Требуют запретов (наркотиков, спиртного, табака, проституции) слабаки и трусы, которые не в состоянии совладать с вожделением, или те, кто только и мечтает как бы придаться пороку, но в силу разных обстоятельств не в состоянии этого сделать (евнухи, мужья-подкаблучники), а также бездарные родители, неспособные правильно воспитать своих детей.

Ребенок, впервые увидев внешние проявления любви, принял ее за ненависть.

Если бы воспитание и семья, что-либо значили, то у хороших родителей всегда были бы хорошие дети, а плохих – плохие. А мы видим только отклонения от этого.


Глупые дети должны умирать до того, как дадут потомство, что-бы эволюция не стала деградацией.

Нельзя любить мать, только за то, что она мать, нельзя любить Родину только за то, что она Родина, любовь надо заслужить.

Увеличение рождаемости – главный фактор удешевления рабо-чей силы.

Если родителей не любят, значит они это заслужили.

Родителей, как и смерть - не выбирают.

Именно из детей, вырастают ученые и убийцы, врачи и насиль-ники, воры и рабочие. В глубине их чистоты нередко таится много грязи.

Родители возлагают на своих детей надежды.. СВОИ НАДЕЖ-ДЫ... не задумываясь о мнении детей по этому поводу.

Всех детей учат «волшебному слову спасибо», но, став взрос-лыми, они признают другое волшебное слово – «дешево».

Если мать готова для сына на все, значит сын – ни на что не го-ден и ей придется заботится о нем до своей или его смерти.

Когда родители экономят на детях, то дети, выросши, станут экономить на родителях. Поэтому старики в России так цепляются за пенсии.

Если мы хотим защитить наших детей от сцен жестокости, то прежде всего надо убрать распятие со страдающим Христом и кар-тины Страшного Суда.

Ребенок в гейском браке именуется Жопорождец!

Единственный способ защитить своего ребенка от страданий, увечий и смерти – не рожать его!

Дети смеются в колыбели, потому что не знают, что их ждет.

Дети так много плачут, потому что предчувствуют сколько стра-даний им выпадет.

Детство отбило охоту смеяться, поскольку нас ругали, когда мы хохотали над тем, как падали люди на нечищенных советских улицах

Врагу я пожелал бы ребенка-инвалида с крепким, буквально бо-гатырским) здоровьем.

Посмотрите на детей-инвалидов, разве такого заслуживают их родители. Если бы дети раздавались по заслугам, интересный был мир!

Главное не то, что ребенок БУДЕТ, и ДОЛГО ли он будет. А КА-КИМ он будет.

Родительскую любовь понимаешь только после оглашения за-вещания.

Оглашают завещание после похорон, чтобы избежать глумления над трупом.

В детстве мы часто смеялись: «кто не был, тот будет, кто был – не забудет». И только ставши взрослыми, поняли весь трагизм этой фразы.

Многие благодарны родителям за то, что они подарили им жизнь. Но подарив им жизнь, они подарили и смерть, порою даже очень мучительную.

Некоторым детям приходится расплачиваться годами парализа-ции за минутный оргазм своих родителей.

«Счастливое детство» придумали старые пердуны. На самом деле в детстве нет счастья – сплошная дискриминация – «Тебе еще нельзя!», «Ты, еще маленький». Омерзительно!

Некоторые всю жизнь привязаны к своим родителям только по-тому, что те им подтирают сопли.

Жизнь человека, гораздо короче жизни вещей, поэтому за глупо-сти отцов расплачиваются внуки.

Иные дети подобны шантажистам – вымогают до тех пор, пока не умрут, либо они, либо их родители.

Дети – Люди со знаком Вопроса – что-то еще из них вырастет?

Некоторые дети напоминают не Цветы на могиле родителей, а Надгробные камни.

В «Книге о вкусной и здоровой собачьей пище» дети человека – на первых страницах.

Чтобы иметь детей – кому ума недоставало? Чтоб обеспечить их – здесь нужен ум!

Чужие дети растут быстро, но насколько же быстрее растут чу-жие собаки!

Долгожительство – божье благоволение или божья рассеян-ность.

Точно также, как считаем сдачу в магазинах, мы считаем прожи-тые и оставшиеся годы.

Человек, в отличие от бабочки, рождается с крыльями за спиной, с годами превращаясь в гусеницу, а потом – в куколку.

Старость – существование без будущего. Молодые тоже не зна-ют, когда умрут, но надеются. У стариков надежды нет, а есть кон-кретные цифры.

Как слабы старческие мышцы, так и слабы старческие мозги. (Альцгеймер)

Многим родителям долгая старость даруется для того, чтобы ухаживать за могилами детей.

Самое страшное в жизни – смотреть как стареет и дряхлеет лю-бимый человек.

Каждый старик был когда-то молодым, но не каждый молодой будет стариком.

Старики знают как жить той жизнью, которая уже прошла.

Старикам надо покупать только недолговечные вещи. Как приго-вор звучит – «последний автомобиль», «последний ремонт», «по-следний холодильник». Тяжело воспринимать, что эти неодушев-ленные предметы намного переживут тебя.

Елена Прекрасная, постарев и подурнев, переехала в Россию, где стала называться Василисой Премудрой.

Бог человеколюбиво наполнил старость мучениями и страда-ниями, чтобы человек не просто уходил из жизни, сожалея об оставляемом, а с превеликой радостью убегал, удирал, уматывал...

Не только каждому овощу – свое время, но и каждому времени свой овощ. Молодые старички, как молодящиеся старухи отврати-тельны и смешны.

Мой отец, женившись в очередной раз, сказал: «Надо дожить до таких лет, чтобы пятидесятилетнюю старуху называть молодой женщиной».

Главное преимущество старости в том, что у стариков мучения заканчиваются, а у молодых – только начинаются.

В детстве, как на Крайнем Севере – год за три считают.

Молодым говорят – «До свидания», старикам – «Прощайте».

В старости прожитые дни измеряешь количеством выпитых таб-леток.

Бог награждает долгожителей длительными страданиями.

Долгожительство – божье благоволение или божье безразличие.

Душа нематериальна, и из-за этого не стареет – стареют только материальные объекты. Посему с каждым годом она вступает во все большее противоречие со стареющим телом. И, в какой-то момент, когда противоречия достигают апогея, мы умираем душа покидает изношенное тело.

Долгая жизнь – подразумевает долгую старость, длительность молодости, равно как и детства практически неизменна.

Старость это возвращение в детство, только – с другого конца.

Молодые боятся уснуть и не проснуться, а старики боятся про-снуться и не пошевелится.

Рождение – празднуют.
Десятилетие – справляют.
Двадцатилетие – отмечают.
Тридцатилетие – приходит.
Сорокалетие – наступает.
Пятидесятилетие – стукает.
Шестидесятилетие – подкрадывается.
Семидесятилетие – случается..
Восьмидесятилетие – надеемся.
… – даже не мечтаем!

Чем старше мужчина, тем моложе любовница.

Чем старше становишься, тем меньше задаешься вопросом: «Что будет?», а чаще спрашиваешь: «Неужели это было?»

Мудрость и старость ходят рука об руку, но случается, что, одна или другая отстает или забегает вперед.

Не мы встречаем старость, это она нас принимает в свое лоно.

Пожилой человек, как старая машина, разваливается со всех сторон и абсолютно неремонтопригоден.

Старик Альцгеймер нас заметил и в гроб сводя, благословил.

Старческое слабоумие – награда. Она спасает от ужаса дряхло-сти и приближающееся смерти.

Молодые не боятся смерти, ведь им кажется, что они такие сильные, что могут сдвинуть горы и они такие умные, что знают все на свете. Ностальгия по настающему их не обуревает.

Старики, наоборот, понимая, что занавес закрывается, ползком, на карачках, одним глазком, пытаются разглядеть – что там впере-ди?

Молодыми достаются только желания, возможности – нет!

Одинокая старость – расплата за безрассудство в юности и глу-пости в зрелости.

Каждый молодой и красивый станет страшным и старым, кроме счастливчиков, которые не доживут до этого.

Ценность ценна только в оправе. Долголетие и крепкое здоровье не будет в радость, коли живешь в грязи и впроголодь.

Старость – мучительная расплата за радости детства и удовольствия молодости.

Пенсия дается для того, чтобы человек перед смертью отдохнул, а то путь-то неблизкий!

Цыплят считают по осени, а жизнь оценивают по старости.

Маленькая девочка весело бежит по осенней листве – ей нра-вится – красиво, она еще не понимает философского смысла осени – увянет и она!

Старость приходит по-разному - к кому-то мудростью, к кому-то - беспардонностью.

Старость наступает тогда, когда ощущаешь тяжесть севшей на тебя мухи..

Чем старше становишься, тем чаще тебе снятся покойники – ведь в живых остается все меньше и меньше друзей.

Старик точно не станет молодым, а молодой, возможно, станет старым.

Все мы считаем себя взрослыми, но проходит время и мы пони-маем, какими были детьми.

Молодые, в отличие от стариков, ошибаются бескорыстно.

Стариковская жадность на самом деле – маскировка умирания потребностей.

Зашел в поликлинику – старики, старики, старики... давайте за-меним термин «долгожитель» на «долгострадатель» или «долготер-питель».

Вот так, незаметно, переходишь из детства в дедство

В старости все кажется плохим – и еда, и цены, и здоровье, об-легчая уход из этого, внезапно ставшего отвратительным, мира.

Молодость – способность не только принимать, но и не проти-виться новому.

Когда я в молодости произносил хрестоматийное «Старость – не радость», я не представлял НАСКОЛЬКО не радость!

В детстве нравится получать подарки, а в старости –- дарить!

Будущее – Прошлое

Не откладывайте ничего не завтра – завтра может и не быть.

Людям свойственно идеализировать прошлое, поскольку он по-нимают, что в будущем их ждут болезни, страдания и мучительная смерть.

Будущее, как ни странно, всегда очень быстро наступает.

В будущее надо идти в ногу со временем, а не обгоняя его.

Задерживаясь в прошлом, мы обкрадываем себя на настоящее. Стремясь в будущее – аналогично.

Чаще задавайтесь вопросом «Будете ли вы через год?» и соот-ветственно этому и живите. Будущего может и не быть.

Прошлое – для мертвецов, будущее – для выживших и только настоящее для живущих.

Ничто так не разрушает будущее, как воспоминания о прошлом.

Будущее – возможно, настоящее – мимолетно и только прошлое – верно и стабильно.

Не интересуется будущим тот, у кого его нет и никогда не будет.

Ошибки прошлого лишают тебя будущего!

Если вы видите хвост состава, уходящего в Светлое Будущее – значит он уходит без вас, хотя это не значит, что вам не повезло.

Смерть – от Бога. Рождение – от Человека. От Рождения можно спастись Абортом, Презервативом и проч. От Смерти Спасения НЕТ!!!

Умирать надо молодым – тогда по тебе будут плакать. Когда умирает старик, все облегченно вздыхают – наконец-то!

Количество мертвецов априорно больше количества живых. По-этому, если мы будем сохранять каждую могилу, то живым негде станет жить.

Жизнь можно любить только тогда, когда о ней ничего не знаешь. Поэтому радуются ей только дети и идиоты. Посмотрите на их улыбки!

Сначала прилетает аист, потом летит время, затем слетаются вороны.

Курение убивает. А что некурящие живут вечно? Какой пошлый лозунг!

Для любого из нас, как бы он не жил – жизнь проигрыш.

Самоубийство – сила слабаков. Будучи не в силах преодолеть тяготы жизни, они демонстративно уходят, преодолевая саму жизнь.

Только страсть к наслаждениям держит нас на этом свете. Отними наслаждения – и все тут же поймут бессмысленность своего существования, и покончат жизнь самоубийством, быстро и безболезненно, не дожидаясь когда Бог сделает с ними тоже самое, только в жестоких мучениях.

Жить для себя человеку чаще всего не позволяет безденежье.

Кто не живет – точно не умрет!

Оттого ЧЕМ ты живешь, проистекает КАК ты живешь.

Душа и тело – горючее жизни. Поэтому те, кто тлеют и коптят, живут долго.

Жизнь так коротка, что если задумываться о ее смысле, можно не заметить как она пройдет.

Если начинаешь новую жизнь, значит завершаешь старую. Это ли не самоубийство?

Жизнь друга гораздо важнее смерти врага.

Жизнь как шахматы – клеток много, правильный ход – только один, а в результате – ничья.

Жизнь хуже шахмат – ведь куда не пойдешь – все равно умрешь.

В жизни надо не только вовремя родиться, но и вовремя уме-реть.

Лучше хорошо (красиво) умереть, чем плохо (некрасиво) жить.

Если вы не чувствуете груза прожитых годов, значит вы и не жили – жизнь прошла мимо.

Если вам не нравится ваша жизнь – уйдите из нее.

Многие могут гордо и с достоинством уйти из чужой жизни, но не могут также гордо уйти из своей.

Молодые считают смерть наказанием. Старики – наградой.

Человек должен иметь конституционно узаконенное право не только на жизнь, но и на смерть. Не по своей воле приходим, так хоть по своей уйдем

Торопя жизнь, приближаешь смерть.

Тот, кто не приспосабливается – недостоин жизни.

Собаке не только смерть собачья, но и жизнь собачья.

Жить (с большой буквы) до смерти и умереть без мучений – мечта каждого человека.

Достаточно посмотреть как умирающий борется за жизнь, чтобы понять – либо загробного мира нет, как говорят материалисты, либо он – такое дерьмо!

«Отмучался» – вот слово, от которого тепло на душе, и мурашки от страха...

Жизнь не вода, а спирт – пьешь, пьешь, пьешь, а хочется выпить еще и еще, но когда выпиваешь слишком много уже начинает тошнить.

Жизнь со страхом – хуже смерти. Поэтому люди кончают жизнь самоубийством.

Что прожито то прожито, если что-то в прошлом изменить, то это будет не твоя жизнь.

Чужие похороны всегда жизнеутверждающи.

Удивляюсь, как много людей отправляет своих родных умирать в больницу. «И хоть бесчувственному телу...» – сказал поэт, но лучше дома все же помирать.

Смерть, как и рождение – божий промысел. Нечего печалится о умерших.

Молодым умирать легко – их жизненный багаж невелик, его легко унести с собой в могилу.

Спешите успеть – завтра может и не быть!

Все люди уходят навсегда, но только избранные – неожиданно, это – награда от Всевышнего.

Погибают, в основном, малообеспеченные – их жизнь настолько грустна, что они ею не дорожат!

Если ты смеёшься всю жизнь, то после смерти по тебе никто не заплачет.

Сколько на Бога не уповай, а все равно – мучайся и умирай!

Если ты проснулся и видишь потолок, значит ты еще не умер.

И сила, и ум ерунда, поскольку бессильны против смерти.

В земле, как в бане – все равны – и генерал, и солдат, и силь-ный, и дурак.

Смерть – не вопрос, а ответ о смысле жизни. Когда мы выбрасываем на помойку сломанную вещь, то оцениваем насколько хорошо она нам послужила.

Если умирает человек, то говорят – он отмучился, когда умирает журналист говорят – все отмучились!

Боятся смерти только те, кто в жизни преуспеть сумел.

Бесцельных людей не бывает. Цель любого человека – смерть, ибо как не крутись, а без нее не обойтись.

Смерть богача – моральные страдания – столько любимых ве-щей, пристрастий, удовольствий, недоделанных дел он оставляет навсегда.

Бедному умирать легко – он ничего не оставляет здесь.

Как хочешь, так и живи – все равно смерть впереди!

Последние минуты жизни страданиями и мучениями могут на-чисто перечеркнуть все прошлое счастье.

Жизнь всегда успешна, как бы ты ее не прожил – другой все равно не будет – не с чем сравнивать.

Рождение – для людей. Смерть – для Бога. Для рождения – нужны, и мужчина, и женщина. Для смерти – ничего не нужно.

Жизнь – настолько прозаическая штука, что, если не врать, то станет неимоверно скучно.

Только попривыкнешь к жизни, а уже старость – вот и конец!

Единственно, в чем каждый из нас уверен, так это в своей смер-ти. Все остальное – под вопросом.

Обретение смысла жизни несет в себе смысл ее завершения. Поэтому смена мимолетных удовольствий подталкивает жить дальше.

Смерть – выход, может и не лучший, но абсолютно из любой ситуации.

Пропагандируют не боятся увечий и смерти обычно те, кто сам этого безумно страшится.

Покажите хотя бы одну жизнь без боли и разочарований.

Счастье не в количестве прожитых лет, а в их качестве!

Какую жизнь прожил – таковы и ощущения.

Даже о грустном весело вспомнить – это же прошло

Зачем анализировать то, что уже случилось. Никаких выводов – не сделаешь. Жизнь каждый раз преподносит новые сюрпризы...

Не умереть – не значит выжить!

Иной раз Бог продляет наши годы, чтобы подольше поиздевать-ся над нами!

Смерть – для всех одинаковая, разнятся только предсмертные мучения.

Каждый из нас, умерев поймет, что загробного мира не сущест-вует. Но будет уже поздно.

Странный обычай гасить свечи на день рождения. Ведь свеча символизирует жизнь. Видимо хотят подчеркнуть, что прошедшие годы уже не вернуть.

Судьба однозначно крепче – убив тебя, она продолжится в дру-гом, но убив судьбу, ты умрешь сам и не продолжишься ни в ком.

Смерть – правило без исключения – за миллион лет существования человечества, не было ни одного бессмертного

Каждое сердце рано или поздно остановится.

Жизнь – черновик. Беловик жизни – мемуары.

Как бы вы не прожили свою жизнь – рабочим, крестьянином. се-рийным убийцей, наркоманом, профессором – вы прожили ее хоро-шо, сравнить ведь не с чем – другой у вас не будет!

Меняя образ жизни ты изменяешь самому себе, а значит можеши изменишь, и женщине, и другу, и Родине.

Жизнь всегда неконкретна. Конкретна только смерть. Поэтому гарантии дают только в морге.

Смерть тела – лучшее доказательство бессмертия души.

Секрет жизни – жить в удовольствие! Ведь, чтобы вы не сделали, чего бы не достигли – все это вскорости забудется и разрушится.

Прожить жизнь, не обидев никого, также невозможно, как пройти сквозь толпу никого не задев.

Жизнь настолько коротка, что поторопишь день, и не заметишь как пролетят годы

Жизнь оказалась намного короче, чем нам в детстве казалось.

Смерть берет всех – плохих и хороших, красивых и уродливых.

Некоторые люди, кроме смерти, никому не нужны.

Смерть - лучший друг любого военного.

Жизнь зачастую оказывается намного длиннее любви и предан-ности.

С тобой возник этот мир – уже сформировавшийся, с тобою он исчезнет навсегда.

Дети, которых вырастил – умрут, дерево, которое посадил – за-сохнет, дом, который построил – развалится! ЗАЧЕМ ЖИТЬ!!!!

Самый злой враг – судьба. Это она подстерегает нас на каждом шагу, неудачами, несчастьями и горем.

Куда девается фильм, после того, как сломали флешку? Туда же пойдет ваша душа, когда разложится ваше тело!

Смерть уготована всем – и людям, и животным, и зданиям, и городам, и народам, и государствам. Даже звезды и те умирают.

«Memento mori» думай не только о том как построить, но и о том, как сносить. Не только как купить, но и куда выбросить.

Нелепо умирать за то, что тебя не касается – за идею, за Госу-даря, за народ…

Смерть подводит итоги привязанности. Что имеем – не храним, потерявши – плачем.

Эффект инерции – многие живут по привычке.

Когда общество станет по-настоящему цивилизованным, каждый сможет сам выбирать время своей смерти.

Самая легкая и безболезненная смерть – когда тебе стреляют в затылок.

Если вы способны легко отдать свою жизнь (неважно за что), то значит она не нужна ни вам, ни человечеству. Всего нужней ваша смерть.

Чтобы убить свои мысли – надо убить себя. Теперь понимаете причину самоубийств?

Все дороги в жизни, разными путями, ведут к смерти. Стоит ли карабкаться по кручам, падать, снова лезть, ушибаться, страдать, напрягаться, чтобы прийти туда, куда можно дойти прямой широкой дорогой?

Бытие - лишь временная форма существования небытия.

Кто не болел и не страдал – тот Жизни ни видал.

Счастливы умершие молодыми, ибо не познают они одиночест-ва…

Самоубийство - пробуждение совести, выражающееся в немед-ленном освобождении занимаемого жизненного пространства

Жизнь - заключение, болезнь – прошение о помиловании, смерть - освобождение.

Лето возвратить обратно
Можно, только не бесплатно -
Снова к нам оно придет,
Но год жизни заберет.

Факт неотвратимой смерти наводит грусть, но, когда вспомина-ешь, что и каждый тиран рано или поздно умрет, на душе становится легче!

Многие путают физиологическое существование и жизнь человеческую.

В этом мире только одна правда – СМЕРТЬ – остальное, либо ЛОЖЬ, либо ПОД ВОПРОСОМ.

Жизнь – дорога с односторонним движением – обратно никто не вернулся.

Жизнь человеческую уподоблю свече, не потому, что она зажи-гается, горит и гаснет, а потому, что она почти ничего не освещает.

Разводить многоточия намного легче, чем поставить точку.

Живое – одна из форм неживого, ибо неживое существовало и до живого.

Кто-то кормит кошек, кто-то собак, но каждый из нас будет кор-мить червей!

Время не для людей, оно – для истории.

Жизнь – бессмыслица, посади дерево – оно засохнет, построй дом – он развалится, вырасти сына – он рано или поздно умрет! Что же остается? Только сиюминутность! Маленькие временные радости и удовольствия. Все остальное – тлен.

Как я могу позитивно относиться к жизни, когда знаю, что рано или поздно, все, кого я знаю и люблю, умрут в больших или мень-ших, но все равно в мучениях

Смерть не завершение, а предначало Жизни, Ведь, если Старое не рассыплется в прах – то Новому не найдется места!

Без страха умирает тот, кого убивают в спину.

«Человек помоги себе сам» – апофеоз суицида.

Смерть зря изображают с косой – она не косит, она выметает мусор поэтому должна быть с метлой.

Каждый живет той жизнью, которая его устраивает. В противном случает либо изменяешь жизнь, либо порываешь с ней.

Молодым Смерть видится гадкой костлявой старухой, поскольку она прерывает их наслаждения. Для стариков Смерть – нежная девушка с букетом цветов, ибо она прекращает их страдания.

О том насколько интересна жизнь начинаешь понимать только тогда, когда она подходит к концу.

Если Бог вздумает наказать человека, то даст ему долгую жизнь.

 

За правду не судят! За правду казнят!

Согласен даже на ложь, лишь бы на длинных ногах!

Самая гнусная ложь – недосказанная правда.

Ложь в оправдание – самомотивация.

Правда всегда пессимистична, зато насколько оптимистична ложь.

Ложь всюду и всегда одинакова.

Тайное никогда не становится явным. Если это все же происходит, то явное – ложь, которая появилась на свет лишь для того, чтобы сделать тайное, еще более тайным.

Если людям отрезать языки – они не смогут лгать, но тогда от них не добьешься и правды.

Правду говорить всегда легко и просто, труднее – врать, изворачиваться и придумывать.

Сказанная однажды ложь никогда не породит правду

 Люди настолько привыкли лгать, что называют правду ШОКИРУЮЩЕЙ!

 В спорах рождается истина. Поэтому уходят от него те, кто боится услышать ПРАВДУ.

 Разница между «фантазией» и «ложью» заключена в отношении к говорящему. Про уважаемого говорят – «фантазер», про не любимого – «лжец».

970 г. Оргазм Роттердамский

Родители, за своими насущными заботами, часто не прислушиваются к тому, что говорит, о чем думает или о чем мечтает их чадо. И вообще – большинство родителей, выходцев из простого народа, мало заботят духовные запросы ребенка. Все их внимание сводится к простому (поэтому они и простолюдины) – к тому, чтобы накормить, обуть, одеть… В лучшем случае – подсунуть книжку, сводить в театр или на выставку. На какую выставку или спектакль? А на тот, на который все ходят. И не более. А уж обсудить с ребенком увиденное, услышанное или прочитанное – увольте! И без того хлопот хватает! Тем более в то далекое, очерёдное (когда все стояли в очередях), время, в которое все мысли почти всех родителей приковывались только к тому, чтобы что-то ДОСТАТЬ. Неважно что – колбасу на праздник или зимние сапоги. Любой вещь надо было найти и в очереди за ней постоять.

Но, с какой-то стороны, это было и хорошо. Гораздо хуже, когда родители, не понимая или не вникая в сказанное детьми, пытаются вскользь отвечать, переводя обсуждение в совершенно неверное русло, что приносит неизмеримо больше вреда, чем пользы.

Мне повезло. Я воспитывался в атмосфере, где все было пропитано тем, что «отец – подлец». И, естественно, когда один родитель хулит другого, то для ребенка, меркнет святость самого понятия «родители» и поэтому, уже, и ни отец, и ни мать, не представляют для него никакого авторитета.

В классе четвертом, когда мы проходили историю Средних веков, уже не помню по какой причине, но вроде бы (или может быть это не так) поскольку оный мыслитель написал «Похвальное слово Глупости», а мать меня всегда честила за глупость, то именно об этом «Похвальном слове…» я и хотел с ней поговорить. Как большинство детей, я, для разговора с матерью, выбрал самое неудачное время – в тот момент, когда мы шли по улице. Дети часто предпочитают для разговоров с родителями именно это, неудачное с точки зрения взрослых, время, как мне кажется по той причине, что именно здесь, на улице, их головы свободны от детских забот. Ведь дети, как это бы не показалось странным с точки зрения взрослых – очень занятая часть общества. Ни дома, ни в школе, ни во дворе – они не сидят без дела, они всегда что-то делают или руками или головой. Ведь детство – период познания и осознания окружающего мира, от которого взрослые успешно абстрагируются. Их не волнует, почему небо голубое или почему трава зеленая, но зато они знают как добывать пищу!

А вот, когда дети идут по улице, рассматривая окружающий мир, их, детские, мысли не задерживаются на одном месте, а переключаются с одной темы на другую с такой же легкостью, как их взгляд перескакивают с одного предмета на другой.

Но…

Стоило мне только открыть рот и произнести «а вот Эразм..» (я не успел даже добавить «Роттердамский», как мать сделала испуганное лицо, завопив: «Тише! Тише!» (я, как большинство детей в этом возрасте, не говорил, а визжал громким дискантом) и трагическим громким шепотом добавила: «Это нехорошее слово! Его нельзя произносить!» Вначале я был поражен таким поворотом событий. К тому времени я уже знал очень много нехороших слов, нередко употребляя их и вслух, в отсутствии взрослых, но чаще всего про себя. И среди них не было ни одного ИМЕНИ. В том, что «эразм» –- имя я не сомневался, ведь так было написано в учебнике. А учебник (и я в том был абсолютно уверен) знал гораздо больше моей матери. Поэтому я счел, что она, как все женщины – дура и не стал, ни спорить с ней, ни продолжать этот разговор, который она, по моему мнению, понять не могла. И был прав, хотя причины ее гнева для меня были не ясны.

Чтобы разобраться в этом, мы с Колькой и Илюшкой перебрали все известные нам «матерные» слова, но никакого «эразма» там не нашли. Пришлось спросить даже у старших – то есть у Гуся, росшего в семье пропойц, ругавшихся между собой всеми мыслимыми и немыслимыми словами, почти что каждый день; которого я, лично, побаивался, но Илюшка, как самый здоровый из нас, нет. Гусь уверенно, со смешком, заявил, что «эразм» – никакая не матерщина! Добавив при этом, что знает похожее слово «маразм», которым ругаются иной раз его родители. Но это точно не матерщина, поскольку это слово произносит врач, приходя к его больной прабабушке. Все это еще раз убедило меня в том, что мать многого не знает и не всегда говорит правильные вещи, но хочет казаться умнее меня. На этой мысли я окончательно успокоился и почти забыл об этом. Хотя…

Хотя через долгих два года (долгих-долгих, для человека, которому от роду всего десять лет), когда пробуждение мужественности познакомило с новыми как словами, так и ощущениями. Я узнав про «оргазм», сразу понял почему тогда взбеленилась мать и почему даже Гусь не смог объяснить нам это. Ведь слово НЕ БЫЛО РУГАТЕЛЬНЫМ! Скорее это медицинский термин, как импотенция или менструация, который люди, по своей врожденной глупости, стесняются произносить, но нецензурным не считают.

С той поры, стоит только речи зайти о «Похвале Глупости» или о самом Эразме Роттердамском я не могу не ляпнуть: «Оргазм Роттердамский» и, вдобавок, не рассказать эту историю.

1996 г. Начальник! Ну все так плохо…

Устоявшееся мнение утверждает, что лгать грешно…

Ну мне, пишущему эти строки, как всякому, кто в той или иной степени причастен к волшебному миру искусства, с этим трудно согласиться. Всякое искусство есть вымысел, фантазия автора, а вымысел, соответственно, есть ложь. Искусство, и показывает, и рассказывает о том, чего нет, никогда не было, не будет, да, и кто его знает, могло бы ли быть вообще. Даже фотография, родившаяся как способ фиксации окружающей действительности, будучи чистойя правдой, довольно быстро изолгалась, благодаря художественным приемам разрезания, склеивания, ретуши и т.п., лишившись документальности. зато стала искусством,.

Поэтому, читая книги, смотря фильмы, слушая музыку и любуясь картинами, люди купаются в море лжи и не считают умение лгать за порок, а, совсем наоборот – за талант и гениальность.

Но вот в чем я абсолютно уверен – это в том, что лгать не просто сложно, а очень сложно. Сколько же всего надо держать в голове! И для этого необязательно сочинять роман или там, повесть – достаточно просто обмануть жену, сказав, что ты был не там, где ты был. Единожды солгав, приходится создавать альтернативный мир, чем-то подобный реальному, но существующий только в твоей голове, который нельзя, ни увидеть, ни осязать, а можно только помнить и представлять.

И, чем больше у человека лжи, тем больше становится этих альтернативных, выдуманных миров, в которых параллельно реальной, волей-неволей, идет своя, выдуманная, жизнь, за которой надо следить и хорошенько помнить в каком из миров ты сейчас находишься, чтобы не опростоволоситься.

Не буду повторять азбучные истины о незхадачливых мужьях-обманщиках, запутавшихся в лживых мирах, созданных отдельно для жены и каждой любовницы. Лучшее творение на эту тему - притча Козьмы Пруткова «Тихо и громко» - кто не знает – прочтите, благодаря интернету и электронным библиотекам, теперь это не проблема.

Да, сколько же надо помнить, чтобы не запутаться в своих вымыслах. Иногда это удается на протяжении длительного времени, но… и на старуху бывает проруха – гласит народная мудрость. Любая система рано или поздно дает отказ.

Подобное произошло с моим знакомым Вовой Левитом, когда он купил себе подержанный автомобиль «Фольксваген-Пассат» вместо, бывшего у него до той поры Жигуля-четверки.

С этим Фольксвагеном сразу же вышли какие-то нескладехи. Началось все с того, что, сразу же после покупки, он сломался и его пришлось около недели ремонтировать. А поскольку Вовка купил его у каких-то своих, не то родственников, не то знакомых, скандалить по этому поводу он не стал, а просто, затаив злобу, смолчал.

К тому же в нашей стране, задавленной (иначе не скажешь) воспоминаниями о Второй Мировой войне, еврей покупающий немецкую автомашину вызывает вполне обоснованные насмешки. В данном случае, тотчас нашелся шутник (имени которого я приводить не буду) рассказавший, что немцы, помимо Фольксвагена (народного автомобиля), разработанного для немецкого народа, создали отдельную марку специально для евреев. И, когда Вова, по простоте душевной, спросил: «Какую?», то, под громкий хохот, получил ответ «Газенваген»! Так и приклеилась эта кличка к Вовкиному Пассату. Чуть чего – «Ну как твой.. (и после небольшой паузы с нахальной ухмылкой) Газенваген?» Вовку это бесило, но автомобиль он не менял, упорно продолжая терпеть издевки.

Вообще-то Вовка фанатом автомобилей не был и с трудом мог отличить свой Пассат от какой-нибудь Тойоты или Хонды. Для него автомобиль был не роскошью, не самовыражением, как для большинства русского народа, а всего лишь средством передвижения. Поэтому, пересев с Жигулей на Фольксваген он особой разницы не почувствовал. А может и заметил что-то , да не придал этому особого внимания, Руль там же, педали те же, даже кузов почти такой же – универсал. Что там было четыре колеса, что здесь – и все равно - четыре.

В те годы, он арендовал цех на авиационном заводе, а поскольку его тесть входил в руководство этого завода, то оформил его, чтобы не вызывать лишних вопросов, слесарем с выдачей соответствующих документов, которыми Вовке неоднократно пользовался, чтобы отмазаться от ГАИшников. Тогда зарплаты были низкие, а безработица высокой, менты были злы, и на власть, и на страну, поскольку на фоне всеобщей разрухи они поняли, что упускают бразды правления, которые давали им пусть и не очень большой, но постоянный «левый» доход. Поэтому, прикинувшись «своим», то есть таким же, пострадавшим от краха СССРа «шлангом» можно было уйти от наказания.

Вот как-то едет Володя домой, после напряженного трудового дня, усталый. В голове никак не утихнет шум и гам от очередной перепалки с рабочими, которые, как это постоянно бывает с подчиненными, стараются сделать все по-своему, а не так, как приказал начальник. А потом, вместо того, чтобы признать свою вину и переделать, начинают, вместо этого, доказывать с упорством идиотов, что черное – это, по их понятиям, белое. Причем выворачивая это так, что вроде как за неверно сделанную работу их начальство еще и благодарить должно. Вот и раздумывай теперь как исправить!

И, в такой момент, его неожиданно тормозит гаишник. Весь в своих мыслях, Володя, не задумываясь ни о чем, вылазит из машины, даже не прикрыв дверь, подходит и предъявляет документы, среди которых, специально на такой случай, положен заводской пропуск, с ярко написанным, в графе «Должность» толстой черной ручкой, словом: «СЛЕСАРЬ» и канючит:

- Ну, Начальник, ну все так плохо… зарплату задерживают… работать сверхурочно заставляют, никакой управы на этик буржуев нету… и тут еще ты…

Мент вскинул на него удивленные глаза и, как бы, даже покачнулся от услышанного. Но Вовка, не поняв причины этого жеста, продолжил талдыкать всю ту же дребедень, которую мент слушал со все более и более разгорающейся улыбкой. Наконец, когда Вовка сделал паузу, чтобы заглотнуть побольше воздуха и продолжить говорильню, мент прервал его взмахом своего жезла, ткнув в сторону автомобиля и злобно промолвил сквозь зубы:

– А эту тачку ты тоже на слесарную зарплату купил?


Володя, в ту минуту, был очень далеко от земных проблем и начисто забыл, что у него уж неделю как нет Жигуля, а вместо него теперь Фольксваген, который в нашей нищей стране, даже здорово подержанный, знаменует собою достаток и престиж. Он настолько глубоко ушел мыслями в себя, что, по его же словам, для него было громом среди ясного неба, увидеть вместо ржавой по бокам Четверки, довольно чистенький, ухоженный, зеленый Пассат. Ему, на какое-то время даже показалось, что все это бред, или сон, или его машину угнали… но это не мое! – пронеслось в его голове… усталый ум никак не хотел возвращаться в мир реальности. Поэтому прошло некоторое время, продолжительность которого он так и не смог вспомнить, чтобы осознать произошедшее и сделать правильные выводы, спросив


– «Сколько?»

1999 г. Последний поезд

Существует поверье, что заряженное ружье само собой, хотя бы один раз да стреляет. То есть, говоря проще, если что-то может произойти, то оно рано или поздно происходит.

Я лично имел возможность убедиться в этом, причем в такой острой форме, что мне не удалось избежать, традиционного в таких случаях, холодка по спине.

На протяжении многих лет я ездил в южную часть Завидовского заповедника, расположенную между поселками Туркмен и Решетниково, за грибами. Иногда я отправлялся южнее на Алферовские торфоразработки близ поселка Саньково, где помимо грибов можно было еще собрать и чернику. Впервые там я появился в начале 1980-х годов, когда торф еще вовсю добывали. От него было грязно, вонюче и противно.

С течением лет добыча торфа потихоньку сокращалась и в начале 1990-х годов совсем сошла, слава богу, на нет. Многие карьеры залились водой, став неплохими местами для рыбной ловли, утиной охоты и купания. Да, да – вы не ослышались – именно купания – те, кто не пробовал купаться в мягчайшей болотной торфяной воде с рыжеватым «ржавчинным» оттенком и металлическим привкусом – меня не поймет. Но, поверьте, это действительно несказанное удовольствие.

По поводу утиной охоты, замечу, что умный охотник, чаще всего не ружейный – есть очень много способов охоты без стрельбы и собачьего лая, которые позволяют не пугать дичь и не привлекать внимание егерей, позволяя охотится практически у них под носом.

Хотя, добывать торф, и перестали, и торфяные поезда уже не ходили, рельсы узкоколеек, по-прежнему, лежали на насыпях и по ним, частенько, забирались в лес грибники. Я тоже неоднократно ими пользовался как для того, чтобы быстро и легко пройти вглубь леса[1], так и для того, чтобы заблудившись, выбраться из него – ведь железные дороги в какую сторону по ним не пойди – всегда выведут тебя к людям.

За несколько лет я настолько свыкся с отсутствием поездов, посчитав, что их больше уже никогда и не будет, особенно как заметил, что на некоторых ответвлениях рельсы стали снимать и сдавать в утиль. Да и само узкоколейное депо лежало в руинах, где множество поржавевших, поразвалившихся вагончиков уже было увезено на переплавку. Я не только не встречал движущихся составов, но не слышал и отдаленного шума моторов, что еще более убедило меня в заброшенности сети алферовских узкоколеек.

В конце июля мне нравилось останавливаться за железнодорожным переездом, находящимся по направлению к Южно-Алферовским карьерам. Буквально сразу же за переездом было значительное уширение дороги, да и лес редел, что позволяло поставить машину так, чтобы не мешать проезду, а, при желании и возможности[2], загнать ее в лес, чтобы солнце не нагревало крышу. В пятидесяти метрах справа от этого места начинался громадный черничник, а грибы росли сразу же по обе стороны дороги. Удобное место. (56.431038 36.528854 координаты для любопытных)

И вот осенью 1999 года я лихо катил, по грейдерной дороге, торопясь добраться в предвкушении «тихой охоты». До заветного места оставалось совсем немного, ведь указатель железнодорожного переезда со знаком «Стоп» уже виднелся вдали. Окна в машине были наглухо закрыты с того момента, как я повернул с асфальта на грейдер. Несколько солнечных дней высушили дорогу настолько, что малейшее движение по ней поднимало клубы пыли, поэтому, несмотря на жаркий день, опускать стекла даже на чуть-чуть не хотелось. К тому же, закрытые окна приглушали шум от движения по гравию. И все равно этот шум был настолько силен, что даже при закрытых окнах переговариваться приходилось практически криком.

Переехав через рельсы, я остановился метров через десять, в тени высокого дерева, чтобы перво-наперво размять, затекшие от двухчасововой езды, ноги, а уж потом выбрать место для стоянки. Машина остановилась, двигатель выключился, но, несмотря на это, оставался какой-то посторонний шум и странная вибрация, которым я нашел объяснение только глянув в зеркало заднего вида – позади, через переезд, следовал поезд, состоящий из локомотива на базе трактора ДТ-54 и длинной вереницы раздолбанных, поломанных вагончиков, во многие из которых была навалена какая-то металлическая рухлядь – рельсы, ржавые бочки и проч. Явно все это епьтлдось на свалку!

Е-мое! Меня аж передернуло! Задержись я секунд на пять и проходящий поезд без запинки бы снес меня! Как щепку! Ну и ну! А я-то расслабился! Столько раз проезжал не то, что не глядя, а даже не раздумывая над тем, что надо бы поглядеть по сторонам. Ведь вбил себе в голову, что забросили узкоколейку! И что вышло? Меня же спасла чистая случайность. Ведь я не смотрел по сторонам, уставившись вперед в поисках спасительной, в такую жару, тени. Услышать шум поезда через закрытые стекла и за грохотом катающегося гравия я тоже не мог.

Плохо дело. Да, слава богу, что все закончилось легким испугом, вызвавшим, тот самый, упомянутый выше, холодок по спине.

Потом я узнал, что это был последний поезд.

Осенью рельсы начали разбирать и на следующий год их уже не было совсем к великой радости грибников, которые стали ходить в лес по насыпям не зацепляясь о лежащие шпалы.

Мораль рассказа такова: если что-то может случиться, то оно рано или поздно случится. Я теперь четко помню об этом, запомните и вы.


[1] Тот, кто скажет, что идти по путям, прыгая по шпалам, быстро и легко не удастся, точно не пытался ходить через лес напрямую, а видел только парки с расчищенными аллеями.

[2] Все зависело от того насколько высокой вымахает трава в этом году и куда переместятся «блуждающие» кустарники вроде малины.

1991 г. Только машину мордой к воротам поставьте!

Взаправду говорят, что не Боги горшки обжигают.

Я непоколебимо уверен, что любой человек способен научиться абсолютно всему, чему захочет, было бы желание и, главное, необходимость. Трудно выучиться тому, что не нужно и, поэтому, неинтересно. Вот причина того, отчего мальчишки в два счета учатся играть в футбол, но никак не могут освоить, совершенно никчемные для жизни, физику или математику.

Меня в детстве потрясла сцена из романа Карела Чапека «Кракатик», где главный герой осваивает мастерство верховой езды, через окно. Он не просто запоминает движения, которые надо сделать, чтобы не свалиться с лошади, а осознает, понимает их, с точки зрения механики. Что позволяет ему через определенное время сесть на лошадь, как заправскому наезднику. Я верю в то, что такое возможно и это не досужая выдумка писателя.

Мой знакомец Вова Левит, вернувшись из армии, после которой он, правда, некоторое время поработал на Дальнем Востоке, чтобы накопить немного денег, решил купить автомобиль. И это естественно – какой молодой мужчина, а особенно тот, кто вырос в недрах советского нищенства, не мечтает о собственной машине. Это потом, к старости, приходят мысли о собственном шофере или о такси, а, пока ты молод, все хочется делать самому, вероятнее всего потому, что у тебя хватает на это сил.

Заниматься с инструктором Вовка не желал. Кто-то из знакомых сказал, что ему мешала врожденная гордость. Но это – полная чушь. Тот, кто прошел через горнило советской школы, напрочь лишился желания учиться где-либо и чему-либо.

Покатавшись два вечера на машине своего приятеля под его руководством, Володя понял – только самому можно освоить это мастерство. Никакие «советчики» в этом деле не нужны. От них только помеха.

В те годы, купить советскую машину уже не составляло проблемы. Люди, предчувствуя насыщение рынка, старались избавиться от рухляди, продавая Жигули, Москвичи и Волги по непомерной стоимости[1]. Так что машину он нашел достаточно быстро, причем прямо на том же заводе, где он арендовал небольшой цех с десятком рабочих рук.

Вечером того же дня, пошел Вова забирать машину, которую продавец еще поутру закатил на заводской двор. Он расплатился, не прислушиваясь к, традиционной в подобных случаях, болтовне продавца о достоинствах продаваемого автомобиля, о том, как ему тяжело с ним расставаться (прям, как с родным!) и обратился к нему только с одной просьбой – поставить автомобиль мордой в направлении выездных ворот.

Эта просьба вызвала у продавца некоторое замешательство. Поскольку он, получивши деньги, побоялся что не пришлось бы их возвращать обратно, расценив сказанное, как определенную проверку своего автомобиля. Он замялся и начал выспрашивать: «А почему?.. А зачем?..» На что Вовка совершенно четко ответил, потому что разворачиваться а уж, тем более, ездить задним ходом он еще не умеет.

Его «чистосердечное признание» усилило замешательство, так как продавец, стал показушно горевать – зачем же он продал свой любимый автомобиль тому, кто разобьет его в первый же день. Чухмарю-неумейке, купившему права и многословие в том же духе…

Стенания, теперь уже бывшего, владельца машины были резко прерваны Володей, который заметил, что если тот немедленно не заткнется, то деньги ему придется возвратить, а Вовка возьмет машину у другого жигулиста.

Продавец, теперь уже молча, развернул автомобиль передом по центру ворот и незаметно, бочком-бочком, отошел к своим приятелям, стоящим на отдалении, давая тем самым понять, что с деньгами он расставаться не намерен, даже, если этот автомобиль будет превращен в груду металла прямо сейчас же на его глазах.

А у Володьки прибавилось одной проблемой! До этих слов она была только одна – доехать с завода до собственного дома. Теперь возникла другая – не дать возможности этим паршивым работягам поглумиться над собой, потешаясь над тем, что он разбил машину. Поэтому надо было не только доехать до дома без аварии, но завтра еще и приехать на работу. И не только завтра, а еще в течение долгого-долгого времени ездить безаварийно, пока память об этой сцене не выветрится из людской памяти.

Провожаемый десятком, чьих-то внимательных, а чьих-то насмешливых, взоров, он сел за руль и уверенно включил стартер. Это было одно из двух действий, которые он освоил покатавшись с приятелем. Второе – трогаться с места[2]. Все остально было ему незнакомо. Даже езда по прямой.

Ну вот он и тронулся. Правда потом, минуты две-три постоял перед открытыми воротами, не решаясь выезжать, поскольку никак не мог рассчитать – удастся ли ему вписаться в поток или нет. Наконец, дождавшись, когда на дороге до соседнего перекрестка не осталось ни одной машины[3], он смело повернул направо.

Мнения зрителей разделились, хотя большинство склонялось к тому, судя по резкости трогания-торможения, что Вовка совсем не в зуб ногой и расшибется на ближайшем перекрестке.

Хорошо, что никто из них толком не знал где он живет! Ведь тогда бы они удивились – почему он сворачивает направо, когда к его дому надо было ехать налево. А поняв почему – никто бы не поверил в то, что Володька сможет доехать до дома не помяв машины. Ведь он решался только на правые повороты. Район был ему хорошо знаком – здесь он вырос и мальчишкой обегал все дворы в округе. Поэтому все улицы, и повороты он знал преотлично. И добраться до дома поворачивая только направо мог, но… это значительно удлиняло дорогу. Да еще… одно… ему хотелось бы ехать так, чтобы на перекрестках были светофоры. Не то, чтобы он был не в ладах с правилами проезда нерегулируемых перекрестков, но… не нравились они ему необходимостью присматриваться к знакам. Когда ты первый раз за рулем, то тебе уж точно не до знаков!

Может быть он приехал домой и побыстрее, но его величество случай заставил проскочить один из правых поворотов. Маршрут усложнился и удлинился. Но Володя не зря называл себя «упертым», не зря неоднократно писал заявления об отправке в Афган – не был он тем, кто отступает перед первым препятствием и при малейшей опасности опускает руки. Ни этот поворот, значит будет другой – сказал он и поехал вперед…

В общем, где и как он плутал вылетело из его памяти – настолько сильно морально и физически устал он за эту поездку. Но через два с половиной часа все-таки целым и невредимым приехал домой.

А через неделю, освоив левый поворот, он стал доезжать до работы за 11 минут.

Не боги горшки обжигают!



За все, прошедшие с той поры, годы, он только раз попал в аварию, когда, не заметив в темноте отсутствия крышки люка телефонного колодца, влетел в него и остался без правого переднего колеса, которое было просто выдрано вместе с подвеской из его джипа.


[1] Моя знакомая, вынужденная подвозить товары своим продавцам на рынок, приобрела в 1991 году Иж-комби (посмотрите в интернете, что это такое) выпуска 1976 года за 1000 долларов! Хотя грех жаловаться – он проработал целый год, прежде чем рассыпался.

[2] Восторгаюсь Вовкой, который освоил трогание с места автомобиля без коробки-автомата буквально за один-два часа. Мои ученики в автошколе тратили на это более десяти часов.

[3] Тогда это можно было легко сделать. Сейчас, через четверть века, ему пришлось бы крепко попотеть. Или ждать до скончания века или рисковать.

014 г. Лена…Лена, как ты постарела!

На днях я как-то неожиданно для самого себя, завернул в свой старый двор. Иной раз хочется с тихой грустью посмотреть на те места, где ты провел свои юные годы, где, перефразируя слова известной песни, «каждый куст знаком». Хотя за полвека от тех кустов ни осталось и следа. Но я помню его еще тем, старым, с аккуратными кустиками вдоль дорожек, с казавшимися нам огромными, зарослями между соседними домами, с площадочкой, где вешали белье и заветным кустиком неподалеку, где можно было здорово прятаться,, играя в жмурки. Я помню, что этот маленький стометровый дворик вмещал в себя целую вселенную – вселенную нашего безмятежного детства, вселенную нашей дружбы, игр и забав.

И вот, идя по дорожке, к бывшему магазину Радуга я, с удивлением, в толстой грузной старухе, тяжело переставляющей свои раздутые ноги, узнал Лену, которая хоть и не была моей одноклассницей, поскольку училась классом старше, но всегда участвовала в наших детских играх, вплоть до той поры, когда пробуждение пола заставляет, в своих играх, отмежевываться девочек от мальчиков, только с той целью, чтобы свести их снова через несколько лет, но уже в играх другого плана.

Обрадовавшись, я подошел и поздоровался с ней. Она, несмотря на то, что мы не виделись лет тридцать, тоже узнала меня и не на шутку бойко разговорилась, выкладывая все, без утайки, как часто бывает с людьми при встрече с незнакомым человеком. Да-да. Жизненный опыт показывает, что откровенность бывает только между незнакомыми людьми, которым нет до тебя никакого дела, которые слушаю тебя, как слушают рассказчика на концерте - внимательно, сопереживая ему в каких-нибудь моментах, но в целом – абсолютно бездушно. На чем, видимо, и основано таинство исповеди. Со знакомыми люди прижимают языки. Непонятно почему, но прижимают. Может боятся, что сказанное (как говорят в детективах) будет использовано против них, а может просто – боятся впоследствии глядеть в глаза человеку, который знает про них всю правду.

Рассказ ее был очень прозаичен и тривиален. Училась… работала… вышла замуж за ровесника-токаря, с которым познакомилась на танцах, родила дочь. Муж запил через год после свадьбы, запил крепко… развелась, потом еще раз вышла замуж, но уже за инженера постарше себя… родился сын. Но в конце 80-х годов у этот муж пристрастился готовить бражку, именуемую тогда «салют Горбачеву», чем испортил себе печень и в конце концов, долго болея, около десяти лет назад умер, не дожив до пенсии.

Дети выросли и разбежались. Помаленьку растут внуки, но без нее. Получилось, что она, как бабушка, никому не нужна. Дочь замужем за офицером – живет в военном городке, а с невесткой отношения совсем не сложились. Вот и не ходит, ни она к ним, ни они к ней. Раз-два в год заскочит сын поздороваться – и прощай мама – семья ждет. Уж год как она на пенсии, а заняться совсем нечем. Скучно…

Работать пойти – да стали ноги отекать – болят ноги, вены, колени – за прошедшие с нашего детства полвека, слишком грузная стала Ленка. Вот и приходится бесцельно ходить – то в магазин, то обратно домой.

Говорили, мы, говорили… и вдруг она как-то неожиданно, без всякой связи с обсуждаемым, ощетинилась… лицо исказилось гримасой боли, глаза сузились, губы поджались… что такое? Да – отвечает – эти дети – опять визжат – не могу! Голова от них раскалывается!

Я прислушался – вдали, действительно, разносились негромкие детские крики. Кто-то, уж считай, правнуки, снова играли в моем старом дворе, Я улыбнулся – жизнь продолжается – мелькнуло у меня в голове. И было в этом крике, что-то жизнеутверждающее, святое, вечное, что позволяет человеку спокойно умирать, не горюя о своем уходе. Но Лена была совсем иного мнения. Она не могла спокойцно стоять на месте, дергалась, стала путать слова и сказала, что пойдет домой, Настолько сильно у нее начала болеть голова от детских голосов.

Мы простились.

– Может еще увидимся сказал я ей, а сам подумал: Ох, Лена, Лена, до чего ж ты постарела…

И вспомнился 1967 год. Той золотой осенью, после школы, мы пошли с тобой за дом собирать цветные листочки и громко спорили, кто из нас собрал букет красивее. Мы бегали, наперегонки, зажав в каждом кулачке, по огромному вееру из желто-зеленых и желто-красных листьев, и спорили… спорили… спорили громко, пытаясь перекричать друг друга…

Из окна высунулась толстомордая Поносьевна (Анна Осиповна) и стала прогонять нас, так как ее голова раскалывалась от наших криков. А ты стояла прямо перед ее окном и размахивала веерами, крича: «Скажите, что мои листики лучше, тогда уйду!»

Поносьевна кричала: «Подите прочь! Подите прочь!», напоследок плеснув на нас, как на кошек, кастрюлей воды и мы ушли, смеясь над старой дурой, которая не замечает таких прелестные листиков, а все варит и варит свое варенье, от которого раздулась как воздушный шар. Мы надеялись, что она скоро лопнет.

Нам было весело и мы все смеялись и смеялись, а потом стали собирать листья в охапку и обсыпать ими друг друга…


Старость бывает не только страшна, а, подчас, просто ужасна!

2004 г. Ух! Про тебя и забыл!

Рассеянность и забывчивость, ставшая притчей во языцех во многих воспоминаниях и анекдотах про ученых, людьми нередко распространяется и на всю интеллигенцию. Что, в сущности, не противоречит истине. Но интересно и непреложный факт – про занимающихся физическим трудом ничего подобного не рассказывают. Нигде нет никаких упоминаний про забывчивых рабочих и рассеянных крестьян.

Многие, по простоте душевной, считают, что рассеянность ученых происходит от того, что они постоянно размышляют об отвлеченных понятиях, пребывая как бы не на земле, и забывают, о земном, о насущном. А рабочему человеку, дескать, думать не пристало, его задача – махать руками или ногами, а то и тем и другим одновременно. Соответственно, по такому рассуждению, мозг рабочего совершенно свободен от мыслей. Поэтому он и не забывает надеть брюки, выключить свет, расстегнуть ширинку, прежде чем пописать, и так далее.

Такое мнение в корне ошибочно. Оно порождено и муссируется той многолюдной межклассовой прослойкой, которая до умственного труда еще не доросла, а с физическим – давно распрощалась. Раньше их называли клерками или чиновниками, потом инженерами, а сейчас очень метко окрестили офисным планктоном.

Будучи вдалеке от обоих форм труда, им трудно понять и тех и других, поэтому разобраться в истинном положении дел для них не представляется возможным. И первостепенную роль в этом играет то, что офисному планктону неведомо чувство личной ответственности. Неведомо не потому, что они безответственные, а потому, что с них ничего, никто, никогда не спрашивает. Слишком мелки они сами и столь же мелок их труд, чтобы нести за него какую-либо ответственность.

Люди умственного и физического труда знакомы с личной ответственностью. Но…насколько же разнится эта ответственность у тех и у других.

Что случится, если музыкант сыграет не те ноты, певец, забыв текст, переврет арию, художник, в рассеянности, нарисует, что-то не так, а писатель потеряет логическую нить в романе? Да, ничего не случится! Ничего особенного не произойдет! Особенно, если это признанные мастера своего дела. Их оплошность назовется новшеством, новаторским прочтением или свежим авторским решением, интерпретацией, оригинальностью, но никак не преступлением. Если же подобное свершит некто малоизвестный, то его упрекнут в незначительных ошибках, от которых он, конечно, в будущем, при развитии своего таланта, постарается избавиться. И все…– небольшое порицание и добрая усмешка. Бояться нечего!

А если вдруг забывчивый ученый, состряпает ошибочную теорию, так его только (про себя, конечно) благодарить будут. Его ошибка даст возможность отличиться другому ученому, который отыщет ошибку и в пух и прах разобьет неверную теорию, на развалинах которой воздвигнет свою, быть может, также ошибочную. Причем, и мы видим тому немало примеров, в лучах славы будут купаться оба. История назовет это прогрессом, но никак не преступлением.

Но как же тяжко рассеянному рабочему! Ведь за каждый промах его ждет серьезное и, порою, очень жестокое наказание. За испорченный костюм, портному могут попросту набить морду, а за разбитый автомобиль, самолет, поезд, за загубленные жизни – шофера, пилота, машиниста отдадут под суд и будут гноить в тюрьме многие-многие годы.

Отсюда мораль – рассеянные рабочие – долго не живут. Я думаю, что изначально их столько же сколько и рассеянных ученых, но они быстро уничтожаются, стоит только их рассеянности проявиться.

Вот небольшой пример, как опасна забывчивость для рабочего человека.

Вова Левит, мой знакомый, купив подержанный джип, сразу же отправился на нем в Тулу. Туда он доехал быстро и без проблем, а на обратном пути, откатившись всего километров на десять от Тулы, старый джип забыковал и встал, словно лом в одной, очень дурно пахнущей, субстанции.

Вечерело…

Позади длинный летний трудовой день…

И в голову лезли одни, только грустные, мысли…

Ремонт в местных мастерских? Просто ужас! Вернуться в Тулу, пригнать эвакуатор, найти мастерскую по Range Rover – сколько времени на это уйдет? А дальше что…? Запчасти? А они у них есть? Значит гостиница… и сколько впустую потраченных дней?

Гораздо проще было бы вернуться в Москву и там, спокойно, выгнав из гаража старую машину, решать вопросы ремонта новой…

Значит нужен буксир…

Долго ждать не пришлось. Не прошло и десяти минут, после того, как Володя с тросом в руке, грустно встал на обочине, а фура уже тут как тут. Прицепили трос, обговорили куда ехать и, чтобы водитель был спокоен, Володя сразу дал ему денег… и в этом, как оказалось, была его ошибка. Рабочим надо платить только по выполнению работы и никогда – вперед! Привыкли они к этому и если платишь заранее, то, ощущая тяжесть в кошельке, им кажется, что работу уже сделали и начисто забывают о ней.

Фура тронулась к Москве. Уныло вертя рулем на коротком поводке в такт за болтающимся полуприцепом, Володя горевал, что не сдохни этот чертов джип, летел бы он в направлении Москвы на ста пятидесяти километрах и до темноты уж точно был бы дома. А на тросу это займет целую вечность.

Но не прошло и получаса, как он пожалел о том, что так подумал. Фура, дотоле тащившаяся, как сивый мерин, на скорости не выше семидесяти, неожиданно стала разгоняться. От Тулы до Оки дорога ровная и прямая как стрела. Гони да гони. Вот фура и погнала и не просто погнала, а начала еще и шахматить, то и дело перестраиваясь из ряда в ряд.

Первые два-три обгона Володя вытерпел, в душе даже где-то порадовавшись – ладно, потерпим, зато в Москве быстрее будем. Но, когда фура начала уж слишком резко перестраиваться, и совладать с машиной, чтобы не никого зацепить, стало внапряг, Вовка озверел. «Вот сукин сын! Кончай дурить, падла! Ведь я же на тросу!» – подумал он и просигналил… потом еще раз, потом еще, и еще, и еще… Клаксон надрывался, но до водителя фуры эти звуки не долетали! Глухо!

Попытка помигать фарами не дала никакого результата.

Глухо!

От волнения руки и лоб покрылись каплями пота.

Стало ясно, что водитель фуры за ревом двигателя и грохотом всех своих восемнадцати колес не слышит ничего. Да и не хочет слышать. Зачем ему это надо! «Небось еще и радио включил, чтобы не заснуть. Ну ты у меня уснешь навеки!» – подумал Левит и тут же вздрогнул – «если я, конечно, останусь жив».

Автомобиль по-прежнему несся вперед резко выкручивая, то вправо, то влево, а за ним, как собачий хвост, из стороны в стороны болтался володькин джип, подчас вылетающий, то на одну, то на другую обочину и поднимающий при этом целые облака пыли. Но водитель фуры не смотрел в зеркало и не вспоминал о том, с кем он связан одним тросом.

«Забыл! Этот гад про меня забыл!» Такая мысль, как тяжкий молот, стучала в вовкиной голове. При очередном обгоне, когда он еле-еле втиснулся в ряд, его передернуло всем телом… становилось уж совсем жутко…

В голову лезли непростые мысли: «Что же делать? Как остановить этот проклятый буксир, забывший о том, что он буксир?» и еще гаже: «Если этот козел резко тормознет – я же в лепешку размажусь о его задник!»

От таких дум у него вспотело все, что только могло потеть.

Обгоняемые водители из числа тех, которых Вова успел разглядеть, судя по всему, осознавали, что происходит и, слава богу, помимо воплей и размахивания руками, еще и освобождали дорогу, чем, собственно говоря, спасали не только его, но и самих себя.

Через час такой езды, проболтавшись за фурой, как сопля в проруби, безрезультатно пытаясь привлечь внимание водителя к себе, Вовка сказал: «Стоп! Я больше не могу! Пусть эта фура горит огнем… найду другую… пешком пойду… это лучше… и безопасней». И, с этими словами, он решился на самое последнее, что можно было предпринять – оборвать трос резким торможением, при этом постаравшись не перевернуться и не улететь, куда-нибудь в сторону. Резко нажав на тормоз, он ощутил сильный рывок, вдавивший его в сиденье, машину затрясло будто бы он поехал по ухаебам, потом закидало вправо-влево, но… трос не оборвался – прочный был, зараза! Трос не оборвался и со второго раза… а на третью попытку Вовка уже не решился.

Накатилась дикая безысходность.

Усталость начина сказываться не только в мышцах, но и в душе. Казалось, что этому вояжу не будет конца, а если он и завершится, то не иначе как в тот момент, когда Вовка, вылетев, в очередной раз, на обочину, не совладает с машиной и перевернется, запрыгав-заскакав, как резиновый мячик по дороге, влекомый вперед бешено мчавшейся фурой. В какие-то моменты, ему хотелось бросить руль, закрыть глаза и зареветь, как в детстве, в надежде, что этот кошмар развеется как дурной сон. Но жажда жизни превалировала и не давала опустить руки, заставляя бороться до конца.

За Серпуховом движение стало плотнее и фура уже не так часто перестраивалась, зато стала больше разгоняться и тормозить. Поэтому Вовке, намертво прикрепленному к ней тросом, спокойнее не стало.

В общем дорога до поста ГАИ, где фура, наконец-то остановилась, с одной стороны, пролетела как одно мгновение, с другой стороны, показалась целой вечностью.







С трудом переставляя, затекшие от непомерного напряжения, ноги с подрагивающими руками и заплетающимся языком, Володя, тяжело дыша, шел вдоль борта фуры, задумываясь над тем, что же ответит ему водитель в свое оправдание? На какие хитрости он пустится, чтобы отвертеться?

Подойдя как раз в тот момент, когда фурщик передавал менту свои документы, Вовка понял, что не может найти подходящих слов, поэтому буквально выдавил из себя бессвязную фразу из одних междометий, пробормотав что-то вроде: «Ну… ты… чего…»

Оба, и мент, и водила, повернулись к нему и смотрели с откровенным удивлением. Ну с ментом ясно – он видел Вовку в первый раз и, вообще, не понимал к кому из них тот обращается. Но водитель-то… каков – продолжал смотреть на Володьку совершенно не узнавая его. Заметив, что Вовка смотрит только на водителя, мент, ничего не говоря, переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что же между ними происходит. Напряженная пауза затянулась, но вдруг по лицу водителя побежали какие-то тени, он, неожиданно, махнул рукой, потом головой, улыбнулся, ухмыльнулся, можно сказать прихохотнул, стукнул себя правой рукой по затылку, еще раз махнул рукой и все с той же ухмылкой, проговорил: «У черт! Про тебя я и забыл!»

К этому времени к Володе уже вернулся дар речи и он, сквозь зубы, проговорил:

– Твое счастье, что милиция рядом, но не дай бог еще раз на моем пути встретится – порешу!

Повернулся и пошел отсоединять трос.

2002 г. Пэ-рэ-дный привод нэ нэсет!

Люди, вообще, по большей части, плохо слушают то, что им говорят по разным причинам. Одни – по беспросветной тупости, другие – из-за непомерной лени, третьи – потому… потому что так привыкли. Ну, а совсем наглые оттого, что считают себя умнее других.

В основном, люди слышат и запоминают лишь отдельные слова, из сказанного им, заполняя промежутки между ними тем, что додумают сами в силу своего настроения, умственных способностей или, попросту, желания. Порою, таким образом, изменяя смысл на полностью противоположный. Замечу еще одну важную деталь – люди улавливают из сказанного только то, что хотят слышать, что им выгодно или приятно слышать. Все неприятное и негативное они упорно отказываются воспринимать. Самый лучший пример этому – пациенты на приеме у врача. Интересно бывает узнать, что же остается в их памяти, после того, как они покидают кабинет. Какой же буйной фантазией надо обладать, чтобы так перековеркать услышанное.

Причем люди, чаще всего, настолько уверены в том, что все это они не напридумывали сами, а услышали из чужих уст, что поражаешься человеческой твердости и упорству…или наглости, на самом деле. «Ну как же – вы же мне сами говорили», «Вы же обещали…» «Я же рассчитывал…» – традиционные упреки в подобных случаях. Никакие доводы, о том, что ничего подобного они слышать не могли, в этой ситуации люди не выслушивают и не воспринимают.

Вот яркий пример вышесказанному.

Пересечение Коровинского и Дмитровского шоссе возле Дома Метростроя в сторону Центра. Кто знает этот перекресток, тот помнит, что Коровинское шоссе здесь, как не странно, идет по прямой и становится Дмитровским, а само Дмитровское шоссе сворачивает влево. Зима – дорога не то, чтобы завалена снегом, а покрыта местами каким-то тонюсеньким ледком, который потоком растопляется и превращается в воду, но как только движение, хотя бы на минуту останавливается, вновь становится льдом.

Я стою на светофоре в среднем ряду, левее меня красненькая машинка ниже среднего класса – средним она была, когда была новая, а за пятнадцать лет эксплуатации опустилась рангом ниже.

На светофоре, наконец, вспыхивает долгожданный зеленый. Красная машина издает рев, сравнимый по силе и красоте, с ревом стада бизонов, вздрагивает, затем резко осаживается назад, задирая морду – колеса на секунду проскальзывают, и она резво срывается с места, и летит вперед, не обращая внимания на поворот.

Водитель круто делает «руль влево» и, в довершение всего, еще и прибавляет газа, что заставляет машину, все таки, устремиться влево… Все влево, и влево, и влево, вращаясь практически на одном месте в так называемом «горизонтальном штопоре», немного перемещаясь вперед к разделительной полосе. Сделав оборота четыре, а может и пять, водитель, наконец, сообразил, что здесь что-то не так и бросил газ. Двигатель заглох и машина, как бы нехотя, заканчивая очередной оборот, упирается передними колесами в бортовой камень встав аккурат поперек движения.

Подъезжаю поближе и вижу, как из остановившейся машины, буквально вылетает, как говорят в этой стране лицо кавказской национальности, в расстегнутой коротенькой курточке на бараньем меху, в съехавшем на один бок шарфу, с дрожащими, как с похмелья, руками и начинает бегать взад-вперед с криками: «Убью того шакала, который мне машину продал… передний привод не несет, а это… накололи меня… прокатили меня… гавно продали…» и еще много чего минут на десять в таком роде.

Понемногу, как говорится вместе с пылом, шок вышел и когда он, прекратив вопить и бегать, наконец, остановился, я рискнул ему объяснить что же произошло с ним на самом деле и в чем он был совершенно неправ. Но куда там… Он и слушать не хотел! Был непреклонен, как скала – «нэсти нэ должэн!» и «абманули!».

Пнув в сердцах заднее колесо мыском ботинка, он поправил шарф, застегнул куртку (при этом было хорошо заметно, что руки его уже больше не дрожат) и, со словами: «Сэгодня верну эту гадость обратно!», залез в машину.

Ох! Не завидую я этому продавцу!

 

2013 г. Твоя-моя не понимая!

Люди всюду говорят по-разному.

Это касается не только стран и регионов. Даже в пределах одной страны, одного официального литературного языка существуют множества диалектов, наречий и говоров. Но, помимо этого, есть еще и многочисленные разговорные различия, которые не зафиксированы ни в какой литературе и не имеют никакого названия. Наверное многие замечали, что люди, долгое время живущие бок о бок, начинают вырабатывать свою собственную речь, сокращая или выбрасывая многие слова, которые, если можно так выразиться, сами собой разумеются, заменяя иные слова, а порою и целые фразы, жестами, мимикой или телодвижениями, в том числе и неопределенными звуками, типа, «м-м-м…», «во-о-о…» и тому подобное. И очень часто, в подобных ситуациях, вырабатываются иные, непривычные, а то и совершенно несвойственные словам значения[1].

Вышеуказанные особенности, порою, можно заметить даже перемещаясь из одной деревни в другую, а уж если речь идет о разных городах, то еще ярче. Отход от общепринятых норм речи зависит от длительности самоизоляции и мобильности жителей той или иной местности. Насколько часто туда приезжают новые люди и насколько часто аборигены покидают насиженное место.

Чем меньше перемешивание народа, тем больше вероятность значительного лингвистического обособления данного контингента. Удивительно бывает слышать привычные слова в совершенно неожиданном значении. Раньше это было очень распространено. Почитайте в словаре Даля областные значения слов. Удивительно, но факт – значения слов в разных областях бывают прямо противоположны. Мне, например, всегда резало слух слово «верхи» в орловском значении «овраг», отмеченное еще Иваном Тургеневым в его «Записках охотника». Сейчас такая словесная чехарда сокращается, в связи с простотой общения и передвижения, а также в связи с центральным глашатаем – телевидением, задающим людям разговорный стандарт языка.

Те, кто много ездил по стране, наверняка, не раз с этим сталкивался. Иной раз послушаешь и думаешь – а не позвать ли переводчика, поскольку смысл произнесенного, состоящего из простых, распространенных, слов, также туманен, как будто бы разговор идет на воровской «фене».

Так что слоган «твоя-моя не понимая» подходит не только для иностранцев, но и для своих, родных, русских, которые достаточно долгое время общались с ограниченным контингентом.

Вот интересный, характерный пример.

Двоим моим молодым знакомым потребовалось съездить на кладбище в деревню близ города Углича, с целью выяснить – похоронен там некий человек или нет. Поскольку человек этот был им совершенно незнаком, то дорогу они знали весьма приблизительно, поскольку в тех краях никогда не были и имели на руках только название населенного пункта.

Кое-как, по навигатору, пробили маршрут и поехали. Причем поехали на небольшом вагончике по типу Сеат Альгамбра, который хоть и имеет, на вид, довольно высокую посадку, но особой проходимостью и, уж тем более, прочностью не отличается.

До Углича добрались быстро и без проблем. Дальше до деревни тоже была, в общем-то, хорошая дорога, которую проехали, то что называется – не заметив. А вот оттуда к кладбищу вела уже совсем подозрительная, впору сказать, тропинка, с глубоко накатанной колеей, местами залитой водою.

Ребята призадумались…

И было от чего призадуматься. На дворе – самый конец апреля. Только-только, да и то не везде, порастаяло, а на скудном российском солнце, то что растаяло, уж точно не высохло. Когда дорогу знаешь – одно, а когда не знаешь – совсем другое. Можно и не только несколько километров задним ходом протащиться, от того, что не сможешь развернуться, а, вообще, застрять всерьез и надолго, тем паче, что такую машину, какая у них была, в таком случае, лучше бы трактором не тащить – хлипенькая, городская – не для таких перегрузок. Еще и разорвется невзначай.

Посмотрели, покумекали – вроде проехать можно, но… всегда остается это «но», которое бередит душу и трепет нервы. Покрутили головой – глядь – на лавочке у какого-то заборчика сидят двое пожилых людей. Стариками их не назовешь, конечно, еще не пенсионеры, но люди немолодые, старше пятидесяти. Серьезные на вид.

Подошли мои ребята, поздоровались. Вот – говорят – надо до кладбища добраться – как у вас тут дорога-то? Время весеннее – недолго и завязнуть. А те отвечают, что, мол, ездят на кладбище, и городские, и местные… хоронят, конечно, на грузовике, а вот навестить могилки и на своем транспорте приезжают. Вроде как ничего дорога. Да только что туда «Шевроле» Серегин проехал.

Ну что – Шевроле, так Шевроле. Ну ни Тахо же у этих деревенских. Значит дешевые Ланос или Ласетти – машинки, совсем, паркетные. А у нас – хоть не внедорожник, но все-таки – полный привод – потянет! К тому же езды-то всего три километра до заброшенного погоста с кладбищем.

И поехали!

Километр-другой все было ничего, а напоследок, метров пятьсот – такое, что не приведи господь. Вертело-крутило, раз пять думали, что все… конец, но полный привод практически новой машины, хоть и перегреваясь, все-таки тянул фургончик вперед…

В общем – добрались! И, как положено, перед кладбищем, типа в насмешку над последним участком – ровненькая, сухонькая площадка, где одиноко стояла Нива, около которой хлопотала с шанцевым инструментом немолодая семейная пара.

А где Шевроле?

Неужели обманули нас мужики?

Не хочется думать, что немолодые и, на вид серьезные, люди, настолько легкомысленны, чтобы так некрасиво пошутить над приезжими москвичами. Да москвичей, конечно, не любят в России, но не до такой же степени?

Кровь ударила в голову ребятам – эх! – подумал Мишка, кому старость мудростью, а этим – глупостью! Гады! И, в сердцах, смачно плюнул на землю.

С тяжелым сердцем подошли они к кладбищенской калитке. Хотелось им, конечно, на обратном пути, сказать что-нибудь такое, едкое, пожилым шутникам, но как-то стыдновато было.

И вот уже подойдя к самой калитке, когда оставалось только толкнуть ее, чтобы войти, как вдруг Сашка, схватив Мишку за рукав, буквально проорал: «Миш! Смотри! Нива-то не родная, а Нива-Шевроле!!!»

Мишка обернулся! Бог ты мой – и вправду – Нива-Шевроле, которую у нас в Москве, Шевролетиной никто, даже самый завзятый чайник, не назовет.

Закатились оба от смеха. Усталость от дороги как рукой сняло, да и камень с души упал. Не издевались пожилые люди над ними, не отправляли нелюбимых москвачей на верную гибель. Честно и откровенно, но… только по-своему (а это им и невдомек было) сказали то, что видели. Ведь у них в деревне только четыре машины, ну пять – грузовик, да копейка, девятка и Нива, да… Шевроле, которая, опять же Нива. Ведь надо им как-нибудь обычную Ниву от Нивы-Шевроле отличать. Вот они так и говорят. Для них есть Нива и есть Шевроле. Разница большая. Это для москвичей, и то, и другое – одинаково и безразлично – непрестиж!.

 

 

2005 г. Сон наяву

Прошло около месяца, как я купил новую машину, а толком так, за этот месяц, я на ней и не поездил. То дела, то заботы,– одним словом, дальше ВДНХ никуда.

И вдруг по радио слышу, что в городе Владимире, который всего-то в двухстах километрах от Москвы, какой-то фестиваль индийской культуры в субботу.

Интересно?

Да!

А почему бы не посмотреть? Да и Владимир сам, в котором я был последний раз в 1987 году, заодно. А, главное и основное, машину новую на настоящем ходу попробовать.

Сказано – сделано.

Утречком срываемся и несемся на всех парах во Владимир. Дороги тогда были посвободнее, бензин – подешевле. В общем – добрались летом-самолетом. Машина шла хорошо, дорога не чудила, доехали быстро. И фестиваль посмотрели, и город объехали, и через мост к Клязьме спустились, даже искупаться смогли. Все удовольствия получили. Напоследок по Кремлю и к Золотым воротам прошлись, но уже ощущая себя, то что называется, без ног. Стало ясно – пора-ко домой.

Конечно, по-умному, следовало бы в гостиницу и на боковую, но мне очень хотелось поездить – в этом была истинная цель моего путешествия. Поэтому я решил отужинать и отправиться домой.

На все, про все ушло не менее часа. Вечерело. Солнце стало клониться к закату, тени удлинились, на улице почти не стало людей, как это часто бывает вечером в провинциальных городах – верный признак того, что следовало трогаться в обратный путь.

Дорога пронеслась незаметно, новая машина шла великолепно. Но, чем ближе мы подъезжали к Москве, тем темнее и темнее становилось за окном и тем больше меня охватывал сон. Да-да насыщенный событиями длинный летний день принес адекватную усталость.

На прямой горьковской трассе, пока небо еще было светлым, она ощущалась не так сильно, но с выездом на МКАД, я почувствовал, что меня клонит ко сну. Началось все с неприятного, не сказу озноба, а какого-то передергивания, как будто бы меня легонечного постукивало электротоком. Потом я стал поминутно тереть глаза, словно пытаясь стереть с них усталостную пелену. Затем по всему телу разлилось какое-то необыкновенное тепло, наполнив его такой же необыкновенной тяжестью. Руки, ноги, голова двигались с трудом. Взор притупился и устремился в одну точку. Стало ясно – надо менять тактику езды.

Я не первый раз ездил «по огням», поэтому знал насколько это просто и удобно, когда сильно устал и хочется спать. В этом состоянии мозг почти полностью отключается и отдыхает, оставляя слежение только за габаритами впереди идущего автомобиля. Все остальное, для тебя, как водителя, перестает существовать на белом свете. Такая езда не только позволяет беспрепятственно ехать, но и еще и отдохнуть за время этой езды.

Вздохнув глубоко несколько раз, я, собравшись с силами, перебрался в средний ряд, как раз в тот момент, когда по нему проезжал легкий грузовичок, типа Газели и встал за ним. Мне оставалось около часа по МКАД и минут десять по Ленинградке до родного дома. Было бы здорово, чтобы грузовичок провел меня по МКАД!

Но моим надеждам не суждено было сбыться. Газель проехав вдоль Лосиного острова, ушла на Ярославку в сторону области. Сволочь! – подумал я и сбросил скорость, чтобы выбрать себе нового ведущего. Передо мной замелькали-закрутились красные огни, как комары над свечкой. Я почувствовал, что от мельтешения голова маленько закружилась и я стал терять контроль над ситуацией с трудом удерживая машину в своем ряду. Но именно в этот момент, на мое счастье, в ряд встроился какой-то легковушник, который судя по всему не собирался шахматить по рядам, а также как и я хотел тихо-мирно добраться до дома.

Я сел ему на хвост, и по его огням пошел за ним, машинально меняя скорость, поддерживая постоянную дистанцию. Это совершенно подсознательное действие, не требующее никаких мозговых усилий, за которым можно расслабиться и отдохнуть. Напряжение спало и сон стал брать свое. Тем паче, что совершенно стемнело, а освещение дороги почему-то не включалось.

Сон подбирался ко мне исподволь, тайком, потихоньку, как воришка к дому, который он собирается ограбить.

Перво-наперво, я заметил как сузилось поле зрения. Казалось – вот только я видел дорогу во всю ширину лобового стекла. Слева и справа проносились красные огоньки габаритных огней – а вот их уже и нет – стекло становилась все чернее и чернее и только два красных огня ведущего автомобиля, как путеводные звезды продолжали светить мне. Ушел куда-то под днище шум. Все вокруг стало тихим, мягким и плавным. Тепло и спокойствие наполнили мое тело. Я был одновременно, и здесь, и не здесь. Продолжая видеть два красных огня впереди, чувствуя руль и педали под собой, я, душою и сознанием, уносился куда-то далеко. Мысли мои витали уже в тех областях, в которые не забирается бодрствующий человек.

Я думал, размышлял, разговаривал… с кем? О чем? Не знаю! Это, на самом деле, еще не было сном, это был предсонник, очень похожий на тот, который каждый из нас испытывает, ложась в кровать. Когда еще вполне ощущаешь подушку, одеяло, слышишь какие-то звуки, доносящиеся с улицы, но, в то же время, ты уже отсутствуешь на земле и находишься в далеких мирах сна.

Через некоторое время на черной поверхности лобового стекла слева и справа от светящихся передо мной огней появились туманные картины. Меня это, и не удивило, и не напугало. Я понимал, что не засыпаю, а уже заснул, но не противился этому, потому что, несмотря ни на что, видел огни ведущего и знал, что, пока эти огни горят, ничто не помешает мне управлять машиной. Боялся я только не заметить поворот на Ленинградку, и понестись дальше по кольцу МКАДа, но здесь была надежда на жену, которая устала совсем не так как я, битых три с лишним часа отдыхая на пассажирском сидении.

Удивительно было (я осознал это только на следующий день) то, что справа и слева я видел совершенно разные картины. Я не помню, не могу сказать, какие… что я видел в том сне, но совершенно четко отложилось в памяти, что они были разные.

Так я ехал и ехал… как вдруг огни впереди замелькали-закрутились и исчезли… Куда ушел мой ведущий – я не понял. Чехарда огней попыталась сбить меня с толку и спихнуть с полосы, но я смог, отогнав сонную одурь, аккуратненько, перелезть в правый ряд. Оказывается, мы проехали последнюю развилку перед Ленинградкой.

Теперь я тащился правым рядом за какой-то медленно едущей фурой, загородившей мне почти все лобовое стекло. На таком отличном «киноэкране» и при такой скорости картинки проявились яснее и четче. Это уже стало похожим на настоящий фильм, нереальность которого выдавали два небольших красных огонька снизу. Сцены, одна необычнее другой, следовали друг за другом. То я видел себя, лежащим в кровати, а через секунду я уже разговаривал по телефону с Сашкой, рассказывая ему о поездке во Владимир, потом я, ни с того, ни с сего, ставил машину на стоянку и еще многое другое, что позабыл теперь…

Но вот яркий свет притушил сонный фильм. Я понял – Ленинградка. Двадцать секунд напряга, во время которого картинка полностью не исчезли, но, скажем так, перестали обращать на себя внимание, как грязь на лобовом стекле, хоть и видна, но езде не мешает) – и – снова – плавное равномерное движение, но теперь уже по хорошо освещенной улице. Попутные автомобили неслись гораздо быстрее меня и я не стал выбирать ведущего, а направился по линии разметки, оставляя метров двадцать впереди себя пустым.

Приутихший сон появился вновь, но теперь, поскольку ведущего не было, он развернулся на всю поверхность лобового стекла. Это был не фильм на темном экране, а «фильм на яви» больше напоминало бред из далекого детства – когда на реальную основу, в данном случае – дорогу, накладываются сюрреалистические картины. Только теперь они не вызывали страха, как в детстве. Я смотрел на них, так как смотрят сны – ощущая их фантастичность, абсолютно бесчувственно.

Яркое освещение привнесло некоторое изменение в сонный фильм – изображение стало полностью оранжевым – такого же цвета, как лампочки над дорогой.

Минут через десять, вылезая из машины в своем дворе, я потянулся, зевнул и вымолвил: «Ну и выспался же я! Здорово!» Чем сильно удивил жену. Она-то думала, что я напряженно вглядывался в дорогу…

 

 

Все это еще раз доказывает, что во сне мозг не отключается от реальности. Нам только кажется, что мы, и не видим, и не слышим во сне. На самом деле органы чувств переключаются в какой-то «дежурный режим», когда пропускают в мозг только «важную», по их мнению, информацию. Главное, уметь втолковать своему организму на что он должен реагировать. Кое-что заложено в нашем подсознании, как, например, реакция на детский плач, на огонь, дым. А кое-чему приходится тренироваться.

Нет предела человеческим возможностям…

 

1994 г. Ольга «Неопалимая Купина»

Это произошло в начале 90-х годов, когда нищая и голодная Россия, вырвавшись из советского плена, жадно набросилась на блага западной цивилизации, в особенности на то, что для простого советского человека было совершенно недоступно – на автомобили. Благодаря советской отсталости, со свистом очищались европейские (и не только европейски) свалки, поскольку наши хватали все без разбору, с единственным условием – как можно дешевле.  Многим эта дешевизна, впоследствии, очень дорого обошлась.

Но не будем о трагическом (сколько знакомых умерло, да покалечилось на старых неисправных машинах), а вспомнимуслучай, когда все это закончилось, просто, на уровне анекдота.

Дамочка «ближе к сорока» из соседнего подъезда, рассорившись с мужем, осталась одна-одинешенька и замаялась душевной тоской. Сыну – тринадцать лет, мать ему совсем не интересна и нужна только как источник денег. Любовник, особенно женатый, улучающий тебе редкие минуты среди вечной спешки домой, к семье, та еще головная боль. А не женатый, тем более молодой, требует значительных расходов. Поскольку она была женщиной не то, чтобы красивой, но чертовски привлекательной и знала себе цену, то ни того, ни другого ей не хотелось. А чтобы скрасить свое одинокое существование решила купить себе автомобиль. Но поскольку зарплаты в те годы почти у всех были копеечные (выпускающий продюсер радиостанции получая всего лишь две тысячи долларов чувствовал себя в этой стране чуть ли не миллионером), то у нее хватило денег только на старый-престарый Форд, которому от роду было лет пятнадцать. Я как-то прокатился на этой машине – неустойчивость ее была потрясающей, а руль великолепно чувствовал все неровности дороги. Все это больше напоминало карету с деревянными колесами, а не автомобиль.

Заплатив, аж целых, полторы тысячи долларов за это чудо с немецкой помойки, она не нашла ничего более умного как сразу же поехать на нем на дачу, расположенную среди Оршинских болот близ города Калинина (нынешняя Тверь). По ее словам, туда она добралась более-менее сносно и довольно быстро. Заглушила тоску одиночества, как положено у русских людей, выпивкой. Отдохнула два денька и собралась обратно.

А вот на обратной дороге и началось...

Но, как положено в художественной литературе, где в отличие от милицейских сводок, все поставлено с ног на голову, я начну повествование с конца.

Итак я стоял во дворе и курил. Было как раз, около полудня. Солнце, несмотря на летнюю погоду, еще не начало припекать, хотя начало 90-х годов было отмечено значительным потеплением. Поэтому можно было спокойно стоять на открытом месте посреди двора и, куря, рассматривать проходящих людей и проезжающие (тогда!!) изредка автомобили.

И вот, в дальнем конце двора замаячил темный силуэт ольгиного Форда. Здесь стоит заметить, что наш двор имеет форму острого угла, причем я стоял именно в вершине этого уголка, поэтому ее автомобиль сначала, приближался ко мне, а потом, совершив вокруг меня, практически, разворот, удалился.

Проводив его глазами, я, с тревогой, заметил, что за ним тянется четкий след из капель разного размера, переливающихся на ярком дневном свете. Оба-на – подумал я и посмотрел туда, откуда автомобиль приехал. След тянулся до самого въезда во двор и терялся где-то на улице

Проблема!

Я изо всех сил рванул к остановившейся машине с криком: «Глуши мотор! Глуши мотор!»

Ольга, которая к тому времени уже припарковалась среди других автомобилей, стояла около капота и удивленно смотрела на меня. Заметив мою взволнованность, она послушно открыла дверь и выключила двигатель.

– Теперь капот открой!

Она, начав искать ручку открывания капота, которую трудно было нащупать, как это часто бывает на старых машинах, поскольку она была более чем наполовину отломана, одновременно стала спрашивать меня, что же такое произошло с ее машиной, если она на двести километров пути заправлялась четыре (!!!) раза.

– Сейчас узнаешь, но вначале проветрим – буркнул я.

Все еще неосознавая случившееся, она подняла капот, продолжая повестовование о ста шестидесяти сожженных литрах и пройденных двухстах километрах.

– А это тебе ни о чем не говорит – спросил я – тыча пальцем на оставленный во дворе след, который, несмотря на нежаркий, но теплый, день, еще не высох.

– Нет! – бесхитростно ответила она.

– Это!... (сделав значительную паузу) – Бензин! – буквально прокричал я.

– А!... Так значит он у меня попросту вытекал... – многозначительно произнесла Ольга. – А я то думаю – почему машина ест так много – может сломалась.

– Нет, не сломалась, так – ничего особенного – усмехнулся я, добавив расхожую фразу «иномарки ведь не ломаются» – могла устроить небольшой  фейерверк на пути в Москву.

– М...м...м – как-то непонятно замычала Ольга. Что в этот момент творилось в ее голове трудно было сказать. Но на лице никаких мыслей и чувств заметно не было. Так – если приглядеться, легкое недоумение, и все…

Поскольку времени за разговорами прошло много я решил, что бензин малость проветрился.

– Заводи – приказал я.

Она запустила двигатель и сразу стало видно, как из лопнувшего бензопровода брызжет веселая струйка бензина. Машина была старая – еще карбюраторная и, как назло, лопнул шланг до бензонасоса, поэтому она, несмотря на перерасход топлива, все же ехала.

Меня не удивило, что эта дамочка ничего не заметила. Но ведь она четыре раза заезжала заправляться! Неужели во все эти разы никого не было рядом, неужели никто не обратил внимания на тянущийся за ее машиной бензиновый след. Даже на дороге и то можно было бы его заметить. Или всем на все и на всех плевать. Последнее вернее.

Я выключил движок. Стало тихо…

– А что? Сможешь мне шланг поменять? – преспокойно спросила Оля.

Я устремил на нее испепеляющий взгляд, но она, судя по всему, не поняла его значения и, решив, что мне неохота помочь ей, надула губки.

– Ты хоть понимаешь, (я едва не сказал «дура»), что чуть-чуть не сгорела?

– Неужели... – по детски, наивно, вымолвила она.

С той поры я прозвал ее "Неопалимая купина".

Девушка! Вы вся такая зеленая…

Ирина как-то очень странно была расположена к зеленому цвету. С одной стороны, чувствовалось, что он ей очень нравился, но… с другой стороны, она им никогда не пользовалась – раз, и, во-вторых, вообще, как-то презрительно отзывалась о нем, называя этот цвет не иначе, как «зЮлёёёный» с презрительным «Ю» и очень противно-протяжным «Ё», которое чаще всего звучит в слове «ёбаный».

Стоило ей в магазине увидеть что-либо зеленого цвета или зеленоватого оттенка, неважно что – от посуды и обоев до одежды и украшений, она сразу же брала это в руки, мяла, крутила налево-направо, рассматривала достаточно долго, вертела головой, но… никогда не примеряла и уж тем более не покупала, а как-то то ли виновато, то ли обижено, клала на прилавок, отводила глаза и произносила достаточно загадочно: «зююююлёёёёный». Иногда – со вздохом, а порою – с тяжелым вздохом.

По всему чувствовалось, что в ней сочетается, и тяга, и в то же время, ненависть к этому цвету. Хотя зеленоглазые женщины, а глаза Иринки, как раз и были зелеными, очень любят этот цвет, считая, что он гармонирует с их глазами.

Долго я не мог понять эту ее странность, пока однажды она сама не рассказала мне неприятный случай, произошедший с нею на первом курсе института.

Дело в том, что восьмилетку Ирина окончила в Турках, а девятый и десятый класс уже в Саратове. И чувствовала первое время в нем себя неуютно. Пусть и невелик Саратов-городок, но все же большой, настоящий, город, особенно в сравнении с небольшим райцентром, не имеющим абсолютно ничего городского в своем облике, а выглядящим просто как крупная деревня. Как все провинциалы только что перебравшиеся в город, она больше, чем этого требовалось, стеснялась, тушевалась и была, скажем так, довольно запуганной и замкнутой, можно даже сказать, нервной.

Поступив в институт, Иринка на радостях, подобрала под свои зеленые глаза полный демисезонный гарнитур – зеленые пальто, шарфик, перчатки… К сожалению, советские женщины были практически полностью лишены парижского шика – шляпок – видимо, красные руководители считали, что шляпка несовместима с тяжелым физическим трудом и будет развращать советских женщин, отвлекая их от мыслей о перевыполнении пятилетнего плана. Но традиционная для тех времен вязаная шапочка у Ирины была тоже зеленого цвета.

Как то, едучи с подругами в троллейбусе после занятий, в толпе и давке, она оказалась буквально прижатой, к каким-то молодым парням, пролетарского вида и, соответственно, с развязными манерами и быдляцкими ухватками. От парней попахивало застарелым перегаром и свежевыпитым пивом, которое придавало им особенной смелости и молодецкого удальства. Не найдя ничего лучшего для выхода своей, не растраченной на работе, энергии они стали «клеится» к Ирине и ее подругам, говоря, как часто бывает в таких ситуациях, какие-то глупости, граничащие с идиотизмом, выдавая их за остроумие.

Ирину, хорошо воспитанную и понимающую тонкий юмор, коробило от соседства таких ухарей. Но ничего сними поделать было нельзя. Уйти мешала толчея в троллейбусе. Ответить достойно казалось небезопасным, поскольку у пьяных переход от умильно-хамского в буйно-зверское состояние происходит мгновенно и неожиданно. А, что самое главное – по непонятным для трезвого ума причинам. Поэтому – коли жизнь дорога, то лучше не связываться. И если ее подружки, еще пытались что-то колко ответить, то она просто-напросто отмалчивалась.

Но это не помогло, а может быть и наоборот – ухудшило ситуацию. Один из парней, заметив, что Ирина все молчит да молчит, решил завязать с ней разговор, не найдя ничего лучшего, как сказав: «Девушка… вы вся такая зюлёёёная… ну, прям, как три ру-бля…», подчеркнуто растянув последний слог.

Непонятно, было ли «бля» специально выделено парнем или же это было следствием алкогольного опьянения, но именно оно и добило Ирину.

Вскрикнув от обиды и собственного бессилия по отношению к пьяному, даже не столько хулигану, сколько идиоту, с хлынувшими по лицу слезами, она, изо всех сил расталкивая локтями налево и направо людей, ринулась к выходу, проигнорировав гневные выкрики тех, кому она наступила на ногу или ударила под ребра…

Домой она добралась пешком и в совершенной истерике…

Больше ничего зеленого не надевала…

Время, которое, как принято считать, многое лечит, не стерла горечь обиды от полученного много лет назад оскорбления, виновником, которого, как она считала, явился, собственного говоря, ни в чем не повинный, зеленый цвет.



Постскриптум

Для тех счастливцев, кто родился после советских времен, замечу, что к трехрублевой купюре, в те годы, было совершенно одиозное отношение. Она действительно была зеленого цвета, но не того благородного темного-зеленого цвета, как американский доллар, а какого-то отмытого, изначально блеклого, салатового, что уже само по себе как-то ассоциировалось с «зеленым змием»[1]. Но «пьяной» купюрой ее сделала денежная реформа 1961 года, когда водка стала стоить 2=87 и для пьяниц трешка стала пропуском в пьяный рай, гарантией опохмела. И несмотря на то, что с 1972 года цена на водку выросла до 3=62, трешка осталась по-прежнему основным средством покупки бутылки.

Реальные трешки несли на себе отпечатки пребывания у обитателей дна общества. Засаленные, обтрепанные по краям, надорванные, склеенные, мятые, со следами множественных перегибов, они являлись наглядным воплощением поговорки «каковы сами – таковы и сани» и выглядели намного гаже, чем более расхожие рублевые купюры.

«Три рубля» в отношении женщин было еще более унизительно, поскольку обозначало дешевую, опустившуюся, проститутку, работающую только ради выпивки, что выразилось в ныне забытых поговорках: «Нинка – три рубля убытка» и «Три рубля и я – твоя».


[1] Несмотря на то, что «зеленый змий» первоначально обозначал модный в конце 19 и начале 20 века зеленый абсент (полынная настойка = наркотик туйон + 40 градусный спирт), который как раз и был блекло-зеленого цвета, это название закрепилось в России после революции за водкой.

1970 г. Мой первый гриб!

Наверное, я все-таки очень предвзято отношусь к белым грибам.

На то есть веская причина!

В 1970 году, в возрасте десяти лет, я вместе с матерью проводил август в доме отдыха матери и ребенка «Соколовский», который, пусть и закрытый, но совсем еще недавно существовал около станции «Загорянская», невдалеке от города Болшево. Тогда там был вокруг натуральный лес или он мне казался таковым, поскольку я в свои десять лет ничего, кроме шумной Москвы не видел. Родственников в деревне у нас не было, поэтому дальше Серебряного бора или парка Сокольники я не выезжал. И нет ничего удивительного, что пускай даже небольшой лесок мог показаться мне дремучей чащей. Да и плюс мои всего лишь десять лет от роду.

Мы долго гуляли по темному лесу с каким-то людьми, которых я толком не запомнил, поскольку они были взрослые и с ними мне было не интересно, а потом я первый выскочил на полянку на которой, чуть на взгорочке, стояла одинокая березка с густой травой вокруг нее. Обрадовавшись долгожданной светлоте и простору, я подбежал к березке и обомлел – среди травы стоял гриб, показавшийся мне не просто огромным, а, в натуре, гигантским – его шляпка была размером со сковородку на которой мамка жарила картошку. Ростом он был намного выше травы, которая только до середины скрывала его толстую «с бычью ногу» ножку.

От радости, неожиданности и удивления я закричал, что-то несуразное.

Первой подошла мать и умильно, как могут только матери сыновьями, восхитилась – «Сыночек какой хороший белый гриб ты нашел!» Меня охватило небывалое, до той поры, чувство гордости, поскольку меня редко хвалили дома и уж точно никогда – в школе. Я ощутил себя на высоте положения. Мать вытащила из травы гриб и, подняв его на уровень своего лица, стала показывать тем людям с которыми мы гуляли. «Его надо пожарить» – сказала она.

Все присутствующие удивлялись его величественными размерами, моя гордость росла и росла с каждой секундой… Я, в полной мере, почувствовал, что значит «раздуваться от гордости»

Но тут какой-то мужчина сказал: «Да он, вернее всего, напрочь червивый». И, с этими словами, вытащив из кармана складной ножичек (теперь я понимаю – он был истый грибник) разрезал мой гриб. Несмотря на то, что он был необыкновенно крепким и резался с заметным трудом и ощутимым хрустом, шляпка и ножка его были полностью источены мелкими червячьими канавками. «Выбросьте его» – сказал мужчина – «здесь есть нечего. Пусть споры ветер разнесет – глядишь на следующий год их иного вырастет».

Его слова, как громом, поразили меня и больно вдарили по моему самолюбия. Только что распираемый гордынею, я мгновенно сдулся как воздушный шарик из которого выпустили воздух. Сник, поник, сморщился и уменьшился раз в десять. Из героя я превратился в неудачника, а в душу запала злоба, и на белые грибы, которые, как будущее и показало, часто любят обманывать своих собирателей, будучи напрочь гнилыми, прикидываться крепышами, и на «белых» грибников тоже.

Ключи.., ключи…

Сейчас принято осуждать российский автопром.

Но ведь мы уже совсем позабыли, что четверть века назад не было импортных товаров и все, что продавалось в этой стране, по качеству соответствовало нынешнему автопрому. Купив какой-либо товар, его, чаще всего, надо было сразу же ремонтировать, а, в иных случаях, нести прямо на помойку. Особенно телевизоры. Старики помнят, сколько квартир выгорело от некачественных советских телевизоров, сколько денег было переплачено разного рода телемастерам, которые, как хорошо было сказано в фильме «Волга-волга» заменяли один брак на другой. И так – практически все. Купленный матерью в 1974 г. приемник «Рига-103» оказался малость сломанным – у него проскакивала настройка УКВ диапазона. Пылесос «Урал», купленный в 1975 г. Через два дня перестал сматывать провод. Магнитофон «Яуза», купленный мною, время от времени, выключал один канал и так далее, и тому подобное…

Почти в каждой советской квартире были будильники, которые работали весьма оригинальным образом – один на боку, другой – лежа на спине, а некоторые и циферблатом вниз. Любые попытки установить его в нормальное положение приводило к прекращению хода.

Хорошо делались только холодильники. Мать еще в 1965 году купила «Юрюзань», которая грохотала и тряслась так, что выезжала на середину комнаты. (Замечу в скобках, что в тогдашние времена коммунальных квартир, холодильники ставились в спальнях, чтобы соседи не могли украсть или попортить еду.) Благодаря дефициту, матери удалось через неделю после покупки перепродать по схеме «за что купил, за то и продаю» этот холодильник счастливым обладателям собственной квартиры, которые выдворили его в кухне, где он мог греметь не мешая никому спать. И помнится, что в 1978 году, когда я уже учился в институте, он все еще работал у них с таким же жутким шумом, как и прежде. А чтобы он не ездил с места на место они прибили к полу деревянные бруски.

О безопасности советских электроприборов и говорить не приходилось. Две мои стиральные машины «ARDO» заземлены никогда не были и за двадцать два года службы ни разу не ударили меня током. А привезенная матерью в 1971 году стиральная машина «Эврика», тут же втянула меня так, что перехватило дыхание.

Советская власть ограничивала продажу «средств производства», поэтому мечтой каждого жителя железобетонного здания была электродрель, позволяющая просверлить отверстие для того, чтобы повесить карниз или модную в те годы книжную полочку.

Купить эту штуковину было непросто, да и стоила она довольно дорого (по-моему рублей 60, при зарплате в 140 рублей), поэтому их часто брали друг у друга взаймы, а некоторые умудрялись на выходные прихватить ее с работы, если она, конечно, там была.

История умалчивает, то есть Вовка Куликов так и не сказал, где он взял эту дрель. Да это и не суть важно. Главное, что их корпус делался из металла, а изолирование было, скажем так – плохенькое, чтобы не сказать говенное. Я, работая таким чудищем, надевал резиновые перчатки и приносил в комнату околодверный резиновый коврик на котором стоял во время работы.

Почему? Да потому что я труслив, осторожен и совершенно не доверяю советскому качеству. В моей жизни было много случаем убедится в его отсутствии.

Ну, а Куликов, хоть был и старше меня и образованней, осторожностью не отличался. Может быть он торопился побыстрее все сделать, а может просто и не подумал о грозящей ему опасности. Теперь уж и не узнать.

В общем, чтобы проделать в стене две дыры для крепления книжной полки он взял в руки дрель (которая была совсем не новая), вставил в нее победитовое сверло (то же не новое), вилку в розетку и в бой…

Иначе, как боем, это назвать было нельзя. Ведь тогда все дрели были только вращательные, способные просверлить дырку в металле или дереве, ну еще, быть может, в кирпиче, но уж только не в крепком бетоне. И победитовое сверло тут было не помощник, поскольку, если оно, к тому же, не новое и тупое, то крутится совершенно без толка, хоть и не ломаясь, но и не принося пользы. Поэтому работающему приходилось, уж если не колотить этой дрелью по стене, изображая ударно-вращательную, то уж точно – налегать на нее всем телом, до тех пор пока пальцы не потеряют всякую чувствительность. Тяжкий труд, нечего сказать.

В общем, напыжившись до предела, Куликов лоханулся и его рука соскочила с изолированной ручки на железный корпус. Это было последнее, что он помнил, все остальное – со слов его жены, которая стояла почти рядом.

Поначалу она не заметила в поведении своего мужа, каких-либо кардинальных изменений – как дергался он налегая на дрель с перекошенным от натуги лицом, так и продолжал дергаться. Хотя, что-то показалось ей странным (как-то не так он начал дергаться), но то, что это был электрошок, она осознала значительно позднее. А пока, она услышала, как муж сиплым и, каким-то не в меру тонким, отрывистым голосом, пробормотал: «ключи… ключи…» Ей еще подумалось – шипит, как будто помирает… а ключи зачем ему, ни с того, ни с сего понадобились? Ведь он дырку сверлит! Хотя может за чем-нибудь к соседям решил сходить? За другим сверлом?

И, привыкшая выполнять прихоти мужа без лишних рассуждений, она пошла на кухню и принесла ключи. Куликов, по-прежнему, прыгал с дрелью около стены и вид у него был совершенно изнуренный. Жена протянула ему ключи, держа из на указательном пальце вытянутой руки, но он их не брал, даже не повернул голову в ее сторону, продолжая еле слышно сипеть: «ключи… ключи…»

И тут ее как громом поразило – не «ключи», а «выключи»! Бросившись к розетке, она выдернула из нее вилку и услышала за собой страшный грохот – выронив из рук злополучную дрель на пол грохнулся как подкошенный ее муж…

Молодой организм выдержал – не пришлось и «скорую» вызывать. Понюхал нашатыря, глотнул водочки, да прочухался, хотя ничегошеньки не помнил из случившегося, даже, ставших после этого случая знаменитыми, слов «ключи-ключи»…

Долго еще на работе над ним беззлобно подтрунивали этими словами сослуживцы – ничего не поделаешь: «дурная слава бежит».

Ну и, естественно, доделывать отверстия они на следующие выходные пригласили какого-то «дядю Васю», как раньше называли частных мастеров-на-все-руки.

1967 г. Священная коза

В детской жизни, не обремененной большим числом ярких и запоминающихся событий, часто распространена «кодификация», когда одна единственная фраза или даже слово заменяет целый рассказ. Как в той знаменитой юмореске про сумасшедший дом, где пациенты пронумеровали все известные им анекдоты, чтобы быстрее их рассказывать – ведь все равно они давным-давно по многу раз повторены и выучены наизусть. Стоило только назвать номер – и сразу все ясно.

Вот так и у детей – ненароком услышанная фраза может вызвать совершенно неожиданный смех или хихикание, абсолютно непонятное, неуместное и необъяснимое с точки зрения взрослых.

Я все время говорю про смех, про анекдоты, по той простой причине, что из моего детства, на моей памяти, не сохранилось НИ ОДНОГО грустного или печального и уж, тем более, трагического кодифицированного события. Может это лично у меня, а может быть так устроена детская память – запоминает все только радостное и веселое, осознавая, что впереди – целая жизнь, в которой горя и несчастий будет невпроворот.



Шел День Победы. Мы, шумной гурьбой, толпились во дворе возле песочницы. Нас было много – почти все ребята двора, поскольку во всех квартирах кипела подготовка к празднику – варились супы, строгались салаты, в холодильник ставилась водка и шампанское. Отцы ходили с масляными глазками в предвкушении легальной выпивки, а матери и бабки метались по кухням как угорелые, готовя, готовя и готовя. Гремели сковородки, звенела посуда, расстилались скатерти и, вполне естественно, что мы – дети с нашими беготными играми, были в домах помехой. Вот нас и повыгоняли играть на улицу, вплоть до Минуты Молчания, которая до начала 1970-х годов свято соблюдалась в нашем дворе. Перед ней нас обычно растаскивали по квартирам, а если кто-то из родителей не хотел, чтобы дети вертелись возле пьющих отцов и дедов, то не зазывая детей домой, строго-настрого приказывал молчать в Минуту Молчания!

Но не все домашние принимали участие в подготовке к празднику, некоторым предоставлялся отгул от разгула. Поэтому неподалеку от нас, на лавочке, качая одной рукой коляску, а другой размахивая в воздухе, как будто бы дирижируя, сидела начинающая бабушка со своей шестимесячной внучкой. (В скобках замечу, что эта бабушка до сих пор жива, ей сейчас в 2014 году – 87 лет, а у ее внучки уже подрастает свой внук.)

Из коляски доносился безумолчный плач, который мы за своими играми почти не замечали. И сколько бабушка не старалась, как не напевала какие-то песенки, как ни качала коляской то вперед-назад, то вправо-влево, как не размахивала своей рукой, прекратить его не могла. Временами этот плач, правда, заканчивался, но только лишь для того, чтобы через какое-то время начаться снова.

Измучившись, бабушка прибегла к спасительному, в таких ситуациях, хождению с укачиванием и обошла по кругу наш двор раза три или даже побольше, бубня себе под нос, традиционное «баю-баю-баю-бай», которое, за время ее хождения, из довольно грозного и приказательного превратилось в сонное и еле слышное. Уставши, бабуля вернулась на туже самую скамейку, поскольку остальные скамейки занимали мы – шантрапа, и попробовала сидя заснуть. Но не тут то было. Из коляски снова раздался громкий и требовательный плач.

Здесь уместно добавить, что во дворе было достаточно шумно. Ну – как сказать – не то, чтобы было шумно так, что можно было разбудить ребенка в коляске. Нет, конечно. Было шумно по сравнению с обычными днями в нашем дворе, когда было слышно каждого чирикающего воробья или синичку. Во-первых, как-никак, гомонили мы – редкий случай, когда почти все разновозрастные дворовые ребята собирались вместе, а, во-вторых, из-за работающих на всю катушку газовых плит, во многих квартирах были открыты не только форточки, но и окна.

Поскольку в нашем доме были только отдельные квартиры, сюда ко многим жильцам приезжали отмечать праздники родственники из коммунальных квартир – народа было много – к тому же в те годы запросто курили в помещениях, не обращая внимания на детей и женщин. Поэтому, помимо смрада от готовки, в квартирах добавлялся еще и папиросный дым.

Мало этого – стояла на удивление жаркая, для начала московского мая месяца, погода. Я проверял по архивам – 7, 8 и 9 мая температура доходила до +30 градусов. Поэтому никто не волновался за своих детей – как они там на улице – мы не только не мерзли, а наоборот, – парились. Соответственно открывались не только кухонные окна, но окна в комнатах, из которых доносились звуки радио и телевизора. Удивительно, но факт, что несмотря на низкую зарплату и высокую цену, телевизор, в те годы был почти в каждой квартире. Только у нас с апреля месяца, как ушел отец, забрав с собою телевизор и до 1970 года его не было. Но и то, со своих скудных инженерских грошей, мать за три года скопила необходимую для его покупки сумму.

Тогда существовало три программы телевидения, из которых одна была учебная и в праздники не работала. Оставшиеся две вещали об одном и том же – о войне, о героических подвигах, неизмеримых трудностях и проч. и проч. в том же духе. Но – никто телеки не выключал – наверное людей восхищал сам факт домашнего кино и выключить такую интересную игрушку, даже если она несет околесицу, не хватало сил. Ведь ходили мы в те же годы с транзисторами у которых волна уходила в сторону при каждом шаге. С хрипящими и шипящими магнитофонами «Электроника», издавающими звуки, неотличимые, порою, от воя циркулярной пилы. Ходили и еще как! И не выключали!

Поэтому по всему двору носилась мелодия песни «Священная война». Как мне казалось в этот день ее передавали регулярно минут через десять. Погундосит диктор и: «идет война народная…» потом снова диктор – и так далее…

Наконц, плач из коляски усилился настолько, что, поникшая головой бабушка, не только проснулась, но и поднявшись на ноги, наклонилась к ребенку и, сделав из пальцев «козу», неожиданно громко, на мотив «Священная война» пропела «И-дет коза рогатая!» И тут же осеклась, поняв какую непростительную оплошность допустила. Во времена ее молодости, пришедшейся на предвоенные годы, за такое могли бы отправить в лагеря[1].

Миновала секундная пауза, как вдруг мы, сами не зная почему, совершенно не сговариваясь друг с другом, хором, грохнули на весь двор: «… Свяще-нная Коза!», добавив к этому дикий оглушительный хохот.

На шум, из многих окон повысовывались родители. Не знаю, что они расслышали – все или только громкий хохот, но нас как-то, поодиночке, стали зазывать домой и мы, быстренько, разбежались, не придав этому случаю никакой значимости.

Но зато потом! Стоило нам только услышать мотив этой, набившей оскомину, песни, как в голове бубухала «Священная коза» и, сколь не стискивай зубы, не сжимай губ, мзо рта вырывался непристойный, по-собачьи лающий, хохот, оскорбляя патриотические чувства всех рядом стоящих взрослых. А фраза «Священная коза», произнесенная даже самым, что ни на есть тихим, трагическим шепотом, действовала хуже всякой щекотки. Гоготали до упаду.

Но мы взрослели и эти кодировки, вместе с детством, уходили. У большинства – насовсем, а у меня – в дальние отделы памяти, чтобы вспомнится потом, через тридцать с лишним лет.


[1] Дядю моего покойного друга Сергея Ивановича, посадили за то, что он в пивной, где (наверное, именно для этого) висел потрет Сталина, в пьяной потасовке, залепил в него обглоданным огурцом. Ему вменялось в вину не только это, оскорбительное для портрета вождя, деяние, но и нецензурное высказывание по поводу своего неудачного попадания. Лет пять-шесть он даже присылал письма из лагеря, а, когда война закончилась – перестал. Видимо умер или был расстрелян. Это и понятно – война закончилась и рабочие руки стали не нужны, а лишние рты всегда помеха в голодной, измученной непомерными расходами, стране.

1970-2014 г. Чего встал? Проезжай! Или вспомнил через сорок с лишком лет

Этот случай, почти позабытый мною за давностью лет, неожиданно вспомнился в августе 2014 года, когда, спускаясь вниз от Рынка к Волге по правой стороне Северной улицы города Зубцова, я услышал за своей спиной требовательное «Би-би».

Для жителей крупных городов напомню, что тротуаров на большинстве улиц мелких городишек не существует, поэтому там люди ходят по краешку проезжей части, благо в таких местах и движение-то совсем вялое и автомобилей мало, поэтому, и пешеходы, и автомобили друг дружке не мешают – всегда можно объехать идущего.

И вдруг «би-би»!

Удивительно!

Решив, что это, вообще, не мне, поскольку раздалось оно откуда-то издалека, на первое «би-би» просто не обращаю внимания и продолжаю идти дальше, тем более, что в моем возрасте двигаться под гору просто одно удовольствие.

Бибиканье повторилось, но уже очень настойчиво и, самое неприятное, намного ближе, что заставило насторожиться, остановиться, обернуться и увидеть, что метрах в десяти от меня прямо по самому краю дороги спускается маленький синий автомобильчик Hundai Getz, на передних сидениях которого можно было рассмотреть силуэты двух женщин – пожилой и молодой, по-видимому – матери и дочери. Молодая была за рулем…

Я уж хотел отвернуться и двигаться дальше, как вдруг осознал, что автомобиль медленно напирает на меня, но уже без бибиканья и явно не предпринимает ничего, чтобы объехать меня. Я решил не двигаться с места, дабы разобраться – что, собственно, здесь происходит. Если бы у девченки отказали мозги, руль или тормоза, то автомобиль не тащился бы с такой похоронной скоростью. И мне, на самом деле, надо было бы резко уносить ноги. Но машина явно управляема, так какого же черта она держит курс точно на меня, когда у нее слева – полторы полосы для объезда и ни одной машины вперед-назад на всем протяжении Северной улицы.

Стою… пытаясь глядеть ей прямо в глаза, насколько это позволяет бликующее лобовое стекло, и замечаю, что молодая водительница, закусив губу, корчит такую напряженную мину, которую можно увидеть у человека только, когда он тужится при сильном запоре… На машине загораются левые мигалки, руки девушки чуть-чуть дергаются влево и она проезжает мимо на таких «миллиметрах», едва не задевая меня зеркалом.

Я поворачиваюсь ей вслед и обнаруживаю, что на заднем сидени этого «миньона» сидят три здоровенные тетки, а на стекле пятой двери налеплен «чайниковый» значок.

Ах! Вот оно что! Учимся ездить!

И в этот момент мне неожиданно вспоминается требовательно-смущенный окрик: «Ну, чего встал? Проезжай!» И вся эта сцена, виденная мною в далеком-далеком детстве.

Я громко расхохатываюсь, встряхиваю головой, чтобы, по известному поверью, освежить воспоминания и… забываю не только запомнить номер удаляющегося автомобиля, но и сфотографировать его!

Что ж, овце за рулем, повезло – иначе бы она ославилась не только на страницах моих воспоминаний. И, слава Богу, – может через несколько лет она наконец научится ездить и сможет объезжать пешеходов, не создавая для них опасности, да и вообще – научится не мешать никому вокруг.

Я заметил, что она свернула на Пугачева, но припаркованного Гетца там не нашел. Видимо, она объезжали весь город или, не ожидая от меня ничего хорошего, по тому жесту, который я показал ей вслед, запрятала автомобиль во дворе. Пес с ней!



Боже мой – все повторяется!

Сколько же лет прошло?

Сорок? Нет! Больше!

Я был, явно в пятом классе, значит 1970 год! Конечно – только что умерла моя бабка и мать, решив, что мне не фига валандаться летом во дворе, среди хулиганствующих друзей, с которыми только что курить, да пиво пить, стала брать меня с собою в командировки. Тем более, что командировки ее были лишь по ближнему Подмосковью. И самый первым водителем, с которым мне довелось ездить, стал Михаил Дуплищев. Его странной, полной противоречий, незаурядной личности и не менее неординарной судьбе я посвятил отдельный рассказик в Гипробайках. Но сейчас не об этом, а о том, что же случилось тогда – сорок четыре года назад.

А тогда мы ехали через лес… Нет – не по лесной, а по отлично заасфальтированной двухполосной дороге, где-то неподалеку от Кантемировской части. Не знаю может в самой части, а может за ее пределами.

Нам приходилось много раз останавливаться, поскольку мать осматривала местность, списывала номера с кабельных или квартальных столбиков, иногда промеряя что-то рулеткой и зарисовывала все это в журнал. Когда же я ездил с ней, то записи вела она, а все остальное с превеликим удовольствием выполнял я.

И вот, во время очередного останова, выскочив из машины, я заметил, что вслед за нами, вдалеке, движется военный автомобиль (как мне объяснил Дуплищев – Зил 131). Я мельком взглянул на эту мощную зеленую махину, но, чтобы рассмотреть ее получше, дожидаться не стал – дела важней! К тому же решив, что, может быть, если быстро побегу, то успею возвратиться как раз вовремя – когда она поравняется с нами.

Но оказалось, что беги – не беги, а все равно – не успеть! Столбик оказался весь залепленный грязью и прежде чем я смог рассмотреть и запомнить написанное на нем, мне потребовалось его отчистить, по-варварски, рукой. Ни тряпки, ни щеточки со мною не было. Трудно было ожидать, что в долго стоящую сухую погоду где-то найдется присохшая грязь. Столбик был из шершавого бетона, поэтому оттирать его было не только неприятно, но и сложно, порою ногтем выковыривая комочки грязи.

За трудами я уже и думать позабыл про Зил-131, поэтому каково же было мое удивление, когда, прочитав, наконец, написанное, я поднял глаза и вдруг увидел эту громадину, стоящую прямо за нашим Газ-69. Обрадовавшись, я рванул что было сил и, задохнувшись от натуги, уже подбегая к дороге, услышал громкое бибиканье Зила. Не придавая этому значения, я начал внимательно рассматривать автомобиль, особенно меня поразили его громадные колеса, которые были выше моего тогдашнего роста. Вдруг бибиканье повторилось, потом еще раз и, наконец, из кабины высунулся солдат и, размахивая левой рукою, громко закричал: «Ну чего встал? Проезжай!» К этой фразе добавилось такое продолжительное и пронзительное бибиканье, что у меня заломило в ушах.

И тогда распахнулась дверь нашего Газика из которого вихляющей, жиганской, походкой вышел Дуплищев. Высыпав на молодого солдатика длинный поток отборнейшей ругани, он, громко вдохнув воздух, спросил: «Тебе что дороги мало?» и помахал правой рукой в сторону пустой полосы.

«Послушай, будь другом, отъедь – меня объезжать еще не учили» – грустно ответил солдат.

Харкнув на землю и растерев ботинком слюну, Дуплищев развернулся, быстро вскочил в кабину и переехал на противоположную сторону дороги. Потом вышел и демонстративно размахивая руками, как военный регулировщик, показал, что путь свободен.

Громадный Зил взревел, неуклюже дернулся сначала вперед, потом откатился назад и как-то неровно, подергиваясь, поплелся вперед.

Я, глядя ему вслед, сказал: как повезло солдату – на каком автомобиле ездит. А в это время рядом со мной хохотал Дуплищев, поминая бестолковую армию, недоучек солдат, тупых офицеров и все туже ебену мать. Продолжая свою речь, я мечтательно заметил, что хотел бы ездить на такой громадной машине. На что он ответил, что сначала надо бы на маленькой научиться – вот, дескать, будешь со мной ездить – глядишь года через три и научишься. А вырастешь – и до грузовиков быть может доберешься.

Дуплищев сдержал свое обещание – за три года научил меня ездить. И, когда, летом 1974 года я самостоятельно провел его газик километров пятнадцать по лесной дороге, где-то возле нынешнего Сергиева Посада,, изобилующей крутыми поворотами, спусками и подъемами, ямами и рытвинами, и даже преодолел один небольшой брод, то он подарил мне ручку (шарик) от рычага коробки передач своего предыдущего автомобиля в знак моего посвящения в шоферы.

Этот шарик я вожу в каждом своем автомобиль уже на протяжении многих-многих лет, как амулет.

А вот на большой машине мне работать и даже ездить не довелось. Единственный вездеход, который я целый месяц гонял и в хвост и в гриву на институтской практике – Шишига – Газ-66. Машина отличная, но значительно меньшая все того же Зила-131.