Не поваляешь - не поешь?

Наша жизнь постоянно демонстрирует справедливость поговорки, выставленной мною в название этого рассказа. Стоит только что-нибудь приобрести, как оно выскакивает из рук, пачкается, бьется, царапается, ломается и тому подобное. Бывают, конечно, и удачные покупки, ведь, как сказал поэт Вадим Шефнер: «Ходит девочка удача, всех прощая наугад».

Вот пример неудачной покупки:

Как-то в погожий летний денек, мы с Ириной решили пройтись по проспекту Кирова до Волги, но, доехав до Мирного проезда, неожиданно сами для себя завернули в Крытый рынок (который Ирина называла не иначе как «Корытный»). Не помню, чем был вызван такой поворот событий – может Иринка вспомнила, что хотела что-то купить или просто ради интереса зашли, поскольку там очень редко бывали. А может все намного проще – на улице было жарко и мы спрятались в тени этого огромного пассажа. Не помню…

Сколько мы там ходили – ведать не ведаю и что покупали – тоже не знаю. Однако каким-то ветром нас занесло в отдел одежды и там, среди каких-то платьев и кофточек, я увидел болгарский мужской белый пляжный костюм, правда из достаточно плотной и тяжелой льняной ткани. Сейчас на такую гадость я бы и смотреть не стал, но в те годы – даже льняному холсту человек был рад! И что удивительно – он был мне впору. А я и в те годы носил 56 размер и испытывал трудности с одеждой, поскольку на этот размер шили стариковские модели, типа, «похоронного костюма»

Однако – близок локоток – да не укусишь. Стоил костюм – 42 рубля, то есть примерно пол моей зарплаты. С такими суммами на кармане я тогда не ходил, поэтому пришлось срочно ретироваться из магазина домой – за деньгами. Ирина хотела попросить продавщицу отложить этот костюм – в смысле – скоро приедем и купим. Но я воспротивился, поскольку считаю, что обещания дают только совершенно безрассудные люди, хотя бы по причине того, что человек внезапно смертен, как предостерегал Михаил Булгаков. К тому же – вряд ли у кого-то другого при себе найдутся такие деньги, значит ему также придется возвращаться домой. Следовательно у нас есть определенный шанс обогнать.

Ну насчет обогнать – это я погорячился. Мы жили на Шестой Дачной – на самой окраине города. Раньше это и городом не считалось. За монастырем на Первой дачной[1] расстилалось поле, за которым шел лес, в котором у станции Жасминной (а тогда - Разбойщины) травили волков – как я прочел в какой-то книге[2]. И хотя мы жили в последней четверти Двадцатого Века, добраться туда было делом не скорым. Трамвай номер Три тащился ни много, ни мало – целых сорок пять минут. Подняться на пятый этаж, забрать деньги, спуститься, опять на трамвай – в общем мы проболтались более двух часов.

Но… костюм меня дождался, видимо он очень хотел, чтобы я его купил. Я еще раз примерил его – сидел он отлично и Иринка сказала, что мне надо в нем идти обратно. Зачем идти в старом – гораздо лучше идти в новом – красивом.

Мы вышли на площадь перед Цирком, где освежающе били фонтаны, немного постояли около них, как бы переводя дух после двухчасового вояжа, а потом решили немного пройтись пешком, поскольку снова залезать в душный трамвай уже не хотелось – наездились.

Мы шли по каким-то тротуарам и где-то, кажется, что милицейскую школу мы уже прошли, я как-то неудачно свернул в сторону, зацепился за бортовой камень, пару раз подскочил, чтобы удержаться, но не смог и упал на правое колено – прям на траву!!!

О! Ужас! На новых белых брюках организовалось гразно-зеленое пятно размером с Иринкину ладонь. Радужное настроение резко сменилось зеленой тоскою.

Теперь пришлось сесть на трамвай и поспешить домой, в надежде на то, что это «зеленое, как три рубля» пятно удастся отстирать.

Но не тут-то было – никакими мылами оно не отстирывалось, несмотря на то, что я ножом, аккуратно, соскреб, прилипшую вместе с грязью, зеленую массу. Стиральный порошок был более эффективен – пятно пропало, но не совсем. Вернее оно совсем не пропало, а распалось на тоненькие рваные полосочки слабо-зеленого цвета. И хоть они были не особо яркими, но на белом фоне выглядели омерзительно.

Тогда Ирина вспомнила, что у кого-то из соседей есть Био-порошок, который сводит всякие разные пятна, в особенности, органические. Многие женщины тогда этим пользовались, поскольку в отсутствии тампонов и прокладок, без него многие вещи можно было сразу выкидывать.

Биопорошок с двух раз уничтожил зелень так, будто бы ее и не было никогда. Победа!?

Да не совсем – Саратов город теплый (по сравнению с гнилой Москвой) и брюки высохли меньше чем через полчаса, явив миру абсолютно белую коленку! Здесь надо заметить, что хоть я и называл этот костюм «белым», истинный его цвет был чуть-чуть кремоватый. Во всяком случае никак не ярко-белый. А колено сияло белизной, пусть и не снежной, но так или иначе – заметно отличаясь по цвету от остального материала.

Стало даже хуже чем было! То брюки были немного испачканы, а теперь – откровенно испорчены. Будто бы я полжизни простоял на этом колене. И Ирина ни нашла ничего лучшего, как с этим же биопорошком выстирать весь костюм целиком…

… результат потряс нас до глубины души. Во-первых, костюм сел, причем значительно. Хорошо, что в длину, а не в ширину, поэтому хоть надеть его я и мог, но торчащие из него руки и ноги выглядели анекдотично. Во-вторых, побелели только брюки. Куртка упорно отказывалась белеть, ни при повторном, ни при третьем, ни при четвертом простирывании, когда Ирина, со злобы, замочила ее на целую ночь в биопорошке. Куртка, насмехаясь над брюками, непреклонно сохраняла свой первоначальный кремоватый оттенок.

Непонятно – либо куртка и брюки были сшиты из разных материалов, либо покрашены разными красками, а может просто – совковая халтура. Пусть в СССРе и было принято считать соцстрановские товары заграничными и чуть ли – не европейскоподобными, но там были такие же порядки, что и у нас, поэтому это качество в подметки не годилось, ни французскому, ни итальянскому, ни тем более качеству товаров ФРГ.

Так и пришлось в дальнейшем мне носить этот пляжный костюм по-отдельности. Как я не старался надеть вместе брюки с курткой – все получалось наперекосяк. Ну – видно, что некомплектные вещи – и все тут!

Рукава у куртки я просто подзасучил, чтобы никто не смог бы заметить, что они короткие, а сделать манжеты на брюках никак не получалось. Ирина не могла найти подходящего материала. Тогда пришлось брюки снова замочить и сушить «врастяжку» – то есть присобачив к каждой штанине пару кирпичей. После чего они удлинились настолько, чтобы не выглядеть смешными, учитывая свое «пляжное» предназначение, хотя прежнюю длину и не восстановили.

К чести болгарских бракоделов, замечу – служил этот костюм безобразно долго – лет семь. Он мне уже давно надоел, да я, и располнел, и раздался в плечах, но материал упорно сохранял свою свежесть и выглядел так, как будто бы я его только что купил.

Расставшись с Ириной, я надевал его нечасто, но хранил, как память о своих светлых днях в Саратове. И вот однажды, спускаясь по лесенке в свою типографию, которая помещалась в подвале, я как-то неожиданно зацепился за какой-то гвоздь, торчавший из деревянной двери, открытой неполностью. Хотя могу поклясться, что раньше этого гвоздя и в глаза не видел. Разодрал, и ногу, и штаны, обагрив их, в довершение, своей кровью.

Я почувствовал, что это сигнал… сигнал о том, что возврат к прошлому невозможен. Жизнь разделилась на два этапа – «до» и «После». Прошлое разваливается на моих глазах, оставаясь только в моей памяти, пока и та не рассыплется в могильный прах.

Выбросив брюки, я достал из шкафа куртку. «Надо же» – промелькнуло в голове – «а куртка до сих пор такая крепкая, почти что как новая. Ей, по-моему, ничего не будет! Хрен порвешь!» И с этими словами я взял и дернул ее за рукава в разные стороны. Послышался треск или вернее – хруст и на середине спинки появилась огромная рваная (хотел сказать рана) – дырища.

Стало понятно. Ох! Ирина! Что я разорвал своими руками, никакими нитками не сошьешь. Хотя, по-прежнему, люблю тебя


[1] Верхняя Монастырка – современный Свято-Алексеевский женский монастырь.

[2] И.А.Салов «Рассказы охотника»

1970 г. Марина – это не «морская»! Мы очень часто произносим старую заезженную фразу: «Неис-поведимы пути господни», подразумевая под этим то, что ассоциа-ции, возникающие в нашем сознании бывают настолько неожиданны и запутаны, что разобраться в них порою очень и очень сложно, а зачастую – попросту невозможно. В начальных классах я дружил с девочкой Мариной Фоминой из соседнего дома, по прозвищу «солнышко». Удивительно, что такое ласковое прозвище ее сильно раздражало, и она его не любила, и никогда на него не откликалась, хотя, если учесть, что ее лицо было циркульно круглым и, к тому же, усыпано мелкими ярко-оранжевыми веснушками, то понять ее можно. Ласковое прозвище радует, когда оно появилось как ласковое, а когда оно заменяет унизительный «конопатый блин», как выразился кто-то из мальчишек, то слышать его обиднее, чем обидное. Маринка была моей первой подружкой, до нее я с девчонками не общался, играя только с мальчишками, Помимо нее будет еще Светка Давыдова в седьмом классе – и все. Со всеми остальными женщинами у меня никогда не будет дружеских отношений, а более или менее серьезные, разделенные или неразделенные, но исключительно любовные. Хотя неизвестно во что могла бы перерасти наша дружба, когда бы мы повзрослели. Примеров того, как дети, взявшись за руки еще в песочнице, проходят так через всю жизнь – множество . Во всяком случае мы были хорошими друзьями, правда всего лишь два с половиной года, но… с некоторыми женами я жил ненамного больше. А, когда тебе семь-восемь лет, то для тебя два года – четверть жизни! И хочу сказать, что с «солнышком» мне было интересно. Не скучнее, чем с ровесниками-мальчишками. Мы готовили вместе уроки, ходили в школу, во что-то играли (во что – уже не помню). Телефонов тогда у нас не было, поэтому, часто приходилось ходить друг к другу. Вот так, гляди – ходили бы, ходили, а потом надоело бы ходить – решили бы жить вместе… Но нашу детскую дружбу разрушил идиотский случай, причину которого я понял только через много-много лет. В классе устроили новогоднюю елку, собрались мы, наши роди-тели, бабушки-дедушки, было шумно, тесно, но весело. Мы шныряли между взрослыми и я видел, что моя мать разговаривает о чем-то с маринкиными родителями. Прошло какое-то время как вдруг я услышал ее громкий голос, почти что выкрик: «Марина это не «морская», я самолично читала в книге – в имени Марина корень «мор», что означает смерть». Оказывается разговор между ними зашел о том, как они выбирали имена для своих детей и мамка, как всегда не в меру разгорячившись, когда разговор заходил об этом, растолковывала, что меня Владимиром назвали не в честь отца, а в честь Владимира Владимировича Маяковского – ее любимого поэта. Я уже рассказывал про развод родителей и про ненависть мамки к моему отцу. Любое упоминание о нем приводило ее, если не в ярость, то в неконтролируемое бешенство. Маринкины родители, в свою очередь, рассказали романтическую историю, как познакомились на Черном море, где и зачали Маринку. Поэтому и назвали ее «морская». Но моя мать растоптала их романтику! «Марина – это смерть!» – уверяла она. Маринкины родители не поняв, с кем имеют дело, полезли в спор. Но мою мамку никто никогда не мог переубедить, особенно если она этого не хотела. Поэтому она упорно твердила: «мор – смерть, мор – смерть…» с каждым разом все повышая и повышая голос, который уже звучал на весь зал, заглушая даже крики расшалившихся детей. Сначала на спорящих просто оглядывались, но скоро уже все присутствующие были втянуты в шумный спор. Кто-то соглашался с матерью, кто-то с маринкиными родителя-ми. Кто-то просто так полез поумничать, поскольку я учился с детьми простых родителей – инженеров, рабочих, служащих и образованных, знающих предмет, там не было. Поэтому этот спор был спором глухого со слепым и конца ему не предвиделось. Неизвестно сколько бы это продолжалось… если бы дети, кото-рым стало скучно смотреть на, занятых своими взрослыми делами, взрослых не восприняли этот спор по-своему и не раскричались: «Маринка – смерть», «Маринка – смерть», бегая вокруг нее и тыча пальцами в ее сторону! Солнышко истерически взревела, затряс-лась, закрыла лицо руками и кинулась в двери. Ее мать побежала вслед за ней, а отец сказал что-то настолько нелицеприятное моей матери, что та вспыхнула огнем и даже уши ее покраснели, схва-тила меня за руку и увела домой. Пока мы шли, она так ничего и не объяснила мне, а только по-вторяла что Марина не означает «морская», что все вокруг дураки, ничего не понимают, ничего не знаю, книг не читают, а имя это несет в себе символ смерти. Я не понимал причину такой неожиданной ее вспышки, но своей детской душой почувствовал, что она «блажит» и не придал ее словам никакого значения. Я понимал, что лично к Маринке она зла не держит, а почему-то ненавидит это имя. И хотя, от долгого выслушивания, у меня в голове и отложилось, что в «Марине корень мор», но дразнить каждую Марину я не собирался. И уже тем более не собирался ви-деть в каждой Марине «ангела смерти», хотя таких слов тогда я еще не знал. Ну Марина и Марина. Да хрен бы с ней. Я с детства относился к именам, как к чему-то бессмысленному, надуманному. Они были непонятны, часто повторялись и не несли в себе никакого смысла . Многие имена я даже запомнить не мог . То ли дело клички, прозвища. В них был, и смысл, и понятность, а главное, уникальность,. Хотя и клички повторялись. «Толстых», к примеру, кроме меня было еще двое. Но вариации, типа, Толстый-Пашка или Толстый-Колька сразу же решали проблему. Каникулы шли, а Маринка не заходила ко мне. Я тоже не решал-ся, поскольку понимал, что, если не виновник, то сообщник унижения Марины. Поэтому очень боялся встретить маринкиных родителей. Прошло две недели – огромный срок для того, кому девять лет. Закончились каникулы. Я пришел в школу – Марина не разговаривала со мной и даже не смотрела на меня, а отводила глаза, когда я пытался взглянуть в ее сторону. Кто-то из ребят насмешливо сказал мне, что моя мать испортила елку, ведь после нашего ухода ребята никак не могли успокоиться и все орали, что Марина это смерть, доведя до умоисступления еще двух оставшихся в зале Марин. Мне стало совсем гадко… я затих и к Солнышку больше не подходил, а на следующий год нас перевели в другую школу. Так мы и потеряли друг друга… Но в такие годы жизнь дарит великое множество знакомств, по-этому горевал я не долго … Единственное, что я долго не мог понять – почему мать так завелась на имя «Марина». Ну хотят люди считать его «морская» – пусть считают, зачем же обижать их дочь, снизводя ее имя до «смерти»? И только в двадцать пять лет, встретившись с отцом, я узнал, что он жил в одной квартире с соседкой по имени Марина, которая была еще слишком мала, чтобы обращать на нее внимания, когда мой отец уходил в армию. Отслужив, он тут же женился на моей матери, которая была его старше на 5 лет и поселился в своей комнате. Но Марина за эти годы выросла – ей минуло семнадцать лет. Моему отцу было двадцать три. Марина, не стесняясь моей матери (для нее мать была древней старухой, старше ее на одиннадцать лет), стала оказывать отцу знаки внимания, тем более, что у них нашелся общий интерес – они оба были страстными поклонниками Майи Кристаллинской. Мать не на шутку заревновала – дело кончилось скандалом, дракой и милицией. После чего моим родителям пришлось уехать в бабкину квартиру в деревянном доме и жить там без туалета и рукомойника, до тех пор, пока они не получили квартиру на Хорошевке. Ненависть к юной сопернице была настолько всеобъемлюща, что моя мать возненавидела на всю жизнь не только ее саму, но даже ее имя…

 

2013 г.  Загадочные слова или свекровь – всегда свекровь!

Из цикла: «Это случилось в Коптево»

 

Недавно умерла соседка из квартиры напротив. Старая бабушка, лет под девяноста – ну, в общем, божий одуванчик. Хотя, как у всех божиих одуванчиков, у нее было бурное прошлое, включающее даже пребывание под стражей, но… На тот момент это была маленькая, сухонькая, сморщенная старушонка, которая, казалось бы мухи не обидит. Была у нее интересная особенность – любила она сидеть и даже покачиваться, и на качелях, и на карусели в нашем дворе, тем более что ее субтильная фигура запросто позволяла это сделать[1].

Жила она вместе с пятидесятипятилетним сыном и невесткой. Жили тихо, особенно не ссорившись. Только порою старушка шипела при мне, как будто бы в пространство, какие-нибудь гадости про невестку, к которым я не прислушивался, понимая – свекровь! Невестка звала ее бабулей и относилась к ней очень терпимо. Если что-то и делала не по-свекровьиному, то очень-очень тайно.

И вот месяца три назад встретилась мне бабуля на лестнице. Я тут же, обратил внимание на усилившуюся синюшность ее рук и подумал, что жить ей осталось совсем недолго. Она пожаловалась, как положено больным и умирающим, на квелое здоровье, на погоду, на то, на се. Потом еще раз, пожалившись на немощь и болезни, вдруг,   неожиданно, очень ясно произнесла:

– Вот только все стало налаживаться, как – помирать пора! Жаль!

Я широко открыл глаза, удивившись тому, что в ее жизни, которая подошла к самому пределу, может «только налаживаться», как решил, что старушенция уже живет наполовину в ином мире, и ее словам нет смысла придавать какое-либо значение. Мало ли что в такую полуразвалившуюся старческую голову взбредет.

И только после ее смерти, я совершенно случайно узнал, что имела в виду бабушка… мне встретилась ее невестка и на мой вопрос о ее новом парике, спросила: «А ты не знаешь, что у меня рак? Разве тебе Саша не говорил?»

Я ответил: «нет» и она рассказала, что два года назад ей диагностировали рак гортани. Сделали химеотерапию, что-то вырезали один раз, потом – через год – еще что-то вырезали. И что, в общем-то, ее дальнейшее существование находится под большим-большим вопросом.

Так вот о чем говорила старушка!

Он радовалась тому, что у невестки смертельная болезнь и надеялась, пережив ее, пожить вместе с сыном без всяких там…

Но ей этого не удалось!

И слава богу!

 

В детстве, мы, еще даже и не помышляя о женитьбе, считая девчонок низшими созданиями, которые сикнуть на забор не могут, слушали и передавали друг другу анекдоты о зятьях и тещах, громко хохоча при этом. Но я совершенно не помню, чтобы кто-то рассказал хоть один анекдот, где бы принимала участие свекровь. Да мы и слова такого не знали!

Прожив жизнь, пообщавшись со многочисленными мамами, как жен, так и любовниц, и даже просто знакомых женщин, могу с уверенностью сказать, что нет ничего в мире злобнее, чем свекровь.

Ведь у меня самого есть мать!

Поэтому анекдоты придумываются только про тещ – зятья мило подшучивают над старушками, абсолютно не желая их обидеть и не боясь упомянуть о них. А о свекровях, тошно вспоминать не только их невесткам, но даже и самим сыновьям.

Девушка, милая, я прошу – продлите!

Телефоном сейчас уже никого не удивишь. Он стал привычной, почти вездесущей, вещью, настолько прочно вошедшей в нашу современную жизнь, что кажется – так было всегда. Однако, мое детство начиналось, когда телефона попросту не было. Да – я видел телефонные будки и, помню, как мать поднимала меня на руках, чтобы я мог покрутить телефонный диск. Но звонить и разговаривать мне было не с кем. Ни у бабки в деревянном доме, ни у мамкиных подруг в домах телефонов не было.

Чуть позже, когда мы переехали на Хорошевку, я видел очереди, и в дождь, и в мороз, и в жару, к телефонной будке, которая стояла у подъезда. Но сам я телефоном не пользовался и увидел его первый раз только в 1970 году, когда мне стукнуло аж целых десять лет[1].

Я сразу воспринял телефон, обыденно, наверное потому, что буквально вместе с нами, телефоны получили и все наши знакомые. Дольше всех не было его у моей тетки, жившей в переулке Мечникова на Садовом кольце, но и та, в 1974 году, получила квартиру в Бибирево уже с телефоном.

Но телефон так и не стал для меня чем-то особым, необычайным, святым – разговаривал я по нему мало. Звонил, иногда, матери на работу, своим школьным друзьям, подругам, а потом и любимым, но… почти всегда до них было проще дойти или доехать, чем дозвонится. К тому же я любил и люблю живое общение. Дышать в тяжеленную телефонную трубку тех лет мне было неинтересно.

И только, наверное, своей первой любви я звонил с трепетом, но тот трепет был вызван отнюдь не восхищением возможностью говорить с человеком, находящимся вдали от тебя, а самим предметом моей страсти, желанием видеть ее, быть рядом с ней…

Моя мать, и строила, и проектировала междугородные линии связи, но в другой город, на моей памяти, звонила всего один раз. В тот момент я болел и она не ходила на работу, а звонок был срочный и ей пришлось позвонить из дома. Я до сих пор помню, что этот звонок обставлялся как священнодействие. Сначала мать звонила на станцию, заказывая разговор, потом оттуда перезванивали и говорили, что линия исправна – ожидайте соединения. После чего она, как на пружинах, минут сорок сидела возле телефонного аппарата. И вот, наконец, раздался необычный – дерганный – неравномерный звонок – отличительный признак межгорода. Мать рывком схватила трубку, произнесла несколько непонятных слов и цифр, записала что-то на бумажку и повесила трубку. Финал меня разочаровал! Такая сказочная подготовка и такой прозаический конец.

Сам я воспользовался межгородом, когда познакомился с Нурхаят, живущей в Алма-ате, но, поскольку любовь между нами не сложилась, звонили мы друг другу редко и эти звонки не были для меня знаменательными. Я их как-то упустил из жизни.

И только Ирина дала мне возможность осознать, какое это чудо – телефон. Пусть разговором, но все же на какие-то мгновения соединяющий влюбленных, у которых нет возможности увидеть друг друга не то, что через несколько часов, а даже и через несколько дней. Я в полном объеме пережил и прочувствовал то, что хотел передать Высоцкий, когда писал: «Стала телефонистка Мадонной – расстоянье на миг сократив!» или «девушка, милая, я прошу – продлите!» Сколько раз, звоня из переговорного пункта, мне самому приходилось буквально выкрикивать: «Продлите!» И, порою, получать в ответ упрек: «Да сколько можно сюсюкаться – очередь ждет!»

Звонили мы друг другу часто, буквально каждый день. По этой причине мне были знакомы все переговорные пункты в округе, я выучил наизусть – когда и откуда звонить легче всего. Из-за наплыва командировочных, в Москве пользоваться междугородним телефоном было очень трудно. Порою приходилось по полчаса, а то и по часу стоять в очереди. Да и говорить долго не удавалось – стоящие позади начинали вести себя неспокойно – сначала мельтешить около двери, а затем и постукивать по ней, порою врываясь с криком и угрозами. Даже мои широкие плечи их не пугали. До драки, слава богу, дело не доходило не разу, но за воротники и галстуки я нескольких «горячих голов» отменно оттаскал.

Поэтому рано или поздно нам пришлось изыскивать другие способы звонить друг другу.

Да и разговоры были недешевы. Не помню тогдашних расценок, но помню, что я запросто мог проболтать около рубля, так и ничего толком не сказав. И здесь приходила на помощь смекалка и народный опыт.

Все началось еще в далеком 1974 году, когда я лежал в больнице, где на стене висел телефон за знаменитые «две копейки». Эти «две копейки», в народе именуемые «семишником», тогда были на вес золота[2]. Мать приносила мне их поштучно, а поскольку в больнице мне было скучно и я звонил всем подряд – лишь бы развлечься, мне их вечно не хватало. И тогда старшие парни научили меня привязывать монетку на ниточку и звонить бесплатно. Помимо этого они показали мне как сделать «писку»[3] из трехкопеечной монеты, которой я за свою жизнь, слава Богу, так и ни разу не воспользовался и она долго провалялась в старой мамкиной квартире, а потом исчезла куда-то – видимо мать ее выбросила.

Просверлить дырочку в монете оказалось делом весьма простым, когда под руками есть вилка из нержавейки, а срезать фаски о бетонный подоконник – вообще ерундой. Ведь в больнице, как и в зоне – времени навалом. Ниточку мы нашли где-то в перевязочной. День-другой и все готово! Главной хитростью было то, что монетку надо было выдернуть до того, как повесить трубку, иначе лючок монетной коробки, закрываясь, защемлял нить.

Казалось бы – все просто… Но… сильных мира сего не обмануть – за мой украденный звонок расплачивался следующий звонивший, монетка которого проваливалась в автомат вхолостую. Поэтому надо было действовать осторожно – если в очереди заметят монетку с веревочкой, то могут и побить. Особенно сложно было в больнице, где ограниченный контингент[4]. Либо приходилось выжидать, покуда возле автомата никого не будет, либо идти на другой этаж в другое отделение, где тебя никто не знал, а потом несколько дней там не появляться.

Точно также я поступил с «пятнадцатикопеечной монетой», которой оплачивался межгород. Та же самая веревочка… к тому же не надо было опасаться того, что кто-нибудь ее заметит – практически всегда у кабинок были непрозрачные стенки, прозрачной оставалась только дверь, которую я загораживал спиной, сохраняя свою тайну. Хотя – безопасность превыше всего – и я, позвонив, быстро покидал помещение.

Помимо этого я каким-то образом научился использовать двухкопеечные монеты вместо пятнадцатикопеечных. Совершенно не помню, как мы это делали. Может стачивали, уменьшая вес, а может наоборот, наращивали, увеличивая его. Мне помогал в этом Роберт Васильевич Воронцов, старший мастер нашей кафедры. В общем, идея была моя – я заметил, что монетки близки по размеру и весу. Но реализацией занялся он и – успешно! Дело было выгодным, но надо было найти семишники, что само по себе было сложно.



Время шло – мы звонили и звонили с переговорных пунктов, а потом, в какой-то момент, нам это, как-то резко, надоело и мы начали, понахалке, звонить друг другу с наших рабочих телефонов. Причем не сговариваясь друг с другом. Не скажу – кто позвонил первым – я или она. Скорей всего – Ирина, хотя???… не помню!

У меня в лаборатории был, практически, свой кабинет, да и к пяти часам вечера все наши сотрудники разбегались по домам, а вечерние преподаватели приходили не раньше шести, поэтому с пяти до шести был натуральный «тихий час». В большом зале было темно, в лаборатории тоже, только изредка горел свет в кабинетах Сечкарева или Шиловича, да тускло освещался коридор, идущий от входных дверей. Вот тогда мы могли беспрепятственно сюсюкаться часами. Ирине приходилось дожидаться конца рабочего дня, но тогда существовало поясное время и, когда у нее все разбегались в Москве было только четыре вечера.

В таких беседах, незаметно пролетело полтора года. Мы настолько свыклись с нашими ежедневными разговорами, что позабыли о том, что воруем государственные деньги…

И вот однажды наш заведующий кафедрой Владлен Иванович Баловнев вызвал меня в кабинет и предъявил счет за межгород на какую-то, по тем временам, астрономическую сумму – то ли две тысячи рублей, то ли четыре. И спросил – что это? Я, не моргнув глазом, ответил, что проговорил их с подругой и, если у Баловнева есть такое желание, то он может меня уволить, или же привлечь к уголовной ответственности. Но последнее уж точно чести кафедре не прибавит, учитывая, что работавший у нас Олег Гафуров, два раза был осужден на различные сроки, да и Юрий Маламут в самом начале своей карьеры влип в очень неприятную историю и хоть осужден не был, но состоял под обвинением. Выплачивать похиженное я не собираюсь, поэтому, для Владлена Ивановича, кафедры Дорожных Машин, да и для самого МАДИ, лучше будет замять эту историю, покрыв недостачу из какого-нибудь проекта и вдобавок, если чешутся руки, уволить меня по собственному желанию.

Баловнев, привыкший к тому, что перед ним все заискивают, считая работу на кафедре хорошей и престижной, просто очумел от моего обращения[5]. Он, явно, надеялся на укорение, со своей стороны, и покаяние, с моей стороны, а вместо этого получил указание, как не опозорить занимаемое место. Немного изменившись в лице, Владлен Иванович вежливо попросил меня выйти из кабинета, но, после этого, ничего никому не сказал, недостачу покрыл… а я уже больше не нахальничал и по межгороду не звонил.

Обидно, но Ирине досталось больше, чем мне. Недостачу и там покрыли, но придав делу широкую огласку, поскольку, в отличие от меня, она была комсомолкой, ей устроили «пескоструйную очистку» на комсомольском собрании, которую она с честью выдержала.

Снова в мою жизнь вернулись переговорные пункты, очереди в кабинку и монетки на ниточке…


[1] Впечатления об этом я отразил в рассказе «1970 г. Мой первый телефон» из главы «Школы мои, школы…»

[2] Многие старики и старухи, покупая всякую ерунду, вроде четвертинки хлеба, подбирали деньги так, чтобы получить сдачу двухкопеечными монетами, которые они после продавали около телефонных будок. Уже, учась в институте, мне как-то пришлось срочно позвонить от метро «Профсоюзная» Марку Арецкину, так я заплатил спекулянту 20 копеек за один семишник.

[3] Острозаточенная с одного края штука, полностью скрывающаяся под ногтем большого пальца, которой можно запросто перерезать глотку, глаза, нанести очень болезненные и глубокие порезы, практически также, как и безопасным лезвием. Но лезвие гибко, а «писка» тверда – резать ей удобнее. К тому же отдавая деньги нападавшему ее можно спокойно вынуть, не привлекая внимания… И изуродовать его!

[4] Воровать всегда сложно. В больнице №52, мы передавали монетку на веревочке друг другу, чтобы ни у кого не проваливалась настоящая монета. Лафа длилась недолго – через неделю, после того как сняли пустую кассу, телефонисты попросту отключили автомат.

[5] За время своей работы в МАДИ я раза три-четыре заявлял о том, что в работе на кафедре не заинтересован и считаю ее для себя, уж если не позором, то ничем хорошим. И нахожусь там только потому, что меня туда распределили. Поскольку в советской стране – «хочешь жни, а хочешь – куй, все равно получишь хйу», поэтому мне все равно где синекурить, хоть в НИИБи, хоть в МАДИ, хоть в автоколонне № 16. МАДями я не дорожу.

Непонятно, но несмотря на такую постановку вопроса, Владлен Иванович никогда не предлагал мне уволится. Почему? Загадка?

Сила есть – ума не надо

Так уж устроен этот мир, что мужчину в присутствии женщины, особенно любимой женщины, тянет на подвиги. А, если женщина не просто любимая, а горячо любимая, то на исключительные подвиги. Вот только суть этих подвигов зависит от умственных способностей мужчины. Фархад, во имя любви, поворачивал реки, чтобы напоить людей; крестоносцы, с именами любимых, освобождали Гроб Господен от неверных; мудрые делали открытия, артисты создавали шедевры… ну а я, опять же подчеркну – в силу своих способностей – откупорил бутылку красного вина… Зато как откупорил!

Слушайте:

В тот вечер к нам с Ириной зашел Сашка Дьяков, который учился с ней в одной группе. Зашел так, без дела – посидеть, поговорить. Не помню о чем мы болтали, но, как и положено более-менее молодым людям – о чем-то веселом – потому что помнится, что мы все, трое, громко смеялись, отчего и не услышали стука в дверь.

Когда же стук стал громче и настойчивей, Ирина, как хозяйка комнаты, вскользь произнесла: «войдите» и тут же вернулась к разговору. Живя в общежитии привыкаешь к тому, что к тебе часто заходят по самым разным причинам – кто-то даже и без повода, просто потому что скучно одному. Обычная общаговская жизнь гудит как улей, поэтому, пообвыкнувшись к такой обстановке, перестаешь не то, что спрашивать, а даже и смотреть на вошедшего.

Но этот вошедший повел себя как-то странно – не по-нашему –войдя, затих и затаился. Не отходя от двери и ничего не говоря, стоял и помалкивал. Это удивило. Поэтому вскоре, мы с Ириной, поскольку сидели к двери лицом, подняли на вошедшего глаза. Оказалось, что это – молодая женщина, примерно, нашего возраста. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, ничего не говоря, при этом как-то лукаво и задорно посматривая на наш стол (где, кроме чая, ничего не было), но за которым, спиной к двери, сидел Дьяков, воспользовавшийся паузой в разговоре для того чтобы тайно сладко зевнуть, наклонивши голову вниз и прикрывая лицо ладонями.

Мы все еще смотрели на женщину, как она, вдруг неожиданно, то ли вымолвила, а может позвала: «Са-а-а-ш…» Дьяков встрепенулся, вскинул голову и закричал: «Светка-а-а-а!», кинувшись ее обнимать.

Оказалось, что это его молодая жена, заревновавшись в родном городе, решила втихаря приехать к мужу, чтобы проверить как он хранит ей верность. Проверка прошла «на ура» поскольку это моя, а не Сашкина, рука лежала на плече у Ирины и голова Ирины была склонена на мое, а не Дьяковское, плечо.

Обрадовавшись неожиданной встрече, он рванул договариваться со своими соседями по комнате, чтобы избавится от них на сегодняшнюю ночь. Вернулся он на удивление быстро, поскольку ему сказали, что долг платежом красен и неплохо бы ему через недельку на выходные скатать к себе в Володу, уехавши в четверг, и вернувшись во вторник.

Обрадованный таким простым решением, довольно сложной для общежития, проблемы, он вернулся к нам гордо неся в руке бутылку красного вина.

Вино в то время, благодаря нашему, помеченому Сатаной[1], Генсеку Горбачеву, понемногу превратилось в редкость. Я помню, что в 1985 году у нас на Соколе в винном магазине было только омерзительное Советское Шампанское[2] по 6 рублей – которое старались не брать – дорого и бестолково, только в случае если уж очень прижмет. Не редкость было увидеть грязных и ободранных, как их тогда называли БОМЖиЗ[3], пьющих шампанское из горла.

Ирина порылась в шкафчике и вытащила оттуда четыре стакана и штопор, который швырнула мне, отправившись на кухню мыть посуду. Ну уж раз штопор попал в мои руки, то я, естественно, стал открывать бутылку.

Но – не тут-то было!

Иринка вернулась с мытыми стаканами, а я ещпе корпел над бутылкой.

Пробка никак не хотела вылезать! Как я ни тянул, как ни покачивал, как ни вертел – пробка упорно оставалась на своем месте. И все это время Саня, улыбаясь, поглядывал на меня и мои потуги. Его лицо выражало снисходительное умиление неопытностью салаги (я моложе его на 4 года) в деле открывания бутылок. Он не торопился показать класс, а ждал, когда я, подчеркнув свое бессилие, сам попрошу его об этом. Но я продолжал упорствовать и, когда уже на моем лбу выступил нешуточный пот, а пробка при этом не сдвинулась ни на йоту, Дьяков, махнув раскрытой ладонью над столом, сказал: «Дай… я… открою!»

Глаза его при этом насмешливо засветились.

Я осторожно передал бутылку и начал разминать сведенные неразибающиеся пальцы, поэтому проглядел самое интересное (об этом мне впоследствии поведала Ирина) – как изменялось выражение сашкиного лица с радостно-улыбающегося на тупо-нахмуренное. Чем сильнее он тащил пробку, тем смурнее становился.

Пробка не вынималась!

Закончив разминать пальцы, я поднял глаза и увидел необычайную картину – трясущиеся от напряга сашкины губы, капли пота на лбу, вздувшиеся жилы на руках и… непоколебимую, как советский герой, пробку.

– Ни хера! Засахарилась! – сказал Саша, поставив бутылку на стол и при этом пытаясь отдышаться. Его жена заботливо, собственным платочком, вытерла ему совершенно мокрый лоб и начинающуюся лысину.

– Давайте ее отмочим – предложила Ирина.

Бутылку перевернули горлом вниз и засунули в стакан с водой, где она безрезультатно мокла минут десять. Безрезультатно потому, что после этого, ни у меня, ни у Сашки, не хватило сил вытянуть пробку.

– Бля! Сказка про репку! – прошипел Дьяков!

Тогда Светка посоветовала нагреть горло, которое расширится и освободит пробку. Ирина взяла кастрюльку и мы отправились на кухню, где на глазах ошарашенных общаговцев стали совать бутылочное горло в кипящую воду. Мы боялись что бутылка лопнет, но она не лопнула, но и пробка не поддалась, продолжая плотно сидеть на своем месте.

Обратно мы возвращались вчетвером как оплеванные – во-первых, возможность выпить испарялась с каждой минутой, а во-вторых – теперь вся общага будет потешаться, как два здоровых бугая не смогли открыть бутылку вина.

Вернувшись в комнату Саша смог сказать только одно: «Сука», при этом глядя на бутылку таким взором, что, по совести, она должна была бы от него расколоться, но она не раскололась.

Точно – сука.

И тут меня осенило – один в поле не воин! Я схватил бутылку, повернул ее горизонтально и ткнул донышком в сторону Дьякова. «Тяни… тяни» – завопил я, ухватившись обеими руками за штопор. Мы потянули, каждый в свою сторону…

Хруста я не помню… меня спас стул, который стоял за моей спиной – я зацепился за него, отчего упал на спину, не выпуская из рук штопор, пробку и полгорлышка бутылки. Дьяков же отлетел к двери, успев напоследок придать бутылке вертикальное положение.

Хотя, все равно, вино кровавым пятном разлилось у него по рубашке. Светка взвизнула от неожиданности, но, по тому как браво и гордо ее муж ставит откупоренную бутылку на стол, поняла, что это – не кровь.

Пока я поднимался с пола, поддерживаемый любящей Ириной, Санька провел пальцем по излому и сказал:

– Не врет сопромат – ровно под сорок пять градусов сломалась!

Громкий хохот был ему ответом.


[1] Некоторые уже не помнят, что у него на плешивой голове, синело огромное родимое пятно в форме растекшегося плевка. Ходил анекдот, что Горбачев лично подписал запрет на поговорку: «Бог шельму метит».

[2] До сих пор оставшееся омерзительным. Своими газированными 12 градусам, превращающее голову в пивной котел, не чувствующей уже никакой радости и веселия, а только одну вселенскую тупость. Мой совет – ни Российские, ни Украинские игристые вина – не пить. Очень хороши венгерские игристые, спуманте, ламбруско, германские шипучки, ну и истинное шампанское.

[3] Без Определенного Места Жительства и Занятий – определение бродяги в СССР, где все обязаны были трудится. Гибель этой страны превратил бродягу в БОМЖа.

Запах женщины

Удивительная штука человеческая память! Что только в ней не хранится. Иногда кажется, что она, втупую, как видеокамера, записывает всю нашу жизнь от начала и до конца. Все, абсолютно все, туда попадает. И увиденное, и услышанное, и цвета, и запахи, и наши мысли, и чувства, и ощущения, и впечатления, прочитанные книги, просмотренные фильмы… все, ну, абсолютно, все.

Вот только нельзя нашу память взять и прокрутить, как кинопленку, в поисках нужного места. Видимо наш мозг настолько несовершенен, что прокручивать «ленту памяти» он будет со скоростью записи, и на просмотр чьей-то жизни потребуется целая жизнь.

Поэтому, вспоминая что-либо, мы используем какие-то опорные точки, то, что называется, врезалось нам в память. А уж потом, найдя нужную, начинаем ходить вокруг-до-около нее.

Вспоминание – интереснейшая игра ума. Вспомнить, на самом деле можно все – и запах, и цвет, и силу ветра, и холод, и жару – надо только постараться. Вообще, этот процесс очень напоминает восхождение на вершину. Хотя бы даже по тому, что умению вспоминать надо учиться. Не каждому это по силам, но, если освоишь такое искусство, то не перестаешь удивляться тому, насколько же необычайно емка наша память.

Подобно альпинисту, вспоминающий находится в полной неопределенности, где-то между небом и землей, понимая лишь то, что двигаться надо вверх. Но как?..

Вот он шарит рукою по поверхности склона, которая, как назло абсолютно гладкая на которой не за что зацепится, а те, случайные выступы, которые нащупывает рука, обламываются и падают в никуда… Так и вспоминающий – мучительно пытается выудить хотя бы какой-то мельчайший штрих, сохранившийся в памяти. Что это – лицо, слово, а может время года, здание, звук, запах – что угодно, что угодно…

Найдя его, он начинает искать следующий. А найдя несколько штришков в своей памяти, можно подтянутся повыше, выуживая все новые и новые подробности из своей памяти. И так, шаг за шагом, продвигатся к вершине своих воспоминаний.

А при определенной тренировке можно вспомнить не только под каким деревом мы стояли, но и как светило солнце, и как сильно дул ветер, и что она говорила, и что ты отвечал, и даже покрой пальто случайно проходившей мимо женщины.

Интересно, что воспоминания бывают как осознанные, когда мы, как говорится – вспоминаем-тужимся, поскольку нам или надо вспомнить или мы просто хотим вспомнить. А бывают воспоминания неосознанные, нежданные, порою даже нежеланные, производимые нашим подсознанием, как будто бы без нашего хотения. Хотя это мы так думаем, но на самом деле… на самом деле это даже не воспоминания, это то, что мы не хотим забывать, то, что мы БОИМСЯ ЗАБЫТЬ, несмотря на то, что такие, непрошенные, воспоминания и причиняют боль. Они, как стрижи, летают по небу нашего подсознания и мы, внутренне, постоянно наблюдаем за тем, как бы они не улетели.

Стоит только спрятаться от дождя под дерево и вот уже вспоминается, что тогда был такой же дождь и мы стояли точно под таким же деревом, и ты смотрела на дождь, а я смотрел на тебя сзади и видел только твои чудесные волосы и впитывал их запах!

Застряла чья-то машина в снегу – на память приходит – мы шли поздно вечером, зимой и она сказала – помоги вытащить и я толкал изо всех сил эту разнесчастную «Волгу», похваляясь своей молодецкой силой, а она смеялась, отряхивая с шапки мелкий легкий предновогодний снежок.



. . .



Ирина, когда мы только что познакомились, жила в общежитии
МАДИ, в шестом корпусе, на втором этаже, в тридцать девятой комнате, почти над самым входом. И может быть я давно бы забыл эти цифры, если бы не один случай.

Как-то в конце апреля она купила аэрозольный баллончик с дезодорантом. Казалось бы – мелочь, да тогда было не то время. Такая покупка была необычайно ценна, поскольку, В СССР, дезодорант как таковой[1], а уж тем более в аэрозоли, был страшной редкостью. Множество девчонок приходили посмотреть, понюхать и понемногу побрызгаться. Баллончик переходил из рук в руки несколько дней и наконец – сломался. И как сломаллся!

Иринка взяла его в руку, нажала на кнопочку, раздался щелчок и палец соскользнул вниз вместе с отломившимся клапаном, а из образовавшейся дырки рванула мощная струя жидкости. Хорошо, что не в лицо! Но, все равно, захлебнувшись запахом, она инстинктивно ринулась к двери, отбросив баллон в сторону, где он еще некоторое время прыскал в разные стороны струей, как волчок, вертясь на полу.

Не прошло и минуты, как все закончилось. Баллон лежал неподвижно около кровати, но запах… Запах, яркий как солнце в пустыне и острый как нож, заполнил комнату. Ирина настежь распахнула дверь и он потянулся по коридору. На шум и вонь стали выходить соседи… Кто-то догадался открыть торцевые двери этажа, чтобы, по крайней мере, продуть коридор. Кто-то, прикрыв лицо тряпкой, добрался до окна и распахнул створки… в общем, ребята помогли… и к вечеру, когда я пришел, резкий запах выветрился из комнаты, но остался аромат дезодоранта, который, в малых количествах, приятен, но в таком объеме – был попросту невыносим.

Иринка две ночи ночевала у соседок, мыла пол, стены, шкаф, даже потолок, поскольку он был из крашеной в белый цвет фанеры. Поменяла все белье, кроме, естественно, матраса. Запах, конечно, ослаб, но, все равно, долго находится в ее комнате было трудновато. Начинало першить в носу, глазах и горле, непроизвольно вырывался какой-то собачее-лающий кашель. В общем – караул! Никакого огорчения от потери дезодоранта уже не было. Было единственное желание – сделать комнату снова пригодной для жилья.

Тут подошли майские праздники, на которые Иринка уехала домой в Саратов, оставив окна открытыми настежь.

И, наконец, свершилось чудо – к ее возвращению, запах ослабел настолько, что стал даже очень-очень приятным, каким и должен быть запах в женском будуаре – ненавязчивым, но заметным и волнующим.

Мы не так уж много дней провели вместе в этой комнате, поэтому запах так и не успел полностью выветриться и как-то, сам собой, необычайно сильно связался у меня с образом Ирины. Где бы я не был, стоило мне только вспомнить, только подумать о ней, как рядом со мною появлялся этот тонкий, почти незаметный, аромат. И, если я, случайно, в толпе людей, ощущал подобный запах, то сразу же вспоминал ЕЕ, тридцать девятую комнату на втором этаже, нас, просидевших всю ночь обнявшись на окне и рассвет, который хотя и был виден только с другой стороны здания, зато превосходно отражался в окнах соседнего пятого корпуса.



А потом Ирина уехала. Мы продолжали встречаться, но, когда я оставался надолго в Москве один, то приходил сюда – на Второй Балтийский. И стоило мне только увидеть знакомые окна, как на меня накатывал волною знакомый запах – запах ЕЕ комнаты, запах нашего счастья. Казалось, что не только комната, а все вокруг пропахло иринкиным дезодорантом. Проходил ли я мимо торца здания или же шел вдоль фасада, пусть даже и уходил в сторону – к седьмому корпусу – все равно – запах и там преследовал меня, навевая сладостные воспоминания…

… которые иной раз были настолько сильны, что я не мог себя обуздать и входил внутрь, поднимался по широкой лестнице на второй этаж и приближаясь к тридцать девятой комнате, ощущал, теперь уже реально, знакомый, ставший родным, ее запах.

Однажды, когда я стоял у двери в мечтательном отупении, из комнаты вышла какая-то женщина и вслед за ней на меня пахнуло этим запахом, резко, как тогда, в мае.

– Какие на вас яркие духи – неожиданно сказал я.

– Ох! Не мои,– возмущенно ответила она – кто-то до нас жил, всю комнату загадил, уж мы мыли-мыли – так и не отмыли.

Бедняжка – она не могла понять, что для меня нет в мире запаха приятней, чем тот, от которого она так активно пыталась избавится.



Через несколько лет мы с Ириной расстались, расстались навсегда, расстались подурацки, безвозвратно и теперь стоило мне только, пусть даже издаля, увидеть общежитьевские корпуса, как сердце начинало болезненно ныть. Я понимал, что счастье ушло и ушло навсегда, что его больше никогда в моей жизни не будет и до самой смерти я буду жить без нее. Поэтому чтобы подавить нахлынувшую тоску, я снова заходил в корпус и поднявшись на второй этаж, осторожно, чтобы меня никто не принял за вора, стоял и может чувствовал, а может уже и просто вспоминал милый запах – запах моей любви.

Прошло лет пять и там поселили рыночных вьетнамцев, здание стало ветшать, штукатурка пообвалилась, рамы не закрывались, оно насквозь провоняло креветками и еще какими-то рыночно-вьетнамскими запахами пота и грязного белья.

Все это было как-то символично. Умирала любовь, умирало и здание, понемногу разрушаясь, подобно нашей памяти, которая с каждым прожитым днем, что-нибудь да забудет.

Горько было смотреть на это разложение, но как-то раз я не выдержал и вошел. Ранее пустой холл у лестницы, где мы временами стояли, болтали, курили, был завешен стираным бельем, которое свисало почти до пола. Веревки были натянуты чисто по-восточному – хаотично и мне пришлось пролезать через них, как сквозь лабиринт. Было душно, полутемно и противно, Но, пересилив отвращение, я подошел к заветной двери. Теперь здесь был такой кавардак, что на меня никто не обратил никакого внимания.

Я распахнул дверь.

То, что я увидел не поддавалось описанию – тюки, громоздящиеся до потолка, полуголые, откровенно грязные, дети то ли возящиеся, то ли играющие на полу, тряпки, тарелки, кастрюли – все вперемежку… и вдруг – тонкий на грани ощущения, сквозь креветочный дух, табачный дым, миазмы немытых тел, ко мне прорвался лучик знакомого аромата. Боже мой – сколько счастья! Я не понимал что это – мое воспоминание или же стены до сих пор хранят его. Да и какая мне до этого была разница. Пусть на мгновение, но былопе счастье вернулось ко мне. Я уже не замечал, что стекла побиты, а подоконник загажен – я видел то, что помнил, что хотел видеть – чистую светлую комнату и ее, стоящую вполоборота ко мне, у окна…

И тут, как в страшной сказке, я увидел, что ко мне приближаются невысокие коренастые фигуры, мало чем похожие на людей… сладостное видение исчезло – осталась мерзкая реальность. Я повернулся и, не обращая внимания на пытающихся что-то спросить у меня на ломаном русском языке вьетнамцев, вышел из здания.

Больше я никогда не заходил туда, но каждый раз проходя мимо чувствовал ее запах. Это было уже наверняка – воспоминание.

Прошло еще около десяти лет и общежитие начисто снесли, построив на его месте новый, современный, дом. И, внешне, уже ничто не напоминает мне о былом, но я, все равно, стоит мне только оказаться поблизости, теперь уже совершенно точно – не чувствую, а вспоминаю – шестой корпус, тридцать девятую комнату, окно на втором этаже и этот милый, любимый, родной, давно исчезнувший, но сохранившийся навсегда в моей памяти, запах… и ЕЕ нежный образ.


[1] Видимо в СССР получается что-то одно – либо Космос, либо Косметика – любила говорить моя мать, разводя плевками старую, засохшую тушь для ресниц. (нач. 1970-х гг.)

Сумка-холодильник образца 1987 года

Я думаю, что еще много осталось людей, которые помнят советский дефицит и голод, когда не было не то, что таких насущных товаров, как очки или носки[1], но не было и продуктов питания.

Москвичей еще кормили, скудно, но кормили. Наверное, надеясь на то, что в случае народного восстания против советской диктатуры, они создадут некую «буферную зону», которая грудью защитит Кремль.

Зато в провинции, даже и не совсем глухой, в магазинах было шаром покати. Моя мать, коренная москвичка, не интересовавшаяся в юности ничем, кроме спорта и не знавшая о том, что творится не только за пределами Москвы, но даже в соседнем районе, в 1952 году в первый раз поехала в командировку под город Горький (ныне Нижний Новгород). Где была поражена, что в местном магазине в продаже ничего нет, кроме каких-то поржавелых банок с кильками и прогоркшей крупы. Помереть бы ей с голода, не наладив трофейный немецкий кабель от Москвы до Горького, если бы не ушлые рабочие, наладившие товарообмен с аборигенами. На гвозди, припой, провода они выменивали яйца, кур, молоко, картошку. Когда меновые товары закончились они зарабатывали корм своей молодецкой силой – кому-то забор подправят, кому-то дрова поколят, что-то поднесут, что-то подвезут (был грузовичок-москвичок-400 государственный)… Хлеб, за которым выстраивались очереди, привозили один раз в три дня. Но, как не странно, его хватало на всех, даже на командированных.

Годы шли, и вот прошла четверть века, прежде чем в 1978 году моя мать приехала в подмосковный дом отдыха, под Наро-Фоминск. И опять повторилась старая грустная картина – пыльных пустых магазинных полок, уставленных просроченными рыбными консервами.

А вот снабжение Москвы за эти двадцать пять лет значительно улучшилось, что привело к появлению «колбасного туризма», когда приезжие штурмовали московские магазины в надежде оторвать, пусть малый, но зато кусок «московской вкусной жизни». Существовала шутливая загадка: «– Длинное, зеленое пахнет колбасой? –Поезд из Москвы!» Москвичи злились на приезжих, иногородние ненавидели москвичей – то есть – идея создания «буферной зоны» между Кремлем и советским народом работала. Принцип «разделяй и властвуй» работал во все времена.

Но не только провинциалы приезжали в Москву за колбасой, получив законное прозвище «колбасников», а сами москвичи, отправляясь в гости к своим деревенским родственникам тащили с собой уйму продовольственных подарков.

Отец моего школьного приятеля, коммунист со стажем, участник, и даже инвалид, войны, к каждому партийному празднику и непартийному Новому году получал «продуктовый набор», как тогда называлась подкормка для преданных советской диктатуре личностей, состоящий по большей части из сырокопченых колбас. Все эти «палки» (как тогда говорили) хранились в холодильнике и летом отвозились его сыном родне в деревню Орловской области, где на эту «хрень» смотрели как на нечто фантастическое – как на соболью шубу, добавляя при этом: «Жируете… инвалиды, мать…»

Мне тоже пришлось занятоься колбасничеством, когда я стал посещать Саратов. Обычная сырокопченая колбаса, в общем-то, спокойно переносила двадцатичасовую разлуку с холодильником и возить ее можно было в обычной сумке, не говоря уж о любимом тетей Ниной бородинском хлебе, о котором саратовцы могли только мечтать. Главное – везти незаметно, чтобы не сперли в поезде, в те длительные моменты моего отсутствия в вагоне, когда я, проклиная колесную жизнь, курил одну за другой сигареты в тамбуре.

Но как-то мне захотелось привезти с собой мяса, которого в те годы ни то, что в Саратове, а и в Москве найти было трудно. Нет я не имею в виду ту багрово-черную субстанцию, намотанную тонким слоем на громадную кость, которую можно было изредка встретить в районных магазинах, а нормальное, настоящее, свежее мясо.

В Саратове мяса я не видел вообще, кроме как в магазине «Кооператор», где оно, будучи в два раза дороже государственного, выглядело также гадко, если не хуже. Странно, но, несмотря на относительно жаркое саратовское лето, холодильные прилавки в Кооператоре почти не работали. А рой мух, танцующий над зеленеющим куском не придавал ему привлекательности.

Мясо я купить мог – оставался вопрос – как провезти его, не дав затухнуть, двадцать часов. Ответ прост – портативный холодильник. Но тогда мы в этой стране только могли мечтать об этом. Поэтому пришлось изобретать велосипед.

Нужна была хорошая теплоизоляция? Хорошо бы одеяло засунуть в сумку, но порвать одеяло на куски я не мог, поскольку в те годы и одеяло купить было проблематично – дефицит! Да и сделать это было сложно. Тогда я порылся в подвале нашей лаборатории и нашел обломки акмиграна[2], которым щедро были облицован потолок и стены. Взяв образец я заткнул им устье муфельной печи, поставленной на полный жар. Он пожух, обуглился, задымил, но противоположная его сторона нагрелась совсем несильно. Стало ясно – теплоизоляция материал есть. Остается сделать из него стенки в сумке.

Но тут – снова загвоздка. Обломки в подвале были слишком мелкие, чтобы из них можно было что-то сотворить. Нужны были цельные панели. Что ж… аппетит требует жертв. В угоду ему умирают коровы, свиньи, кролики, а иногда даже кошки с собаками. В моем случае за аппетит пришлось расплачиваться потолку.

Придя на работу почти на час раньше, пока никого не было (я всегда поступал так, когда хотел что-нибудь украсть в лаборатории, памятуя о том, что «петух встает рано, а злодей раньше»), вытащил из подвала обломки акмиграна и раскидал их по полу, предварительно сняв с потолка несколько панелей, которые аккуратно разрезал по нужным мне размерам и сложил в портфель[3]. Все это кажется на словах легко, а вот учитывая шестиметровую высоту потолков в нашей лаборатории, можно сказать, что это было эквилибристическая кража. Стены тоже были из акмиграна, но мне казалось, что в самопроизвольное падение панелей с потолка поверят лучше, чем в падение со стены. И я, как всегда, оказался прав!

Дальше оставалось только дождаться кого-нибудь из начальства, который войдет в средний зал и увидит обрушение и посетовать вместе с ним. Все спишут на тряску и вибрацию, производимую стендом моделирования земляных работ. Что, в общем-то, и вышло. Подлог не был замечен – никто даже не хотел задуматься над моей ошибкой – «Россия – щедрая душа» и я навалил обломков намного больше, чем должно было получиться из якобы упавших панелей.

Но все это было бессмысленно без охладителя. Термоса из акмиграна с тряпками не сотворить. Должен быть какой-нибудь производитель холода! А вот с этим проблем не существовало для меня – сейчас мало кто помнит, но даже в те годы не все киоски мороженого имели электрохолодильник. Многие, как и в 1960-е годы, охлаждались сухим льдом[4], который мы с детства выпрашивали у морожениц, поскольку нам нравилось бросать его в большую тарелку с водой и глядеть как он мечется по ней из стороны в сторону, выпуская небольшой хвостик белесого дымка.

За два часа перед отъездом я зашел в такой киоск и продавщица за какую-то мелочь навалила мне в сумку кучу сухого льда.

Оставалось последнее – побыстрей положить сумку в ящик под нижней полкой, из которого, даже если сумка окажется негерметичной, холод наружу будет выходить с трудом. Вот здесь я прошибся – думал только о холоде, но забыл о самой углекислоте.

Явившись минут за сорок до отхода поезда, который, как всегда, подали на перрон минут за десять до отправления, я все равно пролез одним из первых и быстренько засунул сумку под нижние нары в купе. Хотя это было, собственно говоря, не купе – я любил ездить в плацкарте. Во-первых, это подешевле[5], а во-вторых, там менее душно, чем в запечатанных купе, непроветривающихся многие годы.

Удивительно, но сколько я промотался в поездах, окно мне удавалось открыть только два раза, да и то не в России, а в Татарии и Башкирии. Такое впечатление, что русские, хоть и живут в холоде на севере, но в душе сохранили свои индо-европейские корни и этого холода дико боятся.

У меня было нижнее место, поэтому я сел на полку, тем самым подчеркивая, что багажный ящик уже занят и не зачем туда и лазить.

Пассажиры быстренько занимали места и явился владелец билета на верхнюю полку, который оказалась бесформенной полной женщиной лет сорока с очень толстыми икрами, которая сразу же стала умолять меня поменяться местами. В душе я проклял ее, еще не понимая, что жутко неправ – ведь она избавляет меня от тягостной ночи.

Но выглядеть неджентельменски не хотелось, поэтому я, без лишних уговоров, согласился. Она шлепнулась на нижние нары, открыла свою сумочку и стала есть. Сколько времени она ела и сколько она съела – не знаю. Поезд отправлялся где-то в семь вечера, к одиннадцати меня стало клонить в сон, я залез наверх и улегся, а она все хрумтела и хрумтела. Под ее равномерный хрумт я и уснул.

Рано утром меня разбудили ее вздохи, кашель и сопение. Она жаловалась на головную боль, на бессонную ночь, в течение которой она то и дело задыхалась. Она пыталась объяснить всем вокруг, что такой отвратительной ночи у нее еще никогда в поезде не было, а ездит она в Москву постоянно, что это ужас а не ночь и она просто не понимает, что с ней такое… и так далее и тому подобное.

Я решил, что она просто-напросто обожралась и раздувшийся желудок выдавливает воздух из легких, но сказать об этом не решился, боясь развязать мелкой шуткой большой скандал. И вот часов с пяти утра она все ныла, стонала, кряхтела, ходила по вагону туда и сюда. Короче – не давала спать. Чему я, в общем, немного не расстраивался, поскольку ехал от одного дома до другого и у меня была возможность по приезду отдохнуть. Не командированный!

Но каково же было мое удивление (и последующий испуг тоже), когда, как положено, на Трофимовском[6] кто-то сорвал стоп-кран и я, заспешив к выходу, попросил ее встать чтобы достать сумку.

Я рывком поднял нары и боже мой!

Сумка в нескольких местах дала течь и влага, которой в таких местах выше крыши, веселым снежком нарисовала узоры на сумке, стенках багажного отделения и даже – на внутренней стороне полки на которой спала толстая мадама. Но – главное – оттуда шел такой запах! Оттуда пахло смертью! Хорошо все-таки, что углекислота тяжелее воздуха и не пошла вверх, удушая несчастную толстушку, а осталась в багажном ящике как вода, лишь чуть-чуть подтравив женщину.

Она выпучила глаза и явно хотела мне что-то сказать…

Но я не стал слушать, а рванул к дверям и был таков…

Спрыгнуть удалось только, когда поезд набирал ход, торжествуя в душе: «вороных вам теперь не догнать»!


[1] Про дефицит очков и носок читайте рассказы из главы «Командировки в Минск».

[2] Акмигран – звукопоглощающий материал. Изготавливают из минеральной или стеклянной гранулированной ваты на связке из смеси крахмала, бентонита и карбоксилметилцеллюлозы путем прессования. Возможно добавление гидрофобизирующих, антисептических и прочих функциональных добавок.

[3] Для таких, торжественных, случаев у меня дома хранился портфель-бегемот достойный сталинского бюрократа, который я нашел еще в 1978 году на помойке. В него можно было засунуть, наверное, целого молочного поросенка и несколько бутылок вина к нему. Сейчас название «бегемот» начисто забыто, как и «дипломат».

[4] Для тех, кто не в теме – твердая углексилота.

[5] Купейный билет стоил 15 рублей, туда-обратно – тридцать. За месяц выходило 120 рублей – зарплата простого советского инженера.

[6] Идиоты из МПС не предусмотрели остановку (хотя бы трехминутную) на Трофимовском, которая никоим образом не помешала железнодорожному сообщению, а гоняли московские поезда до вокзала, от которого мне с пересадкой ехать было около трех четвертей часа. Вот, практически всегда, кто-нибудь да срывал стоп-кран и люди сыпались из поезда как горох из мешка. Не навязчивый советский сервис!

1984 г. Алхимия облепихового масла

После смерти Брежнева началась предсмертная агония Советского государства, да и всей Советской идеологии, параллельно с которой в обществе началась какая-то апатия. Видимо, люди почувствовали, что советская беззаботная жизнь, когда тебя, как слепца, за ручку, власти вели от колыбели до могилы, скоро закончится. И от страха перед неизведанным замерли, как турист на краю пропасти.

К тому же, как не загораживал «Железный занавес» от нас «Свободный мир» информация под ним все же просачивалась и, с каждым годом, ее становилось все больше и больше. Советский народ постепенно цивилизовывался и мало-помалу вырастал из своих варварских одежно-обувных интересов[1].

Советские люди, если не выросли, то значительно подросли морально и стали понимать, что лейбак на заднице – не предел мечтаний, что есть «там, у них» еще много-много всего, что радует глаз и услаждает жизнь. И самое страшное – что кое-что из этого стало проникать в массы. У людей появилась реальная возможность обменять «деревянные рубли» на товары[2]. Вот глаза и разбежались – но денег-то на все не хватит! И стали люди думать – стоит ли покупать фирменные джинсы или диски или сэкономить это на телевизор «Сони» или на магнитолу «Шарп». Народ явно стал прижимистее.

Мои доходы от перепродаж стали падать…

Жизнь становилась все грустнее и грустнее…



И вот в один из холодных ноябрьских дней сидели мы в Дюковской каморке под лестницей[3] с Олегом Гафуровым и думали тяжкую думу – как заработать денег. Авторемонт, которым мы занимались, поскольку работали в лаборатории, где был гараж с ямой, приносил очень небольшой доход. Хотя МАДИ – это имя, но все равно – заказов нам не хватало. Мало у кого были автомобили, да и те, в основном, полагались из жадности на собственные силы.

Было грустно, поэтому мы достали, хранящийся в фотосейфе недопитый портвейн и выпили по полстаканчика – до конца рабочего дня еще было далеко – соответственно доза была минимальной. Выпитое согрело и развеселило. Жизнь показалась не такой уж мрачной, разговор как-то сам собою перешел на более приятную для молодых людей тему – на девиц. Мы стали обсуждать достоинства работниц библиотеки, с которыми каждый из нас в той или иной степени был знаком. И, вдруг, как-то случайно, задумчиво, типа – чтобы не забыть, Олег, проронил, ставшую решающей, фразу:

– Ленка облепихового масла[4] достать просила…

Я думаю, что без портвейна, все было бы по иному – я пропустил бы эту фразу мимо ушей и начал бы рассюсюкиваться по поводу Иринки которая, действительно, была ну уж очень хороша. Но спиртное разбудило какие-то потаенные участки разума, которые до той поры не просто дремали, а спали богатырским сном. Вместо Иринкиных телесных прелестей в моих глазах замаячила бутылочка, давно хранившаяся в письменном столе, с надписью «Судан 4 красный»[5]. Вначале я даже не понял – что со мной. Откуда и зачем это видение. Я, по-пьяному наклонив голову, махнул рукой, пытаясь отогнать от себя эту ерунду и вернуться к воспоминаниям о иркиных телесах, но тут в ушах зазвенело: «краситель жирорастворимый…»

– Жиро-рас-тво-ри-мый – неуверенно вымолвил я.

– О чем это ты бормочешь? Ирку толстомясую поминаешь… Лакомый кусочек – и мягка, и нежна… – прихихикнул Олег.

– Судан красный – краситель жирорастворимый – теперь уже уверенно произнес я, потому что решение, пусть и непроизвольно, но уже полностью созрело в моей голове.

– Видимо ты утром, не похмелился – усмехнулся Олег – что Африкой забрендил.

– Да, не в Африке дело – рявкнул я – Краситель Судан красный – жирорастворимый, значит растворяется в масле, а облепиховое масло красноватое. Вот тебе и способ превратить подсолнечное масло в облепиховое! Соединяем, и то, и другое, и получаем подсолнечно-облепиховое масло. И начинаем продавать. Прибыль колоссальная! Из дерьма – конфетка! Образец только надо достать, чтобы цвет подобрать!

Тут уже начал бредить Олег.

Возможность легко продать подсолнечное масло по баснословной цене сразу же захватила его с ног до головы. Он стал шевелить губами, вертеть головой, чесать в затылке в общем вести себя так, как ведет себя человек в крайней задумчивости.

Просидев так минут пять, он ответил: «Образец найдем!»

И правда – через день он принес маленькую аптекарскую бутылочку облепихового масла.

Для начала я вычитал в справочнике по химии[6] и других книгах, которые остались от моего кратковременного увлечения химией и одногодичного пребывания в химической школе[7], все, что известно о этом красителе. Зайти на нашу мадийскую кафедру химии, где меня могла еще помнить профессор Татьяна Козленко, я не решился. Небезопасно было перед продажей красного облепихового масла интересоваться на том же предприятии красным красителем.

Я помнил, что красители по большей части обладают антисептическими свойствами, но про этот нигде ничего подобного не было написано. Вообще о его биологическом воздействии я не нашел ни слова, кроме того, что Судан оранжевый, использовался как пищевой краситель, но потом его посчитали канцерогенным и запретили. Канцерогенность его меня не очень волновала, это – вопрос - спорный, поскольку насколько уж принято считать табак канцерогенным, но от рака мерли и мрут, как абсолютно некурящие люди[8], так и курящие тоже. Вот с сулемой и цианидом калия лишних вопросов нет, с мышьяком – тоже.

Теоретическая проработка закончилась. Мы приступили к практической реализации нашего гоп-проекта.

Колины химическая посуда была тщательно вымыты. Я принес из дома подставец с двадцатью пробирками – и понеслось. Все по науке – каждая пробирка получила номер по концентрации красителя. В отдельную пробирку налили образец. И сравнивали – на естественность цвета. Сколько опытов мы сделали – уже не помню, помню только, что залили маслом все столы так, что даже наш начальник Сечкарев Владимир Петрович обратил на это внимание, еще более удивившись, когда заметил в мусорном ведре пустую бутыль из-под масла. Понюхав ее и убедившись, что это действительно масло, он неодобрительно покачал головой и спросил: «Что? Портвейн уже не устраивает? На масло перешли?» Мы замялись и ответили, что много дней уже не пьем ничего кроме чая. Недобро ухмыльнувшись, он, тыкнув в угол комнаты пальцем, где, из под прикрывавшей их тряпки, проглядывали пробирки, сказал: «Здесь что-то не то!» Но поскольку человек он был хороший и душевный то допытываться не стал, добавив только: «До тюрьмы не доиграйтесь! Алхимики!»



Прозвище это, с его легкой руки, на много месяцев прочно закрепилось за нами.

Несколько дней мы корпели над концентрацией. И наконец – добились своего! Сейчас, глядя на настоящее облепиховое масло и вспоминая продукт нашего производства я могу честно сказать – ничего общего. Но! Но – одно «но». Образец, который мы использовали, также был сделан какими-то алхимиками. Ведь заводского производства тогда не было и «настоящее» облепиховое масло делалось такими же подпольщиками как и мы, только (а может быть и нет) из настоящей облепихи. Как они его делали – пес его знает. Давили ли? Варили ли? Покрыто тайной. Как тогдашнее мумие. Какого мумия я только не видел – и черного как смоль, и серого, и белесого. И все считалось мумием! Поэтому наши покупатели вряд ли смогли чего-либо заподозрить.

Дюкову, поскольку он был взят в долю, приказали найти пустопорожнюю посуду в которую мы собирались разливать продукт – благо его мать работала кассиршей в магазине и тащила оттуда все подряд. Как все родители детей-инвалидов, она чувствовала свою неискупную вину перед сыном и исполняла все его малейшие прихоти, какими бы идиотскими они не были. Поэтому через неделю мы стали обладателями целой коробки фирменных медицинских склянок коричневого стекла с пробочками. Сколько их там было – не знаю, наверное штук сто – тяжелая была коробка.

В общем, все было готово к промышленному синтезу. Покурив перед стартом, мы взяли большую колбу и начали замес. Несмотря на все мои страхи – ведь колба не пробирка – объемы разные – при небольшом нагревании цвет получился великолепный, а главное – равномерный по объему и не такой уж мутный. Подняв повыше, к самой лампе (которая к слову сказать – висела совсем низко – чуть выше наших голов) колбу, мы, как заправские химики, заворожено смотрели на ее содержимое, покачивая сосуд, то вправо, то влево, наклоняя и потрясывая, радуясь, что так легко и просто создали продукт, способный приносить деньги.

Радость, правда, прошла быстро! Мало сделать, надо было убедиться, что схимиченное (в полном смысле этого слова) нами, по крайней мере, пусть и не приносит пользы, но хотя бы не вредит. Пришлось, как всем выдающимся ученым, проводить эксперименты на себе. Небольшую марлю, пропитанную нашим составом прибинтовали к моей руке. Каждый день мне меняли повязку, Не заметив ничего плохого через четыре дня, я был готов сказать – «Успех»… но…

но… надо было проверить его и вовнутрь! И здесь возникли трудности, поскольку я предложил это сделать Олегу, так как уже провел один опыт на самом себе. А Олег явно трусил и всеми способами откручивался… время шло… надо было получать деньги, а он тянул резину… И тогда мы решили влить ложечку масла Коле в портвейн. Цвет тогдашнего советского портвейна и запах испортить было невозможно, поскольку, и то, и другое было хуже некуда.

На самом деле, мы влили ему две ложки на стакан, решив, что ему все равно помирать, что от одной, что от двух, но если он выживет, то мы будем вдвойне уверены в безопасности препарата.

Коля выпил, покурил, потом закричал: «ой… ой… ой…» и убежал со всех ног (на самом деле с одной ноги, поскольку вторая у него не действовала и он просто волочил ее за собой) в туалет.

Томительное ожидание тянулось долго… мы пригрустнели… стала просыпаться совесть, которую гасили осознанием того факта, что он – инвалид – и его жизнь жизнью-то назвать стыдно – одно мучение, да страдание. Как вдруг, минут через пятнадцать, Коля пришел живой и здоровый, но пожаловался, что сильно обдристался. Объяснив ему, про некачественный, я все же начисто вымыл стакан из которого он пил – так – на всякий случай – мало ли, что произойдет, успокаивая себя тем, что жидкий стул – нормальная реакция на почти столовую ложку растительного масла.

Мы волновались, но ничего не случилось. Дни проходили, а Коля оставался жив. Поэтому через три дня я поставил точку – «Пора!»

Но, перед тем, как разливать нашу алхимию по бутылочкам, на свой страх и риск, я подсыпал в колбу немного стрептоцида – для вящей полезности – все-таки – противомикробное. Этот момент мы не проверяли на пробирках, но, получив то, о чем мечтал, я вдруг почувствовал себя заправским химиком и рискнул… Риск оправдался – стрептоцид растворился без остатка. Жидкость от него стала немного опалесцировать, но, как мы решили, это даже придавало ей какую-то особенную таинственность и эффектность.

Оставалось только реализовать эту хрень.

Ну это было просто – редкая вещь в рекламе не нуждается. Кто-то первый купил – и пошло – только успевай разливать. Мы лили и лили, лили и лили, опасаясь только того, что красивые бутылочки могут кончится. Но, понемногу, количество покупателей стало сокращаться, ведь, заплатив двадцать пять рублей за маленький пузырек снадобья, люди не спешили его расходовать. Их становилось все меньше и меньше, что меня только радовало, поскольку мы растворили уже последние крохи Судана красного, а взять его еще мне было негде. Наконец торговля затихла, и у нас осталось шесть непроданных склянок из которых две были пустые.

Одну бутылочку я взял себе то ли на память, а может быть чтобы воспользоваться самому собственным творением, в которое я, к тому времени, крепко уверовал, поскольку ежедневные «спасибо» от тех, кто купил эту алхимию было лучшим подтверждением гениальности моего изобретения..


[1] В начале 1980-х годов некоторые мои сокурсники, стали помышлять о «нецензурных» книгах и книгах на иностранных языках, которые продавались в «Березках» и начисто отсутствовали на советских прилавках. Некоторые осмеливались даже мечтать о «Ксероксе», чтобы копировать запрещенные и дефицитные книги. За десять лет перед этим пределом мечтаний молодежи были джинсы, а родителей – итальянские сапоги.

[2] Хоть и появились «Березки» в 1964 году, но я стал слышать и видеть товары из них только после 1977 года, видимо, из-за замены сертификатов чеками, которые стали раздаваться большим категориям граждан. Перед Олимпиадой-80 даже у моей матери откуда-то появились чеки и она купила на них себе красивый итальянский костюм. К тому же, возросшее количество иностранных студентов, которые только и делали, что перепродавали товары из «Березки», также способствовало возможности приобретения импортных товаров гражданами СССР.

[3] Комнатка под лестницей, выделенная руководством кафедры для размещения фотолаборатории кафедрального фотографа – инвалида Николая Дюкова

[4] В те году никакой детской косметики (как впрочем и косметики вообще) и в помине не было, так что опрелости, потертости смазывали облепиховым маслом, которое считалось целебным.

[5] Бутылочку эту я спер, во время учебы в 171 школе, из лаборатории Химфака МГУ в который мы выполняли лабораторную работу. Зачем спер – и сам не знаю – может название экзотическое понравилось – Судан, может хотел им что-нибудь покрасить, а он оказался – пищевой, жирорастворимый.

[6] У меня был прекрасный справочник Киевского издательства «Наукова думка», который дожил до 2012 года, когда в честь его сорокалетия, я его выбросил на помойку, потому что от старости и тех агрессивных жидкостей, что на него попадали за долгий срок службы, страницы его стали ломаться, рассыпаться и, как мне не было жалко, но… увы… все смертны!

[7] Выгнали… выгнали… в 9 пришел из 9 и ушел. 171 школа Москвы.

[8] Пример тому – доцент Кравцов Эдуард Николаевич – абсолютно некурящий и аспирант Лончаков – курящий, оба умершие от рака мозга в разное время.

1964 г. Смерть замахнулась, но промахнулась…

Пожилые люди, родившиеся в Москве, наверняка помнят, как на многих домах «сталинского стиля» вдоль всего фасада были протянуты металлические сетки, предохраняющие прохожих от падения фрагментов облицовки. И на них очень часто валялось множество обломков. А ведь когда-то этих сеток не было!

Наша страна всегда занималась подражательством. И при Петре, когда создали Новый Амстердам, и при Екатерине-Секунде, попытавшейся перенести французскую галантность и образованность на русскую почву, и, уж тем более, при Сталине, когда из Москвы пытались создать Новую Америку. Это хорошо видно, проходя по улицам Нью-Йорка и замечая, то там, то сям, фрагменты улицы Горького, проспекта Маркса, Садового Кольца. Даже печально знаменитый «Дом Советов» из-за которого снесли Храм Христа Спасителя, во многом копирует формы Питтсбургского Храма Знаний. Жаль, что станции первой линии метро, хранившие в своей кафельной облицовке, вольный дух Америки, во многом потеряли свой первоначальный облик[1].

Но, все, копируемое нами, копировалось всегда тупо и бездумно, без учета разницы в климатических, моральных, нравственных условиях жизни. Поэтому многое копируемое приносило больше вреда, чем пользы. Вспомните как мучительно и трудно было переходить с американских 127 вольт на 220[2] или же обледенелый, невидимый, засыпанный снегом, лежачий полицейский, который отшвыривает машину куда угодно, только не в нужном направлении.

Архитектура в этом плане не была исключением. Американцы поняли, что высотные здания надо облицовывать природным камнем, чтобы освободится от трудоемкого дорогостоящего ремонта и покраски. Мы повторили их идею, но воспользовались вначале армянским туфом, а потом, и вообще – облегченным кирпичом с пустотами внутри, забыв о нашем ужасном климате с повышенной влажность и многократными замерзаниями-оттаиваниями, которые разрушат любой пористый материал[3].

Так вот это случилось в 1964 году, когда облицовка только начинала разваливаться и сетки нигде не были установлены.



Сергей Иванович, вместе со своим братом решили посетить спортивный магазин, находящийся где-то на Садовом Кольце[4]. Выйдя из «Б-десятого»[5], они не спеша двинулись по тротуару и, стоило им только завернуть на не такой уж длинный проход к дверям магазина, как сзади раздались громкие шаги. Идущие за ними явно не прогуливались, а, спешили, по-военному четко, печатая шаг.

Не желая им мешать, Сергей Иванович с братом посторонились, остановившись, поскольку проход был узкий, и пропустили вперед четверых, спортивного вида, ребят.

Они еще стояли на месте – настолько быстро все это произошло – раздался какой-то странный треск и через мгновение – глухой, тяжелый удар – тюк! А затем – крик!

Встрепенувшись, кинулись вперед и, сделав буквально десяток шагов, увидели страшную картину – один из четверых лежал на ступенях магазина в луже крови с раскроенной головой, второй стоял согнувшись в пополам, сжимая ладонями голову, по левой текла кровь, но он был жив и видно было, что рана неглубокая. Других двух парней только обдало пылью.

Братья стояли и не могли тронутся с места. От вида крови и трупа их начало тошнить, головы закружились и в глазах потемнело. Все происходящее потеряло какой-либо смысл. Их совершенно не волновали крики и беготня вокруг убитого и раненого, голову долбила только одна мысль – что бы было, если бы они не уступили дорогу. Явно, что это они должны были быть изувечены или убиты, а нелепая случайность перевела стрелки на других людей. Взаправду – смерть замахнулась, но промахнулась.

Все мы знаем что умрем, но вот такое близкое соприкосновение с возможной гибелью всегда пугающе-неожиданно. Пролетевшая пуля – не пугает. Жутко становится, когда кто-то рядом падает, убитый ею. Вот он шел, говорил, думал, губы шевелились, глаза смотрели, уши слышали… и вот – его нет… он уже мертв, захлебнувшись на полуслове. Он не думает, не говорит, на слышит. Он не человек – он мешок с костями, труп! Вот это – действительно страшно!

Холодные волны ходили по их спинам, когда они, слепые и глухие ко всему, на негнущихся ногах двинулись обратно. В глазах каждого из них стояла ужасная картина мертвеца с разбитой головой и каждый видел, естественно, на его плечах свою голову. Возвращение домой особо не помогло – нет-нет, да и всплывало в памяти ужасное зрелище. Голову теснили какие-то фаталистические мысли о том, что «чему бывать – того не миновать» и «сегодня пронесло, а завтра – нет». В воздухе повисло ощущение какой-то неизбежной, неминуемой беды, которая случится с минуты на минуту, со дня на день и спрятаться от которой нельзя. Страх не проходил, а только усиливался, видоизменяясь… Но, когда выпили «за второе рождение», вроде бы полегчало. Водка прибавила бравады и они стали говорить об этом не как о роке, а как о чуде. Будто бы не смерть промахнулась, а жизнь их выручила. Стало веселее… а через день-другой, видя что смерть не приходит, и вовсе перестали бояться. Наоборот, стали бахвалится приятелям, что фартовые ребята – лихо от смерти спаслись!

Но, коли смерть замахнулась, пусть и промахнулась – долго не проживешь. Сергей Иванович, скончался от инфаркта 28 лет спустя, в возрасте 43 лет.


[1] Особенно станция «Дзержинская», ныне «Лубянка» и «Кировская», ныне «Мясницкая». Двадцать пять лет назад еще хорошо сохранялось оформление «Калининской», ныне «Александровский сад».

[2] Дополнительные трансформаторы по пять кило весом, совсем недавно я видел на московской помойке! Фантастика, но кто-то хранил до «лучших времен».

[3] Наверно многим приходилась видеть как отлетает от стен керамическая или даже каменная облицовочная плитка, наклеенная на неуплотненный цемент.

[4] К сожалению более точного адреса я не знаю, поскольку, когда слушал эту историю – не уточнил, а Сергей Иванович уж четверть века как в могиле – узнать не у кого.

[5] По Садовому Кольцу ходили два троллейбуса – «Б» и «10» имеющие очень небольшое различие: «Б» ходил чиста по кольцу, а «10» у «Октябрьской» сворачивал куда-то на Зацепу, в остальном их маршруты совпадали, поэтому их часто называли общим именем «Б-десятый».

1981 г. Ох! Не в свои сани не садись …

Последние 17 лет своей трудовой деятельности моя мать провела в институте «Гипросвязь», воспоминания о котором сведены мною в «Семейные предания», раздел «Гипробайки». Она трудилась на этаже повышенной секретности где, при входе, требовалось предъявить спецпропуск. С одной вахтершей, проверяющей пропуска, мать сдружилась, хотя та была лет на восемь ее.

Не знаю, что их объединяло, ведь моя мать очень трудно сходилась с людьми, но их дружба была настолько тесной, что мать неоднократно бывала у своей подруги в гостях. И в одну из встреч (я в то время как раз начал учиться в институте), она подарила для меня несколько шинелей своего мужа, сославшись на то, что он редко их одевает, а ему, по званию, все выдают и выдают новые и шинелей этих, как говорится, девать некуда.

Таким образом, я стал обладателем двух отличных военно-морских шинелей и хотя зимняя с прекрасным каракулевым воротником мне не очень шла, поскольку по фасону и покрою была рассчитана на зрелого мужчину, а не молодого человека, то демисезонной я много лет пользовался и заносил ее лет за десять, то, что называется, до дыр. Хорошо выделанное сукно, конечно, не порвалось, а шелковая подкладка – превратилась в сущую труху.

Кому принадлежали эти шинели так и осталось неизвестным, поскольку мать или сама толком не знала, а может и не хотела рассказывать. На все мои расспросы, она отвечала кратко, что он – капитан корабля. Когда я стал уточнять, ссылаясь на то, что просто так капитанов не бывает, а какой он капитан – Первого ранга, а может быть контр-Адмирал (уж слишком хорошее сукно было на тех шинелях) она ответила, что он капитан очень большого корабля – больше я ничего из нее вытянуть не смог.

Я ходил в этих шинелях, и осенью, и зимой, и весной, настолько сроднившись с ними, что начисто забыл, что это – не пальто, а воинская форма.

Но пришло время и мне об этом напомнили…



По-моему я уже говорил, что когда я поступал в МАДИ, то сорок третий троллейбус ходил от моего дома прямо до дверей института, что, в конечном итоге, и повлияло на выбор учебного заведения. Но, взаправду говорят, что «бедному жениться – и ночь коротка». Стоило мне только поступить в институт, как троллейбус стал на площади Марины Расковой сворачивать в сторону Войковской, минуя МАДИ из-за того, что разворот напротив метро «Аэропорт» закрыли в связи с возросшим потоком транспорта.

Поэтому после 7 ноября (а этот варварский, с моей точки зрения, акт, как было принято в те годы, приурочили к очередному Красному Празднику – 60-летию Великого Октября) у меня было два варианта – доехав до Марины Расковой на сорок третьем, пересесть на двенадцатый троллейбус, чтобы проехать одну остановку или пройти эту остановку пешком. Я старался по-возможности ходить пешком, хотя часто желания идти не было совсем и я дожидался троллейбуса, идущего по Ленинградскому шоссе в центр.

В тот день идти пешком мне было явно лень – я не выспался. Не помню почему – наверное опять где-нибудь прошлялся до полуночи. В общем, еще в сорок третьем, на мягком сидении (народа было совсем мало) я попытался заснуть, но его резкие рывки при разгоне-торможении не давали этого сделать. Поэтому на Марине Расковой я вылез в абсолютно разбитом состоянии и думал только о том, как бы побыстрее добраться до теплой институтской аудитории – разложить тетрадки – и – уснуть под мерное бормотание какого-нибудь лектора. Учебный сон – что может быть слаще для студента!

Зайдя за угол дома я увидел, что на остановке стоят всего три человека – две неопределенного возраста женщины и одни невысокий плотненький пожилой мужчина. То были златые времена моей молодости, когда я еще мог разглядеть лицо человека на таком расстоянии. И чем ближе я подходил, тем, как мне показалось, более внимательно присматривался ко мне этот старый коротышка.

Сначала я как-то сквозь пальцы обратил внимание на его внимание (каламбур!), но, спустя некоторое время, я заметил, что он как-то тихо, впотая, обходит вокруг меня с явной целью – заглянуть мне в лицо. Не дожидаясь, когда он завершит задуманное, я повернулся и нагло, не мигая, уставился на него. Он будто бы стушевался, застеснялся, повернулся вполоборота и дал задний ход, но… скоро я понял, что он теперь обходит меня слева. Пидар… подумал я, пидар – любитель молоденьких…

Но поскольку он не предпринимал никаких явных попыток к сближению, то я успокоился и перестал замечать его выкрутасы, тем более, что скоро подошел троллейбус.

Я запрыгнул на заднюю площадку, схватился за вертикальный поручень и, чтоб стряхнуть нахлынувшую от долгого стояния на себя дрему, лихо-молодецки сделал оборот вокруг него, поскольку на следующей остановке мне надо было сходить. И в этот момент я увидел старикана, который, как я понял, специально сел на заднее сиденье, лицом против хода троллейбуса, чтобы увидеть меня.

Наши взгляды встретились…

Выражение моего лица, видимо, было настолько откровенно, что он ухмыльнулся, покрутил головой, провел большим пальцем правой руки по лбу и громко, требовательно произнес:

– Молодой человек! На вас маршальская парадная форма! Кто вы? Эти люди наперечет! Я знаю их всех! И всех их родных! А вот вас – не знаю! Кто вы? И почему эта форма на вас?

Вот так поворот!

Многие, сидящие спереди, обернулись…

Я почувствовал себя не в своей тарелке. Я не принадлежал к родственникам тем, кто носит маршальскую форму. Я понимал, что права ее носить не имею, но… другой одежды у меня не было…

И я ответил: «Ее отдали для меня моей матери…»

– Ах вот как – благодушно проговорил старичок – а я испугался, что, вдруг, вы, такой симпатичный и, явно, подающий надежды, юноша ее украли. Знаете как – проживши жизнь ничему не удивляешься. Слава богу, что все так хорошо закончилось!

И вправду – в этот момент открылись двери и я, сказав «до свидания» опрометью вылетел из троллейбуса. Лицо мое горело…

Ох – не в свои сани не садись, в чужую рясу не рядись!

Кошка Ксюша

Сельского жителя я могу кратко охарактеризовать только одним словом: «хозяин» (подразумевая при этом единство владельца и властителя, подобно английскому “Lord”). Поколение за поколением, в течение многих десятков тысяч лет, он создавал будущее трудом своих рук, привыкнув распоряжаться этим миром по своему усмотрению, глядя на все вокруг прагматично, без лишней сентиментальности. Ибо (скажем так) – сентиментальность голоду подобна. Пожалеешь красоту – не будет урожая, вот она и смерть.

От того насколько умело земледелец распорядится тем, что ему отпущено, зависит его будущее – будет урожай или нет. При этом он может полагаться только на опыт предыдущих поколений, наверное, поэтому селяне, так косны и консервативны.

Крестьянин вынужден рачительно и разумно распределять доставшееся ему жизненное пространство. Ведь от этого тоже зависит судьба урожая. Каждый предмет его мира имеет свое строго определенное, чаще всего, неизменное предназначение.

Несмотря на то, что крестьянин не только властелин, но одновременно и раб[1], он смело и твердо стоит на земле, поскольку знает, что какие бы испытания не посылала ему природа, пока есть земля, животные, растения он будет сыт, а значит – будет жить. Недаром, притчей в языцех, стала крестьянская невозмутимость и деревенское спокойствие.

В отличие от земледельца, горожанин не хозяин своему миру. Крестьянский мир создал Бог – он вечен (в нашем, человеческом, понимании), а городской – люди. Поэтому городская обстановка – не более, чем игрушечный мирок, существующий только по человеческой прихоти. Люди его создали, населили другими людьми, люди его и уничтожат. Сегодня он есть, а завтра – нет. И горожане – его рабы, но не хозяева, потому, что они не производят еду, а получают ее от других людей, подобно домашним животным, живущим в клетках. Видимо, именно эта шаткость положения горожанина и приводит к нервозному образу жизни. Как не отгораживается он, ученостью, образованностью, воспитанием, от реалий, все равно понимает, что живет только чужими подачками.

Живя в таком «игрушечном», «иллюзорном» мире, не чувствуя себя владельцем положения, горожанин, естественно, не может правильно относиться к своему миру, распределить выделенное пространство, потому… потому, что оно беспрерывно меняется, ибо зависит от людей.

Отношение сельчан к кошачьему племени резко отличается от горожан. В городе предпочитают котов, в деревене – кошек, поскольку кошки ловят мышей, а приносимых котят несложно утопить в ведре. Для городских, кошка. не более чем «живая мягкая игрушка». Тысячелетним инстинктом, они чувствуют необходимость присутствия рядом домашних животных, но их игрушечный, иллюзорный мир заставляет людей относиться к ним также, по-игрушечному.

Кошку звали Ксюша. Это была упитанная ласковая кошка, самой натуральной кошачьей расцветки. Некоторые именуют ее камуфляжной, некоторые серой, а я, как ни странно – зеленой. Что вызывает определенные насмешки, но надо помнить, что каждый из нас видит мир по-своему. И что одному – красно, другому зелено.

Я спросил у Ирины, откуда у кошки такое имя? А она ответила, что оно – плод непростых размышлений и раздумий, поскольку, придумывая имя кошке, Ирина хотела, чтобы в нем присутствовала исконная кошачья форманта «К…С», а этому удовлетворяли «Аксинья», «Ксения», да «Оксана», ну еще и «Александра», которое, правда, сразу же было похерено из-за своей непроизносимости. Сказать «Аксинья» или «Оксана» было просто, но Иринку раздражала «икающая»[2], как она говорила начальная гласная, поэтому было выбрано нежно-ласкательное «Ксюша».

Было у Ирины в задумке еще одно подходящее имя «Маркиза», но ей показалось, что смешно будет выглядеть Маркиза, таскающаяся по двору с дохлым мышом в зубах или лазающая по мусорной куче.

Неожиданно для самого себя я вдруг вспомнил имя «Кассандра» и решил, что оно также оченно кошачье, поскольку его можно произнести звучно-раскатисто «Кыс-с-с-сандра»! Мы решили обязательно назвать так нашу следующую кошку, но этому, к сожалению, не суждено было сбыться.

Первое наставление, которое я получил в отношении кошки Ксюши, было: «Кошку не кормить! Не кормить! Вы, городские, балуете их разносолами и они на диванах лежат, а здесь – деревня – кошка должна мышей ловить!» И это была сущая правда. Кошки – настолько наглые и ленивые создания, что трудятся только тогда, когда сильно голодны. Физиология хищника позволяет им долго обходится без еды. Стоит только покормить кошку, как она будет терпеливо ждать подачки, даже, если по ней будут бегать мыши, и примется их ловить, только доведя себя до полного истощения. На Ксюше я это не проверял, зато, потом, в середине 1990-х годов неоднократно видел это на примере уличных котов, которые, однажды получив кормежку из моего окна, могли часами напролет сидеть перед ним в ожидании следующей порции, не обращая внимания, ни на плохолетающих птиц, ни на кротов, ни мышей.

Ксюше разрешалось давать немного молочка, но обязательно после того, как она наловит мышей.

Как горожанин, я иногда видел кошку, несущую в зубах мышь. Но кошка, в таких случаях, всегда быстро бежала, держась на значительном расстоянии от людей. Еще я читал о том, что кошки приносят своим хозяевам пойманных мышей, как бы отчитываясь о проделанной работе. Но своими глазами никогда ничего подобного не видел. И только Ксюша показала мне как трудится настоящая деревенская кошка.

Каждый день, выходя поутру на крыльцо, я находил на второй ступенечке пять-шесть мышей, аккуратно (подчеркиваю – аккуратно) уложенных, как шпроты в баночке – плотно друг к дружке, мордами к дому, а хвостиками – ко двору. Мало того – они всегда были разложены по росту – маленькие слева, длинненькие – справа. И это продолжалось изо дня в день. Иногда мышей было мало, иногда – много. Порою они все были одинаковы, но, если одна мышка попадалась побольше, то она тут же занимала крайнюю правую позицию. Удивительная любовь животного к порядку. Ведь можно было бы и накидать их как попало – все равно бы дали молочка – ведь работа выполнена и выполнена успешно. Но нет – Ксюша как бы подчеркивала класс своей работы, гордясь и красуясь не только тем, что она наловила нам мышей, а еще и тем, как она их красиво продемонстрировала свой улов. Мне видится в этом зачаточное состояние эстетических чувств у животных.

Да Бог обделил их, и способностью к творчеству, и этикой, и эстетикой, но какие-то отдельные проблески вышеназванного у животных все-таки встречаются. Создается впечатление, что, перед тем, как приступить к созданию человека, Бог испытывал «программные фрагменты человеческого интеллекта» на различных животных, да так и оставил в них. Этим объясняется почему вороны так любят всякое блестящее и не просто любят, а натурально «коллекционируют» его, аккуратно раскладывая найденное по своему неопрятному «вороньему гнезду».

Второе наставление было: «Кошку дальше террасы не пускать. Пыль и шерсть в доме не нужна». Да, у сельских жителей, все разложено по полочкам. Пшеница – здесь, рожь – там, овес – тут. Скот – в хлеву, собака – в конуре, куры – в курятнике, свиньи – в свинарнике. Земля селянину это позволяет.

Городской житель, до предела ограниченный в пространстве, вынужден сваливать все в одну кучу. Его мир похож на котомку бродяги, где все вместе – и еда, и одежда, и нехитрый инструмент. Поэтому зачастую его жилище представляет собой смесь, и спальни, и хлева, а порою – и гаража, когда в дом затаскивают не только животных[3], но и велосипеды, а порой даже и мотоциклы[4].

Но Ксюша совершенно не стремилась в дом – скорее наоборот – ее влекла улица, как привычный натуральный животный мир. Человеческое жилье она рассматривала только как временное убежище от непогоды. Не раз я видел ее в дождь сидящую под террасой и, несмотря на то, что я широко раскрывал дверь и даже говорил «кис-кис», кошка не двигалась с места. Своим свободолюбием она поступалась только во времена сильных морозов, когда сама приходила погреться у печки, со стороны кухни.

А один раз, спросонья, она, сама не желая того, меня так серьезно напугала, что я, потерявши равновесие, грохнулся на землю.

А было так…

Ночью, в самый ее исход, когда из темноты начинали только-только пробиваться еще не лучи, и даже не сполохи, а какие-то шальные проблески, которые то ли есть, то ли нет, проснулся я по нужде. А поскольку на двое лето и не было дождя, то идти решил в уличный туалет, совмещая приятно с полезным – облегчить душу, да посмотреть на колдовство турковского раннего-раннего утра.

Мне кажется, что мы, коренные москвичи, оттого так и ограничены, что всю свою жизнь от рождения до смерти смотрим в свою или чужую стенку. В Москве мы не просто не видим неба – мы совершенно не видим простора. У этого города нет размаха, несмотря на пресловутые Семь Холмов. А подковообразное зрелище с Воробьевых гор на задымлено-запыленный, протянувшийся до самого горизонта город, застроенный разномастными домами, удовольствия не вызывает. Нью-Йорк, Тайбэй, Сидней со своими небоскребами, многоуровневыми эстакадами тоже не дают увидеть небо. Но все-таки – недолгий путь выводит тебя на океанский простор, на ширь и размах, которую трудно описать словами, где есть, и простор, и горизонт, и огромный купол неба. А главное – глоток незабываемого по вкусу свежего морского воздуха. Но две столицы Париж и Москва не дают человеку вздохнуть полной грудью. Наверное поэтому у русских и французов такое сродство друг к другу[5], что мы однажды даже отказывались от своего языка в пользу французского, а французы наводнили свою страну русскими эмигрантами.

Поэтому пройтись лишний раз по простору, по воле, было для меня не иначе как удовольствием. Тем более в такое время, которое я по большей части просыпаю.

Выйдя из дома я осторожно направился по дорожке к туалету, стараясь в темноте с непросыпа не свалится в картофельные грядки. Глянув для верности на темный контур сортира на фоне уже посветлевшего неба, я убедился, что иду правильно и непроизвольно опустил взгляд долу – прерванный сон брал свое. Я напрягся, передернулся и для верности еще и потрясся, как собака после купания, пытаясь тем самым сбросить с себя, наваливающуюся на меня дрему.

Сделав еще пару-тройку шагов, я поднял глаза, надеясь, что это мне поможет проснуться и остолбенел – с крыши туалета на меня смотрели два огненных зеленых глаза. Может быть с непросыпа или от общей темноты, а вернее, и от того, и от другого вместе, эти глаза не произвели на меня впечатления кошачих. Да и вообще – в тот момент я вряд ли помнил о существовании домашней кошки Ксюши. Я не принял их, ни за рысьи, ни за волчьи – я просто испугался и остолбенел, заворожено глядя на них… и каков был мой ужас, когда я увидел, что эти глаза летят по воздуху прямо на меня.

Издав какой-то сдавленный звук, похожий на сипение, я шарахнулся назад, замахав от страха руками как ветряная мельница, оступился и повалился навзничь в огород! Мне повезло – рыхлая земля смягчила падение – я не ушибся, не свернулся и, слава богу, не обдудолился. А услышанный мною предсмертный взвизг мыши, объяснил происшедшее.

Ну, конечно – где же быть еще мышам, как не возле мусорной кучи. Ведь я неоднократно днем видел Ксюшку сидящей на крыше сортира. Она терпелива выжидала, когда мышь подойдет поближе, чтобы сверху накинуться на нее. А в этот раз мое приближение распугало мышей и они кинулись врассыпную, поэтому кошке пришлось не падать камнем вниз, как это она делала обычно, а прыгать, причем прыгать в мою сторону, потому что, мыши, разбегались из-под моих ног.

Потом не раз набегала на мои губы косенькая ухмылка при воспоминании о том испуге, который произвела на меня кошка Ксюша, хотя о своем позорном падении я предпочитал не распространяться.


[1] Понятно, что у самого лучшего хозяина плохая погода запросто погубит урожай.

[2] Действительно, если быстро-неоднократно произносить «Аксинья» и, особенно «Оксана», как это бывает, когда зовешь кошку, то на первом слоге вырывается громкое «икание».

[3] Каких только животных обезумевшие горожане не тащат в свои маленькие жилища. Моя школьная знакомая содержит змей, рыбок, рептилий, и еще – тараканов и полный холодильник мышей, которыми кормит своих питомцев. Сравнивать такую квартиру с хлевом – значит оскорбить хлев.

[4] Мой сосед, квартира 38, дома 24-а по Большой Академической улице держал в однокомнатной квартире на первом этаже мотоцикл. Когда он уехал, квартира досталась его родне, которые наверное целый месяц отчищали пол от смеси масла с грязью, въевшейся в паркетный пол.

[5] Интересно, что, и Парижа, и Москва прославились своими тюрьмами – Бастилией и Бутыркой.

Я не знаю как кормить кур
Крестьяне испокон веков считались на Руси, уж если не дурач-ками, то, по крайней мере, людьми самого низшего сорта. Как ни странно, но подобное отношение продолжилось и после Октябрь-ской Революции, когда, несмотря на все эти «Рабочие и Колхозни-цы» или «Свинарки и Пастухи» упор делался на сознательность именно рабочего класса, а крестьянство… крестьянство опять опус-калось ниже плинтуса.
С детства я слышал от моей матери и ее окружения страшные ругательства: «деревенщина» и «колхозник», по сравнению с кото-рыми, в ее устах, «подлец» и «сволочь» звучали как похвала. Ее отношение к крестьянству точнее всего выражалось словом «отморозок», но она тогда его не знала. Насмешки, презрение, неуважение и откровенная злоба – вот что вызывал земледелец у городских жителей.
Странно! Но объяснимо.
Только в старости я стал понимать, почему Россия так не уважает своих кормильцев – ведь каждому ясно, что основы цивилизации зиждутся здесь – на крестьянском поле. И случись там какой-то сбой – война, эпидемия, катастрофа – привычный мир перевернется – остановятся автомобили, отключатся телефоны, забудутся все нормы и правила, а голодные люди, потерявши свой «цивилизационный лоск» будут рвать глотки друг у друга за кусок хлеба . Как не крутись, но без пашни и выгона, пока еще, прогресс не возможен. Хотя, может быть, изобретут когда-нибудь синтетическую еду и откажутся от крестьянского труда. Но это все на уровне – может быть. А пока – растения и мясо убитых животных держат на себе равновесие нашего гигантского многоликого мира.
Поездив по совершенно нетуристическим местам Франции и, особенно, Германии, я понял, что в Европе крестьянин – тот же ба-рон – землевладелец. В России, где до «Указа о вольности дворян-ства» все население было рабами, крестьяне, несмотря на мани-фест 1861 года, в своем большинстве, так и не стали землевла-дельцами. А тот, кто смог стать все равно – владел ей не наследст-венно, не нажив долгими поколениями на ней, ни привычек, ни тра-диций. Октябрьский переворот только ухудшил ситуацию, ведь Советская власть ставила своей важнейшей целью – искоренение любой собственности, поэтому она так жестоко расправилась с крестьянами-кулаками, которые пытались стать потомственными землевладельцами. А чтобы у остальных даже и мысли такой не возникало, низвела крестьян вновь на позиции рабов – отобрав у них паспорта, лишив их свободы передвижения, да и вообще – каких-либо прав и свобод. Красные, памятуя о том, что разделяя – властвуешь, всячески принижали крестьян, перед горожанами, выставляя их, в невыгодном свете – и необразованными, и некультурными, и неспособными к какой-либо иной деятельности. В общем – несли ту чушь, которую моя мать вкладывала в понятие: «деревенщина», превознося рабочий класс, как самый передовой отряд общества..
И впрямь – если в крестьянские традиции всегда входило владение землей и инструментами, то в рабочих традициях такого не было. У рабочего нет ничего – только руки и голова – больше ему ничего не нужно – остальное ему дадут хозяева. Он, как собака – бегает за миской. Сейчас это хорошо видно на примере трудовых мигрантов, гастарбайтеров, лимитчиков…
Дело дошло до того, что сами крестьяне, вместо того, чтобы диктовать правительству свои условия, которому от них никуда не десться, поскольку «голодный рабочий – не рабочий», наоборот, стали стесняться своего положения, своего сословия и всеми правдами и неправдами рвались стать пролетариями.

Ирина так же не была исключением из правила. Уехав из Турков учиться в институт, она считала себя городской служащей, не имеющей ничего общего со своими деревенскими корнями. На все мои нахальные подколки, типа: «колхозница» и «доярка», она категорически заявляла, что совершенно незнакома и неспособна к крестьянскому труду. «Я даже не знаю как кормить кур» – неднократно повторяла она. Я, естественно, не верил, да вот только случая не представилось…

Теплое летнее утро… в окно бьет солнечный свет, к которому я уже давно привык, поскольку наши окна выходят на юго-восток и солнце глядит в них из-за Хопра с самого раннего утра. Но сегодня я проснулся почему-то раньше – не глядя на часы, я ощущаю это каким-то «шестым» чувством. Да и вообще – сегодня что-то не так? Что-то здесь сегодня по-другому!
Ирины нет в доме, но это и не удивительно – туалет ведь на улице. Нет-нет, что-то еще, что-то другое меня тревожит, что-то новое, незнакомое, чего раньше никогда не было.
Присаживаюсь на кровати и пытаюсь окончательно проснуться…
Через некоторое время мне это удается – предметы принимают привычную форму, я начинаю ощущать запахи, идущие через открытое окно, начинаю различать звуки с улицы – машина что ли едет… теперь писк-свист – видимо стрижи пролетели над домом… на дворе квохчат куры …
Куры! Ну, конечно, куры! Куры-то квохчат, но к их квохтанию примешивается еще какой-то совершенно новый, незнакомый мне звук!
Осторожно встаю, выхожу на террасу и распахиваю дверь…
Моему взору предстает Ирина, в окружении куриного племени, держащая на левом локте корзинку, из которой она правой рукой веером рассыпает зернышки вокруг себя с традиционным: «цип-цип-цип». Вот он – совершенно новый – незнакомый для меня звук!
Обманщица! Как все женщины!
– А кто-то уверял, что не умеет кормить кур! – громко говорю я.
Она вздрагивает от неожиданности, но привычка, привычка вы-работанная многими поколениями далеких предков, не дает ей вы-ронить корзинку и рассыпать драгоценное зерно.
Она смотрит на меня, улыбаясь, и говорит: «А я и взаправду не умела да вот – решила попробовать – в кино видела – оказывается очень просто – у меня получилось».
Мы оба смеемся. Потом она поднимается по лесенке на которой я стою, только на две ступеньки повыше, чтобы не вставать на цы-почки, и целует меня при этом бережно и осторожно держа корзинку.
Голодные куры сгрудились вокруг крыльца с грозным клохотанием, понимая, что теперь их кормить будут не скоро.
А я безмерно счастлив, что меня любит такая прекрасная жен-щина, как Ирина, которая даже умеет кормить кур….

Все тот же чай
Моя молодость пришлась на предсмертную агонию СССР, кото-рый, предчувствуя свою скорую гибель, по меткому выражению Владимира Высоцкого «…как раненный зверь, напоследок чудил…» Череда быстро сменяющихся безумных стариков, изображавших из себя руководителей страны, а на самом деле – считающих дни до своей скорой кончины, выдумывала все новые и новые издевательства над гражданами вверенной им страны. Создавалось впечатление, что, приближаясь к могиле, они думали только о том – какую бы пакость придумать, чтобы надолго остаться в памяти людей. Воистину, как пелось в какой-то детской песенке: «Хорошими делами прославиться нельзя» – последние коммунистические лидеры явно налегали на это правило. А может их, болящих, страдающих и мучающихся, так коробили радостные лица здоровых молодых людей, что они всеми силами пытались сделать их грустными и безрадостными. Мол – когда все страдают, то и помирать легче.
Один кретин, прежде чем отдать богу душу, развязал бойню, которая длилась в два с половиной раза дольше, чем Великая отечественная война и хоть потери были невелики , но зачем они нам? Другой идиот, мучась в предсмертных корчах, устроил «проверки в магазинах», еще один, не вылезавший из больницы, уж точно живой труп – разгромил русский рок, приравняв самодеятельные концерты к уголовному преступлению, а самый последний (недаром, что последний), хоть и не был так стар и болен – придумал «сухой закон», отчего всенародная ненависть распространилась не только на него, но и на его партию, да и на всю страну в целом.
Люди, как дикие звери, рыскали по городу ища где бы отоварить свои «водочные карточки», которые, наряду с реальными бутылками, превратились в своеобразную «твердую» советскую валюту – ими расплачивались, давали в долг – то есть обращались точно также как с казначейскими билетами. За водкой стояли громаднейшие очереди – народ открыто уходил с работы, чтобы непропустить свое место и большинство начальников не обращало на это внимания.
Это было страшное, глупое, дикое время. Все в нашем мире ро-ждается, живет и умирает. Не только люди и животные, но системы и государства в том числе. А предсмертные муки никогда ни у кого красивыми не бывают. Вот нам и довелось почувствовать это на своей шкуре.
И вот в самый разгар горбачевского сухого куража, мы с Ирин-кой, которая приехала на несколько дней в Москву, решили сходить в кафе. Мне всегда нравилось кафе «Молодежное» , которое было памятно еще моему отцу, который иногда наведывался в молодости туда, где в 1962 году открылся первый джаз-клуб, а в 1967 году бит-клуб «КМ», закрытый после захвата русскими Праги, осенью 1968 года. В описываемое время, когда многие музыканты уже получили сроки и отправились в лагеря , там все равно выступали какие-то группы или солисты. Во всяком случае – и музыка, и свет были на высоте. Да и сама планировка этого кафе в виде длинного прохода с нишами справа и слева была очень уютной, давая возможность не только слышать, но и видеть выступающего, одновременно ощущая себя как бы в кабинете, что очень нравится молодым и влюбленным.
Я посещал это кафе, наверное с 1978 года, со всеми своими подругами: и с Аллой Лихтенбаум, и с Леной Новиковой и с другими, имена и внешность которых я уже позабыл, как за давностью лет, так и по краткости нашего знакомства. И все это время оно сохраняло свой стиль «маленького Запада» среди советско-социалис¬ти¬чес¬ко¬го ужаса. Вышколенные официанты, разговаривающие вполголоса, публика, среди которой не было любителей «простонародного» разгула. Да – тут выпивали, и, порою, выпивали много, но при этом сохраняли человеческую честь и достоинство . В кафе был даже пожилой швейцар, одевавший тебе и твоей даме пальто, за что приходилось давать ему пять или десять рублей , но подобный, «барский», шик того стоил.
И вот, явившись туда в 1987 году, считая себя завсегдатаем этого заведения, я обнаружил, что советские силы начали громить и этот, быть может последний, «оплот свободы» – в меню отсутствовало что-либо спиртное. Мороженое, соки, великолепное «рыбное ассорти» и даже молоко в чистом виде и ни капли, ни капли, спиртного…
На ум пришла мысль, что америкосы ошиблись адресом и вто-рую атомную бомбу надо было бросать на Москву, а не на Нагасаки, поскольку от такого расклада расхотелось жить. Советская власть считала себя вправе вмешиваться в личную жизнь своих подданных и определять – что мы должны делать, что мы имеем право делать, а что – нам надо запретить. Причем во всем – начиная от книг, картин и фильмов и кончая продуктами и одеждой. Я это ненавидел всей душой! Почему «за меня думает фюрер»? Почему я сам не имею права решать – пить мне или не пить, носить длинные волосы или нет? Я что игрушка в руках красных лидеров, или дитя неразумное, или раб, который должен выполнять команды своих хозяев?
Но делать нечего – «хуем дуба не сломить», как говорит русская пословица и приходилось выкручиваться, что в общем-то легко, поскольку советская действительность, где начисто отсутствовала служба быта, приучила нас к «Сделай Сам».
Оставив Ирину посидеть в одиночестве, я направился за помо-щью к швейцару, которого я знал даже по имени, сейчас не вспомню какому – ну такому – швейцарскому – то ли Степан, то ли Иван. Он понимая, что я все-таки не ментовская волчина , а порядочный человек, вызвался меня выручить. Взяв «из кулака в кулак» 25 рублей, он сказал, что бы я не пылил, а сидел спокойно, заключив свою фразу словами: «все тебе, сынок, будет»!
Возвратившись к столику, я обнаружил, что Ирина не скучает в одиночестве, поскольку свободное место заняла какая-то совсем юная, лет двадцати, парочка, с которой Иринка вела оживленную беседу. Подсев, я тоже принял участие в разговоре, да так активно, что не заметил даже как к столику подошел стройный молодой официант с подносиком, на котором стоял небольшой заварочный чайничек и две маленькие, по типу – кофейные, чашки. Я поднял на него удивленный взор и, по тому как активно он подмигнул мне правым глазом, понял, что это – камуфляга долгожданного коньяка.
Только мы поставили его на стол, как принесли заказанный ужин. Наши молодые соседи увлеклись поглощением деликатесов , а мы, потихонечку, чередовали «чаек» с горячими блюдами и какими-то отвлеченными разговорами, на которые способны только влюбленные люди. Через какое-то время я заметил, что юноша, сидящий напротив, стал меньше обращать внимания, и на обед, и на свою подружку, а стал часто и пристально приглядываться ко мне. Его взгляды становились все более резкими и требовательными. И тут до меня дошло, что наши, с Ириной, физиономии, от «чая» стали значительно краснее, разговор намного душевнее и веселее, а речь – менее разборчивой. Это Преображение не могло пройти незамеченным, поэтому юноша так и приглядывался ко мне.
Поняв его страдания, я подвинул к нему, и чайник, и чашки, ска-завши, что нам все равно поллитра коньяка не выпить, так что на-шим юным соседям несказанно повезло, что они сели за этот столик. Это так растрогало юнцов, что они рассыпались в благодарностях, после чего сразу же начали прихлебывать «чаек» маленькими глоточками.
А я, в тот момент, когда Степан или Иван надевал на меня мою любимую вмфовскую шинель, чувствовал себя барином вдвойне. И из-за того, что могу дать десять рублей старику «на чай» и потому, что отвалил с барского плеча полбутылки коньяка юнцам.

4 градуса широты
Начало сентября, Москва, МАДИ. Вечереет – заканчивается рабочий день. Я сижу у окна, выходящего в грязный внутренний двор института и жду телефонного звонка от Ирины. В то время еще сохранялась поясная разница во времени между Москвой и Саратовым, поэтому она заканчивала работать, когда у нас было только пять часов вечера .
Со скуки я смотрю сквозь замызганное окно – на улице моросит дождь… нет – не моросит, а вернее – льет дождь. Но он льет уже второй день… какими-то неопределенными волнами – то ни с того, ни с сего, посильнее, то вдруг – послабее, поэтому про него так и хочется сказать – моросит, моросит, навевая грусть и наводя уныние. Освещение такое неопределенное, что кажется – наступает ночь. Впечатление усиливается не только свинцовым небом и серо-глянцевым асфальтом, но и тем, что во внутренний дворик проникает мало света. Сам по себе он мал, а здание высоко и обхватывает его с трех сторон. Глядя в окно – трудно понять – который час – десять, восемь, шесть, четыре… Назови любую цифру – и поверишь. Московская осень .
Поэтому мне кажется, что мое ожидание длится целую вечность. Однообразие за окном не дает ощутить течение времени – время будто бы замерло-затаилось в этом полумраке.
Я не зажигаю свет. Ребята, предвкушая завершение тоскливого целодневного сидения на работе, курят в мастерской (ко мне наверх просачивается табачный дым), а я сумерничаю.
Жду ЕЕ звонка… жду давно – с самого утра, а может со вчерашнего вечера, с того момента, когда положил трубку на рычаг. Вся моя жизнь тогда укладывалась тогда в два принципа – «от звонка до звонка» и «от встречи до встречи».
От окна веет холодком, хотя оно стоит заклеенным уже лет десять. Его никто не открывает. Еще бы – на улице плюс одиннадцать, помещение огромное, народа мало, а отопление включат нескоро. В самом институте – намного теплее – там и пространства поуже и людей побольше. Мы нередко поднимались в коридор на второй этаж – погреться. Ведь наша гигантская лаборатория с шестиметровыми потолками не прогревалась, ни летом, ни зимой.
Грустно… очень грустно… никакая работа не идет на ум, все валится из рук – я только и делаю, что жду и жду… прислушиваясь к любому звуку – звенит – не звенит. Но он не звенит и я жду… жду.. жду…
Дождь не рисует на нашем окне замысловатых узоров – стена здания надежно защищает его от капель – ни чем, ну совершенно нечем себя занять. От скуки начинаю чертить линии и кружочки на каком-то оборотным листке, вырванном из чьей-то дипломной работы. Вверх-вниз… вверх-вниз… а теперь – спиральку.
Как выстрел – долгожданный звонок. Все знают, что мне звонят после пяти вечера – никто не берет трубку… слышу милый и родной ЕЕ голос – «Привет, Пятачок! Ты уже покушал?»
Готов поцеловать микрофон трубки, но он противный – оплеванный прокуренными ртами моих коллег, и я воздерживаюсь.
«Как погодка?» – вопрос на засыпку – то, что происходит снаружи здания даже погодой называть не получается – мерзость какая-то. Я задумываюсь на минуту…
Но не дождавшись моего ответа, она продолжает: «а мы вчера загорать ходили, а сегодня особенно тепло, солнечно, наверное пойдем и сегодня – девчонки меня у выхода ждут…» Я понимаю, что сегодняшний разговор долгим не получится и мне сразу грустится, но, с другой стороны, я раз, что она через полчасика будет купаться в Волге и загорать на ласковом осеннем солнце, которое уже не жжет, а только греет.
Мы обмениваемся еще минут десять несколькими совершенно глупыми фразами, которые могут произносить и понимать только влюбленные (остальным этого не понять и не сказать) и расстаемся. Точнее я, как всегда, первым вешаю трубку. Я всегда вешаю ее первым, потому что, если я не сделаю этого, то нашему сюсюканью не будет конца.
Выхожу на улицу, прикрываясь зонтом , от которого мало пользы, поскольку вода висит вокруг, в самом воздухе, и хоть сверху и не каплет, но сухим я себя не чувствую. Гляжу на все это… и думаю – всего каких-то восемьсот километров, пятнадцать часов езды – и как резко отличается погода! Потом вспоминаю, что Москву и Саратов разделяют всего-то 4 градуса широты. А от Саратова до Экватора – еще целых 52 – какая огромная наша Земля! Где-то есть и теплые страны! Вспоминается карта, висевшая в 831 школе в кабинете географии – где мы с Авдоном, водя по ней пальцем, выяснили, что в мире никто так северно, как мы, почти не живет – Шотландии горы да озера и леса Канады.
Грустно… а дождь идет и идет своим чередом, не замечая моих размышлений об устройстве этого мира. Направившись к метро, спохватываюсь, представив как там мокро, душно и вонюче от сотен людских тел прижатых друг к другу в тесном вагоне, иначе не скажешь – «как сельди в бочке», и сворачиваю назад – к площади Марины Расковой. Пусть по лужам, но зато – сам по себе – на свободе. Иду и представляю, как Иринка плескается в Волге, освещенная лучами розового вечернего солнышка. Поэтому и не замечаю, ни холода, ни мокротени, ни того, что у меня уже насквозь промокли брюки, а в поношенных ботинках хлюпает вода – у меня прекрасное настроение – я влюблен и любим!
Что может быть чудеснее на свете!

1989 г. Как накормить кота хлебом

Эта история произошла в городе Валдае в самый разгар горбачевской голодовки конца 1980-х годов.

Мы приехали в этот город летом посмотреть на развалины Иверского монастыря. Развалины оказались очень живописными, город – тоже, сохранившим образ уездного городишки начала 19 века. Грязный, пыльный с немощенными улочками и громадной пустой базарной площадью, гордо именуемой площадью Свободы, застроенной по краям покосившимися, облупившимися столетними домишками. На противоположном конце площади стояла столовая советской постройки[1], которая, несмотря на всю свою молодость, выглядела также ветхо и запущенно, как и остальные здания.

Глядя на окружающую нас рухлядь, трудно было себе представить, что этот город когда-то славился «валдайскими девками», что здесь был центр разврата, а значит, тут было, и красиво, и весело, и сыто, и пьяно.

В 1989 году там было уныло, гадко, голодно и трезво.

Людей на площади почти не было, да и вообще – я почти не запомнил жителей этого городка – создалось впечатление, что они то ли разбежались по деревням в поисках еды, то ли попрятались по домам, охраняя нажитое, как это бывает перед большой бедой. Помню лишь нескольких рыбаков на мосту к Иверскому монастырю и многочисленных «насельников» этого монастыря. Слово «насельников» я поставил в кавычки, поскольку жили там вполне светские, вполне гражданские лица. Все здания были превращены в жилые помещения, неимоверно грязные, неимоверно узкие, завешанные какими-то сохнущими тряпками. Да, там было много стиранного белья.. кто знает – может мы попали в банный день.

Поскольку нам хотелось есть, мы рискнули зайти в эту, с позволения сказать, столовую и не обнаружили там никого, кроме двух подвыпивших красномордых теток лет пятидесяти, бессвязно болтающих между собой о каких-то своих собственных душевных проблемах, пытаясь тем самым скрасить свое одиночество и то, что называется – «убить время». Одна из них изображала кассиршу, другая – повариху.

Желающих пообедать, кроме нас, как я сказал, не было. Да и обеда, как такового тоже не было. То, за что мы заплатили советские «деревянные» деньги, съесть было бы невозможно даже в ленинградскую блокаду. Крыса, пожаренная на свечке, показалась бы намного вкуснее, чем тот подтухший куриный останец с грязновато-желтым месивом, должным изображать картофельное пюре. Понюхав и посмотрев на взятое, мы ретировались из зала, оставив все на столе нетронутым[2]. При этом, на наш уход, как и следовало ожидать, никто не обратил внимания. Остаться голодными мы не боялись, поскольку были опытными советскими туристами, и привезли с собой целую сумку консервов, выменянных на водочные карточки[3].

Поэтому мы без сожаления покинули столовую и вышли на площадь, которая была, как я уже говорил, совершенно пуста. Двигаясь абы как – на святое наитие, мы буквально через минуту свернули на какую-то улочку, такую же пыльную, пустую и широкую[4].

Пройдя буквально два шага по ней, мы увидели впереди странную картину – на импровизированной площадке перед домом сидел кот. Здоровенный серый котище с рожей, которая, как говорится, кирпича просит. Около него стояла бабушка – сухая невысокая старушка, на удивление сохранившая прямую осанку (что сразу бросилось мне в глаза) в таком наряде, который и тогда трудно было встретить в наших краях. В какой-то темно-синей байковой юбке или сарафане расписанной немыслимыми цветными пятнами, по науке, называемыми огурцами, в одноцветной темно-бордовой кофтенке и в тряпочном платочке а-ля Павлов-посад. В подобном виде ходила моя бабка в начале 60-х годов. А эта, видимо, была ее ровесницей, поскольку, глядя на лицо, обильно покрытое глубокими морщинами, ей можно было запросто дать 80-85 лет.

И эта старушка обсыпала хлебными крошками кота, который, как мне показалось, зажмурившись от удовольствия, сидел тихо-тихо не шелохнувшись.

– Бабка! Ты что делаешь? – запанибратски спросил я.

– Кота кормлю – спокойно отвечала она, совершенно не обидевшись на фамильярность тридцатилетнего мальчишки.

– Ты что, старая? С ума сошла? – продолжал нахальничать я – Котов! Хлебом! Не кормят!

– Ой, молодой – спокойно и негромко произнесла бабушка, при этом обведя меня глазами с головы до ног таким острым взглядом, что меня аж передернуло – здоровый, да без гармошки!

– А кот-то к хлебу и не притрагивается! – ухмыльнулся я.

– Да и Бог с ним – сказала старушка и направилась к подъезду – Иди за мной, умник-кормилец.

Мы отправились за ней и вошли в темный, прохладный подъезд старого кирпичного двухэтажного дома. Запах в нем был, то что называется исторический. Казалась, что дом пахнет всеми теми событиями, которые происходили в нем. Принюхавшись можно было различить запахи дешевых духов валдайских девок, грязных портянок красноармейцев, сальных свечей мелких чиновников, пороха военных лет. Одним словом – вонючая мешанина…

Бабушка заговорщицки приложила палец ко рту, а потом им же указала на кота – типа – смотри, малец!

И впрямь – не прошло и минуты, как к коту стали слетаться голуби. Сначала они садились на значительном от него расстоянии и беззаботно клевали вкусный хлебный мякиш, который, правда, довольно быстро закончился и им пришлось подойти поближе к коту. К тому же становилось тесно – ведь подлетали все новые и новые любители бесплатной кормежки.

Все это время кот сидел как каменная статуя – серый, неподвижный с начисто закрытыми глазами. Теперь-то я понял смысл этого кошачьего прищура, который я принял за выражение удовольствия. Голуби быстро сожрали весь хлеб и в поисках его были вынуждены подойти к коту вплотную, практически зацепляя его серую шкуру крыльями.

Бац! – один удар лапой и на утрамбованной земле забились голубиные крылья. Бац-бац-бац – удары сыпались с таким звуком, будто кто-то стучит по пионерскому барабану – и все – крылья почти перестали дергаться. Кот аккуратно схватил умирающего голубя зубами за шею и потащил за дом в темное место у старого полусгнившего от времени сарая.

– Вот, малец, как бывает – усмехнулась бабушка – если ум есть – можно и кота хлебом накормить.

Сказала… и исчезла, как это бывает в сказках, где-то в глубине этого старого, темного, давно немытого дома.

Мы повертели головами и, не найдя взглядом старушки, вышли на улицу.

Несколько хлебных крошек да две-три капли крови напоминали о том, что виденное нами – это не сказка, а реальность.

И мне подумалось, что только что, я получил наглядное подтверждение того, что бесплатный сыр только в мышеловке, и, если вас кормят бесплатно, а тем более, и сытно, и бесплатно, то будьте осторожны – вдруг вас кормят на убой.

Но что-то еще вертелось на эту тему в моей голове. То, что я никак не мог вспомнить…, то, что я где-то, когда-то слышал, но не помнил… оно не давало мне покоя, но… увы… так и оставалось невспомненным…

И только через несколько лет, уже после того, как снесли, как старое прогнившее здание, СССР, как выкинули на помойку КПСС и на ее место поместили попов… я вспомнил!

Ну, конечно! Иисус Христос говорил, что-то о том, что надо жить, как птицы небесные – они, не жнут, не сеют, а харч ежедневный имеют. Ох, Божий Сын! Умолчал ты о том, что птицами небесными питаются коты земные! Умолчал!


[1] Сейчас это ресторан «Дар Валдая».

[2] Отмечу, что там на столах даже не было солонок с солью.

[3] В то время существовала карточная система на вино-водочную продукцию и на сигареты. Может и на что-то еще, а может и нет – не помню.

[4] Может быть улицу Октябрскую.

2005 г. И примешь ты смерть от кота своего
Любовь, к кому она не была направлена, к ребенку, мужчине, женщине, домашнему животному, само по себе, чувство, конечно прекрасное, но, к сожалению, – начисто лишающее человека разума. А без разума, как известно, и до беды недалеко.
Вот яркий пример того, когда люби-люби, да про осторожность не забывай.
Пока был жив наш кот Маркиз, теща любила его выгуливать как собачку. Тем более, что вел он себя почти всегда достойно – далеко не убегал, практически никогда не прятался, а шествовал рядом с хозяйкой, время от времени отходя то вправо, то влево или забегая вперед или отставая назад. И в самом деле своим поведением походя на домашнюю собачку. Но я отметил – почти – это значит, что так он веле себя не всегда.
В тот день я вечером преподавал в автошколе, поэтому, около пяти часов вечера, пока еще было светло, тронулся в путь. Проез-жая мимо четвертого подъезда я заметил свою тещу, медленно бредущую по дорожке в сопровождении кота, или своего кота, идущего по дорожке, в сопровождении тещи – это трудно было всегда разобрать. Я помахал им обоим рукой и преспокойно удалился, даже и не подозревая, о том, как замысловато и, я бы сказал, трагично развернутся события сразу же после моего отъезда.
Узнал я об этом, со слов жены и тещи, только тогда, когда вошел после занятий, в, пропахшую валокордином, пустырником и валидолом, квартиру. Понятно, что такие запахи настраивают на скорбно-унылое зрелище… но, наоборот, я нашел тещу, пребывающую в состоянии крайнего возбуждения. Она сразу же раза три подряд со все новыми и новыми подробностями пересказала происшедшую с нею историю, при этом помитно вскакивая, чтобы жестами дополнить свой рассказ..
Через часок-другой лекарства все-таки подействовали и она за-снула, наутро пересказав все снова в ином ключе. Просуммировав все то, что я услышал, я постарался составить маленький рассказик, который и представляю вашему вниманию
Замечу, что в ту осень в нашем дворе проводили ремонт тепло-трассы и рабочие, чтобы не перекапывать дворовой проезд, вырыли два котлована слева и справа от него, соединив их под землей тройкой-четверкой труб разного диаметра.
В известной всему миру поговорке, сказано, что любопытство сгубило кошку. Отчасти это правда, но только отчасти, потому что кошачье любопытство, как мы увидим ниже, способно погубить и кошачьих хозяев.
Итак, как только я уехал, коту вздумалось удовлетворить свое любопытство, посмотрев, что творится в котловане. Забравшись на песчанный холм, он минут пять внимательно рассматривал дно ямы. Теща остановилась и, заметив, что кот неподвижен, отвлеклась на какие-то свои мелочи.
Но когда она через некоторое время она снова бросила взгляд на кота… вернее на то место, где недавно был кот, она увидела, что кот пропал! Да! Маркиза там не было! И по сторонам его тоже не было! Недоброе предчувствие потянуло ее к котловану… и точно – кот уже шел по его дну в направлении одной из труб.
– Маркиз, стой – прокричала теща ему вослед, но кот, не обра-щая никакого внимания на ее слова, неумолимо шел к трубе.
– Стой! Стой! Стой! – закричала она в страхе перед тем, что он залезет в трубу и застрянет – ведь вынуть его тогда будет невоз-можно. Труба длиною метра четыре – какую надо будет взять пал-ку, чтобы вытолкнуть из трубы кота . Тем более, что Маркиз проявлял к трубе явный и неподдельный интерес, обнюхивая ее края.
И как только он засунул в трубу свою морду, теща всей душой и, к сожалению, телом, ринулась к нему и сорвавшись с края котлована, соскользнувши по его крутому склону, оказалась на его дне.
На какое-то время она, видимо, потеряла сознание. Потому что, по ее словам, придя в себя после падения, она заметила, что стало значительно темнее. Кота нигде не было. Совершенно не задумываясь о своей судьбе, она пересмотрела все трубы, но Маркиза нигде не нашла – ни живого, ни мертвого.
Поднявшись на ноги (заглянуть в тубы можно было только встав на колени), она неожиданно услышала кошачий мяв откуда-то свер-ху. Оказывается Маркиз пролез по трубе и уже вылез через другой котлован, а теперь требовал, чтобы теща вылезала и продолжала выгуливать его. Радость наполнила ее сердце, прогнала усталость и придала сил. Она попробовала вылезти – но – не тут то было! Песок сыпался под ее руками и она просто копала стенку, вместо того, чтобы подниматься вверх.
Тут до нее дошел весь ужас своего положения – вечер, темнеет, она на дне трехметрового котлована, который не видно с дорожки из-за насыпанной кучи песка, никто не знает где она. Я и жена при-выкли к тому, что они с котом гуляют по нескольку часов, и днем, и утром, и ночью – как захочется коту, поэтому волноваться не будут. Телефона с собой, конечно же, нет – ведь класть его, как всегда некуда, того и гляди – потеряешь. Значит только после того, как приеду я часов в десять вечера, ее начнут искать.
Ей захотелось закричать, но, внезапно, устыдившись она, отка-залась от этой затеи и продолжала упорно выбираться, вновь и вновь сползая на дно котлована вместе с рыхлым песком. Темнело быстро и также быстро таяли старческие силы. Устав от бессмыс-ленной работы, она привалилась на стенку котлована и вдруг вновь услышала над собою котиный мяв. Маркиз требовал к себе внима-ния, явно не понимая, почему хозяйка так долго сидит в яме.
– Маркизенька, Маркизенька – даже не сказала, а скорее про-шептала теща, увидев ходившего по краю котлована кота.
– До Маркиза, видимо, дошло, что хозяйка попала в западню и погибает. Животные обычно хорошо ощущают запах страха, при-ближающейся смерти, плохого самочувствия. Поэтому он заорал по полной. А голос десятикилограммового кота можно сравнить только лишь с пароходной сиреной. Неудивительно, что через недолгое время, проходивший мимо мужчина, обратив внимание на орущего кота, заметил попавшую в яму тещу…
Дальше все было просто – нашли еще одного парня и вытащили общими усилиями.
А теща, на следующий день придя в себя после этого потрясения с каким-то остервенением целый день гладила кота, приговаривая – «сам уронил, сам и вытащил».

2013 г. 14 июня Звонок в прошлое

(из цикла «В России жить – по волчьи выть!»)



Если кому-то покажется, что я слишком строг к работникам службы спасения «112», то войдите в мое положение – немолодого уже человека, который выехал за город с молодой женщиной приятно провести время, а вместо этого стал свидетелем несчастного случая. Естественно мысли, занятые совсем другим предметом, были окончательно спутаны. Но…!

Я был всего лишь сторонним наблюдателем, случайно оказавшимся не в нужном месте и не в нужное время. А представьте себе состояние потерпевшего или родственника потерпевшего, вызывающего службу спасения. Их мысли, их сознание несравнимо более спутаны – они вообще трезво рассуждать не могут.

Итак, я остановил машину около лесополосы, неподалеку от деревни Средниково. У кромки леса, метрах двухстах впереди, шли четыре лошади с наездниками, на которых я почти не обратил внимания, поскольку знаю о существовании рядом на бывшем военном медицинском складе конного клуба, лошадей которого я много лет подряд встречаю в этом месте.

Затем я услышал крик: «Иди сюда с фотоаппаратом» – меня явно торопили. Подняв фотоаппарат с сидения, я закрыл дверь и вдруг услышал громкий лошадиный храп. Машинально повернув голову на звук, я заметил, что белая кобыла (вроде бы, не жеребец) закинулась вправо, попытавшись сделать свечку и всадник или всадница – сразу этого не разобрал – вылетел из седла и повис на стременах. Лошадь сделала два скачка вперед, в течение которых всадник тщетно пытался то ли удержаться, а может, наоборот, высвободится, потом потряслась, почти как собака, и стряхнула наездника на землю.

Поняв, что произошло несчастье я рванулся к упавшему и с ужасом увидел, что лошадь бьет лежащего копытом. Такой звук я слышал однажды, когда трактор ударился передком в мешок картошки. Звук страшный, не сулящий ничего хорошего.

Как потом оказалось, наездником была девушка-проводник этой конной группы, которая вместе со вторым проводником-киргизом сопровождали двух катающихся – мать и дочь.

Стало ясно, что моя помощь здесь уже не требуется и теперь нужен либо врач, либо гробовщик, а вернее – оба сразу. Поэтому я решил позвонить в службу «112», которая носит такое же громкое, как в Европе имя. Но Россия не Европа, а я, разволновавшись, забыл об этом.

Набрав номер я услышал автоинформатор – не задумываясь о том, что он трепет, я стал ждать соединения с оператором, которое все не наступало и не наступало… пока я не услышал фразу «неверный ввод, пожалуйста повторите», после чего автоинформатор начал талдыкать все с начала.

Бум! Вот это номер! Я жду-жду, а оказывается я должен что-то вводить. А ведь за пределами нашей необъятной Родины, достаточно набрать 911 и все.

Стало ясно, что в его болтовне содержалась какая-то важная информация, без которой я не смогу соединится со службой спасения. Каково же было мое удивление, когда я услышал, что для соединения с пожаркой наберите 1, с ментами – 2, со скорой – 3. Надо мною, что – шутят? Может я сам и есть пострадавший, который с трудом нашел кнопку экстренного вызова или набрал одним пальцем 112, а тут мне еще думать, какую службу выбирать.

А я знаю кого вызывать?

Если дом горит – кого вызывать – пожарных? Полицаев? Или скорую? Если поножовщина и пострадавший получил проникающее ножевое ранение – кого вызывать? Ментов? Врачей? Это мне решать? Или для этого есть специалисты?

В ЦИВИЛИЗОВАННЫХ странах «Служба спасения» освобождает человека от этих забот. Но, поскольку Россия находится на задворках цивилизации, то решение этой проблемы поручили мне, соответственно и ответственность за правильный выбор тоже возложили на меня! Спасибо за доверие!

Нажав тройку я, буквально сразу, услышал тихий, на пределе слышимости, усталый немолодой женский голос. Пытаясь сохранять спокойствие, несмотря на легкий озноб, постарался объяснить сущность происшедшего, после чего между нами произошел следующий диалог

– Где вы находитесь?

– Толком не знаю… на поле, здесь деревня Средниково и… – из головы начисто выскочило название соседнего поселка. Вот так всегда – в самый нужный момент старческая память подводит. Удивительно, но разум разлагается всегда быстрее тела. Ты еще можешь не то, что ходить, а даже бегать, можешь плавать, нырять, но вспомнить чье-нибудь имя или какое-то название – бесполезно.

В мою голову пришло то, что я слышал от своих иностранных знакомых:

– А вы что не можете определить где я нахожусь?

– Нет – лаконично сказала на том конце женщина. – Выругав нашу отсталую технику, я лихорадочно стал вспоминать название соседнего поселка. В моей голове вертелась фамилия Лермонтова, который здесь когда-то бывал, Врубеля, который написал «Демона» и почему-то его жены Забелы-Врубель, но только не название поселка, которое, как мне казалось как-то связано с Лермонтовым.

– Мцырри – услышал я хрипатый голос киргиза-проводника этой конной группы.

– Мцыри, ну конечно, Мцыри радостно закричал я – Санаторий Мцыри!

– Дерревня – сказал киргиз.

– Деревня? – переспросил я его – да для тебя все деревня – аул, одним словом.

Женщина из «112» видимо услышала наш спор и переспросила

– Так деревня или санаторий?

– Откуда я знаю – утомленно ответил я, у которого от волнения при вида умирающей девушки, почти девочки (к тому времени я разглядел этого маленького худенького ребенка, да и киргиз, тряся ее, кричал «Аня! Аня! Аня!..», кстати, тряска помогла – она начала дышать) рассудок сосем помутился и к горлу стала подступать тошнота настолько, что говорить мне становилось все труднее и труднее.

– Московская область большая, в каком районе вы находитесь? – Требовательно спросил женский голос.

Вот так жопа! Двадцать лет сюда езжу, знаю, что рядом Зеленоград, Сходня, но никогда и представить себе не мог, какому району принадлежит это место. Я и в Москве-то смутно себе представляю что такое САО, ЗАО или район Бескудниковский, а уж за пределами города... На кой мне это нужно? Я случайный свидетель, случайный… нездешний… За рубежом бы меня спросили, и по какому шоссе я ехал (это я знал), и с какой скоростью )тоже представляю), и сколько времени, и какие населенные пункты проезжал… Но в Россия – кондова, как полицейский протокол, начинающийся с «Где и когда вы родились». И от меня снова спросили в каком районе московской области я нахожусь? Надо было думать и думать быстро, ведь от этого зависит спасение человека. Но ничего в голову не приходило… как вдруг – спасительная мысль!

– А вы пробейте название по компьютеру! – предложил я – узнаем в каком районе деревня Лигачево.

– У нас нет компьютера! – ответила Служба Спасения.

Черт! В какой стране я нахожусь? В каком году? Или вернее – в каком веке? Первоклашки ходят в обнимку с планшетными компьютерами, которые им на хер не нужны, ну, если только для того, чтобы слушать музыку, а вернее всего – чтобы родители могли показать свою благосостоятельность. А в таком месте, где решаются судьбы людей, где важна быстрота и скорость, компьютера не оказалось!

Блевотина, которая уже долгое время зрела где-то у меня в животе, наконец-то вылетела наружу. Я поперхнулся и отдал телефон своей подруге – две глупые женщины смогут понять друг друга намного-намного лучше. Я слишком далеко оторвался от реалий этой замшелой страны, слишком много глядел на внешнее, не задумываясь о внутреннем. Вокруг – современные автомобили, красивая мебель, эффектная одежда и, главное, – возможность общения со всем миром – телефония, интернет, будто бы преобразили наш мир… Но! Дикарь поэтому и называется дикарем, что он не может и не хочет понимать как пользоваться благами цивилизации.

Хорошо в свое время сказали братья Стругацкие, что мы электронным микроскопом забиваем гвозди. Пускай они говорили это немного в ином ключе, но смысл фразы – в тему. Мы переворачиваем все с ног на голову, поэтому компьютер превращается в игротеку, автомобиль в роскошь, мы смотрим телевизор на кухне, а спим – в гостиной.

Поток этих рассуждений мог бы продолжаться еще очень долго, но я понял, что проще съездить в этот дурацкий конный клуб и переложить на них ответственность за спасение своего сотрудника.

На это ушло всего лишь две с половиной минуты…



Когда все страсти улеглись, я сидел за рулем и думал – боже мой, «у нас нет компьютера» – в какую дыру я позвонил, на какое дно опустился – стало страшно…



А потом я вспомнил мамкин рассказ, про то, как она в начале шестидесятых годов вызывала мне детского врача на дом и служащая, записывая наш адрес, произнесла: «У меня чернила кончились – сейчас пойду заправлю. Не вешайте трубку.» Куда она ходила и что она заправляла – осталось тайной, но минут через шесть-семь вернулась и продолжила честно записывать наш адрес. И все это время телефон поликлиники был занят.

Я вымученно улыбнулся – а ведь я позвонил в свое детство… в прошлое… После чего совсем рассмеялся, пытаясь стряхнуть с себя всю неврозность последнего получаса, подумав, что Россия (или СССР – разницы нет) страна, где время не то, чтобы остановилось, а упорно идет вспять.



Справочный материал (с сайта http://112info.ru/home/)

«112» на территории Российской Федерации. Предназначена для обеспечения оказания экстренной помощи населению при угрозах для жизни и здоровья, для уменьшения материального ущерба при несчастных случаях, авариях, пожарах, нарушениях общественного порядка и при других происшествиях и чрезвычайных ситуациях, а также для информационного обеспечения единых дежурно-диспетчерских служб (ЕДДС) муниципальных образований.

Система «112» уже давно успешно действуют в странах Евросоюза. Планируется, что данная система будет принимать сообщения о любых происшествиях. Оператор не просто зафиксирует обращение пострадавшего или очевидца, но и предоставит ему необходимую психологическую помощь.

Если же звонок случайно оборвется, то оператор сам перезвонит на номер обратившегося за помощью, так как современные технологии позволят ему не только определить номер звонившего, но и его местоположение на момент обращения.

Затем оператор передает сообщения во все необходимые службы помощи, при этом оставаясь на связи, чтобы координировать действия служб и оставаться в курсе изменений обстоятельств в чрезвычайной ситуации.

По принципу европейской единой службы, операторы смогут отвечать позвонившим на пяти языках. Также сообщить о происшествии можно будет не только по телефону, но и при помощи СМС или письма по электронной почте.

Забота о жизни и здоровье граждан, сохранности имущества, обеспечении личной и общественной безопасности, а также необходимость противодействия угрозам техногенного, природного характера и актам терроризма диктуют необходимость быстрого реагирования на угрозы. Повышение безопасности населения и защищенности критически важных объектов от этих угроз являются одной из важнейших задач при обеспечении национальной безопасности и стабильного социально-экономического развития Российской Федерации. Одним из методов решения данной проблемы является создание специальных служб, обеспечивающих оперативную помощь населению.

38 градусов по Цельсию
Я великолепно переношу тепло, несмотря на то, что всегда был достаточно полным, а народная молва приписывает толстякам ско-рый тепловой удар. Наверное оттого, что один мой дед – запорож-ский казак, житель более теплой страны.
Но, как говорится всему бывает предел.
В этой стране мне два раза было плоховато в жару – один раз, когда на Волгоградской ГЭС меня опустили метров на пятнадцать в шлюз на маленьком «Метеоре» и создалось впечатление, что по-сле ухода воды не подсосался свежий воздух, а образовался ва-куум. На самом деле – жутко поднялась влажность, когда на жарком солнце, стали обсыхать высокие и длинные стенки шлюзовой каме-ры. Дышать стало нечем. Я с завистью глядел на стоящий рядом туристический лайнер, потому что его верхняя палуба была выше стенки шлюза и там гоношился народ, разглядывая, фотографируя, веселясь. А я задыхался испарениями и солярочным дымом, зажатый между стеной шлюза и бортом теплохода.
Второй раз я перегрелся и в более северном Саратове.
По маршруту Третьего трамвая, идущего на Шестую Дачную был какой-то военный завод, где на административном здании располагался, уникальный в те годы, цифровой термометр. Целую неделю мы ездили мимо него на пляж и читали цифры – 32, 33, 31, 34, но не более. Ирина говорила, что на самом деле эти цифры ложь и истинную температуру скрывают, потому что в Законе о труде, была статья о сокращении рабочего дня или дополнительной оплате . Хотя наш, домашний, термометр, установленный правда в тени показывал ту же, а порою, и более низкую температуру.
Но уж так устроен русский человек – подозрителен он до болез-ненности – все время ему кажется, что его обносят блюдами, что самое вкусное достается другим, а не ему.

В тот день я вышел на улицу и почувствовал, как немилосердно солнце жжет мои плечи, а раскаленный асфальт подошвы. Мне, родившемуся и выросшему в холодной и мокрой Москве такое было непривычно, но зато – в радость . Поэтому я решил ни на что не обращая внимания ехать на пляж. Жили от Волги мы очень далеко, путь был неблизкий.
Трамвай, долго стоявший на прямом был раскален. Сидения, попавшие в тень уже были заняты, а на сидения, нагретые солнцем, сесть было невозможно, настолько они обжигали спину и задницу. Мы встали на задней площадке в надежде, что нас обдует ветерком, но нашим мечтам не суждено было сбыться. Вместо уличного воздуха в нашу сторону дул нагретый воздух из салона, который пованивал какой-то горелой электрикой. Стало противно. Захотелось пить. Но, со времен военной подготовки, я знал, что пить-то как раз нельзя, поэтому терпел… терпел…, но потом стало невтерпеж!
Приближался термометр, вот уже здание завода… на термометре +38! Ох! Вот, в натуре, говорят – у страха глаза велики! Не посмотри я на термометр – может, не обращая внимания на жару, поехал бы дальше, тем паче, что проспекте Кирова, нас ждали прилавки с белковым мороженым. Но…! +38! И я – сдрейфил!
Захотелось в прохладу, к холодильнику с любимым «Снежком» . Ирина не протестовала, поскольку ей тоже в такую жару тащиться через город, и уж тем более, через мост, совершенно не хотелось. Мы пересели на встречный трамвай и направились к дому. Но вышел я у «108 школы» (наверное там) – помню, что на углу был книжный магазин – захотелось, и в прохладе теневой постоять, и книжки заодно посмотреть.
На асфальтовой площадке перед книжным магазином чья-то до-брая рука насыпала хлебных крошек, на которые слетелся десяток-другой голубей. Они весело клевали, как вдруг один из них, клюнув носом мостовую завалился набок из его раскрытого клювика потек-ла кровь. Хм-м-м-м-м… Недобрая картина!
А тут и второй голубок аналогично завалился набок… Стало не по себе! Несмотря на жаркий воздух по спине пробежал холодок.
– Жарковато сегодня… дохнут… сорок наверное – прозвучало откуда-то, да так, что я сразу и не понял откуда. – Жарковато…
Тут я углядел старичка сидящего на металлической трубе, которая и по сей день изображает забор в наших городах, среди кустов слева от входа в магазин. Колоритный был старичок… Грязненький, но не грязный, старенький, но не старый, сгорбленный, но не горбатый… Мерзость, одним словом. Глянул я на него и передернулся от пронзительных маленьких глаз, смот-ревших на меня так, как будто бы он смотрел через меня.
Не знаю почему, но мне захотелось поговорить с ним, подойти к нему и я даже как бы сделал шаг, но неизвестно откуда влетевшая в мою голову мысль «Так это смерть моя!» – ошарашила, остановила и заставила ретироваться.
Трамвай, слава богу, не пришлось ждать. Приехав домой, опус-тил еще ниже полог в лоджии, принял холодный душ и…
Стал рассуждать здраво!
Чего я испугался? Плевал я на жару и всяких старичков!
Но почему в мою, как я считаю, здравую голову, закралась эта безумная-безумная мысль? А может, это все-таки было неспроста. А может. это моя интуиция меня упредила и предупредила? Может и не было никакого старичка? Это бред, бред перегретого мозга, который так, образно, пытался подсказать мне правильные действия?
Спросить у Иринки о старичке и его словах я не решился. Молодой был, глупый был, боялся, что она посмеется, боялся, что она не поймет. Ох, ведь каждому мальцу хочется быть суперменом, а какой ты, на хрен, супермен, когда не можешь отличить реальность от бреда и вдумываешься в какие-то странные случайно залетевшие к тебе в голову мысли. В моем (да и не только моем) представлении – супермен прет как танк, все знает, все понимает и ничего не боится.
Прожив жизнь я стал понимать одну очень простую вещь – наш разум, наш опыт, наша наследственность, разговаривает с нами на языке образов, причем образов, порою, не совсем понятных с ра-циональной точки зрения. Вот простой пример: стоит мне только простудиться, как меня начинает преследовать запах свежесварен-ного кофе, он чудится мне везде, даже из глушителя старой иномарки, проехавшей мимо. Перед глазами рисуется чашечка темной жидкости с светлокоричневой пенкой по краю, легкий парок над ней и запах, чарующий запах горячего кофе… С другой стороны – кофеин – важное средство в борьбе с простудами и гриппами и входит даже в лекарство аскофен. Таких примеров по жизни можно привести много, но это уже тема другого рассказа.

Кого ты хотел удивить?

Каждому человеку, и молодому, и старому присуще самоутверждение, демонстрация своего превосходства над остальными людьми. Однако иной раз подобное самоутверждение граничит с самоубийством. «Победа или Смерть» – третьего не дано. Прекрасно понимая стариков, в страхе перед онкологическими муками, выбрасывающихся в окно, я не могу понять молодежь, готовую ради самоутверждения, пройти по лезвию ножа.

При виде мертвого или искалеченного «самоутвержденца» мне всегда хочется сказать строкою Андрея Макаревича: «Кого ты хотел удивить?» В своих стихах он очень точно подметил бессмысленность подобного исхода словами: «и то, и другое мир видел не раз».

Но таково устройство нашего мира – слабые должны отмирать – поэтому во все века молодежь упорно лезет на рожон, как бы сдавая смертельный экзамен перед эволюцией, доказывая что достойна продолжить род человеческий.

Макаревич писал эти строки, будучи почти тридцатилетним, но если каждый из нас покопается в собственной памяти, то, вероятно, найдет там свою экзаменовку на право продолжения рода. И невесть куда лазали, и черти откуда прыгали и перед поездом перебегали… Много, много можно вспомнить мальчишеских глупостей. А, коли мы живы, значит свой экзамен перед будущим мы сдали. И после этого, нам, старикам, молодых уже не понять. То, что в них нам кажется глупостью, не их собственная причуда, а требование Природы (или Бога – кому как понятнее), которому никто противостоять не в силах, да и не вправе.

Вот одно такое юношеское самоутверждение я наблюдал в Саратове.



Мы часто ходили на пляж через мост, не потому что нам так хотелось, а потому, что другого пути не было. Я уже рассказывал, о существовании переправы в образе старого гнилого баркаса, набивавшегося людьми по самое «не могу», который к тому же, как все в те гнилые советские годы, работал сам для себя, а не для народа – например он ходил по расписанию. И, если он был уже по завязку заполнен, то все равно не отправлялся, поскольку время отправления еще не наступило. И приходилось лишние минут пятнадцать жарится на палубе, либо задыхаться выхлопными газами в трюме[1].

Архитектор Никитин, спроектировавший Саратовский мост или по невнимательности, но скорее по приказу антинародной политики СССР, ни стоянки, ни съезда на острове не предусмотрел[2], поэтому автобус проезжал мимо пляжа до самой Покровской слободы, носящей тогда имя Энгельса. Возвращаться оттуда на пляж было еще более утомительно, чем идти от Саратова, поскольку и остановка автобуса была достаточно далеко от моста, да и пребывание в переполненном людьми жарком автобусе приятным не назовешь.

Поэтому вместо этого гораздо лучше было пройтись по мосту над Волгой. Солнце жгло, но там был простор и свежий ветер.

Чаще всего, мы ходили по левой (если смотреть из Саратова) стороне. Левая сторона – северная и идя по ней можно было запросто любоваться окружающим пейзажем. Кроме того иногда пробегала тень от проезжавших грузовиком и автобусов, что тоже немаловажно. Если же идти по правой стороне, то смотреть на юг было трудно при ярком солнце, а на север – мешал движущийся автотранспорт.

И вот однажды по дороге к пляжу я, несмотря на порывы ветра и шум от движущегося транспорта, услышал громкие детские голоса, доносившиеся с правого тротуара. Ватага мальчишек так шумела, что показалось – назревает драка? Но приглядевшись я понял, что они между собою о чем-то горячо спорят – каждый пытался перекричать другого, а один уже доорался до сипоты, что не мешало ему продолжать яростно спорить. К сожалению их разговор, за шумом транспорта, я не мог разобрать, поэтому я решил приглядеться к ним, щурясь от, слепящего глаза, солнца.

Я увидел компанию пацанят восьми-двенадцати лет, предводительствуемую парнем постарше – наверное лет четырнадцати-пятнадцати. Предводительствуемая – это не совсем верно сказано. Он шел вместе с ними и в тоже время – не обращая на них никакого внимания – шагов на пять впереди большими размашистыми шагами. Причем мелюзга, хоть и поминутно глядела на него и, иной раз, тыкала пальцами в его сторону, расстояния не сокращала, а держалась все так же почтительно. Вид парня говорил о том, что с этой ватагой он не связан. Меня удивило, что он не проронил ни слова в этом споре, хотя все указывало на то, что спор как-то связан с ним.

Они поравнялись с нами и я заметил, что старший шел совершенно отрешенно – не то, что отдельно от мелюзги, а вообще – отдельно от всех людей. Его взгляд был устремлен неопределенно вдаль – про такое часто говорят, что человек глядит в себя самого. Казалось, что его лицо несло отпечаток какого-то фанатизма или же скрытой, потаенной, идеи, полностью захватившей его разум. На предводителя мелюзги он совсем не смахивал. Вся эта кавалькада напомнила мне знаменитое полотно Серова «Петр Первый».

На какое-то время я отвлекся – это была самая трудная часть пути. Старый саратовский мост имеет выгнутую форму, обеспечивая над фарватером наибольшую высоту, которую я точно не знаю, но где-то в районе 30-36 метров. Поэтому, идя на пляж, мы сначала круто поднимались вверх, а затем начинали медленно спускаться. В гору на жарком солнце я никогда не спешил. Поэтому сорванцы намного опередили нас. Мы не дошли еще до верхней точки моста пару осветительных мачт, как я увидел, что старший остановился, скинул с себя рубашку прямо на тротуар, и, оставшись, в каких-то спортивных трусах, стал перелезать через перила моста…

Так вот чем был одержим этот парень – он собирался прыгать!

А мелюзга, значит, спорила – выживет или сдохнет?

Все, кто шел по мосту, остановились, вслед за ними стормозили и автомобили, что дало нам с Ириной возможность перебежать на правый тротуар, чтобы увидеть прыжок. Где-то вдалеке за нами раздался какой-то истерический женский выкрик, зато пацанва, наоборот, резко замолчала, понимая серьезность момента. Пан или пропал! Третьего не дано! Это не футбол, где можно выиграть с крупным счетом, а можно – с минимальным перевесом. В этом прыжке выигрыш – жизнь.

Парень перелез через перила, встал, вытянулся, отбросив руки за перила, постоял немного, глядя высоко в небо над собою, замтем прогнулся и… резким рывком, махнув руками сзади через голову, прыгнул вперед.

Падение продолжалось меньше пяти секунд, ведь мост не настолько велик, но нам он виделся как бы в замедленном движении. Как ни крути – видим мы мозгами, а не глазами! Несколько раз в моей жизни, в моменты наибольшего душевного и физического напряжения, когда надо было успеть и выжить или опоздать и умереть, я видел окружающее в сильно замедленном темпе. Вот и здесь было точно также.

Парень хорошо и ровно пошел вниз, как вдруг на последних метрах пути его закрутило. Было видно, как он изо всех сил старается сохранить прямолинейное падение, но поток ветра, упорно, клал его плашмя. Я уже думал, что это конец и его сейчас стукнет об воду… Но, в самый последний момент, он рехко выпрямился и вошел в воду аккуратно, чисто, без особых брызг.

Тут только я заметил, что весь тротуар заполнен людьми. Все, затаив дыхание, смотрели вниз – вынырнет не вынырнет? Долететь до воды – это только половина пути. Шли секунды, казавшиеся минутами. Не знаю точно, но метров на семь-десять вниз он должен был опуститься. Ведь даже для десятиметровой вышки делают пятиметровый бассейн. Учитывая запас – погружение метра три. А мост метров тридцать!

Мне показалось, что времени прошло слишком много и прыгун, потеряв сознание, пошел на дно, но тут он вынырнул, потряс головою и размашистыми движениями поплыл к берегу.

Дикий криг мелюзги разорвал тишину. Они, распихивая толпу, бегом кинулись к берегу встречать победителя! И хотя среди них явно были те, которые ставили на неудачный исход этого предприятия, видно было, что рады все – и победившие, и проигравшие.

Их визгом, как будильником, пробудился народ. Все резко стряхнули охватившее их оцепенение, отвернулись от воды и направились по своим делам. Тронулись стоящие автомобили и через секунду на мосту уже ничего не напоминало о будоражащем душу отчаянном прыжке и смельчаке-прыгуне.

Мы перешли снова на наш любимый левый тротуар и подумал – все! Все про все уже давно забыли! Отвернулись, разболтались, вспомнили о делах домашних, и о хлебе насущном, и уже к вечеру они будут смутно помнить о случившемся. А через месяц начисто о нем забудут. Кто-то поступит в институт, кто-то родит сына, у кого-то умрет мать и за чередой этих «важных» для них событий, смелый прыжок затеряется навсегда.

Действительно – «кого ты хотел удивить?» Если «весь мир театр», то люди не только «актеры на подмостках», как говорил Шекспир, но еще и «почтеннейшая публика», про которую все, без исключения, актеры говорят «публика – дура».

И как тут не вспомнить строки Андрея Макаревича

«На пять минут вы станете добрее

«Быть иль не быть» решите в пользу «быть»,

Чтоб ни о чем потом не сожалея,

Прийти домой и все к чертям забыть!»

Ярко светило солнце, спину обдувал прохладой ветерок, вдали на много километров виднелась Волга, со стороны Балакова плыл какой-то теплоход, кажущийся с такого расстояния маленькой точкой… И я подумал – не лучшее время он выбрал для самоубийства – а если бы он не смог выровняться? Вот так взять и прервать эту «трансляцию реального мира»? Ради чего? Ради дешевого понта? Доказать то, что я могу, а ты – нет?

Я конечно тоже тщеславен и похвальбун к тому же, но не настолько, чтобы ради этого поставить под угрозу свою жизнь.

Нет, с точки зрения рассудка, такой поступок необъясним! Только инстинктом можно оправдать страстную тягу юношества к подобным опасным и бессмысленным, с общественной точки зрения, поступкам. Экзамен на право жить, на право размножаться, на право быть взрослым – и никак не иначе! Божий суд!



Прошло почти тридцать лет с того случая и сейчас я думаю – кто-нибудь, кроме меня, помнит об этом?


[1] Завести судовой дизель проблематично, даже при наличии пневмостартера, поэтому многие мотористы не гасили двигатель весь день.

[2] Мост строился не для народа, а для военщины. Ни для кого не секрет, что буквально в сорока километрах южнее Саратова в заволжской части располагается ядерный арсенал. Сама заволжская дорога тихо-мирно приводила к Капустину Яру – гигантскому полигону ракетного оружия

Последствия крема для загара

Женщинам, жившим и выжившим в СССР, посвящается


В советской стране было плохо всем – и взрослым, и детям. Но, если дети, пусть даже и понимали разницу между немецкой машинкой или итальянской куклой и жалкими советскими поделками (не подделками!), но их успокаивал тот факт, что скоро они станут взрослыми, игрушки станут ненужными, и можно немного потерпеть. Глупые! Они не понимали, что вещи для взрослых были порою более уродливыми, чем для детей. Легче всего было мужчинам, которые, вообще-то, сами по себе, достаточно неприхотливый народ – отслужившие в армии, совершенно спокойно ходили в омерзительных семейных трусах и рваных носках, считая это за большую радость, по сравнению с портянками и кирзовыми сапогами. А вот женщины…

Женщины в СССР находились в самом ужасном, в самом приниженном состоянии. Рожденные, чтобы привлекать и соблазнять, они не могли об этом даже помышлять в грубом советском белье и кофточках из «веселого» (над которым обхохочешься) советского ситца. Я уж не говорю про женские пальто, трудно отличимые от солдатских шинелей и сапоги «Дойдем до Берлина»…

Некоторые женщины от всего этого замыкались в деторождении, поедании салатов с майонезом, семейных праздниках с бутылочкой на столе, понемногу опускаясь и опускаясь, но… не все! Другие любыми правдами и неправдами старались не отставать от своих западных современниц. Мне кажется, что именно женщины и опрокинули власть рабочих и крестьян, поскольку не хотели быть, ни работницами и ни крестьянками, а хотели быть – Женщинами (именно так – с большой буквы). Ведь только благодаря женщинам и возникла спекуляция – вспомните (ровесники) – спекулировали в основном одними женскими вещами. Единственная мужская вещь. которой я мог перепродать – разухабистый одеколон – и то только под 23 февраля. В другие дни никто бы его за такие деньги не купил. Да и то – покупали его, по большей части, не мужики, а женщины для своих мужчин! Цеховики шили практически только женские вещи – платья, блузки, юбки, туфельки.

Но не все, продаваемые спекулянтами, товары были хороши, зачастую среди них встречался откровенный хлам, когда, например, удавалось на фабрике сэкономить упаковку или собрать возвратную тару[1].

Вот об этом сейчас и пойдет речь.

В Москве на большинстве предприятий были постоянные торговцы, которые побаивались продавать брак. Они прикармливали руководителей и спекулировали открыто никого и ничего не боясь. Особенно это процветало на режимных предприятиях, которых в те годы было пруд пруди, поскольку ОбхСС туда не был вхож. В провинции – все было по-другому. Там по предприятиям сновали какие-то заезжие гастролеры, которые продавали невесть что, потому что покупали это невесть кто.



В тот год, я поздно приехал в Саратов – наверное, в начале июля. Иринка, к моему приезду, взяла отпуск и первым делом рванула со мной на пляж, поскольку, она была, выражаясь ее же словами – «синяя как магазинная курица».

Как только мы расположились неподалеку от воды, у нее в руках возникла яркая желтая пластиковая бутылка. Я с удивлением посмотрел на нее. Пластик, в те годы, в СССР был большой редкостью. А тут еще и такой цвет! Иринка сказала, что это крем для загара, который она у кого-то, где-то купила, из сильного желания побыстрее загореть.

Я стал разглядывать пузырек и единственное, что смог на нем разобрать – изображение солнышка с лучиками и, кажется, раскрытый шезлонг. Ни единого слова по-русски я не нашел. Язык на котором написан текст, был явно из варварских, не напоминая собой ни английский, ни немецкий, ни тем более французский. Ирина сказала, что это прибалтийское производство. Удвоенных гласных было мало, окончание «s» встречалось редко – получалось, что Латвия.

Ну Латвия, так Латвия. Тогда мы, русские, с почтением, я бы даже сказал, с подобострастием, относились к ненавидящим нас прибалтам, поскольку там можно было «ухватить кусочек запретной Европы». Например сходить в варьете в Риге, где танцевали девушки чуть ли не в купальниках, посидеть в пивном баре в Паневежисе – настоящем западном пивном баре. Только в Латвии делались дорогие электрические игрушки, которые разительным образом отличались от того советского «мусора», который лежал на наших прилавках. Даже «Латбытхим» выпускал продукцию, намного превосходящую по качеству советскую, и считался особым дефицитом.

Поэтому я, не почувствовав подвоха, считая, это обычной спекуляцией, смело выдавил на ладонь горку крема и стал растирать Ирину. Глупенькая, она вместо того, чтобы попробовать это чудодейственное средство на небольшом участке тела, намазалась сразу вся. Ну так ей хотелось побыстрее загореть!

В общем, поначалу все было нормально, вплоть до того момента, как мы стали возвращаться домой. Саратовские знают, что лестница на мост проходит по огромной опоре моста, загораживающей ветер, а ветер на Волге – явление практически постоянное. И вот на этой лестнице я впервые и ощутил странный запах – очень похожий на запах незакрытой канализационной трубы. Я вертанул носом вправо-влево, но тут мы уже поднялись на мост и запах как будто пропал. Но не прошли мы и четверти пути, как запах стал догонять нас. Как будто бы ветерок его откуда-то гнал по нашему пути. Не исчез этот запах и на середине моста и, как мне показалось, даже стал сильнее. Тут и Иринка закрутила носом…

В общем, дойдя до конца моста мы осознали, что это пах патентованный прибалтийский крем для загара. Точнее – Ирина! Пока мы были на пляже, поминутно окунаясь и загорая на свежем ветерке, запах не ощущался. Но как только мы перестали купаться и, потея, пошли по яркому солнцу – вонь поперла изо всех пор. Ирина была в ужасе – она сказала, что в троллейбус не сядет, поскольку все подумают, что она обосралась. Мы пошли домой пешком, но сил хватило дойти только до Мирного, до трамвайного круга. Там уже плюнув на все условности мы, дождавшись когда два трамвая пойдут практически друг за другом, залезли в трамвай и поехали домой. Расчет был такой – на первый трамвай будет садиться большинство, а в этом, тем паче на задней площадке народа будет поменьше. Отмечу, что расчет оправдался!

Я задвинул ее в самый угол и прикрыл собою, переводя огонь на себя. Пусть решат, что это от меня так пахнет! Подобный запах от мужчины – в порядке вещей – может он не менял трусы целую неделю, а то и две (что было нормой в СССР), или же работает сантехником, а может и вправду спьяну обосрался. С мужика взятки гладки.

Дома началось самое страшное – отмывание. Хозяйственное мыло, какие-то шампуни, даже стиральный порошок «Лотос» не дали должного эффекта. Ирину мыли четыре раза и после каждого раза запах на четверть часа исчезал, а потом – возвращался вновь. После шестого «обмывания» он притупился, но не исчез совсем. Орошение одеколоном, только усугубило ситуацию. Мы и догадаться не могли, что он исчезнет только через два дня.

Спать мы легли порознь…[2]



Эпилог

В Москве на площади Дзержинского установили монумент «Памяти жертвам Гулага», но про женщин… про женщин, как всегда в России, забыли. Памятник «Женщинам, вынесшим (или лучше – вытерпевшим) ужасы жизни в СССР» надо поставить обязательно и разместить в цоколе на всеобщее обозрение, и одежду, и белье в котором ходили наши женщины, и латаные-перелатанные сапоги, и заклеенные клеем БФ колготки, и тазы в которых они стирали белье, и хозяйственное мыло, растворяющее даже стекло, которым они вынуждены были мыть голову, и тушь для ресниц, сделанную из солдатской сапожной ваксы и многое-многое другое, о чем мы уже, слава Богу, забыли и, надеюсь, что уже и не вспомним.


[1] Кто помнит газету «Вечерняя Москва» (в народе попросту «Вечерка») – единственную газету в городе, где печатали частные объявления, тот может быть встречал в ней объявления о покупке «флаконов духов для коллекции». Моя знакомая, мать которой – выездная актриса, собирала и раз в год все опустевшие пузырьки продавала «подпольщикам», которые разливали туда самодельную «халтуру», причем платили за некоторые из них до 10 руб. (1985 г.)

[2] Как тут не вспомнить слова Владимира Левита о том, что дилогия Ильфа-и-Петрова о Остапе Бендере является энциклопедией советской жизни: «Но ведь мне аптекарь говорил, что это будет радикально черный цвет... Контрабандный товар.»