приходилось. Кто же откажется!

В Москву, в общежитие, почти на целый год!

Без, надоевших за долгие годы, родителей, друзей и начальства. Снова в институтскую юность! Новая обстановка, новые знакомства! Новая любовь, в конце концов! Были такие группы, где за время обучения справляли десяток свадеб. Хотя бывало и на самом деле горько, когда мужья за этот срок теряли жен, а жены - мужей. Но таков закон - если рядом слышится смех, значит где-то льются слезы

Так, что не учиться ехали сюда. Отнюдь!

В одной группе была девушка из Татарии - удивительная особа. Не назову ее ослепительно красивой - это было бы неправдой. Она была мила - это точно, приятна в разговоре, легка в общении, невысока ростом, и, при этом, обладала невероятной тоньщиной. Да-да, именно, тоньшиной. Другим словом я не могу описать ее фигуру. У англоговорящих есть tiny или itsybitsy. В русском языке труднее. У нас говорят - субтильна. Но под этим подразумевается нечто ровненькое, начисто лишенное форм. По типу малолетнего ребенка - плечи с бедрами и талией равны. А у Дины (так завали девушку) формы были. Грудь и бедра, заметно выделяясь, делая ее, и без того тонкую, талию еще тоньше. Вот только ноги у нее, были, я бы сказал, чересчур худы. Взглянув как-то на них пристальным взглядом, я подумал, словами старинной поговорки - кости есть, а мясо будет...

О! Как жестоко я оказался прав!

Однажды промелькнув перед глазами, она оставила глубокую царапину в моем сердце. Очень уж люблю я маленьких, да тоненьких. Не откладывая дела в долгий ящик, я решил сделать ей предложение. Я ведь был не женат. Она была не против, сказав, что у нее недавно закончился, довольно длительный, но совершенно неудачный, роман и сюда она приехала с конкретной целью найти себе мужа. Но мужа домовитого, хозяйственного, согласного уехать вместе с ней в промышленный татарский городок и жить там, в одной квартире с ее родителями. Меня такая перспектива не устраивала - свои родители надоели до чертиков, и она тотчас потеряла ко мне всяческий интерес. А, буквально через неделю, отыскала себе кандидата в мужья.

Им оказался Федор, коренастый бутуз, родившийся где-то в сибирской глубинке по трассе нынешнего БАМа и проболтавшийся большую часть своей, не такой уж и длинной, жизни по общежитиям, да казармам, поскольку учился, то в Хабаровске, то во Владивостоке, а затем работал, дорожным мастером, во различных городках и поселках.

Прелестная женщина и возможность, наконец, обрести свой, собственный, дом - о чем еще можно было мечтать не такому уж красивому и успешному Федору. Он, как клещ, вцепился в Дину, не отпуская ее от себя ни на шаг. Ребята, восхищенные такой привязанностью, множественными переездами, сумели освободить им комнату. Но справили свадьбу они уже после окончания факультета у себя в Татарии.

Примечательно то, что за восемь месяцев, проведенных в Москве, они ни разу не поссорились. Стенки в общежитии не столь уж толсты и любая ссора, даже очень незначительная, сразу же становится достоянием общественности.

Мы удивлялись, восхищались и... завидовали!

Они уехали в свой город, но, на беду, в этом же городке жила некая моя знакомая, Лена, учившаяся на этом же факультете, но несколькими годами ранее. У нас была обоюдная тяга друг к другу, но отношения, как-то не сложились. И причина этому не в трех годах разницы между нами, а в том, что Лена имела напористый спортивный характер (недаром - чемпионка по бегу) и любила настаивать на своем не идя на компромиссы. А семейная жизнь, как я всегда говорил, да и сейчас утверждаю - один большой, непрерывный, обоюдный, компромисс. Но мы все же не забывали друг друга, время от времени, перезваниваясь и иногда переписываясь.

И вдруг, она, совершенно неожиданно, позвонила и стала настойчиво, даже слишком, приглашать меня к себе. По всему чувствовалось, что у нее серьезная нескладеха в личной жизни и состояние близкое к истерическому, поэтому, как бы то ни было, а приехать пришлось.

Федор и Дина, к этому времени были женаты уже два года два. И, как-то, уже перед моим отъездом, Лена пожелала, чтобы мы, вместе, сходили к ним в гости. Видимо, ей хотелось, чтобы они разболтали всему городу, о ее новом кавалере, который, и моложе на три года, и неженат, да и из самой-то Москвы, в надежде на то, что тот, кто ее бросил, узнав об этом, заревнует, и, если не вернется, то, по крайней мере, разозлится.

Я не был против. Пускай наши отношения и не сложились, но все-таки я где-то, в глубине души, если и не любил, то, уж точно, очень тепло относился к этой женщине. Поэтому сделать что-либо для нее мне было только в радость.

И вот мы входим в дом счастливого семейства. Родители Дины были откомандированы на соревнования в Казань, поэтому, на правах старшего, встречал нас Федор. Мы обнялись, я похлопал по спине старого знакомого, отметив, что он, возмужал, став в семейной жизни как-то серьезнее и увереннее. Я хотел сказать ему еще что-то, но заметил в конце полутемного длинного коридора невысокую полную женщину, с круглым, как луна, лицом, стоявшую, опершись жирным бедром, на косяк двери.

- Хрю-хрю! - подумалось мне - тетку уже ноги не держат! Обожралась! А вроде бы и не старая еще... Ухмыльнувшись в душе, я неожиданно спросил себя - А это кто?

В голове завертелось: Ленка говорила, что они сейчас одни, родители уехали... Федька рядом... А где же Динка? Может они развелись? И это новая жена? Я спятил! Лена четко сказала: к Динке идем! А не к Федору! Так кто же это там «в малиновом бэрэти»?

На беду и не столько свою, я с Леной, перед выходом, малость выпил. Она сказала, что у Дины свято соблюдаются мусульманские традиции и спиртного в их доме с фонарем не найти. А ей явно недоставало куража, и для сегодняшнего вечера, и для сегодняшней ночи. Ведь завтра мы расставались и, это было ясно обоим - навсегда. Выпитое вино, вкупе с, нежно державшей меня за руку, ласковой женщиной, начисто лишило меня разума. А по этому поводу народ правильно заметил - что у дурака на уме, то у него и на языке. Поэтому я шабарахнул:

- Федь! А это кто? Там...

По тому, как перекосилось лицо Лены, я сразу все понял, но вопрос бл задан и требовал ответа.

Поэтому толстушка неспешно выкатилась из глубины коридора и сказала: - Я была уверена, что ты меня не узнаешь, поэтому и стояла поодаль... Она выдержала паузу и добавила: - чтобы не пугать... Мне послышались в ее словах слезы.

Конфуз!

Но Федор оказался молодцом и смог «затереть» ситуацию. Хотя разговор все-таки как-то не клеился, мы посидели чуток и ушли.

На обратном пути я высказал Ленке свое «фи» за то, что она не предупредила меня о разительной перемене во внешности Дины. Добавив, что вообще-то подумал когда-то, глядя на Дину, кости - есть, мясо - будет. Но не думал, что этого мяса будет так много.

Сказавши это, я глупо заржал, но Ленка не обиделась на меня за подругу - она была точно также стройна, как и пять лет назад, когда мы познакомились. Чем очень сильно гордилась.

Мне же она ответила, что на полном серьезе не считает, что Дина так сильно изменилась, и совершенно не ожидала, что я не узнаю ее совсем. Ленка все валила на выпитое мною вино. Дескать - пьянство - враг ума! И хоть я защищался как мог - ведь превращение сорокакилограммовой тростиночки в восьмиведерную бочку незамеченным пройти не может. Но, когда в споре участвуют мужчина и женщина, победа всегда достается женщине.

Так мы и расстались, каждый при своем мнении...

С тех пор прошло ужасно много лет.

Я женился в очередной раз...

Ленка вышла замуж за парня на восемь лет моложе ее. Недаром она вертелась вокруг меня - нравились ей молоденькие. У них дочь, внук.

А Федор с Диной не расстаются, как и в молодости. С той поры они почти не изменились. Я смотрел фото! Федор, как многие мужчины к пенсии, пополнел, но не особо. Динка - вообще, точно такая как тогда.

Вроде бы все закончилось хорошо...

Вот только одно беспокоит - у них худенькая, тоненькая, двадцатилетняя дочь...

И сразу же вспоминается мой конфуз...

Неужели история повторится?

Красный зонт на зеленой траве (Пичинини) www.youtube.com/watch

Октябрь (Чайковский) Красное на буром www.youtube.com/watch

Октябрь Осення песня (Чайковский) www.youtube.com/watch

Игра с опавшими листьями www.youtube.com/watch

Нагие танцы в греческом стиле

Белой бабочки 1 www.youtube.com/watch

Белой Бабочки 2 www.youtube.com/watch

Танец со свечами (репетиция) www.youtube.com/watch

Публика - дура.

Я уже говорил, что Марк Исаевич боготворил Высоцкого. Вообще-то, он любил поэзию вообще и, по молодости лет, зачастую декламировал произведения Тютчева, Фета, Блока, Есенина и даже Маяковского, которого особенно не жаловал за его «рваный» слог, но уважал за некоторые меткие, емкие, фразы. С легкой руки Марка Исаевича в мою память навсегда врезалась строка Маяковского из комедии «Клоп»: «пьяные республику зазря спалят», к которой он всегда добавлял трагическим шепотом: «только трезвые могут сделать это умышленно, поэтому нас и поят». Но годы шли и Марк Исаевич заметил, что его никто не слушает. Разочаровавшись, он перестал читать стихи прилюдно, делая исключение только для избранных, сердечных, друзей, к числу которых относился и я.

А Высоцкий был его «пунктиком», если так можно выразиться про Марка Исаевича. Он собирал все его записи, тексты, фотографии - все-все-все, что, так или иначе, хоть каким-либо образом, было связано с Высоцким. И, вечерами (в те годы он еще не вязал береты), частенько слушал, неизвестно по какому разу, его записи.

И вот, в один такой вечер, мне выпало, вместе с ним, прослушивать концерт Высоцкого в каком-то ДК, где артист отвечает на вопросы слушателей. Неожиданно, после слов: «меня часто спрашивают, работал ли я водителем, шахтером...», Марк Исаевич неожиданно выключил магнитофон. Щелчок отскочившей кнопки громом отозвался у меня в ушах.

Что это? Почему?

Видимо, я так поглядел на него, что он решил, тотчас же, меня успокоить.

- Не волнуйтесь, Володя, - Мне не надоело слушать, да и вас я не хочу лишать удовольствия. Но это очень интересное место! И, поскольку, мы слушали эту запись неоднократно, я позволю себе немного по этому поводу поразглагольствовать.

- Вдумайтесь в ситуацию - слушатели не то, что не могут понять, а даже не могут поверить в то, что Артисту (с большой буквы, конечно) для того, чтобы описать ощущения и чувства полярника, боксера, или шахтера, не нужно самому им быть.

- А почему?

Я замялся, не зная, что ответить, а потом, как-то, само собой, всплыло в памяти: «Публика-дура». Это я и произнес.

Марк Исаевич ухмыльнулся.

- У меня есть старый приятель, малозначащий актер, полжизни не выходящий из запоя. Вот он говорит именно так. А я его спрашиваю: «В чем ее дурость?» На что он толком ничего сказать не может. Мнется, катает во рту слова. Единственно, на что его хватает - вымолвить: «Не понимает она нас». А я его, опять, спрашиваю: «А почему не понимает?» На это он ответа не знает и рубит: «Потому, что - дура».

- А вы, Володя, можете ответить на этот вопрос?

Я замялся так, что покраснел. Ничего, кроме: «Дура» в голову не приходило.

- А ты, Алла? - продолжил Марк Исаевич.

- Ой, папа, ты вечно мне такие вопросы задаешь - не женские! Я ведь, кроме того, что твоя дочь, вообще-то, женщина - мне чего-нибудь попроще. Приземленнее. О прическах, одежде и косметике. А такое - не моего уровня!

- Вот-вот, именно - уровня! - заулыбашись, сказал Марк Исаевич.

- Публика и Творец стоят на разных уровнях, я не буду мутить воду - кто выше, кто ниже - тут нет таких понятий. Нельзя сравнивать несравнимое. Кто лучше, кто выше - кошка или собака? Глупо? Конечно глупо! А уж сравнивать дельфина с орлом - полный идиотизм. У каждого из них свое предназначение, ибо, как заметил Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное» и одно существо не может быть во всех ипостасях. Кому-то летать, кому-то ползать, Но - ни то, ни другое - не постыдно!

Он, с улыбкою, продолжил. - Слесарей-гинекологов не существует, а, если они и есть, то никчемны, и как слесари, и как гинекологи. Давайте скажем так - Публика и Творцы это разные виды. Поэтому понять друг друга не могут и, как это не прискорбно, никогда не смогут. Если ты чего-то не умеешь, не знаешь, то и не можешь себе этого представить. Вспомните старые фантастические романы - Уэллс, Чапек - они подавали будущее, усложненным, улучшенным настоящим. Самый лучший пример «Из пушки на Луну». Хотя, на самом деле, на Луну полетело не ядро, а сама пушка.

- Так вот, если ты сам не можешь фантазировать, не можешь вникнуть в духовный мир другого человека, то тебе невозможно понять, что на это способен кто-то другой. Это барьер, через который не перескочить. Так же, как, слепцу от рождения не дано вообразить себе Солнце, точно также простому человеку трудно поверить в то, что кто-то, бросив беглый взгляд, может сказать об увиденном столько, будто бы изучал его долгое время.

А в недоумении смотрел на Марка Исаевича, пытаясь уложить в памяти все, что сейчас от него услышал. Его взгляд на публику резко отличался от всего того, что мне приходилось раннее читать.

- К слову! - продолжил Марк Исаевич - Вот мы с вами говорим «простой человек», а что вы вкладываете в это понятие? Володя! Отвечайте!

Мое недоумение было настолько велика, что я даже не сразу понял, что этот вопрос относится ко мне. А когда понял, то не смог сказать ничего внятного, ибо не знал на него ответа. Издать какие-то бессвязные звуки, поболтать руками, помотать головой - вот и все, на что меня хватило. Но в голове пронеслось - опять эти «детские вопросы» на которые нет ответа. «Простой человек» - вроде постоянно употребляешь, душой понимаешь, а описать словами - ни в какую! Это-то я и высказал Марку Исаевичу.

- Об этом мы с вами поговорим чуть позже. А сейчас, все же, ответьте - что такое в вашем понимании «простой человек»?

- Я, пас! - ответил я, покерно, зная пристрастие Марка Исаевича к карточным играм.

- Ну, коли пас, то постараюсь объяснить. «Простой человек», как следует из названия, человек, для которого, и у которого, все просто, человек, не усложняющий себе жизнь раздумьями и размышлениями. Он смотрит на мир простым взглядом, скользя по поверхности и не заглядывает вовнутрь. Сейчас появился новый певец (я не люблю слова «бард», оно мне кажется однокоренным со словом «бардак»1) - Александр Дольский, продолжающий славную традицию Визбора и Окуджавы. Так вот, в одной его песне я услышал фразу - «не думал над тем, что не ясно» - вот лучшее описание сущности простого человека. Воспринимать все так, как оно есть, не усложняя, не задумываясь о сущности увиденного.

Упало дерево - и упало. Значит так и должно быть. И все. Кто-то будет думать, рассуждать - что стало тому причиной, на что это может повлиять. А простой человек - фиксирует факт и все.

Подводя итог, скажу, что простой человек это - фиксатор, фотоаппарат, кинокамера, магнитофон, воспринимающий окружающее таким, какое оно есть. Не простой, - анализатор, бинокль, микроскоп, рентгеновский аппарат, пытающийся понять, что он видит.

Простой человек априори не способен к фантазии - она ему не нужна. Она будет мешать фиксировать увиденное, отвлекать его. Смотрит он на дерево - все просто - видит дерево - ствол, крона, листья, может быть корни, в конце концов - и все. Другому покажется, что крона, например, своей формой напоминает человеческий профиль, а кора, складками, выложила мордочку некого животного. А почему? Да потому, что для него видимое - объект изучения.

Я хмыкнул и произнес - А ведь и взаправду...

Марк Исаевич помедлил... прошло несколько секунд и он продолжил:

- У меня на предприятии рабочие говорят «Коль пошла такая пьянка - режь последний огурец». Раз мы с вами разобрались с простым, давайте разберемся со сложным. Так вот, я хочу задать вам последний огурец, то есть вопрос - Кто такой умный? Что это значит?

Я, уже порядком устав от философствования Марка Исаевича, тут же выпалил:

- Умный - тот, кто знает!

- Знает, что? - парировал Марк Исаевич.

- Ну... знает... все знает... обладает знаниями - замешкался я.

- По математике? Дважды два знает? По русскому? Сабаку с буквой «О» пишет? Или что? Что знает? - засыпал меня вопросами Марк Исаевич.

Мне стало жарко. Я потер шею, провел рукою по голове, будто бы пытаясь расшевелить застывший в ступоре мозг, но в голову ничего иного не приходило. Умный - знает. Это ясно! Но что? И впрямь проблема. Все-то знать невозможно?

Марк Исаевич, заметив мое замешательство, продолжил:

- Вот вы, Володя, правильно сказали - знает. Но, как большинство людей, исходя из этого, перепутали ум со знаниями. Знания - всего лишь материал для ума, своего рода, пища. В древности вряд ли знали Закон Ома или Закон Гука, однако из-за этого не были, поголовно, дураками.

Марк Исаевич, начав с жаром говорить, стормозился, чтобы перевести дух и продолжил:

- Прочтите Книгу Книг - Соломон или Давид умели считать? Об этом не слова! Ну уж высшей математики точно не знали, поскольку ее тогда и в помине не было. Да и физики с химией тоже. Однако все сходятся во мнении, что они были мудры!

Марк Исаевич лукаво бросил на меня взгляд и добавил:

- Кстати! Вот вам еще один вопрос. Чем Ум отличается от Мудрости? Какая разница в этих понятиях?

Тут я, вконец, потерялся.

Умный, мудрый - кто, как, отчего?

В голове свистело. Я запутался окончательно в обрывках мыслей, как в мотке веревки и никак не мог понять за какой конец дергать, чтобы распутать.

- Мудрецы в древности были. - неожиданно для самого себя, неуверенно произнес я.

- Правильно были: Эсхил, Солон, Аристотель... А теперь, по вашему, мудрецов нет? Вымерли... А?

Устав от вопросов Марка Исаевича, как от тяжкой ноши, я уже не чаял, как вывернуться. Уйти бы куда-нибудь. Но неудобно. Хотя бы Алла помогла, но она сидела с загадочной улыбкой, на которую была способна лишь она и Джоконда, не пытаясь освободить меня от пут вопросов своего отца. По-моему, мое бессилие ее веселило.

Внимательно посмотрев на меня, Марк Исаевич продолжил - Все, прекращаю вас мучить. От вашего умственного напряжения мне самому становится тяжело. Я устал...

Итак, все очень просто, вы правильно сказали - умный знает.

Но что?

Отвечаю - связь между причиной и следствием.

А разница между мудрым и умным заключается в оперировании этими связями.

Умный - зная следствие, найдет причину, как Шерлок Холмс, находил преступника, по уже свершенному преступлению. Вот смотрит умный на огонь и, чтобы найти его причину, придумывает флогистон, потом кислород и не исключено, что когда-нибудь найдет, что-то иное, ведь процесс познания бесконечен.

Мудрый - по причине, сообщит вам следствие. То, которое еще не произошло. Как древняя Кассандра предсказывала будущее. Это более сложный процесс, поэтому мудрых намного меньше. Даже в быту - как часто мы говорим про кого-то - он умный человек. А про кого вы бы сказали - Мудрец?

- Про вас, Марк Исаевич...

- О, низкий подхалим! Идите, отдыхайте...



1 Я не лингвист, но мне кажется Марк Исаевич был где-то прав. Ведь «бардак» по сути - шумное, беспорядочное, место, кабак. В такие заведения всегда приглашали певцов, а барды древности, уверен, горланили ничуть не тише, чем Beatles и Rolling Stones

https://youtu.be/Z6W2kevYvEU

Марки

Эту историю поведал мне, уже смертельно больной, Марк Исаевич, когда он, к сожалению, не мог говорить долее семи минут подряд и не переносил жару свыше 18 градусов. Так, что общаясь с ним, я, жарким летним днем, был вынужден кутаться в теплую куртку. В перерывах нашей беседы он грустно глядел в окно, за которым ничего не было видно, кроме крыш да неба - он жил на одиннадцатом этаже. 

А потом он сказал мне:

- Хороший вид! Понемногу привыкаю. Ведь скоро я там буду. 

Не поняв о чем это он, я переспросил, а Марк Исаевич продолжил

- На небе, Вевик, на небе! Ходят слухи, что там таки ужасно холодно, как под этим кондиционером. Но это всего лишь непроверенные слухи. Надеюсь, что они неверны. Я так замерз, здесь, на земле, что хотел бы там, на небе, погреться. 

Вы знаете почему я принял христианство? Я вам раньше уже отчасти разъяснил, а теперь еще добавлю - мне импонирует формулировка «Раб Божий». Вам, настолько далёким от могилы, этого не понять! А я уже осознал правильность этого определения. Вы тоже это, к сожалению, в свое время, осознаете...

Нет выхода - как на дверях в метро!

 

Еще в школе Марк Исаевич пристрастился к филателии. Он и сам не помнит, как и когда это началось и от кого ему в руки попали первые марки. Но они ему, все-таки, попали и произвели в его, детской, душе переворот. 

- Да - говорил Марк Исаевич - Маленький, грязненький кусочек бумаги с примитивной картинкой! Но это, для нас, для взрослых. А для меня, тамошнего, для ребёнка послевоенных лет. Это было сокровище! Нет, скорее - Откровение Иоанна Богослова. У нас ведь не было, ни телефона, ни телевизора, радио настоящего не было, только скучная советская пресса с вездесущим спортом. А тут - кусочек другого - я не могу произнести «иного» - сами понимаете почему - мира, маленькое такое, размером с ноготь, окошко, через которое я мог увидеть... 

Тут он прервался и продолжил - наверное, все же, не увидеть, а, скорее, ощутить, почувствовать, поверить, что где-то, там далеко, есть огромный мир, много всяких чудес, которые я, может когда-нибудь и увижу, а пока могу просто помечтать, пофантазировать о них.

Я никогда не интересовался «чистыми», филателистическими, марками. Они для меня были, как дистиллированная вода - пустыми, неинтересными и безвкусными. Я оставил их пижонам и фарцовщикам от магазина «Филателия». Меня восхищали марки «с легендой», со штампами, помятые, поцарапанные, боевые, один вид которых говорил о том, что они многое повидали и много где побывали. Сколько рук прикасалось к ним? На скольких почтовых прилавках побывали? В каких странах? Каждая такая марка становилась для меня билетом в дальние края. Держа ее в руках, я мысленно улетал туда, где родилась эта марка и пытался представить, с картой мира, конечно, что же это за место такое.

Негашенные марки казались мне всегда какими-то лживыми. Вот, написано на ней «Того», но не верится в то, что она пришла ко мне из этой далекой африканской страны. Чистенькая, гладенькая, блестящая, не несущая на себе, ни пыли пройденных дорог, ни соли переплытых морей и океанов. Полное впечатление, что ее сделали здесь, за углом (на Малой Арнаутской - как сказал классик), а написать ведь можно что угодно, и Того, и Белиз, и Уругвай - бумага, как всем известно, все стерпит.

Я отказался от альбомов. 

Они у меня появились потом, когда марок стало действительно много. А вначале я взял большущюю карту мира и наклеивал марки прямо на нее - на соответствующие страны. 

Я мечтал заполнить всю ее марками - сотворить Маркокарту. Ко мне не раз, и потом, в старшем возрасте, приходила такая идея - Марки и Карта. Ведь на многих марках - география, история и, если привязать их к географической карте, то будет очень эффектно, интересно и познавательно, на самом деле, это - новый вид филателии. Не альбомы с чистыми или линованными листами, а горы, долины, реки в сопровождении марок. 

А марки гашенные штемпелями городов. На каждый город на карте - по марке со штемпелем их почты. Заглядение! Но этому моему, детскому, желанию не суждено будет сбыться. Как во многих областях нашей жизни, здесь также наблюдался перекос. Марок одних стран я так и не нашел, зато других было чрезмерно много.

Но это не все - мне как-то попался маркированный конверт - не помню уже кто подарил его мне ради красивой марки. Мне долго объясняли, как нужно аккуратно отпаривать марку, чтобы она не попортилась и ее можно было бы поместить в альбом. Мальчишки из класса посоветовали попросту вырезать ее из конверта, не отклеивая от него, и в таком виде вклеить в альбом. Но мне все это было не нужно. Я, как зачарованный, смотрел именно на конверт, а не на марку. Он уж точно был живым доказательством существования дальних стран. Я разглядывал адрес, написанный размашистым почерком, пытался представить себе этого человека... 

Сколько загадок! Какое поле для фантазии! Кто писал, кому писал, где - у себя дома или в почтовой конторе? Я заходился разумом представляя себе обстановку, в которой было написано это письмо. Все, что я вычитал в старинных романах Золя и Бальзака, сразу же всплыло в моей голове. На этом, самом первом, моем конверте была еще одна тайна. На нем не было имени получателя! Только адрес. Отправлял его Поль из самого Парижа! Отправлял в Пуатье, но кому? И зачем? Другу - описывая красоты парижской жизни. Родителям - прося выслать еще немножко денег на эти красоты. Возлюбленной - с уверениями, что еще один год упорного труда в столице и он накопит столько денег, что они смогут пожениться? Я разглядывал вечерами этот конверт, а в глазах вставали кадры из фильмов, изрядно сдобренные собственными фантазиями. 

Это захватило меня. Марки ушли на второй план. Я ринулся выискивать конверты. Но их-то, как раз, достать было гораздо труднее. В «Филателии» можно было купить маркированный конверт, но - не настоящий, а игрушечный - никогда не несший в своем чреве человеческое послание - сообщение о радости или горе. 

На мое счастье, брат последнего мужа моей мамы жил во Франции. В Париже. Хрущевская оттепель позволила, уж, если не видеться, то, по крайней мере, переписываться. Я упросил маму, она мужа, тот - брата и этот парижанин, ради маленького еврейского мальчика из далекой Советской Страны, заходил в почтовые конторы, чтобы из мусорных ведер выудить надорванные, разорванные, помятые, использованные конверты. Во многие дома в городе почтальоны не ходили. Абонентские ящики были на почте, где люди и забирали свои письма, поскольку жили в гостиницах, мебилирашках, переезжая с места на место. А многие вообще не имели адреса. Письма уносили с собой, а конверты, за ненадобностью, выбрасывали. У меня скопилось, в общей сложности, около 500 французских конвертов, я их вам никогда не показывал, они там - в третьем ящике, Алла знает. Посмотрите их, потом, после... Ну, понимаете, отдадите какому-нибудь мальчонке, любителю филателии. Коллекционерам не отдавайте - они не поймут, будут перепродавать, торговаться, прибыль выжимать. Они на все смотрят прагматично. Для них любой экспонат - только деньги. Ну их. Мальчишка может отнесется к ним не так бережно, зато у него будет Счастье, а значит - мой труд не пропал даром. 

В одном конверте обнаружилось письмо. Листок хорошей почтовой бумаги с несколькими строчками. Я, без стеснения, развернул его. Почему? Да я же не знаю французского! Как все порядочные евреи, учил немецкий - идиш, однако. Вообще, я хотел выбросить его не раскрывая, но любопытство... О! Это вечное зло! Любопытство оказалось сильнее. Мне безумно хотелось увидеть - что там? Это тоже самое, что от инопланетян. Открыл! Полюбовался ровными строчками, красивым почерком, отгоняя от себя навязчивую мысль вдуматься в эти строки, в эти слова. Когда знаешь один язык, можно понять и второй... Дабы избежать соблазна, я сжег это письмо на газовой плите и пепел кинул в раковину. 

Но я отвлекся - речь не об этом. С этими конвертами, я выучил географию Франции. Стал различать почерка - уверенный размашистый почерк буржуа, аккуратные буквы конторского служаки - адвоката или поверенного, близкий к печатному, рваный почерк плебея, витеиватый - влюбленного хлыща, дамский почерк настолько изящный, что я не могу описать словами. Заметил разницу между дорогой автоматической ручкой с золотым пером, обычной авторучкой, иногда ставящей предательские кляксы, и общественной ручкой со старым стершимся пером, царапающим бумагу. 

Короче - я начал сочинять роман, отталкиваясь от каких-то мелких зацепок, указанных мною выше. Имена, города, почерка давали такой всплеск фантазии, что я часами не мог заснуть, воображая, представляя и фантазируя.

Но всему в этом мире положен предел. Учеба и мечтания - понятия несовместимые. Моя успеваемость захромала. Мама заволновалась. Но - понапрасну. У меня хватило ума сделать выбор!

Вы, вот, Володя, слушали меня, слушали и подумали: «А вот каким романтиком оказался Марк Флегматик!» Нет, к сожалению, нет! Я не романтик, а прагматик! Тогда я думал, что сделал правильный выбор. Сейчас - считаю его ошибочным. 

В общем - я подналег на учебу и снизил полет фантазии, Соответственно, моя страсть к маркам и конвертам, сама собою, приутихла. 

Я не говорю - закончилась, я не потерял интереса к ним, просто стал меньше мечтать и сочинять истории для них. Из фантазера я превратился в счетовода, аккуратно обмеряя, вклеивая в альбом и записывая в каталог очередную новую марку. Всего несколько строк - и все. А если бы я попробовал записать свои выдумки про эту марку, то мне понадобился бы целый том и несколько месяцев упорного труда. Учеба этого бы мне не простила. 

Так я, мало-помалу, добрался до институтской скамьи. А там судьба меня свела с Пашей из Киева по прозвищу Стручок. Мы учились в разных группах, интересы у нас, также, были разные, семьи то же, но что-то в нас было такое, что притянуло друг к другу. Вот и вправду говорят, что противоположности притягиваются. Наши отношения дружбой назвать было нельзя, ибо дружба - понятие духовное, а в наших отношениях превалировала материальная заинтересованность. Я хорошо, вернее - на отлично, учился, а вот Паша - нет. Но за Пашей стояли большие деньги, а за мною - нет. Поэтому мы как-то очень гармонично дополняли друг друга. Мне нужны были деньги, особенно когда появилась Валя, потом Алла. А Стручку - курсовые работы. Так, плечом к плечу, мы добрались до диплома и, может быть, продолжили совместное сотрудничество и дальше, если бы нелепая случайность не оборвала, так удачно начатый, жизненный путь Павла.

Дело близилось к Первомаю. Тогда еще не отмечали День Победы 9 мая, но на Первомай гуляли три дня, поэтому многие иногородние студенты, немного пораньше уехав, немного попозже приехав, устраивали себе небольшие каникулы. Не был исключением и Стручок. Он собрался к своему дяде в Киев. 

За два дня перед отъездом он подошел ко мне и, дав триста рублей, попросил к своему приезду начертить проект по Деталям машин. А, прощаясь, спросил - чего мне привезти из Киева?

- Я марки люблю - ответил я - я их собираю.

- Марки? - переспросил Паша - Марки... У всех свои пристрастия. Будут тебе марки! - добавил он и, повернувшись, вышел из аудитории.

Прошла почти неделя, прежде чем, мы встретились вновь. Стручок держал в руках, только входивший тогда в моду, портфель-папку из красивой кожи. Я загляделся. Нет - без зависти. Просто - залюбовался. О таком портфеле я и не мечтал. Моим уделом был бегемот - некрасивый, старомодный, но зато вместительный! В него влезало все - и тетради, и учебники, и инструменты, и, приготовленный мамой, завтрак...

Вот только ватманские листы приходилось носить отдельно. У многих ребят для этого был тубус, но я им не пользовался. Невысокий, полноватый, я и так анекдотично смотрелся со своим бюрократским портфелем, а, если к нему еще добавлялся и тубус, то не расхохотаться было уже трудно. На первом курсе я один раз явился с громадным толстым черным тубусом, чем-то напоминающим ствол Царь-Пушки, и тотчас получил меткое прозвище «Бабетта идет на войну», по популярному в те годы фильму с Бриджит Бардо. Поэтому ватманские листы я заворачивал в старую миллиметровку. Хотя, парни, если захотят - над всем посмеются. Они прозвали это - копьем. А меня - «триста спартанцев»

Чтобы показать выполненную работу, я зашел в аудиторию черчения, где стояли чертежные доски. Эти аудитории никогда не запирались, чтобы после занятий, студенты, не имеющие возможности купить свою чертежную доску, могли бы там работать. Но Паша смотреть листы отказался, сказав: «Я тебе верю! Там все - на отлично!» Разворачивать аккуратно скрученную миллиметровку ему явно не хотелось, тем более, что у него с собой тоже не было тубуса.

- Тебе, обещанное, приготовил! - добавил Паша, демонстративно встряхнув портфелем.

Я загорелся в предвкушении - что там меня ждет? Какие города и страны? И сколько же их?

- Валяй! Набирай! - сказал Паша, небрежным жестом, положив на наклонную чертежную доску свой пижонский портфельчик, и ловким движением открыл его. 

Я наклонился и остолбенел... в портфельчике, аккуратными стопками, лежали запечатанные пачки купюр... дойчь марок!

1985 г. Чужой конь

Всем нас, за исключением мудрых и глупых, хочется выглядеть или, во всяком случае казаться, лучше, чем мы есть на самом деле. Такова уж человеческая натура - выдавать желаемое за действительное. Все это, конечно, хорошо, но насколько же мерзко становится на душе, когда с тебя срывают личину, обнажая твоё истинное лицо. Недаром существует русская пословица: «С чужого коня среди грязи долой, а это весьма неприятно». Ох! Неприятно!

Мне довелось однажды пережить подобное, несмотря на то, что я и не пытался изобразить из себя нечто такое особенное, но волею случая получилось именно так.

Но - по-порядку.

Моя мать, работая в Гипросвязи, подружилась с женщиной, чье имя-отчество я за давностью лет позабыл. Назовем ее Верой и я думаю, что это недалеко от правды, поскольку внучек зачастую называют в честь бабушек. А ее внучку звали Вера. Это я хорошо запомнил, поскольку она была юная (и очень миловидная) актриса, к тому времени уже снявшаяся в «Семеро солдатиков», а в описываемое время снимавшаяся у Ростоцкого в одной из главных ролей приключенческой ленты «И на камнях растут деревья»1.

Видимо на почве кино они и нашли общий язык. Ведь моя мать с детства была страстным любителем фильмов, остыв к ним только с моим рождением. Но я быстро повзрослел и былая тяга к кино у матери возродилась.

Это был, наверное 1983 или же 1984 год - время, как всегда в этой стране, трудное, дефицитное, как товарами, так и зарплатами. Поэтому, как-то в разговоре с Верой, мать посетовала, что на мой размер хорошее пальто стоит более 300 рублей. И, что это чудовищно дорого при моей, тогда еще старше-инженерской, зарплате в 135 рублей. Та ответила, - не проблема! Муж - военный и ему выдают новую шинель, намного раньше, чем он износит старую, поэтому они висят в гардеробе мертвым грузом. Она, с превеликим удовольствием, подарит их мне, сделав благое дело, да и шкаф освободит.

И впрямь - через несколько дней я получил три отличные военно-морские шинели, естественно, без погон. Удивительно, но они были сшиты как будто бы по мне, несмотря на то, что Вера утверждала, что ее муж невысок и полноват. Я с радостью принялся их носить, ибо в то время красивых вещей было мало. Импортные - редки и дороги, а наша убогая Большевичка - курам на смех. Ну, вот военная форма СССР всегда отличалась особой элегантностью.

Прошло некоторое время - год или, может быть, два.

Я, к тому времени, уже освоился в данной одежде и, даже, чтобы соответствовать стилю, изменил свою осанку, до предела выпрямив спину, и походку, приблизив ее к четкому военному шагу. Купил черную ушанку и подходящий черный портфель-папку с которым ходил на работу в МАДИ.

По дороге на работу все и произоло.

Была зима. Несмотря на теплую шапку и великолепную шинель, нос, всё-таки, на ветру мерз и тащится по, продуваемой насквозь, улице лишний километр пешком не хотелось. Поэтому, доехав до Сокола на 61 троллейбусе, я не пошел по Ленинградскому проспекту, а сел в троллейбус 12 маршрута, дабы подъехать пару остановок до института.

Троллейбус был практически пуст - время позднее - лабораторные работы со спецфаком начинались только в двенадцать часов и тянулись до семи часов вечера. У меня была, как я ее называл, «полуторная смена» - и ни первая, но и не вторая.

На задней площадке троллейбуса, куда я поднялся, не было никого. Только на передних местах, где потеплее от кабины водителя - отапливаемой, в отличие от салона, сидело несколько пенсионеров. Да и на оборотном, то есть, повернутым против движения, сидении, прямо на заднем колесе, нахохлился невысокий маленький человечек, едва дотягивающийся ступнями до пола, с цепкими хитроватыми черными глазами. По виду - типичный еврей.

При моем появлении, он как-то вздрогнул и заерзал на месте. Я это заметил даже не глядя на него - боковое зрение у меня всегда было великолепно, что неоднократно спасало мне жизнь, но не придал этому значения и встал около, покрытого изморозью, окна. Троллейбус тронулся и, все тем же боковым зрением, я ощутил на себе пристальный взгляд этого субъекта. Мне почему-то стало противно и, когда на следующей остановке открылись двери, я даже сделал попытку выйти, чтобы пройти одну остановку пешком. Но на полпути передумал и остановился. Чего мерзнуть из-за какого-то неприятного, буравящего меня, взгляда? Ну хочется человеку посмотреть! Ему скучно, холодно! На заднем колесе нещадно трясет. Ему еще ехать и ехать, мерзнуть и мерзнуть, стекла заиндевели - ничего в них не видать. Сдохнешь со скуки. Вот он и вперился глазами в первого вошедшего в салон человека.

А зря я не вышел!

Поскольку, как только троллейбус тронулся, человечек, не столь громким, сколько пронзительным, голосом, заверещал: «Молодой человек! На вас маршальская парадная форма! Этих людей по пальцам перечесть и я знаю их всех. А вот вас - нет!»

Я вздрогнул. Вот нелегкая принесла. Допрос! Что же мне ответить? В голове завертелось... то... се... Может отмолчаться? До следующей остановки рукой подать. Там слиняю без ответа!

На мою беду троллейбус неожиданно остановился - с дороги убирали снег. Человечек не преминул воспользоваться заминкой и продолжил: «Кто вы? И где вы взяли эту шинель?» Голос его был таким требовательным и настойчивым, как будто бы мы находились в зале суда, а не на задней площадке троллейбуса. При этих словах, пенсионеры, которые во все века бредят жуликами и ворами, повернулись и стали внимательно разглядывать меня.

Ох! Мать моя!

Я ощутил себя сидящим «на темной скамье, на скамье подсудимых...», хотя никакой вины за собою не чувствовал и мог, собственно говоря, довольно просто, в двух словах, объяснить откуда у меня взялась эта шинель, но...

Тогда бы мне пришлось признаться, что ее скинули мне с «барского плеча», как нищему на церковной паперти, а вот этого-то мне как раз раскрывать и не хотелось. Мне казалось это унизительным. Нет уж лучше пусть эта компания пенсионеров решит, что я обнес маршальскую квартиру или купил ворованную шинель на толкучем рынке на Беговой. Я был молод и не все еще понимал в этой, русско-советской, жизни. К тому же еще и не настолько тороват в языке, чтобы, заболтав собеседника, сказать многое, не сказав ничего, поэтому примолк раздумывая, чтобы ответить. Горькую правду сказать стеснялся, а лить сладкую ложь, так витиевато, как сейчас, еще не умел. Настала гнетущая тишина. Я молчал, субъект тоже молчал и лишь пронзительно смотрел на меня, выворачивая своим взглядом меня наизнанку.

Пенсионеры, заметив, что накал страстей поутих, отвернулись. Куда им, старикам, продержать голову в повороте больше одной минуты. И лишь мой обвинитель глядел на меня, словно пытался выбить взглядом у меня чистосердечное признание.

Не знаю, чем бы это закончилось, но, к моей радости, снег убрали, троллейбус двинулся и через несколько секунд открылись спасительные двери, куда я вылетел ясным соколом, почти бегом кинувшись к переходу. Я не оглядывался, но спиною, одетую в маршальскую парадную форму, чувствовал на себе пристальный взгляд невысокого человечка.

Вечером я рассказал матери о происшедшем и попросил ее узнать - в каком звании состоит муж ее знакомой? Назавтра она ответила мне, что по дороге забыла это слово, что звание у него какое-то мудреное военно-морское, плохозапоминающееся - вица какая-то.

Да... ситуация...



1 В 2007-08 годах, после практически двадцатилетнего перерыва, Вера неожиданно снялась в нескольких фильмах - Антиснайпер, Три вокзала и еще каких-то - не важно каких. Главное, что она осталась такой же миловидной и привлекательной дамой.

2006 г. В сапогах

Дикость это не только сопротивление достижениям цивилизации или их неприятие, это еще и их невосприятие, не перевод на подсознательный уровень - не превращение в привычку, в образ и стиль жизни. Поэтому воспитать из дикаря цивилизованного человека также невозможно, как невозможно из уличного щенка вырастить породистую собаку. Этот процесс требует времени. Должно смениться несколько поколений, пока цивилизованность не запишется в генетической памяти.

Если дикарю дать образование, то это будет, всего лишь, образованный дикарь. если ему дать воспитание - воспитанный дикарь, в своей душе оставшийся все тем же дикарем, каким и был, готовым по первому кличу «Я-ху», сбросив с себя личину цивилизованности, вернуться в свое родное, дикое, состояние.

Показательный примерчик.

Отмечу, что дело происходит поздней осенью, когда на улице моросит мелкий холодный дождик, кругом лужи, раскисшие, ставшие клейкой массой, опавшие листья, грязь и полумрак. Но иногда, ни с того, ни с сего, вдруг выглянет радостное, почти весеннее, яркое солнышко и заиграет, заискрится в лужах. И, от этого, на душе становится так светло и так радостно, что любые неприятности кажутся совершенным пустяком. Вот именно в такой день все это и произошло.

К этому времени, мы встречались уже, примерно, в общей сложности, квартал. Хотя наши встречи и не были так часты, но шесть-семь раз, особенно для молодой женщины, срок достаточный, чтобы пресытиться. А, как известно, пресыщение ведет к отвращению и, чтобы этого не случилось, люди идут на всяко-разные уловки и хитрости, что, собственно говоря, и явилось причиной написания Кама-сутры. Хотя многое из написанного там - чистая фантастика, неприемлемая для обычного человека. В сексе, как в любой естественной надобности, мало разнообразия. Его можно смело уподобить питанию, где блюда разнообразны, а способ их употребления - неизменен. Поэтому людям так свойственно менять партнеров, ведь заниматься любовью с одним и тем же человеком, тоже самое, что день ото дня есть одно и тоже кушание.

Вот и моя подруга, на последних встречах, стала как-то скучать в постели и отдаваться уже не с тем напором, и не той страстью, как ранее. Я не вмешивался, считая, что женщина сама найдет выход из создавшегося положения. Это правило всей моей жизни - никогда не вмешиваться в дела женщин, логика которых для меня до сих пор остается загадкой. А раз я чего-то не понимаю, то, вмешавшись, наломаю дров и сделаю только хуже. Пусть решает сама. Тем более, что это для меня она - малышка, а по сути - очень взрослая женщина - почти двадцать пять лет. Может быть, ей надо бросить меня и найти нового любовника, либо потребовать от меня каких-то изменений, вроде как - отрасти себе бороду, или придумать, что-нибудь новое для себя.

Она выбрала третье. И придумала! Такое!

Как только она вошла в двери, почувствовалось, что она одержима какой-то идеей, которую она решила до поры до времени не раскрывать. В ней отчетливо светился тайный огонек, некоторое лукавство, заметное на ее бесхитростном лице.

После небольшого вступления, которое обычно затягивается у любовников, то на полчаса, а то и на час, она глянула на меня так, как будто бы обожгла огнем. Стало видно, что в ней воспылало былое чувство, немного угасшее в наши последние встречи.

- Знаешь - нараспев произнесла она - я в интернете видела картинку, где они делают это в сапогах.

- Да я тоже видел подобное - поддакнул я, довольно бесстрастно, сделав вид, что меня это не касается, хотя отлично понимал, куда она клонит.

- Так может быть нам тоже попробовать?

- Можно - согласился я и только хотел продолжить, что надо бы купить для нее лаковые сапожки в интим-салоне, как вдруг заметил, что в ванной противно журчит вода. Видимо моя подруга, умываясь, не до конца довела джойстик.

Я встал и поплелся в ванную, хотя мне этого ужасно не хотелось. Я думаю всем ясно, что нежится в кровати рядом с молодой мягкой и теплой дамой намного приятнее, чем выключать воду, но мне не хотелось, чтобы там скапливалась влага. Поскольку затем автоматически включится вентилятор - как-никак, а будет шуметь, да и роса на стенах совершенно не нужна. Тем более у нас перерыв - можно на минутку отвлечься.

Будучи в ванной, я услышал торопливые шаги моей подруги. Она явно пробежала по квартире туда-сюда, пытаясь сделать это незаметно. Но дама она достаточно крупная и высокая, поэтому, несмотря на мягкий пол, ее шаги не услышать невозможно.

Вернувшись в комнату, я узрел ее в грациозно-вызывающей позе на кровати, в тех же самых сапогах, в которых она пришла с улицы. Я остолбенел. Глаза ее светились, а губы кривились в хитрой улыбке. Было видно, что она очень рада произведенному на меня впечатлению.

Я настолько был поражен увиденным, что молчал, медленно двигаясь вдоль кровати, и разглядывал лежащую, неуклонно приближаясь к тому месту, где на весьма дорогих простынях помещались ее грязные сапоги. Я намеривался посмотреть - хватило ли у этого «человека», с почти уже полученным высшим медицинским образованием, ума хотя бы протереть подошвы. Но она расценила мое передвижение по-своему, по-женски.

Поэтому, стоило мне только оказаться между ее подошвами, она, со словами, «давай, мой милый, рискнем в сапогах», раскинула руки и томно изогнула плечи. При слове «рискнем», я чуть было не засмеялся, подумав, что во всем этом есть значительная доля риска. И слава богу, что «не», а то бы испортил довольно милой женщине праздник. Она же, видя мое замешательство, опять же, расценив его по-своему, по-женски, задрала кверху ноги, так, что стали хорошо видны, запачканные осенней непогодой, подошвы с налипшими по краям кусочками грязи и завопила от радости и вожделения. Я пригнулся, чтобы посмотреть насколько же грязны ее сапоги, а она, единым махом, закинула пыльные голенища мне на плечи, да с такой силой, что вокруг моей головы затанцевало облачко пыли, хорошо видимое в лучах света, пробивающихся сквозь неплотно закрытые шторы, обхватила ими мою шею и, уже намного нежнее, произнесла: «Давай, бери меня, милый!»

Как говорится - взялся - бери!

Чтобы еврей не дремал!

Как я уже говорил Марк Исаевич был ленив. Во всяком случае, таким он казался окружающим. В какой-то степени это было верно, но только в какой-то. Я, например, всегда находил в нем флегматика. Но не того флегматичного идиота, который «а нам - все равно» - вечер сейчас или утро, чай пить или кофе, читать Шекспира или Гельвеция, а флегматика деланого. Человека, сдерживающего себя, понимающего, что впопыхах, даже самый острый ум, самый трезвый рассудок, может совершить ошибку.

Нет-нет, Марк Исаевич лентяем не был. Его леность была показной, которую видели в нем те, кому не хотелось вникать во внутренний мир Марка Исаевича, кто скользя по поверхности, не заглядывает в глубину.

Приглядевшись, можно было заметить, что Марк Исаевич не любит лишнюю, или как ее еще иногда называют, подготовительно-заключительную, не творческую, не интересную, работу, которая всегда сопутствует основному делу. Через много лет, после знакомства с Марком Исаевичем, я прочел фразу - «генератор идей». Вот именно таким генератором и являлся Марк Исаевич. Он бы мог стать великим ученым, писателем, художником, кем угодно, если бы нашёлся тот, кто взялся бы выполнять за него всю рутинную работу. Эдакий Лифшиц, как в знаменитом тандеме Ландау-Лившиц. Но Марку Исаевичу не повезло. Я познакомился с ним слишком поздно, а никого другого так не нашлось! Ни жена, ни друзья, ни знакомые, никто... никто не рискнул стать его Лифшицем, поэтому таланты Марка Исаевича так и не получили должного раскрытия.

Еще в характере Марка Исаевича было и то, что, если в работе он не видел смысла, не мог ощутить результаты своего труда, то такую работу он не выполнял. Переливание из пустого в порожнее, толчение воды в ступе, вся эта видимость деятельности, свойственная тогдашней социалистической жизни, была не его стезей.

Вот эти качества и укрепляли расхожее мнение о нем, как о лентяе.

При этом, он служил в невысоком чине на небольшом предприятии и, как это не покажется странным, там он - прилежно и усердно, каждый божий день, трудился вдумчиво и рассудительно. И только потому, что он чувствовал свою необходимость, ведь на основании, рассчитанных им цифр, водителям начислялась заработная плата.

Еще одним доказательством трудолюбия Марка Исаевича. может служить, пятнадцатилетнее, изготовление беретов. Лентяй, лежебока, бездельник - как называла его жена, день ото дня, возвращаясь со службы домой, усаживался за вязальную машину и вязал, вязал, вязал... С точностью и упорством автомата. Почему? Да потому что это была его, личная, работа. Работа, приносящая конкретный результат, которой он не только видел, но мог даже и пощупать.

И вот как-то, давно, в начале нашего знакомства, когда Марк Исаевич был еще не стар, я коротал вечер с ним в обществе его прекрасной дочери. Не помню о чем зашел разговор, но я каким-то образом, раскрыл свою точку зрения на характер Марка Исаевича.

- Флегматик? Говорите! - усмехнулся он - По-моему, Володя, вы слишком близко подобрались ко мне. Вы - опасны, особенно, если волею судеб и желанием этой дамы (здесь он указал на Аллу), станете моим зятем.

Я, кажется, слишком густо покраснел, как институтка на первом балу, а вот Алла, наоборот, не изменилась в лице, что было для меня очень болезненно. И, похоже, Марк Исаевич заметил это.

Неожиданно, он, непривычно легко, встал и подошел к фортепиано, стоящему посреди комнаты. Резким движением поднял крышку и беззвучно проскользил пальцами по клавиатуре, будто бы смахивая пыль от долгого неиспользования. Несмотря на мать - талантливую пианистку, Марк Исаевич не играл, да и дочь его также не освоила игру на фортепиано. Поэтому инструмент звучал очень редко, в основном, когда к ним в гости приходила мать. Это был ее старый любимый фортепиано, на котором она в молодые годы много репетировала и с которым сроднилась, как с близким, задушевным, другом.

- Каждый человек, как инструмент, в нем всегда есть струна, дотронься до которой и - зазвучит! - он легонько ткнул в соль первой октавы и внутри громадного черного ящика раздался звук. Марк Исаевич ухмыльнулся и добавил - А ведь можно и посильней ударить! - Со всего маха стукнув всю ту же несчастную клавишу. Фортепьяно отчаянно загудел.

- А если, сразу, несколько струн! - Марк Исаевич лихо взял аккорд и маленькая комната потонула в гуле... - Вот, дети мои, что бывает... Он захлопнул крышку. - А с виду такой черный, квадратный, угрюмый... на этом месте он выдержал паузу и добавил, с хитринкой в глазах, - флегматичный...

К сожалению, тогда, и по молодости лет, и по своему шаткому положению «непризнанного зятя» я не понял куда он клонит. И лишь через много лет, когда, скажем так, годы Марка Исаевича были уже сочтены, я получил возможность разобраться в этом.

 

* * *

 

Все знали, что Марк Исаевич очень любил плавать. Это был ни для кого не секрет. Но о том, что он безумно любил собирать грибы, не знал практически никто. Это была его тайная страсть, которая, как это зачастую бывает с тайными страстями, захватывала его целиком настолько, что, как мне кажется, иногда лишала рассудка.

Годы шли, здоровье Марка Исаевича неуклонно ухудшалось, и ему все труднее и труднее становилось собирать грибы. Хотя, охота пуще неволи и, зажегшийся в незапамятные времена, огонек, не угасал и каждую осень звал его в лес. Но, поскольку ездить куда-либо ему было уже тяжело, то, в качестве леса, он использовал, расположенный неподалеку достаточно крупный парк, который, как почти все советские парки, за многолетним неуходом, превратился в настоящий лес. А местами - в непроходимый бурелом, после урагана 1998 года.

В какой-то момент он перестал в одиночку ходить в лес и находил себе какого-либо компаньона, в роли которого выступали, либо знакомые ему пенсионеры, а чаще всего - я. Марк Исаевич уверял, что ему, вообще-то, безразлично когда, где и как умереть. Ну, а, если - не сразу?! Лежать в темном лесу, на сырой земле, будучи не в силах подняться, и ждать спасительной смерти он не хотел.

- Чтобы в меня собака мордой тыкала? - говаривал он иногда - Нет, увольте! Вот хочу умереть на больничной койке! Никто не хочет, а я хочу! Я - уникум!

Хотя этому его желанию не суждено будет сбыться. Он умрет походя, прямо на улице, возвращаясь из церкви и лежать на асфальте, среди толпы, будет уже мертвым.

И вот как-то мы шли с ним по осеннему парку и Марк Исаевич завздыхал по опятам.

- Ох, Володя,- сказал он мне, - кажется совсем недавно я был молод и лазал по деревьям, чтобы сбить или срезать гроздь-другую опят. А теперь - я стар и немощен - мне не то, чтобы залезть, мне нагнуться-то уже трудно. Вот она жизнь - умираешь еще до смерти. Вы знаете, это как-то обидно, больно и несправедливо. Конечно грустно умирать в расцвете сил, но жить без сил еще грустнее.

Голос Марка Исаевича был, как всегда, спокойный и обстоятельный, но мне показалось, что в его глазах блеснула слеза.

Я стал уверять его, что сейчас мы, вместе, насобираем целый пакет, но... грибов нигде не было. Увлекшись, мы забрались в какие-то дебри, довольно далеко, так, что я даже испугался - сможет ли Марк Исаевич добраться до своего дома. Поэтому я предложил ему посидеть-отдохнуть. Но нигде подходящего местечка не было видно и мы решили перевалить через небольшой пригорок - быть может там, как раз, и найдется подходящее бревно, на которое можно будет присесть.

С пригорка мы увидели заветное бревно, около которого стояла средних лет женщина с большущим пакетом опят. Она срезывала с него последние грибочки.

- Вот, черт! - в сердцах произнес Марк Исаевич и голос его непривычно дрогнул. - Опоздали. Все порезала! До единого!

Он, почти бегом, скатился с пригорка, показывая, что грибная лихорадка захватила его настолько, что он даже забыл об отдыхе. Я оглянулся по сторонам - насколько видел мой, тогда еще зоркий, глаз никаких грибов в помине не было. Эта женщина собрала все, что было можно собрать.

Мы добрались до бревна, как раз тогда, когда она уже собралась уходить.

- Вы здесь грибы собираете? - не успев отдышаться, с громким придыханием промолвил Марк Исаевич.

- Да! - гордо ответила она.

- Да вы, что - с ума сошли, умереть решили! В городе ничего собирать нельзя! - переведя дух, с энтузиазмом, затараторил Марк Исаевич. В его глазах загорелся хитрый и, я бы не побоялся сказать, злобный, огонек.

Затем на протяжении минут десяти он читал ей лекцию о вреде города и всего городского, видимо, слышанную им по телевизору, где подобным мусором засоряют эфир. Телевизор у Марка Исаевича работал целый день. Сам он любил посмотреть только спортивные передачи, бравируя - лентяю приятно видеть, как другие работают. Но я никогда не знал и даже не подозревал, что его, как я всегда считал, феноменальная память, запоминает ту блажь, которую несут с экрана нашего телевизора. Оказывается запоминает! Чем он сейчас как раз удачно и воспользовался.

Лекция «о вреде курения табака» возымела свое действие.

Женщина, с пунцовыми щеками, перевернула пакет кверх тормашками и высыпала на землю, рядом с бревном, все его содержимое. Лицо Марка Исаевича, радостно заиграло и он, утомленно, присел на бревно.

Женщина отправилась восвояси, а мы, не дождавшись, пока она уйдет куда-нибудь подальше, на радостях, в четыре руки, стали укладывать выброшенные грибы в свой пакет.

То ли догадавшись, что ее провели, или услышавши, как мы хрустим пакетом (второе вернее, учитывая ее умственные способности), она обернулась и увидела, как мы набиваем ЕЕ грибами СВОЙ пакет. Такое коварство ее потрясло! С криком она кинулась обратно и стала обвинять нас во всех смертных грехах.

Я, не слушая ее словоблудие, спокойно сложил остатки в пакет и распрямился, чтобы уйти. Мое спокойствие окончательно вывело ее из себя и она выкрикнула - Да, как вам не стыдно!

- А вам не стыдно слушать первых попавшихся пройдох? - неожиданно резко вставил Марк Исаевич. Она замолкла, поскольку не ожидала такого от пожилого, значительно старше себя, человека, устало сидящего на бревне, опустивши руки. А потом глянула на него с таким презрением, что будь на его месте кто-то другой, а не Марк Исаевич, то обязательно бы обиделся.

А Марк Исаевич, спокойненько продолжал - И не просто слушать, а еще и слушаться их. Это ли не стыдно?

Она не отвечала. Вряд ли она задумалась, наверное, просто не знала что сказать в ответ. Марк Исаевич помолчал и добавил - Нет, это не стыдно, это - глупо. И не только глупо, но и очень опасно. А, если бы я сказал, - убей! Вы бы убили?

- Нет! - ошарашено ответила женщина. - Убить не убила! Это же преступление!

- Кто знает? - неопределенно заявил Марк Исаевич - Свои-то грибы вы бросили, по моему приказу, на землю. Кто может отказаться от своего имущества, тот запросто откажется и от своих принципов.

- Воры! - В сердцах не то, чтобы сказала, а скорее - выплюнула нам в лицо женщина, повернулась и пошла прочь.

А Марк Исаевич с сияющими глазами, потирая руки, продолжил - Я вам скажу, Вевик, на то и дурак в России, чтобы еврей не дремал!

 

Таким Марка Исаевича я видел только однажды.

Вареное мыло
Насколько прилипчивы привычки детства!
Зачастую, беря в руки обмылок, я думаю, что неплохо было бы его сохранить, чтобы потом, из нескольких таких обмылков, сварить новое мыло. Потом я трясу головой, чтобы отогнать от себя нахлынувшие воспоминания детства и, ломая, выбрасываю его в унитаз.
Моя бабка любила чистоту, но на ее несчастье, жить ей пришлось именно в ту пору, когда не было самых нужных предметом - спичек, соли, мыла. Революция, Гражданка, Первая голодная пятилетка, потом война, затем послевоенная разруха и только перед пенсией она смогла жить не боясь, что завтра это исчезнет из продажи. Привыкнув экономить и копить, она держала в доме много мыла, спичек и соли, постоянно напоминая мне о том, что эти вещи первыми исчезают в неурядицах и надо иметь их запас. Ее слова подтвердились в кризисные 1980-е, когда мы получили карточки на мыло, а спичек, да и соли, днем с огнем было не сыскать.
А в детстве, ребенком, я с интересом наблюдал, как она собирала обмылки, оставшиеся в мыльнице, в большую, бывшую когда-то эмалированной, а ныне - пообколотую, кружку. Обмылки были разных цветов, чем очень привлекали меня. Когда их набиралось более, чем полкружки, бабка, заливала их водой, чтобы они рассклизлись, превратившись в тягучие сопли. Я залезал туда пальцами и разминал тягучую смесь между пальцами. Все это было безумно интересно, поскольку я мог смешивать между собой разноцветные полосы, получая необыкновенные цвета или узоры.
По прошествии нескольких дней, хорошенько перемешав содержимое, бабка, ставила кружку на газовую плиту и выпаривала воду в течении нескольких часов на маленьком огне. Вонь стояла невероятная, но мне она нравилась. Почему - не знаю. Наверное потому, что это был запах созидания.
Когда воды почти не оставалось, кружку ставили под холодную воду и сваренное мыло отскакивало от нее, вместе с кусочками оставшейся эмали. То, что не выпало, бабка соскребывала ножом.
Полученное, клалось в мыльницу для мытья рук. Мать всегда воротила нос от этого, поскольку несколько раз резалась кусочками отскочившей эмали, призывая бабку прекратить идиотничать. «Сейчас мыла много и оно недорого» - уверяла она. Но бабка была непреклонна и продолжала варить свое мыло. И только за год перед смертью бросила это занятие.
Я мыл руки им с удовольствием. Еще бы - в нем была капелька и моего труда! Гордость!

Антиподы

Мой внук, волею случая и моего желания, теперь живет в Аргентине и, в редких письмах и, не менее редких, телефонных разговорах, гордо именует себя Антиподом. На молодого мальчика, пусть даже и начитанного, неизгладимое впечатление произвел не сам перелет из весны в осень, а противоположный ход времени - из ожидания лета в приближение зимы. И, поскольку в наших беседах время течет настолько разнопланово, то даже родители начали называть своего сына Антиподом. Мало-помалу, в течение года, прозвище это настолько прочно вошло в нашу семью, что настоящее имя паренька стало уходить на задний план, тем более, что, в тех краях, оно трансформировалось до неузнаваемости, согласно испанскому произношению.

Вот почему я советую называть детей простыми в произношении именами, вроде - Алла, Анна, Нина, Иван. Если за рубежом они и будут произносится иначе, чем у нас, но, по крайней мере, писать их на латинице намного проще и ошибок при заполнении документов станет меньше.

Антипод, Антипод, Антипод - словечко это вертится назойливой мухой, не сходит с языка, постоянно рядом, все время настолько близко, что я призадумался над его смыслом.

Антипод - что сие значит?

Иной? Другой? Нет-нет - прямо противоположный!

Ну, правильно , у нас лето, у них зима и во многих местах даже выпадает снег. Но это только про погоду, а про людей? Да, конечно же, нет! Даже природа там абсолютно такая же как у нас. А уж люди там, тем более, точно такие же, что и везде - также любят, дерутся, обожают, ненавидят - в них нет ничего противоположного.

А кто же тогда настоящие Антиподы, люди, к которым применима поговорка, что одному здорово, то другому смерть? Где их найти? Я стал думать, вспоминать... И понял, что есть - есть такие... и совсем близко...

Недавно я проезжал маленький городок на тихой речке, знаменитый своим монастырем, разрушенным местными жителями почти до основания. Сначала, перед второй мировой, в ходе борьбы с религией, потом - после второй мировой, когда из стен и строений монастыря выбивался кирпич и белый камень для ремонта печей и иных домашне-хозяйственных надобностей.

Мне посчастливилось побеседовать с человеком, принимавшим, в детстве, в этом разрушении живейшее участие. На мой вопрос: «Не жалко ли было ломать красоту, много лет назад, предками построенную, Божий дом?» Он ответил весьма прямолинейно и без прикрас: «Чего ж добру пропадать? Бесхозное. Пользы - никакой, да и все равно - рано или поздно, само развалится, а нам - подмога. Да, нет, не подмога - спасение! Без печки-то зимою - смерть! А Богу, что? Кушать не нужно, греться не нужно, сушиться не нужно - чего о нем заботится, он сам себе голова. Да и не заслужил он заботы нашей - зачем войну на нас наслал? Зачем моих отца с матерью погубил? Зачем земле нашей горе принес? Обойдется он без монастыря! А, помолчав немного, добавил еще одну фразу, сразу же заставившую меня устыдиться своего вопроса. «О живых людях надо думать, а не о мертвых кирпичах!»

Да..., уж точно, таких людей Антиподами не назовешь.

Но годы шли и, в связи с возрождением национального самосознания, монастырь принялись восстанавливать. Восстанавливали его не так уж долго - всего пять лет, намного быстрее, чем ломали. Но вот, что интересно, на стройке трудились исключительно уроженцы Узбекистана, из-за чего я прозвал этот монастырек - православной мечетью. Странно, что в небольшом городке, задушенном безработицею, не нашлось желающих работать, пусть даже, всего за 500 рублей в день (18 долларов).

Я был поражен этим и решил прояснить причину столь необычной ситуации. Тем более, что за ответом далеко ходить не пришлось. Достаточно было зайти в первый попавшийся двор и поговорить с вездесущими старушками, сидящими возле своих домов на лавочках.

Оказалось, что практически никто из местных, не мог проработать на стройке больше одной недели, ведь, получив в пятницу зарплату, человек сразу же отправлялся в запой, выйти из которого он мог только, когда кончатся заработанные деньги. Некоторым, малопьющим, этих пяти пятисоток хватало на десять дней, а иным даже на две недели. После такого прогула их, естественно, обратно, на стройку не брали, а душа, привыкнув за две недели к каждодневной выпивке, уже не просто горела, она пылала, как выразился Маяковский, в сто тысяч солнц!

В семьях начались скандалы - мужьям требовалось опохмелиться, а на что? Коли на стройку прогульщиков не принимали, то деньги на водку они могли взять только из семьи. И брали! Кто - тайком, а кто - силком. С боем, да с криком.

Женщины вдарились в слезы - лучше бы ты не ходил на эту проклятую стройку! Будь она неладна! Только спаивает наших мужиков! Разве можно им деньги давать, да еще и каждую неделю? Не нужна она нам! Не нужны нам эти деньги! Все равно пропьют!

Этого мало! Стройку проклинали не только жены тех, кто запил, поработав на ней. Ее проклинали и те, чьи мужья на стройке еще не работали. Распустились наши мужики - плакались они - домашнюю работу выполнять не хотят. Пока этой дурацкой стройки не было, скажешь: «Сходи дров поколи - на пиво дам». Мужик летит, как на воздусях! Порою и сам спрашивает: «Что сделать-то нужно? Я готов!» И это понятно - выпить же хочется. А теперь? Скажешь: «Дров поколи, на пиво дам». А в ответ: «Иди на хер! Две водки или коли их сама! Нужна ты мне! На стройку пойду - там каждый день на три бутылки дают. Нужно мне твое пиво...» Во! Как!

Совсем от рук отбились... Спасу от них нет.

А все проклятая стройка! Еще говорят - святое дело! Какое же оно святое, когда людей спаивает, да семьи разрушает?

Вот они истинные Антиподы - у которых все наоборот. Они не ходят кверху пятками, но жизнь их перевернута с ног на голову. Заработок, новые рабочие места - все то, о чем мечтают люди во всем мире - только во вред, радости не приносит, горе одно.

2006 г. Куда она, из колеи, денется
Во времена нашего далекого детства бытовал анекдот про американского водителя, ставящего на капот своего Доджа бокал с вином, и доезжающего с ним до дома, не расплескав ни капли. На долю русского водителя, в этом анекдоте, выпадало: «а куда она, из колеи, денется»!
С бокалом вина на капоте я никогда не ездил, а вот с фотоаппаратом - да!
Итак, в конце лета 2006 года, я завернул в село Молоково, что неподалеку от города Старицы, Тверской области. Село это, ныне ужасно запущенное, некогда обладало достаточно красивой церковью с высокой колокольней, возвышавшейся над Волгою на крутом склоне.
Вечерело...
Проехав вокруг печальных руин заросших бурьяном, я понял, что они меня не привлекают и решил спуститься вниз, к Волге, в надежде на то, что народ, с легкостью разрушающий творения рук человеческих, не успел или, вернее всего, не сумел уничтожить природу, и там, внизу, на берегу реки, я найду виды, достойные моих очей.
К реке вела, так называемая, рыбацкая дорога, наезженная множеством местных и пришлых рыбаков, которые, двигаясь по ней, думали исключительно о количестве рыбы, что им предстояло наловить, но только не о дороге. А возвращаясь домой, или гордые своим уловом, они не замечали ничего вокруг, или, что еще хуже, расстроенные неудачей, вымещали свое зло на этой, ни в чем не повинной, дороге. И, если не дай бог, машина начинала подниматься в гору чуть-чуть медленее, то они пришпоривали ее, как лошадь, ударяя ботинком по педали газа. Отчего из-под колес вылетал во все стороны гравий с песком, а на дороге образовывалась небольшая ямочка, превращающаяся со временем, и от колес, и от дождей, и от талых снегов, в большую яму.
Поэтому машину на спуске качало, как корабль в ветреную погоду. Я, ехал, по большей части, наугад, поскольку солнце, как назло, светило мне прямо в глаза, спустившись практически к самой кромке леса на противоположной стороне Волги. Но особенности дороги я, по возможности, запоминал, чтобы на подъеме двигаться, и поплавнее, и побезопаснее.
На нижней террасе, возле реки, царила светлая тень - солнечные лучи загораживал красивейший, но труднопроходимый, хвойный лес. Сосновый лес обычно не бывает сильно захламлен, но рельеф местности, изборожденный множеством оврагов, овражков и карстовых ям, не способствовует пешему туризму. Что поделаешь - известняк! Зато в таких краях всегда много разнообразных и, порою, очень красивых и загадочных пещер.
Я провел у реки часа полтора, фотографируя и любуясь местностью, до тех пор, пока практически полностью стемнело и стало понятно, что пора возвращаться в гостиницу. Я ускорил шаг, ибо до машины было довольно далеко. Ее силуэт маячил в предвечерней мгле неясной точкой.
Подойдя к машине, я начал поспешно искать ключи, поскольку, вместе с темнотой, надвигался не только холод, но и туман, а подниматься в тумане по незнакомой дороге, да еще и поздним вечером, совершенно не хотелось. Надо было быстрее сматываться. Подняться наверх, в деревню. Ключ, как положено в таких случаях, упорно не находился. К тому же, мне упорно мешал, висевший на шее, фотоаппарат, который я все время зацеплял, то правой, то левой, рукою, пытаясь нащупать ключи. Я хлопал по всем возможным карманам, которых было великое множество, ибо на мне, помимо брюк и рубашки, была надета еще и туристическая куртка. Минуту-другую я рыскал по себе, как будто бы давя клопов, и, наконец, из какого-то, невесть какого по счету, кармана, выудил заветный ключ.
В машине было уютно и тепло. Хоть она и простояла почти два часа в тени, но дневное тепло не потеряла и теперь ласково согревала меня. Запустив двигатель и зажегши фары, я не спеша двинулся на подъем, вытаскивая из памяти рельеф недавно проеханной дороги. Обратный путь, как положено, легче - меня качало и трясло значительно меньше. Правильно распределив подгазовку я поднялся наверх, практически, с постоянной скоростью - не дергаясь...
И вот, не доехав буквально нескольких метров до конца подъема, я понял, что со мною нет фотоаппарата. Я не ощущал его тяжести в нагрудном кармане, куда обычно клал его, садясь в машину. Внутри все похолодело. Я двинул по тормозам, зависнув на подъеме (что, впоследствии, оказалось очень мудрым решением) и оглянулся назад.
За мною разливалась полнейшая темнота. Впереди еще не угас свет летнего вечернего неба, но там - внизу - тьма, заливаемая туманом. Можно было бы, конечно, спуститься вниз с фонариком в руке да посветить по сторонам. Но вряд ли это бы помогло найти фотоаппарат, который я мог потерять только садясь в машину, ибо помнил, что последний снимок сделал у ее заднего бампера, обернувшись назад. Значит я его выронил, пока искал ключи...
Фотоаппарат то - черт с ним. Завтра куплю новый. Здесь, в городе, несколько магазинов с электроникой. А вот карта с фотографиями! Весь сегодняшний день! Это более 400 снимков - псу под хвост! Обидно.
Да, можно завтра приехать снова, но момент, как писал Кирсанов, течет и ничего в этом мире не повторяется дважды. Завтра будет другой день и будут ДРУГИЕ снимки, ни в чем не похожие на сегодняшние. Я расстроился и, в замешательстве, все-таки вышел из машины. Почему-то вне кузова, тьма внизу показалась еще более темной. Тьфу!
Придется спускаться, хотелось бы мне этого или нет.
Причем машину придется оставить на подъеме, а то как бы задним ходом не раздавить собственный фотоаппарат. Да и опускаться задом во тьму стремно. Я уже было протянул руку к фонарику, лежащему слева от сидения, и задумался. А почему я решил, что уронил аппарат там внизу? Я, вернее всего, положил его на капот, пока рылся по карманам в поисках ключей и теперь он валяется где-нибудь на склоне, откатившись от дороги метров на пять в траву! Круг поисков расширялся, а вероятность найти фотоаппарат приближалась к нулю. Но я, все же, взял фонарик и машинально посветил на капот, где, по моему предположению, я, сдуру, оставил фотоаппарат.
О! Чудо!
Среди двух воздухозаборников поблескивал на белом капоте серебряный прямоугольник!
Он весь подъем маячил у меня перед глазами, но я не замечал его, поскольку все внимание устремлял только на дорогу. Какое счастье, что я затормозил на подъеме - при торможении на ровном участке фотоаппарат мог укатиться вперед и свалится перед машиной. Там я его никогда бы искать не стал!
Так что, мне удалось подняться на двадцатиметровую высоту по разбитой грунтовой дороге, не уронив фотоаппарата с капота. Какие там бокалы с вином! Какая там Америка!

Звездная романтика

Не перестаю удивляться человеческой памяти. Как много прячется в ее уголках, до поры, до времени. Кажется уже вспомнилось все... ан нет - оказывается не все.

Вот я подошел к тому месту, где раньше стояло общежитие, поднял голову вверх, в пустоту, в ту пустоту, где когда-то был угол этого здания и вдруг услышал звук текущей воды... капель дождя... темноту и звезды... и вспомнил.



Когда Ирина приезжала в Москву, то, практически всегда, останавливалась в квартире своей землячки Анны Степановны, где мы и встречались. Но один раз этого не получилось. Не помню, что было тому причиной, но, вернее всего, что та куда-то уехала, вместе со своими питомцами: болонкой и попугаем.

Случившееся, вынудило нас искать убежища. Ирина приехала в командировку всего на одну ночь и эту ночь нам необходимо было провести вместе.

Самым простым решением было сунуться в нашу общагу, где знали, в общем-то хорошо и меня, да и Ирину, недавно учившуюся в МАДИ и жившую там, еще не забыли. Что мы, собственно говоря, и сделали, но... шел октябрь, когда, и аспиранты, и студенты возвратились с каникул на учебу. Да и слушатели спецфака понаехали. Самый пик. До ноябрьских праздников было далеко, поэтому найти свободную комнату нам не удалось, несмотря на то, что мы обошли все шесть этажей. И дело не в том, что никто не хотел «уплотняться», чтобы освободить для влюбленных комнату, а просто уплотняться было некуда. Не нашлось ни одной свободной кровати. Покрутившись по общежитию и поняв, что дело швах, мы уже хотели отправиться в соседний корпус, где жили строгановцы, чтобы, быть может, договориться с ними, как вдруг кто-то, уже даже не помню кто, сказал, что на шестом, последнем этаже, есть свободная комната, с двумя кроватями, про которую все напрочь забыли.

А дело в том, что наше (старое) общежитие (городок Сокол), ныне уже снесенное (строгановские корпуса сохранились) было построено американцами в 1928-32 годах, в модном тогда стиле конструктивизма, как образцовый городок для рабочих близлежащих военных заводов. Таких построек по Москве было несколько. Уже позабыл их. Помню только еще одну на Шаболовке.

Строились эти здания, к сожалению, из отечественных материалов, в годы, когда главенствовал, давным-давно позабытый лозунг ДИП (Догнать и перегнать Америку). Поэтому материалы (кирпичи и раствор) были низкокачественными - все делалось в спешке. И за пятьдесят лет здания пришли в совершенную негодность. К Олимпиаде-80 их пытались подновить, но делали это также халтурно, как и полвека назад, и в такой же спешке. Да к тому же на полдороге бросили, поняв, что Олимпиада-80 провалилась. Здания понемногу продолжали ветшать. Рыба гниет с головы, а здание с крыши. Крыша нашего общежития активно протекала. Каждый год ее подлатывали, но это не помогало. Почти во всех комнатах с потолков текло. Хотя текло не так уж и сильно. Скорее прикапывало. Из-за этого на верхний этаж старались селить тех, кто приезжал ненадолго - командированных, да и слушателей кратковременных курсов повышения квалификации. Они скрепя сердце и скрипя зубами терпели неудобства, радуясь хотя бы самой возможности бесплатно побывать в Москве.

Но вот одна, самая последняя, комната в левом крыле, рядом с туалетом, текла так, что жить в ней было совершенно невозможно. Ее просто-напросто затопляло в дождливые дни. Вода не только лилась с потолка, но и текла по стенам, собираясь на полу в веселые лужицы и ручейки, утекающие налево - в сторону туалета, не нанося никакого вреда комнате на нижнем, пятом этаже. Чему, живущие там, были несказанно рады.

В этой комнате отказывались селиться даже командированные, поэтому руководство общежития, выслушав многочисленные жалобы на нечеловеческие условия проживания, комнату эту несколько лет назад заперло. Но мебель оттуда не вынесли, и в заброшенной комнате оставались стоять стол, шкаф и две железные кровати. Вот эту комнату ребята и предложили нам, сказав, что молодым, горячим и по уши влюбленным, там будет не то, что тепло, а реально жарко. Но все-таки собрали нам несколько теплых одеял, матрасов и подушек, а главное - дали электрообогреватель.

Мало кто помнит сейчас как он выглядел - большая блестящая тарелка, в середину которой, была вставлена керамическая втулка с накрученной на нее спиралью. Эта спираль время от времени перегорала, ее скручивали, она укорачивалась, отчего мощность, конечно, возрастала и грел такой агрегат лучше, но и электричества жрал больше. А вот на это всем было наплевать - казенное. Недостатком этого устройства было то, что он, во-первых, грел только в одном направлении, во-вторых, на него не дай бог чего уронить - пожар. Зато от него можно было прикуривать, что я, неоднократно, и делал

Ребята при помощи отвертки и двух ножей, в легкую, вскрыли дверь и запустили нас вовнутрь. Когда мы, со всем своим скарбом, вошли туда, и дверь за нами, с шумом, захлопнулась, как крышка гроба, то почувствовали, что пословица «С милым рай и в шалаше» малость неправа. Если бы в тот день не было дождя, быть может, нам не стало бы так грустно. Вода не капала - она просто лилась. Текла по стенам, стекала с потолка, текла по полу. Окно, освещенное снаружи уличными фонарями, было залито потоками воды, как слезами. Наверное, оно и в самом деле оплакивало нашу незавидную судьбу. Хотя крыша над головой у нас и была, но разве это крыша? Хотя все-таки не на улице.

Свет не работал - вода давно залила светильник и провода перегорели, но нам дали настольную лампу со сломанной ножкой, которая заваливалась набок, со словами - «должно же у вас хоть что-нибудь не стоять».

Включилась розетка только у самой двери, где было сухо. Косолапая лампа осветила пол и это было то, что надо - мы увидели, что в комнате есть все-таки сухое место, куда можно поставить кровати. Радость обуяла нас и Ирина, положив мне руки на плечи, сказала пресловутую фразу - с тобой мне рай и в шалаше... В шалаше! Меня озарило. Ну конечно, в шалаше! Рай в шалаше! Нам надо построить шалаш! Из двух кроватей, шкафа и письменного стола, мы соорудили некое подобие вигвама. Хотя, наверно, больше это напоминало юрту кочевника или кровать с пологом, а может жилище неандертальца. Закрывшись от воды и холода со всех сторон одеялами, мы почувствовали себя довольно уютно и, главное, необыкновенно романтично. Как в небезывестном анекдоте - внутри чум, снаружи - тундра.

Лежать, обнявшись, в обычной кровати - что в этом? Пресно и примитивно. А укрыться в маленьком мирке, защищенном шкафом от льющейся воды, занавешенным одеялами от холода и к тому же подогреваемым обогревателем, когда вокруг тебя струится и плещется вода... Ну кому, кому еще, удавалось пережить такое?

Как сказала Ирина - Любовь у водопада!

Мы построили себе шалаш, сотворили свой собственный мир, предназначенный только для нас двоих и, через несколько часов, нам стало в нем, на самом деле, жарко. Тогда мы откинули одно из одеял, составляющих наш полог, и заметили, что в комнате, освещаемой только темно-красным светом спирали обогревателя стало непривычно тихо. Косоногая лампа, к тому времени, перегорела, видимо, вспомнив о том, что «темнота - друг молодежи», Какой шел час мы не знали. Влюбленные часов не наблюдают - наши часы были спрятаны в карманах нашей одежды и достать их не представлялось возможным. Но окно, совсем недавно, довольно ярко освещенное огнями окон соседнего корпуса, было теперь практически темным. Только левый его уголок подсвечивался тусклым фонариком, стоящим неподалеку от статуи Ленина. Окно, по которому ранее текли потоки воды, стало совершенно матовым, от сконденсировавшего на нем пара. Вообще-то пар клубился по всей комнате, но особенно плотным был под потолком и в углах. Обогреватель не только согревал помещение, но еще и испарял воду.

Как я сказал было необычно тихо...

- Дождь закончился! - радостно сказала Ирина.

- Действительно закончился! - вторил ей я, еще сильнее раздвигая наш полог.

Не знаю почему, но мы обрадовались окончанию дождя. Может быть все-таки оттого, что оно совпало с нашим сладостным окончанием. Может быть... В блаженной истоме мы смотрели, и на клубы пара, и на темное запотевшее окно, и, конечно, радовались тому, что мы сейчас, пусть и на краткий миг, но снова вместе...

- Смотри! Звезды! - неожиданно закричала Ирина.

Я решил, что она, либо шутит, либо немного не в себе от недавнего, но все-таки посмотрел. И впрямь, немного повыше окна, там где клубов пара практически не было, светили три яркие звезды.

Бред, какой-то, этого не может быть! Мы не на сеновале в поле! Но, приглядевшись, я понял, что это не мираж, а действительно звезды - часть стены, основательно, за много лет, промокнув, вывалилась, поэтому-то и вода в комнату текла рекой. Мы, как зачарованные, смотрели на эту в общем-то, обычную картину, наверное не только потому, что были безумно счастливы, но и оттого, что увидеть звездное небо в комнате общежития - это всё-таки удивительно.

- Надо же, как красиво! - сказала Ирина - я так счастлива!

- Я тоже! - ответил я и мы слились в поцелуе, забыв задернуть полог, но в тот момент нам было необычайно тепло, можно сказать, даже жарко...