2013 г. 9 июня Жалкие, ничтожные люди
(из цикла «В России жить – по волчьи выть!»)

Сегодня ночью из под моих окон в многоэтажнике № 24а по Большой Академической улице неизвестные выкопали куст лилей-ника и несколько лилий.
Лилейник я даже не успел сфотографировать – хотел послать своим друзьям – показать как красиво можно жить в этой стране. И вот тебе на! Украли! Что украли – пять копеек – сами богаче не ста-ли, а настроение испортили.
Кто?
Простой русский человек.
Сваливать это на нерусских – глупо. Обвинять (как было в наше детство) во всех грехах детей – еще глупее! Зачем им цветы? Девке или училке подарить – так они бы днем сорвали – именно – грубо сорвали, а не аккуратненько выкопали.
А это были пенсионеры или приравненные к ним, не столь уж пожилые граждане, которые считают, что их повсюду обкрадывают. Они сегодня отправляются на свою драную и грязную шестисоточ-ную дачу и чтобы прибавить там красоты, забыв что медом деготь не исправишь, утречком выкопали мои цветы. В душе, видимо, считая это актом гражданского неповиновения.
Отвратительно!
Смотрю на себя в зеркало и думаю – дурак! Не зря нашу страну называют Страной Дураков! Почему? Да, потому что мы, дураки, остались, когда все вокруг уезжали. Поверили в «ветер перемен», что здесь может что-то измениться к лучшему, что население может стать другим! Черта с два! Ничего здесь не изменится и я – величайший дурак на земле!
А они – те, которые воруют цветы с газонов, землю из куч и кон-фетки из пакетиков в «Дикси»? Кто они?
Мой друг Владимир Левит называл «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка» Библией российской жизни.
Открываю… читаю… «Жалкие, ничтожные люди! — сердито забормотал Паниковский. — Вот как! — сказал Остап. — А себя вы считаете, очевидно, врачом-общественником?»
Во врачи-общественники я, конечно, не гожусь, но то, что они – жалкие, ничтожные люди – это точно!

1992 г. Кошка Тимошка
Четверть века назад в нашем подъезде в однокомнатной кварти-ре на седьмом этаже жила «веселая семейка». Тогда, к сожалению, в Москве было много обитателей «дна» и жило это «дно» среди, в общем-то, вполне нормальных по советским меркам людей .
В этой семьи пили все – папа, мама, бабушка. Пил запоем и де-душка, да к моменту, о котором я рассказываю, он уже умер от цир-роза печени. Не пили там только пес, имени которого не помню, кот Тимофей и дочка-школьница Света.
Пес прожил недолго. Хозяева выбросили его в окно, видимо, в припадке белой горячки. Он дня два помучался-повыл, да и умер. Зато кот, как все коты, недаром народная молва говорит о девяти жизнях кошки, оказался живуч, он жил прожил с хозяевами, пока они не продали квартиру. А когда понял, что хозяева сбегают, куда-то тихо ушел и больше его никто не видел. Девочка Света мечтала взять его с собой, но кошки, привыкают к месту, а не к людям, по-этому, как я понимаю, испугавшись, что его завезут черти знает куда, кот пошел искать себе жилье самостоятельно. Благо, кругом полно домов, а следовательно, и подвалов, и кошачих семей, и, главное, мышей.
Девочка-Света, стала очередным подтверждением моего посту-лата, о том, что, ни происхождение, ни воспитание, ни окружающая среда, большого влияния на ребенка не оказывают. Его судьбу оп-ределяют какие-то непонятные процессы в момент конъюгации хро-мосом и дальнейшего развития плода, программирующие его характер, а следовательно и всю последующую жизнь. Недаром древние придумали так называемую «Книгу судеб» – у них было много времени для размышлений – целые тысячелетия – и они поняли одну простую вещь – человек рождается вполне сформировавшейся личностью, меняясь в дальнейшем очень незначительно. Интересно, что встречая сейчас стариков, которые когда-то были моими одноклассниками, я замечаю насколько сильно, порою, изменились их лица, но манеры, характер, привычки, даже мимика, остались прежними. Вот и Света – несмотря на то, что родилась и выросла в такой «сточной канаве», не спилась и не опустилась, а осталась такой же милой и приятной, какой была в свои тринадцать лет. На днях я встретил ее (что, собственно и побудило меня написать этот рассказ) – она прекрасно выглядит и у нее десятимесячный бутуз.
Собственно говоря, рассказать я хотел о ее коте Тимофее, кото-рого я называл кошка-Тимошка. Имя Тимофей казалось мне труднопроизносимым, поэтому проще было сказать Тимошка. Но к «Тимошка» рифмуется только «кошка». Вот так и превратился кот Тимофей, в моих речах в кошку-Тимошку. Но он не обижался и откликался..
Знаменит, я бы даже сказал, уникален он был тем, что он – единственный на моей памяти кот, который разумно (подчеркиваю – с пониманием) пользовался лифтом. Нет, конечно, сам лапками кнопки не нажимал и дверки не отворял, но зато умело заставлял это делать людей и прекрасно находил свой этаж.
Кот беспрепятственно входил в подъезд, в котором тогда не бы-ло никаких домофонов, дверных доводчиков и прочих выдумок за-падной цивилизации. Да и сами двери, изуродованные и перекошенные, чаще всего не закрывали, поскольку пожилые люди были не в силах их открыть. Затем кот подходил к дверям лифта и начинал громко мяукать. Собственно говоря, из-за этого мяукания мы с ним и познакомились.
Ведь кошка-Тимошка мяукал до тех пор, пока, кто-нибудь не входил в подъезд и не отвозил его на нужный этаж. Но, зачастую, это было днем, когда большинство людей находились на работе и никто не пользовался лифтом. А Тимошка мяукал, мяукал и мяукал, иногда переходя в тональность, напоминающую, волчий вой. Поскольку моя дверь расположена ближе других к кнопке вызова лифта (а этот хитроумный котяра, садился точно под ней, понимая, что нажав на нее можно вызвать лифт) и в те годы она была драно-картонная, пропускающая любой звук, долго я этого ора выдержать не мог.
Я выходил, здоровался с котом, который сразу же замолкал и начинал пристально глядеть мне в глаза и следить за моими руками – нажимаю ли я заветную кнопку или нет? Когда я, желая поиздеваться над ним, начинал спрашивать его о здоровье, о том, о сем, держа руки скрещенными на груди, то Тимофей разражался таким истошным мявом, что волей-неволей приходилось выполнять его просьбу.
Приехав на свой этаж Тимошка вальяжно выходил из лифта, потом садился ко мне спиной, нехотя поворачивал голову и негромко мяукал, как бы выражая свою, кошачью, благодарность.
Многие жильцы, приехав сверху на первый этаж, и встречая там кошку-Тимошку, вынуждены были снова подниматься, чтобы отвезти кота. Потому что он, во первых, мгновенно влетал в лифт, не давая человеку опомниться и загораживал собою выход из лиф-та, а, во-вторых, – потому что орал нещадно и глядел такими глазами, что только самые жестокосердные граждане, могли перешагнуть через него и уйти восвояси.
Однажды, кто-то или не заметил, влетевшего в лифт Тимошку, или решив поиздеваться над котом, оставил его в кабине. Я думал, что там кого-то бьют – с такой яростью Тимошка начал бросаться на дверь и, когда я открыл ее, то он мявкал так, словно хотел ска-зать – «ну почему же ты так долго не приходил?» По всему чувствовалось, что он испугался.
Хотя этот случай не повлиял на его привычки. На следующий день он снова требовал отвезти себя домой. Вот только никто нико-гда больше его в лифте не оставлял. Или этот человек одумался или кот запомнил его и с ним уже больше вместе не ездил. Не знаю?
Но большинству обязанность по доставке кота на седьмой этаж в тягость не была. Наоборот, все восхищались – какой необычный и удивительный кот.
Он прекрасно знал свой этаж и обмануть его было невозможно. Я как-то привез его на пятый этаж и открыл дверь. Кот не шевель-нулся. Видимо он решил, что мне что-то потребовалось на пятом этаже и спокойненько ждал, пока я отвезу его на седьмой. Но почув-ствовав заминку, поднял морду и сказал только один раз, но зато как громко – «мяу!» Видимо по-русски это означало «поехали!»
Через некоторое время кошка-Тимошка освоил новый вид экс-плуатации человека. Он стал требовать, чтобы его не только отво-зили наверх, но и спускали вниз. Выйдя из своей квартиры, он сразу начинал помявкивать, чтобы проезжающие знали – Тимошка ждет лифта. Лифт проезжал редко мимо Тимошки, поскольку в доме всего девять этажей и сверху было только два этажа – большинство людей жило ниже кота. Хотя… Хотя, многие, особенно жалостливые, женщины, будучи не в силах выносить котиных страданий, с нижних этажей поднимались вверх, сажали Тимофея и отвозили вниз. Кот благодарно выскакивал первым, никогда не мешаясь под ногами.
Хотя неоднократно я встречал кошку-Тимошку грустно и тихо (без мяукания) спускающегося по лестнице. Становилось ясно – не дождался!

Что наша жизнь? Игра!
В конце 1970-х годов мать работала в отделе, где рядом с ее столом стоял стол молодого инженера Вовки Куликова, недавно, окончившего институт, с которым она часто болтала на различные темы. Молодежь иногда тянется к пожилым, пытаясь в них найти паллиатив родителей, которые, и выслушают, и направят, и посоветуют. Есть много молодых, которые легко поделятся своими проблемами с кем угодно, но только не с матерью или отцом. Стоит в их сознании какая-то непреодолимая преграда, и все тут. Наверное, это все-таки дефект воспитания. Может, в детстве, родители таких просто отвергали (типа, иди, малец, играй, не хера тут, взрослым, мешать) или серьезно обманули (на уровне – пусть всегда буду я) – точно сказать трудно. Но явление очень рас-пространенное.
И вот однажды Куликов рассказал такой случай:
Жил он, в то время, в двухкомнатной коммунальной квартире, в большой комнате с женой и дочкой-дошкольницей, а маленькую комнату занимал, пожилой, лет пятидесяти, мужчина. Рабочий. И, как положено, пьющий. Пьющий, правда, не так сильно, чтобы спиться с круга, но уже с некоторыми странностями. Всю свою жизнь он проводил, либо на работе, либо на кухне. В комнату приходил только спать. Вовку и его семью это сильно раздражало – как не войдешь вечером в кухню – все сидит, и сидит, и сидит. Иной раз уставится в стенку каким-то немигающим взором и хоть около него из пушки пали – не шелохнется. Странный, странный был…
А еще приходили к нему друзья играть в карты и тоже устраива-лись на кухне. В такие дни вовкина жена и дочь на кухню не выходили совсем. За всякой мелочью ходил он сам. Хотя, по его словам, вели они себя очень прилично, как только могут вести себя простые рабочие. То есть – не дрались, не орали пьяных песен, не буянили, не были бутылок о подоконник, а только иногда громко вскрикивали, когда кто-нибудь крепко проигрывал или, наоборот, выигрывал. Курили, конечно, крепко, как паровозная топка, стряхивая, при этом, на пол пепел и роняя окурки, разливали пиво и водку, но для людей этого сорта, такое поведение считается естественно-повседневным, поэтому Куликовы на него в большой обиде не были. Терпели, в ожидании собственной квартиры. А, когда табачный дым особенно донимал их, завешивали дверь старой мокрой простыней.
В тот вечер, судя по звукам, раздающимся из кухни, игра шла особенно бурно. Впервые, в общем гаме голосов, Вовка различил голос своего соседа. Хотя, за шумом, в точности слова разобрать было трудно, но по тону можно было судить, что он очень расстраивается своими постоянными проигрышами, над которыми остальные, подтрунивали, надсмехаясь над ним.
Некоторое время потом еще было шумно, затем шум стал сти-хать и наконец стих почти совсем. Стало ясно, что игроки более-менее успокоились.
Как раз тогда Вовка решил сходить в туалет. До этого, по его словам, выходить ему попросту не хотелось и он терпел. Выйдя в длинный коридор, оканчивающийся дверями в ванную и туалет, он глянул в сторону кухни, чтобы посмотреть что там творится. За ку-хонным столом с картами в руках сидело три незнакомых мордово-рота – грязных, прокуренных, пьяных, но соседа не было среди иг-равших. На полу валялась табуретка, около которой лежала пустая бутылка водки – видимо сосед ушел. Поворотившись от такого зре-лища, с мыслью – ну, когда же у меня будет собственная квартира, он юркнул в сортир, после чего, также незаметно, проскочил в ван-ную помыть руки. Игруны не обратили на его телодвижения никакого внимания – настолько они были заняты игрой.
Но, когда он открыл дверь в ванную комнату, то увидел такое, что от неожиданности закричал, причем закричал что-то очень бес-связное и громкое, типа: «а-а-а-а!» Потому что через открытую дверь он увидел посиневшее лицо своего повесившегося соседа.
Люди того времени очень часто вешались в ванных комнатах. Почему? Да, потому (сейчас про это уже почти забыли), что под потолком советских квартир всегда были протянуты веревки для сушки белья. В те далекие годы у людей не то, что сушильных агрегатов не было, но и стиральных машин. А гнилой московский климат часто не позволял сушить белье на улице, вот и приходилось людям жить, практически, в прачечной. Кстати о прачечной! Прачечные были, но нищенство плюс традиционная русская жадность не давала возможности пользоваться их услугами. Только жены больших начальников позволяли себе сдавать белье в прачечную. Все остальные стирали и сушили сами.
Так вот, наш удавленник, пока был еще не удавленником, акку-ратно размотал узел (как умудрился – зубами что ли) на одном кон-це веревки, опустил ее вниз, соорудил некое подобие петли, а по-скольку веревка была достаточно длинной – встал на колени, чтобы ее натянуть. И – повесился! Вешаться он не умел, поэтому непра-вильно расположил узел на своей шее, вследствие чего не умер сразу, а медленно задыхался, понемногу ломая гортань.
Сбежавшиеся на крик дружбаны удавленника, довольно быстро привели его в чувство. Он хрипел, бессмысленно водил глазами, но дышал и жил!
Вовку потошнило от всего увиденного, он вернулся в свою ком-нату, достал из серванта, початую бутылочку дагестанского коньяку и выпил стопочку. Попытался успокоиться, но это упорно не получалось. Его все больше и больше трясло. Посиневшая хрипатая рожа стояла в глазах. Он недоумевал – неужели можно повеситься из-за какого-то проигрыша? Ему становилось страшно – с кем рядом он живет? С придурком? С психопатом? На ум приходили разные страхи. А вдруг его сосед возьмет и порубит их ночью топором или выбросит в окно его пятилетнюю дочь. Безумец! Безумец рядом!
Чтобы успокоиться Володька выпил еще шкалик и решил по-смотреть на несостоявшегося покойника. В комнате его не было и Вовка нашел его на кухне с посиневшей мордой, с ужасным крова-вым следом от веревки на шее и… с картами в руках. Он играл по новой и, судя по всему, удачно, поскольку рожа его светилась каким-то сине-багровым огнем, а глаза горели радостью.
Друзера подбадривали его словами: «видишь, как везет!», «а ты – давится», «подумаешь – игра не пошла…» (Насколько я понимаю, им пришлось сыграть в поддавки, чтобы унять его суицидальное настроение – ребята оказались не дураки).
«Серега… как ты мог… вот так… и…жизнь» – пролепетал Кули-ков, не силах унять охватившую его дрожь.
«Удавиться…» – сипло произнес повешенный – «да запросто… никакого фарта не было – хоть давись…» – продолжил он, кашлем изображая хохот. Потом помолчал и добавил:
«Что наша жизнь? Игра!»

1941 г. Афанасий Можаров – солдат Второй Мировой

Родился Афанасий в глухом краю, на стыке Тверской и Смоленской областей. На наш, современно-автомобильный, взгляд – и в не таком уж глухом. Однако, если вспомнить, что тогда расстояния, по большей части, преодолевали пехом, то двадцать километров – целый день пути. Если повезет, то подсядешь к кому-нибудь на телегу, а если нет – топай, топай и топай…

Ну, а появился он на свет в приснопамятный год, когда умер Ленин. Правда, в Москве ко гробу «вечноживого» стояла очередь, а в деревне на него «плевали с большой колокольни», типа той, что была в Прыгуновской церкви, которая еще стояла во всей красе, не будучи разрушеной красными варварами. В этой церкви его, и крестили, и нарекли Афанасием в честь Афанасия Афонского, поскольку родился он в начале июля. И как символично назвали! Ведь Афанасия раздавила рухнувшая им же построенная церковь. И нашего героя, в конце концов, раздавит своя собственная страна, которую он, подрастая, по мере своих возможностей, начинал строить.

Но это все будет позже, а пока он жил-поживал, да ума наживал. Добра-то тогда в деревне нажить было трудно. В школе учился, красный галстук носил, безбожником состоял, матери помогал, которая, работая с утра до ночи в колхозе, за домом смотреть совсем не могла. А дома и младшая Граня и младший Федя, и еще более младшая Маша – хлопот полный рот. Хорошо, что еще трое детей умерли, а то вообще, и с ног сбиться, и не прокормить.

А порядки в колхозе строгие – не выполнил норму – в лагеря, хотя чаще всего отправляли на принудительные работы в тот же колхоз, только отнимали четверть трудодней. И чем топить будешь дом зимою? Вот и стояли все окрестные леса хрустально чистые – ни сучка, ни задоринки, шишечки не оставалось. Жгли все, что могло гореть.

От отца получали они только деньги – он уехал в Москву, еще с продотрядами, сразу после Октябрьской Революции, да так и прижился там. И приезжал в родную деревню к семье как солдат на побывку – сделать еще одного ребенка и уехать обратно в свою далекую Москву, где мощеные улицы и все ходят в ботинках. Помощи по дому – никакой. Привезет подарки – платьица, платочки, погладит младшую Машу по головке, поцелует старшую Граню – и был таков. До следующего года!

Афоню он любил больше всех. Первенец все-таки! Сын! Мечтал сделать его своим помощником. Говорил – вырастешь – выправим паспорт – поедешь со мною учиться – в Москву! В Москву, в Москву – зычным эхом отдавалось это слово в голове Афанасия. А работа была знатная – отец-то как начал работу в продотрядах, так и продолжил ее по пищевой промышленности – на Микояновском мясокомбинате, который нам только построили (впоследствии расстрелянные) американцы и производившим, так называемую, «докторскую» колбасу, которую, на самом деле, тогда выдавали по рецептам лицам, требующим усиленного питания. Золотых гор не заработаешь, но главное – с голоду не помрешь. А в то страшное, предвоенное время, голодная смерть была обычным явлением в деревнях, обкраденных колхозами.

Вот Афоня и вырос, окончил школу, получил с помощью отца паспорт (сколько раз привозил председателю и бабе его московские подарки) и решил ехать к отцу.

Просунулся рано утром, взял заранее приготовленный матерью сидорок с нехитрой деревенской едой – ведь путь неблизкий – до железной дороги в Погорелом городище километров двадцать пять – считай весь день идти.

И пошел он, радуясь, и июньскому солнышку, и грядущей встрече с отцом, а главное – тому, что скоро он увидит Москву! Завтра! Завтра! Он будет в Москве, пройдет по ее улицам, увидит и Кремль, и Мавзолей, и Красную площадь, о которых он много слышал, и в школе, и от отца. Слышал, да не видел. Все это будет завтра, а пока – шел Афонька налегке через лес к Мякотину, затем по накатанной дороге к Погорелому Городищу. Шел, радовался и мечтал.

Но его мечтам не суждено было сбыться.

На вокзале его остановил патруль – не знал Афанасий, что когда он выходил из хаты, началась война. Не суждено было ему повидать Москвы, поворотил конвой его на запад, на фронт. Его – деревенского пацана, умеющего только что лопатой копать, да вилами сено ворошить, который в жизни никогда не то, что винтовки, а даже дробовика не видел (еще после Гражданки отобрали у всех крестьян охотничьи ружья), послали сражаться с хорошо обученной подготовленной германской армией.

А через полтора месяца в деревню пришла похоронка, что дескать погиб ваш Афанасий Сергеевич Можаров в бою (а точнее в бойне) под Ельней. Сталин требовал остановить врага – вот и остановил Афонька немецкую пулю. Ничего другого он не мог сделать, потому что не умел. Какой он воин – крестьянский парень – живой щит Родины и Сталина. Пулеуловитель.

Закончилась война, другие вернулись – кто с увечьями, а кто и без. Наполучали, и почестей, и наград, и квартир вне очереди, и должностей хороших, и продуктовые наборы к праздникам регулярно, и талоны на стиральные машинки, а увечные даже «Запорожцы» бесплатно.

А Афонька и его семья не получили ни х..!

Может, с точки зрения пропагандируемой Красной Властью Теории Дарвина, это и правильно. Выживает сильнейший! Но зачем же тогда мусолить сопли о «народной» войне, когда народ-то обделили, отблагодарив только выживших, благо их было не так много. А остальных… остальным – вечная память и слава в монументах, памятниках и мемориальных досках, в минутах молчания и пионерских линейках. Но монумент-то не съешь и никуда не засунешь, а семьи, оставшиеся без мужиков, хотели есть, женщины от одиночества выли. Вот и смотрели сначала с завистью, а потом с ненавистью на возвратившихся – им все радости жизни. А нам – похоронка на память.

Недаром говорят – «победитель получает все», а про мертвых – что «сраму не имут».

Сгнил Афанасий Сергеевич в никому неизвестном месте. Дай ты бог, чтобы не шебаршили его косточки какие-нибудь комсомольско-поисковые отряды, перетаскивающие мертвецов с одного места на другое, как будто нет занятий поважнее. Не был он героем, и не хотел им быть. Жить он хотел, выучится, жену любить, детей растить, работать, на Кремль посмотреть, Красную площадь увидеть, и не думал, и не гадал, что его трупом заслонят Красную Площадь, Кремль и самого Сталина

Загляните в семейный альбом… а стоит ли?

Когда-то давно я услышал песню из которой запомнил только пару строк: «Чтобы жизнь повторилась сначала – Загляните в семейный альбом». Услышал, запомнил и неоценил. А теперь я размышляю – стоит ли заглядывать в семейный альбом? Стоит ли повторять нашу жизнь сначала? Заслуживает ли она того? Или надо радоваться, что она прошла – и слава богу. Отмучались?



В детстве я мало рассуждал о жизни и совершенно не думал о смерти. Поэтому с превеликим интересом рассматривал старые фото, на которых я мог увидеть, и совсем юную мать, и отца, и других своих родственников, которые к тому времени почти все были живы, а если кто и помер уже, то я не знал, ни как он жил, ни как он умер. Зато так было интересно разглядывать обстановку давно ушедших времен.

Я не думал, а просто разглядывал, удивлялся и восхищался тому, что вот – фотография (спасибо ей) – донесла до меня то, что я никогда, не будь ее, не смог бы увидеть. Машина времени – ни дать, ни взять.



Прошло более сорока лет и я снова смотрю на старые фото, но теперь они не вызывают у меня такого интереса, как в детстве. Я не смотрю на антураж этих снимков, потому что знаю его наизусть. Я смотрю на лица людей – ведь ныне я знаю их судьбу, это уже не просто люди, а близкие, порою даже очень, люди. Люди с которыми я был связан, с которыми разговаривал, делился, обращался за помощью и помогал, если это было в моих силах, смеялся, грустил, пел песни, пил вино. Люди, которые ушли навсегда и мне очень больно и обидно оттого, что ничего уже в их жизни изменить нельзя.

Нет! Не смотрите в семейные альбомы – лучше рассматривайте фотографии чужих, совершенно незнакомых для вас людей – это намного интересней. Почему? Да потому, что вы о них ничего не знаете и можете придумать им целую жизнь. И не просто жизнь, а счастливую жизнь и немучительную смерть.



Послевоенная фотография. На ней моя мать – такая молодая и тонкая, что дух захватывает. За плечи ее как-то неуверенно и осторожно обнимает мордастый верзила. Ей – 15, ему – 18. Они сфотографировались на память перед тем, как он пошел в армию и написали на обороте свои имена и дату. Она обещала ждать и ждала… но так и не дождалась… Как-то, видимо с тоски, ведь служили тогда долго, очень долго, пристрастился он к кокаину, который, видимо, поставляли нам по Лендлизу. Не прошло и двух лет как он взял и повесился, потеряв всякую надежду стать моим отцом.

Еще один послевоенный снимок – молодые муж и жена в самом расцвете сил обнявшись стоят среди сосен на дворе своего подмосковного дома, фотографирует их мать мужа. У жены удивительно пышные, длинные волосы, уложенные в косу, спускающуюся до колен. Рукава рубашки мужа закатаны, обнажая руки и, несмотря на невысокое качество снимка, видно какие они сильные, как вздулись на них мускулы. Они счастливы, они смеются, они рады – ведь он не погиб на фронте, а она не сгорбатилась на трудфронте. Все хорошо – впереди целая жизнь! Дети… радость… счастье… Они даже не представляют, что их ждет впереди…

А я знаю.

Из-за этой самой матери мужа и разгорится весь сыр-бор. Она состарится, потребует внимания, ухода и ее сын переселится к ней в Подмосковье, а жена – не захочет и останется в Москве. Сначала он будет приезжать к ней раза два, а то и три в неделю, потом – по разу, а потом все реже и реже, пока не прекратит приезжать совсем, забегая лишь на часок, чтобы дать деньги на воспитание сына.

Они проживут так лет пять, после чего она сойдет с ума, будет не один раз лечиться в психиатрических клиниках. Муж к ней так и не вернется, оставшись подле стареющей матери, которая, к слову, проживет 96 лет. Сын, выросший в такой противоречивой и сложной обстановке, будет странным – нелюдимым, одиноким, замкнутым. В его комнате никогда не откроются шторы и любимым его занятием будет смотреть телевизор. Потихоньку он начнет пить, да так, что в пятьдесят пять лет у него отнимутся ноги. Жена будет умирать мучительно и долго, а муж – проживет до девяноста лет в разрушающемся от времени, прохудившимся доме, поскольку пьющий сын – не помощник.

Ну что – задумались? Стоит ли смотреть семейный альбом?

Если еще не задумались, продолжим:

Конец пятидесятых годов, время стиляг. На фото молодой мужчина в длинном светлом (я то знаю – кофе с молоком) драповом пальто с широким поясом. На голове – светлая шляпа, галстук-шнурок. Ух-х-х, моднющий пацан!

А впереди его ждут тридцать лет пьянства, перманентная деградация. Он все уже нашел! После этого снимка он будет только терять! Из конструкторов переквалифицирется в чертежники, потом – скатится в сторожа. Вырастут, и сын, и дочь, не заболеют и не умрут, ни мать, ни жена, но никому он не будет нужен, поскольку он – пьяница. И жена его будет звать – пьяница, и дочь, и сын – все, хором, станут звать его – пьяница. Даже дружки, с которыми он будет пить, тоже станут называть его – пьяница… Он забудет собственное имя, потом забудет жену и детей, потом забудет еще много чего, забудет свой дом и в конце концов пойдет куда глаза глядят…

Его найдут через три месяца, полуразложившегося, потому что он свалится в непросыхающую лужу среди кустов… ему будет 57 лет… Куда он шел? о чем думал? чего хотел? Насколько сильно он страдал, прежде чем умер и крысы обглодали его лицо? Нам этого не узнать… никогда не узнать. Может и к лучшему.

А на фото – стиляга и ему кажется, что жизнь только начинается!

Ну что? Расхотелось смотреть старые фото?

Если еще нет, продолжим:

Глянцевое яркое фото молодой, высокой, стройной, красивой женщины, одетой по моде начала 60–х годов – с пышной прической, в широком светлом приталенном платье, которое будучи значительно выше колен, обнажает совершенной красоты ноги. Ее сфотографировали у новопостроенного дома, в котором она, с фронтовиком-мужем получила квартиру. У нее милая дочурка! Счастье! Конечно счастье!

Но я-то знаю, что пройдет всего сорок с небольшим лет и у нее случится инсульт. Она сохранит некотрую подвижность, но совершенно потеряет память и разум – забудет речь, забудет все житейские навыки и перестанет узнавать самых близких. Муж ее – к тому времени восьмидесятилетний старик, не сможет за ней ухаживать и она закончит свои дни в приюте для безнадежно больных, до самой кончины, так и не вспомнив своего мужа, которому впереди было отведено еще восемь лет одиночества.

Расхотелось рассматривать старые фото?

Нет!

Крепкие нервы!

Вот еще одно глянцевое фото. На нем четверо детей. 1967 год, мы возвращаемся из школы домой. Три мальчика и девочка со стройными ножками. Все они показно чистенько одеты, у всех одинаково нежные детские лица, без малейшей червоточины. Ни дать, ни взять – ангелочки с рождественской картинки.

О боже! Один из них станет дипломатом, начнет делать карьеру, у него будут двое сыновей и красавица жена… Но страшный мучительный недуг, неизвестно откуда подкравшийся, в полгода сведет его в могилу, не дав отпраздновать его тридцатилетие.

Другой… Сопьется и попадет в тюрьму, потом еще раз, вернется и будет работать шофером. А потом, поссорившись с каким-то мужчиной, ожидавшим троллейбуса, включит задний ход, откатится подальше, после чего, прибавя газку, разогнавшись что было сил, снесет ко всем чертям остановку троллейбуса, вместе с этим злосчастным мужчиной и теми, кому не повезло оказаться не в то время и не в том месте. Из этой ходки он уже не вернется…

Девочка со стройными ножками, на которые я с трепетом смотрел все детство, перед окончанием школы начнет расти… но не вверх, а вширь! К двадцати годам от ее стройных ножек не останется и следа, И я еще много раз буду вздыхать и сплевывать на пол, когда увижу ее проходящей по двору, сначала с одной, а потом – с другой коляской. Она нашла свое счастье, ее жизнь прошла тихо и мирно, в ней было много счастья, было много хорошего… вот только не было, ни красоты, ни изящества. У нее подрастают две внучки и внук и я, когда вижу ее, то никак не могу понять – неужели эта бочка была когда-то стройной красоткой.

Ну как?

Закроем коробку со старыми фото?

И забросим ее на верхнюю полку, чтобы только наши внуки или правнуки смогли ее случайно обнаружить, когда начнут выбрасывать прогнившую немодную мебель своих предков.

Тогда я достаю еще одну фотографию – 1969 год. Я и мамка – еще достаточно молодая и красивая. Мы сидим на лавочке в Серебряном бору. Она смотрит куда-то вбок, а я читаю какую-то детскую книжку. У меня нет отца, у нее – нет мужа, но мы счастливы – ведь лето, ведь тепло, ласково светит солнце и я с каждым годом становлюсь все старше и старше. Впереди – целая жизнь!

Теперь я знаю какая она будет…

Не знаю была ли она хорошей или плохой, но, поскольку я смог про нее написать столько рассказов – значит она была не пустой, содержательной, интересной и быть может – увлекательной. Да не свершилось ничего о чем я мечтал, и в детстве, и в юности, и в зрелые годы, знаю точно – я потерял больше, чем приобрел. И, к своему стыду, разбросал больше, чем потерял.

И я думаю – мы еще живы, но что нас ждет? Какой смертью и когда мы умрем? И не перечеркнут ли страдания последних наших часов все то немногое счастье, что было у нас в жизни! Будет ли кто-то рассматривать наши фотографии или просто выбросит их в мусорный бак?

Я не хочу об этом думать, но не могу заставить себя об этом не думать. Мысли, как тараканы, пролезают сквозь любые мозговые блоки, которые я ставлю на их пути.. Рассуждения об этом, как черви точат мой мозг и разрушают его. Я стараюсь забыться в труде... но…

А вы удивляетесь почему люди пьют…

Ответ простой – потому что они задумываются!

2013 г. Как мы спасали собаку– 2

В 1981 году мне уже приходилось спасать собаку, тонущую в Москве-реке (1981 г. Как мы спасали собаку). И хотя я и был активным участником спасения, но вытащил собаку все-таки милиционер.

И вот, спустя тридцать два года, мне снова довелось спасать собаку из воды. Только теперь я это сделал самостоятельно.

Итак, я шел по аллее вдоль протоки «Собачьего острова» нашего Тимирязевского парка, к тому месту, где еще сохранился холм, на котором когда-то для «почтеннейшей публики» играл оркестр, а теперь, поскольку публика стала совсем непочтеннейшая, с него катаются детишки – летом на велосипедах, зимою – на санках..

Двигаясь почти посередине дорожки, я заметил, что навстречу мне идет пара пузатеньких молодых родителей – ни дать, ни взять – пара молочных розовых поросяток, толкающих перед собой детскую коляску. Таким, просто невозможно не уступить дорогу, хотя бы из уважения к их простому незамысловатому счастью, поэтому я принял правее к самому краю леса.

И тут, я услышал какое-то бултыхание в воде. Решив, что это плещутся селезни (уж точно не утки, ибо в такое время они все сидят на яйцах), я сделал вперед еще пару шагов, но… Но, что-то такое заставило меня сбавить ход. Точно какая-то неведомая сила не давала мне двигаться вперед. В голове не было никаких мыслей, кроме одной – пойти посмотреть, что там происходит. Я не отдавал себе отчета в том зачем я это делаю. На какой-то момент логическое мышление просто-напросто покинуло меня. Ведь, если бы я задумался, то решил, что это действительно селезни – и чего на них смотреть – сотни раз видено! А так – я ощущал как мне сильно хочется, ну, прямо необходимо, посмотреть… посмотреть!

Я сделал, по инерции, еще пару шагов, и повернув голову в сторону протоки, с удивлением заметил, что селезни пугливо жмутся к противоположному берегу, в то время как шум доносится с ближнего берега, который с моего ракурса был совершенно не виден.

Что-то щелкнуло у меня в голове и я не пошел, а побежал к берегу, оббежав, поравнявшуюся со мною, вышеупомянутую, семейную пару толстячков.

Спустившись вниз, я заметил, нет – скорее понял, что из воды торчит черная собачья голова, поскольку увидел я не голову, а полные неимоверного ужаса, округлившиеся глаза. Глаза, которые просто пылали каким-то желтоватым огнем. Саму собаку видно не было – мешал бетонный парапет, да и в тени разросшихся над протокой деревьев вода казалась такой темной, почти черной. Так, что разглядеть что либо было сложно. Можно было только ощутить… почувствовать этот немой призыв о помощи[1].

Приглядевшись, я увидел две тонкие лапки, держащиеся за парапет. Он был достаточно высок для небольшого животного, поэтому собака держалась то, что называется, из последних сил. Видимо она понимала, что лаять не то, что бесполезно, а смертельно опасно – выдавя воздух из легких она могла бы камнем пойти на дно. Поэтому псина круглила свои глаза и барахталась, пытаясь из последних сил выбраться на берег. Но к тому времени, когда я ее увидел, барахтаться она явно не могла – и просто ждала… ждала, что кто-нибудь придет ей на помощь.

Собака была шерстистая, что придавало мне уверенности в легком спасении. А когда я увидел на ней ошейник, то у меня не осталось сомнений, в том, что я вытащу ее одним рывком.

Для пущей безопасности (мало ли – собака испугана, а вдруг тяпнет), левой рукой я прихватил собачий «клюв», правой – ошейник и резким рывком (о-ля-ля) вышвырнул ее на берег. Собака очень хотела жить, поэтому синхронно со мной сначала передними, а потому задними лапами лихо помогала мне. Я даже удивился – как это мы, совершенно не договариваясь между собой, так все это синхронно сделали!

Выскочив на берег, собачка рванула вверх по косогору на дорожку и стала кататься в пыли, пытаясь просушиться. Видимо, здорово она намокла и замерзла. Пыль поднялась клубом.

Я медленно стал подниматься за нею…

И тут услышал слова: «Ах, вот, где ты!» – их произносила старушка лет шестидесяти, которая не спеша приближалась к нам, везя перед собой детскую коляску с ребенком и поминутно оглядываясь по сторонам в поисках второго, более старшего, внука.

– Что ж, ты, старая, не видишь, что у тебя собака тонет?! – воскликнул я.

То, что ответила она, меня не то, чтобы поразило, а начисто – ошарашило – я ожидал, чего угодно – слюняво-сопливых благодарностей, хватаний за сердце, запоздалого испуга, распинаний в собственной невнимательности, но слова: «Да ничего с ней не будет! Не утонет!» – обожгли меня своим безразличием.

«Старая ты, сука» – подумалось мне – «ну не нужна тебе собака – отдай, усыпи, но не мучь!». В таких случаях на ум сразу же приходят слова Антуана де Сент-Экзюпери: «мы в ответе за тех, кого приручили». Как по понятиям: «взялся за нож – режь», получается – взял собаку – хочешь не хочешь, а заботься. Коли не в силах позаботится – не бери.

Я отругал ее грязными словами и подумал – ведь заботливость – это черта характера. Человек либо заботлив, либо беспечен. Среднего не дано. Нельзя со всей душой подходить к своим внукам и в тоже время – плевать на свою же собаку. Бедные внуки – какую бабушку им послал Бог! Немного они увидят с ней счастья, намного больше им достанется горя!

А может они этого заслужили? Ведь они ее внуки.


[1] Я не верю, ни в бога, ни в черта, и не признаю никаких мистических «полей» и прочей чепухи. Просто некоторые вещи мы, люди, ощущаем на другом уровне. Например, мы не видим ИК-излучение, но все мы ощущаем тепло, поэтому способны уловить присутствие кого-то живого, по тому теплу, которое он выделяет. Мы не увидим его контуры, мы будем видеть только темноту, но наша кожа не даст ошибиться – тут кто-то есть!

В описываемом случае, я считаю, что слышал ультразвуковой крик собаки. Известно, что собаки, кошки, да и многие другие животные, и слышат, и издают ультразвук (вспомним бесшумный собачий свисток).

Кому интересно – прочтите рассказ «1981 г. Крик тишины»

2013 г. Май. «Нехороший дом»
Из цикла «В России жить – по волчьи выть»

Дом 20 «Б» по Большой Академической улице всегда пользовался дурной славой – и винный магазин, известный местным пьяницам под кодовым названием «Афганец» существует в нем уже более двадцати лет, и все его углы постоянно используются как распивочная или туалет, да и, последняя в районе, «пьяная лавочка», где сидело, пило и «общались» все дно окрестных домов, существовала именно во дворе этого дома. Сейчас многие из завсегдатаев этой лавочки поумирали, но посмотрим – будет ли она функционировать этим летом?
Не знаю от какого заводика строился этот дом, но явно от самого задрипанного.
Дорожка проходящая вдоль стоянки и тыльной стороны дома, всегда усеяна разной дрянью – частью выброшенной из окон, ча-стью оставленной пьющими здесь личностями. Еще совсем недавно поперек этого прохода стоял огромный бетонный блок на котором постоянно валялись – то очистки воблы, то битые бутылки, то еще какая-нибудь грязь.
Мало этого – по ней ходят собачники, ведущие в парк своих пи-томцев, и очень часто «терпежа не хватает», поэтому на ней можно еще и вляпаться в собачьи фекалии
Мы, местные, эту дорожку не жалуем и ходим по ней только в случае крайней необходимости.
Но есть категория людей, которая просто обязана тут ходить – это те, кто приходит в страховое агентство «Макс», расположенное именно на этой стороне дома.
И вот сегодня в 11 часов утра я шел этой дорожкой – нет, ни в «Макс» – я попросту торопился, а за мною, на отдалении, шла пожилая семейная пара, невысокого роста, одетая в темные одежды. Вдруг я услышал треск ломающихся веток, бросил взгляд наверх, но, естественно (годы уже не те) опоздал и, ничего не увидев, услышал как за моей спиной, прямо у ног этой семейной пары, с грохотом разорвалась початая бутылку йогурта.
Сделай они еще шаг-другой и бутылка чпокнула кого-нибудь из них. Пластик пластиком, но грамм двести в ней было налито, плюс высота бросания – плохо не покажется! Особенно, если вспомнить с каким шумом ломались ветки – бросали явно с силой.
Что сказать – повезло старичкам – попали все-таки в «Макс», а не в больницу.
После войны, во время разгула преступности, в Москве говори-ли: «Ходи, да оглядывайся». Теперь, проходя мимо многоэтажников, надо обязательно поглядывать вверх – не бутылку кинут, так пепельницу вытряхнут или окурком обожгут.

Пустячок, а неприятно
(или "все отечественное - дерьмо!")
Решил я зайти на сайт http://mgts.ru/home/ в "Личный кабинет", чтобы иметь возможность проверять состояние своего лицевого счета, ибо я оплачиваю телефон не по квитанции, а по предоплате. Бросишь 2-3 тысячи, а потом - никак не можешь понять, когда надо пополнять счет.

Вначале - было все нормально - позвонил, чтобы получить временный ПИН-код входа, вошел, а мне предлагают - СМЕНИТЬ ПИН-КОД - вроде логично - устанавливаешь СОБСТВЕННЫЙ КОД, такой РОДНОЙ, чтобы не забыть!

А мне объясняют - это НЕ ПАРОЛЬ, а ПИН-КОД и он должен состоять РОВНО ИЗ 8 ЦИФР - ни больше, ни меньше, и НИКАКИХ БУКВ.

ЗАЧЕМ!? ПОЧЕМУ!?

Современному человеку приходится много работать с различными информационными системами - и везде требуются пароли. Запомнить их все нереально, поэтому придумываешь какой-нибудь свой, действительно родной (у меня это фамилия второй жены, которую здесь, в Москве, никто не знает и не видел), и всюду его пихаешь - и в платежную систему, и для доступа к своим сайтам, и к доскам объявлений, и к фотоальбомам... и туда... и сюда...

Ладно, прощаю QUWI, которая заставляет меня раз в полгода менять этот пароль, что я делаю втупую - то допишу год рождения, то год знакомства. Ну, платежка, есть платежка - для большей надежности. Объяснимо!

Могу даже понять убогий БИЛАЙН, который потребовал, чтобы в пароле была одна заглавная буква и хотя бы одна цифра. Даже, если забудешь - легко вспомнить - первая заглавная + год рождения.

Но КРЕТИНИЗМ МГТС мне не по уму. Почему нельзя было сделать УДОБНО ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА!, чтобы ты мог для доступа к их вонючей системе использовать свой обычный, привычный пароль. НЕТ! Придумывай особый, записывай его где-нибудь, чтобы потом не забыть и проч... и проч.. и проч...
А я еще удивляюсь - ставят свои машины поперек пешеходной дорожки или поперек движения. Чему удивляться? Если такие крупные организации, плюя на пользователя, делают так, как им удобно, то, что хотеть от рабоче-крестьянского сына или дочери!

Мы в совковые годы ругали "ненавязчивый советский сервис", но уже более 20 лет, как нет совка, а "ненавязчивый сервис" остался! Видимо мы были неправы! Не "советский", а "российский". Видимо, не способен русский человек позаботится о ближнем своем делом.
Сделать, хорошо, толково, удобно - не по-русски.
"Лопай, что дают" - основополагающая идея русского бизнеса.

Старая мельница

Не знаю чем и почему, но людей всегда привлекают развалины. Удивительный факт, но... факт! Глядя на обилие фотографий различных позабытых-позаброшенных зданий и городов в разных частях света от Тайланда до Америки, и на тот интерес, который они вызывают у публики, понимаешь, что во всем этом есть некая притягательная сила. Но какая? Не знаю. Могу только предполагать.

Лично мне, тяга людей к развалинам кажется большой странностью, чуть ли не извращением. Разрушенное погибшее здание мне всегда представляется чем-то пугающим, омерзительным, антиэстетичным, как дохлая собака, из трупа которой через полусгнившую шкуру стали пробиваться кости, ничего, кроме отвращения, не вызывающая.

Но у людей явно иное мнение. Их влечет к развалинам значительно сильнее, чем к неразрушенным зданиям. Даже для нас, детей, в учебнике истории, целый раздел был посвящен Египту, Греции, Риму. Я с тоской рассматривал какие-то обломки, силясь представить себе, как это выглядело до разрушения. Но, увы – моего юного опыта для этого явно не хватало! Что приводило меня в глубочайшее уныние! Лишь однажды, найдя в учебнике реконструкцию центральной площади Афин, я обалдел от великолепия увиденного. Перевернув страницу я снова бросил взгляд на «каменоломню времени» – останки былой красоты и так и не смог понять – почему люди, изображенные на фото, рассматривают их, чем они любуются, чему восхищаются. Правда потом мне подумалось, что может быть они мыслят так же как и я, но просто не хотят высказывать свое мнение, боясь показаться изгоями. Возможно…

С той поры я удивлялся – почему развалины не восстанавливают? Неужели это так дорого или сложно? Но ведь строят же новые города, новые здания, а чуть-чуть подправить Парфенон и окружающую его площадь? Чтобы он, действительно, не выглядел дохлой собакой?[1] Почему люди не хотят любоваться целостной красотой и гармонией, а восхищаются каким-то кусочками, даже не имея представления о том, какое эстетическое впечатление все это производило в совокупности[2].



Ставши старше и пообщавшись с «Росреставрацией» я узнал такое бранное слово, как «новодел». Оказалось, что среди, так называемых ученых, людей искусства, ценилась не духовное начало – эстетика, а чисто материальная субстанция – камни, доски и вся прочая подобная нелепость, сама по себе, по моему мнению, никакого интереса не представляющая и имеющая смысл только в составе чего-то большего[3]. И в таких кругах восстановление развалин казалось кощунством, преступлением против науки.

Никуда не деться – среди низких людей преобладают низкие материальные восторги. Духовное – удел немногих и уж точно не тех, кто всю жизнь что-нибудь изучает.



Сам я, как уже заметил, никогда развалинами не интересовался до тех пор, пока не приехал в Турки и не увидел величественный остов старой мельницы (который, как мне сказали, теперь уже давно уничтожен[4]), потрясший меня до глубины души.

Было что-то такое манящее в этом огромном деревянном бараке. Не знаю что – быть может какая-то скрытая мощь, величие или что-то другое – возможно сакральное. Ведь в каждой русской душе есть финская частичка с ее волшебной мельницей Сампо. И недаром – ведь мельница первый «робот» – работающая без участия живой силы. Плуг, борону тянули люди или животные, а мельницу крутила вода или ветер. Она работала сама! Какое неизгладимое впечатление должна она была производить на древнего человека! Недаром по славянским поверьям на мельницах всегда живал сам Черт! Удивлялся простой человек такому механизму. Удивлялся, восхищался и, естественно, побаивался.

Видимо вот этот древний восторг и всколыхнулся во мне.



Мы пришли на берег Хопра уже вечером, когда схлынула дневная жара и солнце скрылось, где-то за элеватором, а может за Больничной горой. Лес на противоположном берегу реки потемнел, а на этом возвышался, прямо как Кааба, куб старой мельницы. Хотя – на самом деле – не куб, а параллелепипед, но в моем восприятии мельница осталась громадным серо-черным кубом.

Дунул ветерок, наверное с реки, но мне показалось, что это от мельницы повеяло могильным холодом. Я смотрел и смотрел на нее, испытывая двойственные чувства – страха и благоговения, как говорят обычно те, кто хоть раз смотрел в своей жизни на нечто святое, божественное. Мне, одновременно, и хотелось уйти подальше от этого жуткого места, но, в то же время, старая мельница влекла и манила к себе.

Иринка смотрела на нее весьма недобрым взглядом и, тем более вечером, подходить ближе наотрез отказалась. Чувствовалось по всему, что она ее боится и боится не слабо. Повернувши к мельнице спиной, мы пошли по дорожке вдоль Хопра, а Ирина, боязливо оглядываясь на растворяющийся, на фоне все больше темнеющего и темнеющего леса, силуэт мельницы, стала говорить мне, что место это нехорошее – ночью, и ухает там что-то, и стонет, и ветер там порою завывает жутко.

В общем – она давала мне понять, что со мною к этой мельнице она не пойдет и, если меня туда черти понесут, то только в одиночку. Было там чего бояться – шакалы-большевики взорвали ее как раз в «приснопамятный год», как сказал Владимир Высоцкий, построив свой, государственный, элеватор, в лютой ненависти перед частной собственностью, поэтому все ее громадные чугунные механизмы были разбросаны внутри в полном беспорядке, а учитывая древность постройки[5], было ясно, что все это в любой неподходящий момент могло завалиться тебе на голову.

Вернувшись домой, я понял, что же привлекает людей в руинах! Ну, конечно! Таинственность! Непредсказуемость! Что же еще. Подходя к жилому дому я почти точно знаю, что увижу там. За малыми отклонениями, сплошная определенность и предсказуемость, Такая определенность, что, как говориться, до противности. Обыденный дом, обыденные вещи, обыденные люди…

Смотреть на такое не хочется, поэтому мы и ходим по улицам не глядя по сторонам, а чаще всего – себе под ноги.

А руины непредсказуемы. Кто знает, что таится там, кто живет и что хранит. Тайна! Сладкий яд таинственности дурманит людей и заставляет их, порою против собственной воли, преодолевая страх перед неизвестностью и ужас перед возможной опасностью идти в развалины в надежде найти там не ужасное, а нечто прекрасное. Именно в этой двойственности вся сладость неопределенности. Можно найти, или то, или другое, а чаще всего, и то, и другое сразу.

Поэтому и называют порою руины романтическими, ведь без тайны нет романтики и какая уж тайна без романтики. Недаром в куртуазный век стали так модны изображения античных (и не только античных) развалин. Недаром в пейзажных парках, да иной раз и в регулярных, создавались искусственные руины. Надо было внести немного загадочности и таинственности в спокойную равномерность рукотворного парка, чтобы спокойствие не стало унылостью.

Но это было только начало моего понимания руин.



Спал я беспокойно, несколько раз разбудив Ирину. То мне мерещилась мельница, полная какого-то неестественного света, то уханье филина и какое-то русалочье бесстыдство в реке.

Утром я, вопреки логики и осторожности, решил пробраться на мельницу. Тем более, что утро, как обычно летом в Турках, выдалось теплое и солнечное. А когда светит солнце даже самые мрачные места кажутся, и не такими уж мрачными, и не такими уж жуткими. А, лично мне, солнечный свет всегда прибавлял храбрости.

Вот и мельница, освещенная ярким солнечным светом, не внушала уже такого страха, как вечером, да и таинственности в ней как-то стало поменьше. Наверное я подошел к бывшему окну – точно не помню, как мне кажется, окна были заколочены, но какая-то «добрая душа» оторвала несколько досок, открыв доступ вовнутрь. Иринка не пошла за мной, а осталась ждать снаружи с предупреждением «ты там поосторожней» на почтительном расстоянии от здания – по всему чувствовалось, что она этого места не то, чтобы боится, но скорее всего – опасается.

Я перешагнул через то, что когда-то было оконным переплетом и погрузился во мрак того, что теперь называют «дестроем», а попросту говоря – развалин. Внутри действительно было темно и не по летнему прохладно. Огромные чугунные валы и шестеренки разрушенного механизма переплелись в самом хаотическом беспорядке от самого пола, уходя куда-то далеко вверх. Может быть, на самом деле, и не так высоко, но необыкновенность зрелища придавало ему значительность. Мы же, живя в советском «лагере» не видели никогда никаких фантастических фильмов, поэтому подобные картины для нас были удивительны и поразительны.

Лучи света, то там, то сям, пробивающиеся через дыры в стенах, создающие совершенно фантастическую обстановку. Сделав пару шагов вперед и поднагнувшись под какой-то железякой, я понял, что дальше лучше не соваться – вся эта свалка напоминала карточный домик – толкнешь одну, какую-нибудь совсем небольшую, деталь и сверху на тебя посыплются огромные валы толщиною с церковное бревно и гигантские столообразные шестеренки. Мокрого места не останется!

Включив слабенький фонарь я попытался рассмотреть детали разрушенного устройства получше. Увиденное чем-то напоминало стакан в который накидали разломанные паровозы. На каком-то валу я разглядел табличку на немецком языке с, наверняка, названием фирмы-производителя. Написанное я, не запомнил, а зря – в те времена «железного занавеса» от него было мало прока, а сейчас – можно было бы узнать – кто и где строил этот гигантский механизм.

В это время в пролом окна просунулась Ирина – ей, то ли надоело просто меня ждать, то ли все-таки самой стало интересно посмотреть на то, что творится внутри. Но чувствовалось, что ей хочется поскорее вытащить меня на белый свет из этого скорбного места. А я, напротив, – стал ей что-то показывать и направил фонарик прямо вверх – то, что называется «в зенит» и остолбенел от увиденного… Потому что заметил какие-то выросты на металлических частях, казалось, что металл малость подплавился и из него вытекли небольшие капельки и застыли...

«Что за чертовщина?» – подумалось мне и я перевел луч немного правее и пониже. Опять «капельки»! Еще ниже – ничего нет! Снова выше – есть! В недоумении я решил осветить то место, которое было ближе всего ко мне, то есть – практически над головой. Я поднял фонарик на вытянутой руке как можно выше, даже встав на цыпочки, и стал светить на «капельки» пытаясь понять – что же это такое? Будь у меня зрение получше или опыта побольше – я бы все понял сразу и тогда бы эти «капельки» от не такого уж яркого, но все-таки достаточно сильного, света, не сорвались и не стали бы с громким визгом метаться над нами, наводя безраздельный ужас. Иринку, в момент, как ветром сдуло, а я, заворожено, смотрел на этот рой летучих мышей, которые, как огромные черные бабочки, порхали среди величественных развалин. Еще бы – такое зрелище вообще редкость, а уж тем более для меня – городского жителя. Вообще – кроме этого случая такое скопление вампиров я видел только в 1991 году в разрушенных башнях стен Иверского монастыря на Валдайском озере. И – все! Больше нигде.

Разбуженные светом, они вели себя так, будто бы хотели выбить фонарик у меня из руки. И пикировали на меня с нарастающим свистом, как падающие авиабомбы в кино про войну. Я ощущал дуновения от трепещущих крыльев и холодок от их неразогревшихся тел, но ни разу никто из них не зацепил меня. И слава богу! Потому что было страшно. В какой-то момент мне даже захотелось отбиться от них, как от назойливых мух, замахав руками как ветряная мельница, но я постарался сохранить самообладание и, осторожно, пятясь задом, добрался до выхода.

Фу-х – вампиры остались там, где им и полагается быть – во мраке развалин. Снаружи радостно светило летнее солнце и мне даже показалось, что тут слишком жарко. Но это, наверное, было последствие испуга.

Больше я ни разу не заходил внутрь. Мне хотелось сфотографировать внутренности мельницы, но вспышки у меня с собой не было. Потом как-то я приехал со вспышкой, но неожиданно села батарея[6]. Так и не удалось мне еще раз насладиться (или ужаснуться) видом этой груды металлолома.

Но вечерами мне нравилось приходить к мельнице и смотреть как из ее стен в охоте за вечерними комарами вылетают вампиры. А эти твари умудряются пролезать в удивительно узкие щели в которые кажется и пролезть-то невозможно. Зрелище удивительное – на бревенчатой стене понемногу вырастает черная «капелька», которая падая вниз с отвратительным писком, разворачивается в нечто ужасное с когтями на крыльях. Наверное поэтому они и наводили на людей такой ужас, появляясь из практически сплошных стен. К тому же их полет настолько хаотичен, что уследить за ними нет никакой возможности. Рывок – и мышь исчезла из поля зрения, чтобы потом, буквально через секунду, появиться совершенно в другом. Такая особенность полета добавляет летучим мышам загадочности и фантастичности..



Хотя, несмотря на все то, что я написал, я все равно всегда ратую за восстановление руин. Пусть восстановленный объект лишится своего ореола таинственности, пусть он станет менее романтичным, но будет нести в мир свою эстетическую идею, ради которой его, собственно говоря, и построили наши предки, которым на самом деле было абсолютно безразлично из какого материала и какими инструментами он будет сделан. Их волновало только тот эмоциональный отклик, который данный объект будет вызвать в душах, проходящих мимо него людей.


[1] Самое мерзкое – в натуре развалины Парфенона мне показались намного гаже, чем на фотографиях. Никакого восхищения красотой и гармонией, о которых я читал не было. На душе была только грусть, которая охватывает тебя при виде старого больного дряхлого человека или животного. Жалость смешанная с отвращением и больше ничего. Все время меня не покидало ощущение, что я нахожусь на свалке. На фотографиях все было намного лучше – они скрывают мелкий мусор.

[2] «Кусочная эстетика» заложена в человеческой природе. Ведь без нее человек не смог работать над частичкой какого-то грандиозного проекта. В извращенной форме это проявляется в склонности некоторых людей удовлетворяться фрагментами женского тела. Удивительно, но таких много.



[3] Что можно найти прекрасного в обыкновенной заклепке? Ничего! Но ведь тысячи заклепок создают, и красавец-мост, и прекрасный океанский лайнер.

[4] По словам основателя Турковского историко-краеведческого музея, Почётного гражданина Турковского района В.А. Проводиной в 1992 году.

[5] По словам все той же В.А. Проводиной в 1903 году Николай Авдеевич Алифанов, взяв деньги под проценты у священника Никольской (нижней) церкви отца Андрея, выкупил старую мельницу Любимова и построил новую. Явив тем самым яркий пример зажиточности и ростовщической деятельности православного духовенства.

[6] Молодые и не представляют, что для фотовспышки тогда были специальные батарейки по 300 вольт, размером с небольшую барсетку и весом около килограмма. Стоили они очень дорого (не помню – 3 или 5 рублей), а надежность у них, как и у всего советского, была ниже низкого.

Колыбельные песни


(Тексты всех песен приведены в Приложении 1)

Хорошо помню как мать пела мне колыбельные песни.

Я закрывал глаза, мне виделось черное небо, звезды... И среди этих звезд слышался мамкин голос. Он был высоко вверху, а я лежал внизу и пытался представить себе то, о чем слышал в песнях.

Песни были разные, поэтому и фантазии мои были не похожи друг на друга. Здесь я описал только самые запомнившиеся мне песни, те, которые мать пела очень часто. Хотя она перепела мне наверное весь тогдашний популярный репертуар. Услышав песню по радио, она старалась ее запомнить, чтобы вечером спеть мне.

Классические колыбельные «Спи, моя сапа, усни, в доме погасли огни...» с несколькими разными текстами рисовали картины очень маленького домика в два этажа (наверное такого, который стоял перед нашими окнами в отцовом дворе), в котором одно за другим гасли окна, а затем возникали совершенно фантастические вариации на тему Ветра, Солнца и Орла, которые словами-то описать невозможно. Помню только, что в словах «ветер после трех ночей, мчится к матери своей» я видел себя провинившегося, но среди белых облаков. И мать смотрела на меня откуда-то свысока. Потом, повзрослев, я узнал, что так представляется Рай.

Мне становилось очень весело, когда мать, уставшая до безумия, начинала путать слова и строчки, заставляя птичек засыпать в пруду, а рыбок в саду. И, порою, мать начинала петь все тише, и тише, и засыпала раньше меня. А вместе с нею, уже безо всяких песен, спокойным сном засыпал и я, убаюканный ее теплым дыханием.

Из популярных песен запомнились: «В далекий край товарищ улетает», «Сиреневый туман» и «Случайный вальс». Засыпая под первую песню, я пытался вообразить тот самолет, за которым летят «родные ветры» и рисовалась довольно интересная и яркая картина. Ветры мне представлялись, как на книжных иллюстрациях, в виде седых старцев с раздутыми щеками, которые, то догоняли, то обгоняли самолет, в общем, играли с ним, как стая щенков. Мне очень нравилась эта песня и эта моя фантазия, было в ней что-то такое доброе и восторженное. Но в своей жизни я так ни разу и не летал на самолете. Сколько раз я не пытался этого сделать, страх высоты все время останавливал меня.

Фраза: «Любимый город в синей дымке тает» мне почему-то слышалась как «Любимый город в синий дым кидает». Либо я не знал слово «дымка», либо мать так произносила, а может мне такой вариант нравился больше –- не знаю, не знаю…

В этой песне есть предложение «Любимый город может спать спокойно» и, когда я долго не засыпал, то мать делала акцент на словосочетании «спать спокойно», иногда в легкой форме – просто пропевая их погромче и поочетливей, как бы разрядкой[1], а иной раз – в приказной, с такой экспрессией, будто бы хотела вбить эти слова в меня, своим голосом, как молотком.

Несчастная – она, как большинство советских женщин из простых семей, работала, ездила в центр города на работу, готовила, шила, стирала, вязала, готовила обеды, мыла посуду и еще, на ночь глядя, пела мне песенки, не давая ими заснуть себе и убаюкивая меня.

А вот «Сиреневый туман» мне в те годы оказался не по силам. Я никак не мог понять зачем же прощаться навсегда, когда можно просто уехать вместе или же не уезжать совсем. Меня очень мучила эта загадочная песня! Я думал – и не понимал! Зачем так поступать? Почему? Вокруг этой песни роились вопросы, на которые я, по своему малолетству, не находил ответа. Почему я не спрашивал об этом у матери? Не знаю. Может быть, я тогда еще не умел говорить? Или, понимая все душою, не мог выразить свое вопросы правильными словами. Может быть, может быть… Кто помнит себя ребенком, тот помнит, что понятия к нам приходят гораздо раньше, чем нужные слова. И даже будучи уже очень взрослыми, мы, порою, мучаемся в поиске правильных слов для выражения своих мыслей.

А тогда, лежа в кроватке, и прислушиваясь к маминому голосу, я представлял длинный пустынный перрон, почему-то именно последний вагон, видимый сзади сзади, проводницу с флажком и сиреневый туман за вагоном, подсвеченный будто бы прожектором. Нет, нет – не луной, а каким-то ярким земным искусственным светом. Себя я ощущал, как-то неопределенно, как стороннего наблюдателя, который был не на перроне, а ГДЕ-ТО… и что-то неясное в окне вагона или в окне задней тамбурной двери. Туман заволакивал картинку. Я силился разглядеть – что там? Но какая-то неведомая сила не давала мне приблизится к вагону, заставляя наблюдать это со стороны и сквозь туманную дымку. Я тянулся и тянулся к вагону, но туман наступал и здесь я обычно засыпал, накрываясь сиреневым туманом.

Удивительно, но через четверть века в моей жизни воплотится все то, о чем пелось в песне. Не будет только сиреневого тумана и кондуктора. И уезжать буду я. Будет обычный теплый августовский вечер, будет, и полночная звезда над саратовским вокзалом, и наши пальцы сплетенные вместе, и ее нежные губы. И она вдруг скажет: «я знаю – ты не вернешься», а я ухмыльнусь и не попрощаюсь, просто повернусь и войду в вагон – ведь мы расставались только на одну неделю, а расстались на всю жизнь. С того момента прошла уже четверть века, а я так и не понял – правильно ли я поступил или нет. Видимо за всю свою жизнь, я так и не постиг смысла этой песни.

Так же не давалась мне песня со словами «…три года ты мне снилась, а встретилась вчера…» В мои четыре года, три года – это была целая жизнь, я не мог себе представить, что чего-то можно ждать целых три(!) года. Взрослая жизнь доказала, что некоторых вещей приходится ждать не только три года, но и всю жизнь, да иногда, так и не дождаться.

«Случайный вальс» всегда убаюкивал меня нежной фразой: «...спит городок...», да и сама мелодия песни очень мягкая, спокойная, размеренная идеально подходила для колыбельной. Я удивляюсь почему ее еще не включили в песенник колыбельных песен. Эта, танцующая, вне времени и пространства, вальс, пара нагоняла сон своими легкими и плавными движениями. Я и не задумывался над содержанием песни, мне было глубоко безразлично после каких-таких «тревог» «спит городок», почему «в этом зале пустом» и зачем «скажите хоть слово, сам не знаю о чем». Я представлял огромный пустой зал с какими-то эфемерным сероватыми стенами – то ли это был туман, а может быть камень, или же ткань, и две фигуры в развевающихся белых очень длинных одеждах, слившиеся в танце. За женщиной разлетался то ли длинный белый шарф, а может это были волосы? Вначале я смотрел на них как бы издалека – они казались совсем небольшими, как танцоры в старинных музыкальных шкатулках. А они все кружились и кружились, и я приближался, и приближался к ним… все ближе, ближе и ближе… Фигуры, кружились все быстрее, постепенно закрывая собою все и вся, и я уже видел только колышущуюся белую ткань, и засыпал...

Моя мать умудрялась переделать в колыбельные даже такие песни, которые, как говорится, и близко к ним не стояли. Например, «Песенку фронтового шофера» или «Песенку военных корреспондентов». Ей удавалась так растянуть, так распеть их мелодию, что из них получились чудные колыбельные. Моя вам в том порука. Тем более, что и в оригинале эти песни исполнялись достаточно монотонно, без экспрессии, с подделкой под естественное непрофессиональное пение. Мне запали в душу с той поры слова «мы вели машины, объезжая мины, но баранку не бросал шофер» и «с Лейкой[2] и блокнотом, а то и с пулеметом, первые врывались в города». Не знаю чем эти фразы для меня, ребенка, были примечательны, но запомнил я именно их. Наверное, каким-то мужеством и героизмом, которое свойственно любому мальчугану, с самого рождения.

Чтобы заставить меня спать, когда мне этого не хотелось, в ход пускалась «тяжелая артиллерия» – городской фольклор. А попросту говоря – уличные песни. Вспоминаются четыре – «Электричество», «Песенка барабанщика», «Смерть футболиста» и «Колумб Америку открыл…». Мне так они нравились, что я был готов слушать их снова и снова несчетное количество раз. Для матери в них было одно очень важное достоинство перед всеми остальными – чтобы их услышать я соглашался лечь в кровать. Порою, это был единственный способ затащить меня туда. Ну как же я мог отказаться от того, чтобы снова услышать про то, как «нам электричество злую тьму разбудит», или «нажал на кнопку – чик-чирик и ты уже косой», или же «хотя бы милиционер, но только не барабанщик».

В «Смерти футболиста» меня приводила в восторг фраза «не надо мне поповской банды» – я сразу представлял себе этаких хулиганов (вроде тех, что иногда проходили по нашему двору и мать, с испугом, прижимая меня к себе, говорила – хулиганы идут) в черных рясах, клобуках и с огромными крестами на шеях. Но мне было совершенно непонятно с каким таким «нарком здравым»[3] играл этот несчастный футболист и я спросил об этом у мамки. А та, видимо, не знала о существовании Наркоматов или же просто никогда не задумывалась об этом слове и ответила мне очень лаконично – «Это команда такая», не вдаваясь в подробности и даже не произнеся правильно ее название. К тому времени, я уже знал о существовании футбольных команд с совершенно необъяснимыми, для моего детского рассудка, названиями: «Спартак», «Динамо» «Цеэска», поэтому я не удивился и выяснять подробности не стал. Хотя последнюю часть названия команды воспринял как отдельное слово и представлял себе этакого Нарка здравого, вроде богатыря Ильи Муромца. Громадного, широкоплечего с кулаками как пивные бочки. Да такой может побить кого угодно! Благодаря этой песенке я выучил названия игроков футбольной команды – моя мать в юности (по тогдашней моде) интересовалась футболом и разъяснила мне кто такой «бек» и что такое «аут». Но в щенячий восторг меня приводили последние строки: «на парашюте с того света бочонок водочки с селедочкой…». И я всегда крепился, чтобы не заснуть раньше, чем мать допоет ее до конца. Хотя не всегда мне это удавалось.

Кстати, моя мать и бабка очень лояльно, относились к упоминанию о спиртном. С ранних лет меня поили российским Кагором – от малокровия. Хотя в доме у нас никогда спиртного не было, но мать, перед праздниками, особенно – перед Новым Годом, покупала то коньячок, то вермут, который очень любила. И бутылка не пряталась, а стояла на видном месте – в серванте. Вот подарки для меня – те прятались и прятались глубоко. А выпивка – выпивка – никогда. Поэтому, мать совершенно спокойно пела мне, как про «бочонок водочки», так и еще одну, ну уж абсолютно пьяную песню, которую кто-то окрестил «Застольной», а она ее называла «Колумб Америку открыл…». И я, с превеликим удовольствием, слушал, и про Коперника, который не напился, и про Колумба, который не открыл «на нашей улице пивную», и про Дарвина, который не женился.

Кроме этих песен, подобных слов и выражений при мне никто никогда не произносил. Это была единственная возможность услышать нечто подобное. Поэтому я сразу забрасывал игрушки, ложился и готовился слушать… Меня никогда не покидала надежда, что мать споет мне что-нибудь новое, еще ни разу не слышанное…

Были несколько песен, ни по мотиву, ни по тексту не подходящие под колыбельные. Такие бравые и веселые, прямо таки, маршевые, в исполнении матери, были даже очень и очень убаюкивающими. Наверное все зависит от исполнителя и от той идеи, которую он вкладывает в свое пение.

Старый добрый «Капитан», который объездил много стран, вызывал у меня только одну ассоциацию – море. Море, которого я никогда не видел. Но я же видел лужи, видел, узкую, закованную в гранит, Москву-реку, огибающую гостиницу «Украина», а остальное – добавляла моя фантазия. Может мать покачивала в такт песни кровать, а может это я, мысленно, начинал качаться на волнах. Я воображал себя капитаном, посреди бурного моря, то поднимаясь на вал, то спускаясь с него, как на клеенке с горки, вверх-вниз, вверх-вниз… Небо темнело, волны становились все свинцовее и свинцовее… Наконец, громадный вал подкидывал меня вверх через темные тучи – туда, где нет тьмы, где солнце… Я открывал глаза – наступало утро!

Песня «Глобус» также вызывала двигательные ассоциации. Со словами «глобус крутится, вертится, словно шар голубой…» у меня в глазах начинал вертеться земной шар, точно такой, какой я мог видеть в газетах или журналах – маленький шарик, голубого цвета, закованный в обручи параллелей и меридианов. Вертелся он, как ни странно, на белом фоне. Хотя тогда была эпоха космонавтики, и я знал, что космос – черный. О космосе много говорили, и мои родители, особенно бабка, которая предчувствуя свою скорую кончину стала интересоваться всем «потусторонним», и телевизор, бубнящий каждый божий день про наши успехи. Космическая темнота была у всех на устах. Даже отец мой говорил «темно, как в космосе», переложив старую скабрезную поговорку. НО! Я видел космос белым, абсолютно белым, без единой звездочки. И в этой белизне висел маленький глобус. В какой-то момент глобус начинал вертеться настолько быстро, что все его параллели сливались, да и сам шарик начинал терять четкость контуров, расплывался, растекался и в глазах оставался только белый свет… видимо я засыпал.

Мне запомнились две строчки, которые часто пела надо мною мать. «Ты потерял любовь, она найденная к другому мальчику переведенная…» Я за всю жизнь так и не услышал этой песни целиком, да и ничего не знал о ней. По своей мелодии, да и по словам она всегда стояла для меня в одном ряду с неаполитанскими «О, мое солнце» или «Вернись в Сорренто». После войны бытовало много таких песенок из трофейных кинофильмов, причем как немецких, так и американских. Какие-то поэты надевали на них русские слова, которые в народе тут же переиначивались, но… Недавно я обнаружил, что эта песня именуется «Калина красная» и в ней присутствует народно-деревенский текст с позабытыми и презираемыми в Москве словами, типа, «залеточка»[4]. Теперь я понял почему мать никогда мне не пела ее целиком. Она стеснялась калины-малины и исполняла только последние, нейтральные, строчки. Интересно, что музыка данного «шедевра» числится за Яном Френкелем. Что ж – достойный автор для псевдо-русской песни.

Песня из кинофильма «Леон Гаррос ищет друга», тоже совсем не колыбельная исполнялась мамкой нараспев и убаюкивала меня, но для лучшего снотворного эффекта… она – единственная – была превращена в бесконечную сказку. Мать добавляла и добавляла к ней новые куплеты на космическую тематику. Помню, что в начале было «там на Луне дорожки запыленные…», а что дальше – ???. Мать рассказывала, что мы путешествовали, и по Луне, и по Марсу. А что именно – не помнит сама, поскольку это была чистой воды импровизация, которую она забывала тотчас же, запоминая только канву повествования. Наше «большое космическое путешествие» растянулось на три-четыре месяца.

Но самой любимой моей песней была «Темная ночь», по названию, мотиву, исполнению и даже тексту – типичная колыбельная, но наполненная, какими-то чуждыми, претенциозными фразами, типа «пули свистят по степи» или «до смерти четыре шага». Мне до сих пор кажется, что текст ее был склепан из какой-то давно забытой ямщицкой песни путем добавления военно-патриотических фраз.

Мать пела ее, делая особый упор на слова «темная ночь», чтобы напомнить мне о том, что пора спать. А всякие «страшные» слова – «смерть», «пули» произносила невнятно, неразборчиво, так чтобы я их и расслышать не мог или превращала их в тривиальное «та-та-та». Потом она вообще как-то, как я уже не помню, переделала слова, правда, в ущерб смыслу, но какой смысл может быть у колыбельной, кроме того, чтобы убаюкать ребенка. Любой набор нежных и добрых слов сойдет. Спалось мне под «Темную ночь» отменно! Почему-то под эту песню мне всегда рисовалась опушка елового (именно елового) леса, освещенная полной луною. Лес – слева, а справа – далекое-далекое поле, от самого горизонта и все ближе, ближе – до самой моей «детской кроватки». Мне казалось, засыпая, что сейчас достаточно только приподняться над постелью, и очутишься в этом прекрасном сказочном лесу, где живут и Веселые Зайцы и Волк-Общественник, который, типа, вегетарианец.

Да и до сих пор, особенно выпив, я пою ее просто так – для души, потому что мне нравится ее плавный негромкий напев, размах и спокойствие, так свойственное русскому пейзажу. Видимо, слышав в детстве ее как колыбельную, я и во взрослом состоянии не воспринимаю ее иначе. Я совершенно не придаю значения словам! Спроси меня – о чем эта песня – я отвечу: о красоте нашей земли, о тихой короткой летней ночи, о любви, о верности и о разлуке. Но нет в этой песне для меня давно прошедшей и позабытой войны.


[1] Имеется ввиду способ выделения текста р а з р я д к о й.

[2] Удивительно, но мать знала, что «Лейка» – это фотоаппарат, но не знала происхождение названия «ЛЕЙтц КАмера». И совсем не понимала главную хохму этой песни – советские фотокорреспонденты пользуются немецкой (читай – вражеской) техникой, пренебрегая отечественными ФЭДами и проч.

[3] Имелся в виду Наркомат Здравоохранения – Наркомздрав.

[4] Юность моей матери пришлась на жуткое послевоенное время, когда для повышение рождаемости в условиях тотальной нищеты и дефицита, запретили аборты, оставив из противозачаточных средств один только уксус. А «залет» у молодежи того времени, обозначал то же, что и сейчас – нежелательную беременность. От этого слова ее трясло. Она вспоминало сколько ее подруг прошло унизительную процедуру отказа от ребенка, а сколько умерло от подпольных абортов. Она всегда с ужасом вспоминала свою юность.

 

Собакозасранск или Угаженная Москва

У америкосов есть любимая фраза «HolyShit», типа нашей «ебеной матери», выражающая все возможные мысли и чувства: восхищение, удивление, раздражение, испуг, недоумение, радость и прочее. Она переводится, чаще всего, словами: «срань Господня» и, видимо, поэтому в послевоенной Европе США называли не иначе как «страной самого Господа Бога». И совсем не оттого, что на американских  деньгах написано «На Бога надейся…».

Везет американцам – срань Господня, хоть и срань, но все-таки – Господня. Про счастливых людей говорят, что они «как у Христа за пазухой». Я думаю, что и в других его интимных местах так же неплохо.

В России же чаще говорят «дерьмо собачье». И правильно говорят – ведь вся Москва по самые уши потонула в нем. Напротив моих окон – двор – скорее палисадник, засаженный чахлыми, за полвека наполовину сгнившими, деревцами, в который собаковладельцы выводят гадить своих питомцев. Ну летом еще куда ни шло – дерьмо утилизируется быстро. Но зимою!

Зимою оно консервируется и по весне оттаивает!

Я решил посчитать сколько же «дерьма собачьего» у меня под окнами. Собаку выводят два раза в день. В среднем, около 16 собак разных пород и размеров. Снежный покров стоит около 5 месяцев – итого: 2 х 16 х 140 (дней) =(прибл.) 4500 какашек! И вся эта мерзость сейчас гниет на весеннем солнце! И не надо говорить, что собачки мало какают – посмотрите на жопы овчарок, мастиффов, лаек, даже сеттеров и проч – валят иногда – не меньше человека. Так что – мы, москвичи – по уши в дерьме! И не в переносном, а в полном, прямом, смысле этого слова.

Поэтому, когда мои иностранные друзья называют Москву «дерьмовым городишком» я не спорю, а соглашаюсь. Вот конкретные цифры – насколько дерьмов этот город.

Салтыков-Щедрин, в свое время, придумал среднестатистический провинциальный город и назвал его Мухосранском в переносном смысле, подчеркивая то, что он тускл, пылен и скучен, как засиженное мухами зеркало. Живи он сейчас, то с полным правом мог бы назвать нашу столицу Собакозасранском.

Мои бабка, прабабка и прапрабабка, все, жили в пригороде Москвы – Немецкой слободе, чуть пониже Немецкого (впоследствии Бауманского) старого рынка, чьи здания еще можно видеть между метро Бауманской и Третьим кольцом. После Октябрьского переворота, улицы не убирались – не хватало того, не хватало – другого и лошади, привозящие товары на рынок гадили, гадили и гадили на снег. Выпадал новый, скрывая старое дерьмо и они гадили снова… А когда наступала весна, с веселыми ручейками вся эта мерзость по переулкам вдоль домов устремлялась в Яузу. Б-р-р-р!

Поэтому, появление автомобилей в предвоенные годы привело бабку в восторг. Лошадям – конец , а ее внуки и правнуки будут жить в чистоте. Но она не учла, что мир, наш российский, мир перевернулся и «кто был никем, тот станет всем». И, что вся грязь (и в прямом, и в переносном смысле), которая была на дне общества теперь поднялась наверх. Не может дно жить в чистоте! На то оно и дно. Избавились от конского навоза, заскучали и завалили себя собачьим дерьмом. Причем «по собственному желанию».

Как развивалась мода на собак в СССР я не знаю, но могу точно сказать, что это чисто московское увлечение. В провинции даже сейчас редко встретишь человека с собакой. Ну сидят псы по некоторым дворам, да и баста. А Москва… моя Волгоградская подруга Галя, впервые в 1987 году приехавшая ко мне в гости, была потрясена огромным количеством собак во дворах и парках. Но гораздо больше ее поразило, что люди нянчатся с этими собаками. Она со смехом говорила, что они (провинциалы) детей растят, а москали – собак.

Ну видимо – каковы сами – таковы и сани.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ 1
Все тексты в оригинальной трактовке моей матери.
Колыбельная
Музыка Бернхарда Флиса
Слова Фридриха Вильгельма Готтера
Перевод Софии Свириденко


Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein!
Es ruh'n Schаеfchen und Vоеgelein.
Garten und Wiese verstummt,
Auch nicht ein Bienchen mehr summt.
Luna mit silbernem Schein
Gucket zum Fenster herein.
Schlafe beim silbernem Schein,
Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein,
Schlaf ein, schlaf ein!

Аlles im Schlosse schon liegt
Alles in Schlummer gewiegt;
Reget kein Mаеuschen sich mehr
Keller und Kueche sind leer
Nur in der Zofe Gemach
Toenet ein schmachtendes Ach
Was fuer ein Ach mag dies sein?
Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein
Schlaf ein, schlaf ein.

Wer ist beglueckter als Du?
Nichts als Vergnuegen und Ruh.
Spielwerk und Zucker vollauf,
Und noch Karossen im Lauf.
Alles besorgt und bereit,
Dass nur mein Prinzchen nicht schreit.
Was wird das kuenftig noch sein?
Schlafe mein Prinzchen, schlaf ein.
Schlaf ein, schlaf ein.
Спи, моя радость, усни!
В доме погасли огни;
Птички затихли в саду,
Рыбки уснули в пруду,
Месяц на небе блестит,
Месяц в окошко глядит…
Глазки скорее сомкни,
Спи, моя радость, усни!
Усни, усни!

В доме все стихло давно,
В погребе, в кухне темно,
Дверь ни одна не скрипит,
Мышка за печкою спит.
Кто-то вздохнул за стеной –
Что нам за дело, родной?
Глазки скорее сомкни,
Спи, моя радость, усни!
Усни, усни!

Сладко мой птенчик живет:
Нет ни тревог, ни забот;
Вдоволь игрушек, сластей,
Вдоволь веселых затей.
Все-то добыть поспешишь,
Только б не плакал малыш!
Пусть бы так было все дни!
Спи, моя радость, усни!
Усни, усни!


В 1825 году вдова Моцарта Констанция послала эту колыбель-ную издателю сочинений Моцарта, заметив: «Сочинение премилое, по всем признакам моцартовское, непосредственное, изобретатель-ное». Три года спустя колыбельная была напечатана в приложении к биографии Моцарта, которую Констанция написала вместе со своим вторым мужем Георгом фон Ниссеном. С этого времени «колыбельная» включалась в собрания его сочинений, а в качестве автора текста указывался немецкий поэт Матиас Клаудиус (1740—1815).
Однако сестра Моцарта Наннерль не подтвердила версию об авторстве брата, да и сама Констанция в конце концов в этом засо-мневалась. Находились музыковеды, утверждавшие, что музыка колыбельной уж слишком она проста и незатейлива; даже самые простые песни Моцарта устроены сложнее.
А на исходе XIX в. немецкий музыковед Макс Фридлендер уста-новил, что музыку колыбельной написал и издал в 1796 г. Бернхард Флис, берлинский врач и композитор-любитель. О Флисе известно лишь, что родился он около 1770 г. в семье еврейских коммерсан-тов, крестился в 1798 г., а 18 марта 1791 г. организовал в Берлине благотворительный концерт памяти Моцарта. Слова же колыбель-ной принадлежат Фридриху Вильгельму Готтеру (1746-1797). Они взяты из его пьесы «Эсфирь», поставленной в Лейпциге в 1795 г. Эта пьеса была переложением на современный лад библейской Книги Эсфирь, а колыбельную исполнял хор служанок Эсфири. За-метим, что в оригинале песня начинается словами «Спи, мой царе-вич», а заканчивается: «Спи, мой царевич, усни». Во французском переводе: «Спи, мой маленький принц». Не отсюда ли появился «Маленький принц» Антуана Сент-Экзюпери?
В гитлеровской Германии вернулись к Моцарту. Музыковед Гер-берт Геригк, издатель журнала нацистской партии «Музыка на вой-не», в апрельско-майском номере своего журнала за 1944 г. заявил, что версия об авторстве Флиса - не что иное как «чудовищная фальсификация», понадобившаяся «еврею Максу Фридлендеру», чтобы отнять у арийцев авторство колыбельной.
Не так давно обнаружился еще один претендент на авторство - немецкий композитор Йоханн Фляйшман, умерший в 1798 г. в воз-расте 32 лет. Фляйшман аранжировал несколько опер Моцарта для духовых инструментов, а в 1796 г. издал музыку к колыбельной Готтера, начало которой почти совпадает с музыкой Флиса.
Русский перевод колыбельной появился очень поздно - в 1924 г. Он принадлежал Софии Свириденко (родилась в 1882 г., год смерти неизвестен). В первой публикации колыбельная начиналась строкой «Спи, мой царевич, усни» — точно по немецкому тексту, — а строка «Спи, моя радость, усни» трижды повторена в заключении. Во втором издании перевода (1925) колыбельная начиналась словами «Спи, мой любимый, усни». Но очень скоро она стала исполняться с первой строкой «Спи, моя радость, усни» — по-видимому, без всякого участия переводчицы.
В 1932 г. появился еще один перевод - Всеволода Рождествен-ского: «Спи, мой сынок, без забот», (...) / Спи мой сынок дорогой» - нвне забытый.
Перевод Свириденко близок к оригиналу. Но самая известная строка — «Спи, моя радость, усни» — взята из «Колыбельной пес-ни» Константина Бальмонта, опубликованной в его сборнике «Под северным небом» (1894).

Липы душистой цветы распускаются...
Спи, моя радость, усни!
Ночь нас окутает ласковым сумраком,
В небе далеком зажгутся огни,

Ветер о чем-то зашепчет таинственно,
И позабудем мы прошлые дни,
И позабудем мы муку грядущую...
Спи, моя радость, усни!
(...)
О, моя ласточка, о, моя деточка,
В мире холодном с тобой мы одни,
Радость и горе разделим мы поровну,
Крепче к надежному сердцу прильни,

Мы не изменимся, мы не расстанемся,
Будем мы вместе и ночи и дни.
Вместе с тобою навек успокоимся...
Спи, моя радость, усни!

И еще…


Спи, сыночек мой, усни!
Сладкий сон к себе зови:
В няньки я тебе взяла:
Ветра, солнце и орла.

Улетел Орел домой;
Солнце скрылось за горой;
Ветер, после трех ночей,
Мчится к матери своей.

Ветра спрашивает мать:
«Где изволил пропадать?
Или звезды задувал?
Или волны всё гонял?»

«Не гонял я волн морских,
Звезд не трогал золотых;
Я Володеньку качал,
Сладки песни напевал!





Сиреневый туман

Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит полночная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь -
Уеду я на год, а может быть, на два.
А может навсегда ты друга потеряешь?
Еще один звонок - не будет здесь меня..

Последнее прости с любимых губ слетает.
В глазах твоих больших тревога и печаль
Еще один звонок, и смолкнет шум вокзала,
И поезд улетит в сиреневую даль.

Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит полночная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

В далекий край товарищ улетает

В далекий край товарищ улетает,
Родные ветры вслед за ним летят.
Любимый город в синей дымке тает:
Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.
Любимый город в синей дымке тает:
Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Пройдет товарищ все огни и воды,
Не зная сна, не зная тишины.
Любимый город может спать спокойно,
И видеть сны, и зеленеть среди весны.
Любимый город может спать спокойно,
И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Когда ж домой товарищ мой вернется,
За ним родные ветры прилетят.
Любимый город другу улыбнется:
Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд.
Любимый город другу улыбнется:
Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд.
Случайный вальс

Ночь коротка
Спят облака
И лежит у меня на ладони
Незнакомая ваша рука
После тревог
Спит городок
Я услышал мелодию вальса
И сюда заглянул на часок

Хоть я с вами совсем не знаком
И далеко отсюда мой дом
Я как будто бы снова
Возле дома родного...
В этом зале пустом
Мы танцуем вдвоем
Так скажите хоть слово
Сам не знаю о чем

Будем дружить
Петь и кружить
Танцевать я совсем разучился
И прошу вас меня извинить
Утро зовет
Снова в поход
Покидая ваш маленький город
Я пройду мимо ваших ворот

Хоть я с вами совсем не знаком
И далеко отсюда мой дом
Я как будто бы снова
Возле дома родного...
В этом зале пустом
Мы танцуем вдвоем
Так скажите хоть слово
Сам не знаю о чем

Песенка фронтового шофера

Через реки, горы и долины,
Сквозь пургу, огонь и чёрный дым,
Мы вели машины, объезжая мины,
По путям-дорогам фронтовым.

Припев:
Эх, путь-дорожка фронтовая,
Не страшна нам бомбёжка любая,
А умирать нам рановато,
Есть у нас ещё дома дела.

Путь для нас к Берлину, между прочим,
Был, друзья, не лёгок и не скор,
Шли мы дни и ночи, трудно было очень,

Может быть отдельным
Штатским лицам
Эта песня малость невдомёк
Мы ж не позабудем
Где мы жить не будем,
Фронтовых изъезженных дорог.
Песенка военных корреспондентов

От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы не скитались мы в пыли.
С лейкой и с блокнотом,
А то и с пулеметом
Сквозь огонь и стужу мы прошли.

Без глотка, товарищ,
Песню не заваришь,
Так давай по маленькой нальем.
Выпьем за писавших,
Выпьем за снимавших,
Выпьем за шагавших под огнем!

Выпить нам есть повод —
За военный провод,
За У-2, за Эмку, за успех.
Как пешком шагали,
Как плечом толкали,
Как мы поспевали раньше всех.

От ветров и стужи
Петь мы стали хуже.,
Но мы скажем тем, кто упрекнет:
«С наше покочуйте,
С наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год!»

Там, где мы бывали,
Нам танков не давали —
Но мы не терялись никогда.
На пикапе драном
И с одним наганом
Первыми врывались в города.

Выпьем за Победу,
За свою газету.
А не доживем, мой дорогой,
Кто-нибудь услышит,
Кто-нибудь напишет,
Кто-нибудь вспомянет нас с тобой!
Электричество

Нам электричество пахать и сеять будет,
Нам электричество злую тьму разбудит.
Нам электричество во всем заменит труд,
Нажал на кнопку – чик-чирик! – все будет тут как тут.

Не будем мы любить, не будем увлекаться.
Любовь – ведь это ж труд, зачем же зря стараться.
Нажал на кнопку – чик – и с девушкой танцуй,
Тебя встречает мощный (в два киловатта) электропоцелуй.

Не будет бриться мы – мы так омолодимся,
Не будет пап и мам – мы так будем родиться,
Не будет акушеров, не будет докторов.
Нажал на кнопку – чик-чирик! – и человек готов.

Заходишь ты в пивную, там все на электричестве,
Закуску и вино – дают в любом количестве.
Нажал на кнопку – чик – сосиски с колбасой.
Нажал на кнопку – чик-чирик! – и ты уже косой.

Нажал на кнопку чик – и ты уж в отделении,
Нажал на кнопку чик – поешь от умиления,
Нажал на кнопку чик – и ты идешь домой
Жена тебя встречает электрокочергой.

И будем мыться мы тогда в электробане,
И будем мы летать тогда в электроплане,
И будем мы летать на Марс и на Луну
И этим мы прославим навек свою страну.
Песенка про барабанщика

Девушка в платье из ситца
Каждую ночку мне снится.
Не разрешает мама твоя
Мне на тебе жениться...

Знаю, за что твоя мама
Так меня ненавидит.
По телевизору каждый день
Она меня в оркестре видит...

Мне говорит твоя мама:
"Как тебе только не стыдно!
Весь твой оркестр сидит внизу,
Тебя одного только видно!

Был бы ты лучше токарь...токарь,
Или какой-нибудь банщик…банщик
Или, хотя бы, милиционер,
Но только НЕ БАРАБАНЩИК!"

Девушка в платье из ситца
Ночью мне больше не снится.
И хоть разрешила мама твоя,
Но я передумал женится.
Смерть футболиста

Вчера, друзья, в сраженье бравом,
Карьера кончилась моя:
На футболматче с Наркомздравом
Сам лучший бек, сам лучший бек побил меня.

Теперь, товарищи, прощайте
Недолго мне осталось жить…
Навеки буду я в офсайде.
Позвольте мне, позвольте мне вас попросить.

Когда умру – похороните
На стадионе вы меня
И спортячейку попросите
Из списков вычеркнуть немедленно меня...

Не нужно мне поповской банды,
Не нужно роты мне солдат.
Пускай футбольные команды
За гробом с песнею идут как на парад.

Ногами в аут положите,
А головою в самый гол.
И на могиле напишите:
«Покойный здесь, покойный здесь, играл в футбол».

Из глины памятник слепите,
Зовите Ваську маляра,
Пусть нарисует он картину
«Моя последняя, футбольная игра».

Трусы и майку заложите,
На деньги купите вина
И футболистов напоите,
Что б вечно помнила, что б помнила меня.

Когда всё это совершится,
Я вам за это отплачу,
На парашюте с того света
Бочонок водочки с селёдочкой спущу!

И по приказу ГорДинамо,
Когда закончится игра
Во славу мне кричите Браво!
Физкульт Ура! Физкульт Ура! Физкульт Ура!
Застольная

Колумб Америку открыл,
Страну ненужную – чужую.
Дурак – он лучше бы открыл
На нашей улице пивную.

Припев:
Так наливай, брат, наливай,
И всё до капли выпивай,
Вино, Вино, Вино, Вино, -
Оно на радость нам дано.

По рюмочке, по маленькой,
Налей, налей, налей,
По рюмочке, по маленькой,
Чем поят лошадей.
Вино, Вино, Вино, Вино, -
Оно на радость нам дано.

Коперник целый век трудился,
Чтоб доказать Земли вращенье.
Дурак, он лучше бы напился,
И в этом не было сомненья.

Чарльз Дарвин тоже всё трудился,
Чтоб доказать разомноженье.
Дурак, он лучше бы женился,
И в том бы не было сомненья.
Капитан

Жил отважный капитан,
Он объездил много стран
И не раз он переплыл океан.
Раз пятнадцать он тонул,
Погибал среди акул
Но ни разу даже глазом не моргнул.
И в беде, и в бою
Напевал он всюду песенку свою:

Капитан, капитан, улыбнитесь,
Ведь улыбка – это флаг корабля,
Капитан, капитан, подтянитесь,
Только смелым покоряются моря.

Но однажды капитан
Был в одной из дальних стран
И влюбился как простой мальчуган
Раз пятнадцать он краснел,
Заикался и бледнел,
Но ни разу объясниться не посмел.
Он краснел, он бледнел,
Но никто ему по-дружески не спел:
Глобус

Я не знаю, где встретиться
Нам придется с тобой.
Глобус крутится вертится,
Словно шар голубой.

И мелькают города и страны,
Параллели и меридианы.
Но таких нигде пунктиров нету
По которым нам бродить по свету.

Знаю есть неизвестная широта из широт,
Где нас дружба чудесная непременно сведет.

И узнаем мы тогда, что смело
Каждый брался за любое дело.
И места, в которых мы бывали,
Люди в картах мира отмечали.

Калина красная

Калина красная, калина вызрела…
Я у залеточки характер вызнала.
Характер вызнала, характер - ой какой!
Я не уважила, а он пошел с другой.

А он пошел с другой, а я не спорила, -
Так значит, он хорош, а я не стоила!..
А я пошла с другим, ему не верится:
Он подошел ко мне удостовериться.

Удостовериться, но не добился слов.
А я одно твержу: ты потерял любовь!
Ты потерял любовь, она, найденная, –
Другому мальчику переведенная!

Калина красная, калина вызрела…
Я у залеточки характер вызнала.
Ты потерял любовь, и я уверенно
Другому мальчику удостоверена!
Темная ночь

Тёмная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
В тёмную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,
Как я хочу к ним прижаться теперь[1] губами!
Тёмная ночь разделяет, любимая, нас,
И тревожная, чёрная степь пролегла между нами.

Верю в тебя, в дорогую подругу мою,
Эта вера от пули меня тёмной ночью хранила…
Радостно мне, я спокоен в ужасном бою,
Знаю встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось.

Смерть не страшна, с ней встречались не раз мы в степи.
Вот и теперь надо мною она кружится.
Ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь,
И поэтому знаю: со мной ничего не случится!
От зари до зари

От зари до зари, как зажгут фонари
Все студенты по улицам шатают
Они горькую пьют, они песни поют,
И еще кое-чем занимаются

Припев:
Через тумбу-тумбу раз
Через тумбу-тумбу два
Через тумбу три-четыре
Спотыкаются

А Владимир-святой с колокольни златой
На студентов глядит, улыбается.:
Он и сам бы не прочь погулять с ними ночь,
Но на старости лет не решается
:

Но соблазн был велик, и решился старик:
С колокольни своей он спускается
Он и горькую пьет, он и песни поет,
И еще кое-чем занимается

А святой Гавриил Богу в Рай доносил,
Что Владимир-святой развращается:
Он и горькую пьет, он и песни поет
И еще кое-чем занимается.

В небесах был совет, и решил райсовет,
Что Владимир из святц исключается,
Раз он горькую пьет, раз он песни поет,
И еще кое-чем занимается

В кабаке был совет, и решил комитет,
Что Володька студентом становится,
Коль он горькую пьет, коль он песни поет,
И еще кое-чем занимается.

2013. Красота экономичной не бывает

Сегодня в магазине «Билла» замечаю женщину, отдаленно напоминающую дочку соседки. Но… только отдаленно… Я приглядываюсь – похожа! Но – не она! Потому что у этой дамы очень короткая стрижка. Значит – обознался! До чего же люди бывают похожи!

И тут она поднимает голову и здоровается! Вот это да – значит она! Но где ее роскошные золотые волосы, на которые я пялюсь с самого ее детства. О красоте женщин, как и вкусе вина можно вести ожесточенные споры, но есть, есть, моменты, которые у всех, без исключения, вызывают восхищение. И один из них – длинные, а уж тем более, золотистого цвета, волосы.

«Что ты сделала с собою, Конан-варвар?» – спрашиваю я ее и добавляю, что обрезанный мужчина – хорошо, но женщина с обрезанными волосами – не просто плохо, а по-настоящему ужасно.

В ответ слышу совершенно неправдоподобный рассказ, как в очень престижном салоне (название и расположение которого она не разгласила, наверное для того, чтобы я не мог выяснить уровень его «престижности») ей настолько испортили прическу, что в местной парикмахерской пришлось укоротить волосы до беспредела.

В ответ я неопределенно хмыкнул, а идущая за нами ее мать, чтобы прояснить ситуацию, добавила. Что дочь ее собирала какие-то купоны в модных журналах на скидку. И именно с этими купонами она и поехала в салон.

До чего же глуп и жаден народ. Вот так и норовит, с упорством идиота, урвать за дешево деликатес. Сколько раз объясняют, что если сегодня товар продают со скидкой, то это не тот товар, который вчера продавали без скидки. И если операцию в больнице делают инвалиду-пенсионеру бесплатно, то оперировать его будет стажер, а не врач. Вот и в парикмахерском деле те же самые принципы.

А скидки объявляются только для того, чтобы сбыть залежалый или некачественный товар, обкатать или проверить ученика или кандидата, устраивающегося на работу.

А не пожадничала бы всего-то на 6000 рублей могла бы и прическу иметь красивую к отмечаемому сегодня дню рождения и сохранить прелестные волосы.

О скупердяйство российское…

1941 г. Простота воровства

В русском народе склонность к воровству – национальная черта. Причем именно к мелкой, гаденькой краже. Вроде, выхватывания сумочек в метро или на блошином рынке, чтобы купить себе бутылку водки или кусок хлеба. В народе говорят «нашему вору все в пору», а я скажу – «нашему вору вот это в пору». В России не было и не будет ограблений века. Здесь хватают по-мелочи и только легкую добычу. Даже в воровстве русские не хотят трудится. Зачем с трудом украсть много, лучше – понемногу, но без труда. А поскольку крадут понемного, то значит – и крадут часто, вернее – постоянно..

В желании разжиться за чужой счет люди порою доходят до полного идиотизма. Вот парадоксальный случай.

Моя теща рассказывала случай из своего оккупационного детства. В ее родной деревне, в глухомани, на границе Тверской и Смоленской областей, неподалеку от ее дома, стоял домик, где жила немолодая (по ее детскому мнению) семья – насколько я понимаю – лет сорока, сорока пяти. Мужчина, имя которого она позабыла, был хром. То ли в Гражданку, то ли в колхозе повредил он свою ногу, поэтому мобилизован не был и остался под оккупацией.

Тогда курили практически все и он не был исключением. Но со стремительным отступлением советских войск, так же стремительно исчезло и курево. В деревнях мужчин почти не осталось, поэтому от отсутствия табака мало кто страдал. Старики, которые мало работали в колхозе, выращивали самосад «для собственного употребления» и, чувствуя приближение военной грозы, запаслись им на несколько лет вперед. Помня уроки Революции и Гражданки, они не курили, ни папиросы, ни самокрутки (которые назывались «собачья» или «козья ножка»), а самодельные трубки. Даже бумага была им не нужна. А вот молодежь, ходившая в магазин за «Беломором» или «Казбеком» попала в критическое положение.

В начале, когда мимо бежали наши, а немцы на них наступали, мирному населению было не до курежа – главной задачей было – выжить, непопав, ни под свои, ни под немецкие пули. Захватчики ушли вперед к Москве, а на их место заступили карательные войска СС, снабжаемые намного лучше регулярных войск. По крайней мере, табака у них было вдоволь.

И наш герой не нашел ничего более умного, как украсть у ССовца пачку сигарет. Да мало того, что украсть, еще и покурить их в своем доме. Вор был найден по запаху и пойман с поличным.

Естественно фашисты на утро его расстреляли.



А на что он рассчитывал, воруя у ВРАГА, у ЗАХВАТЧИКА! Что те его пожалеют и по головке погладят. Полный идиот! Или наглец? Нет, скорее всего, идиот – наглец бы не додумался краденое курить в избе.

И мне его не грамма не жалко. За что? Что так глупо подставился под пули – ради чего?

Видимо глубоко въелась в людей не только привычка воровать, но и уверенность в том, что за малую кражу и наказание малое. Корову в колхозе украдешь – суд, лагерь. А за пачку сигарет, за кусок хлеба, украденный у товарища – советская власть не судила. Как раз наоборот – личное имущество осуждалось.

Моя теща до сих пор не понимает за что его расстреляли.

Она помнит как вся деревня была в шоке от этого. За пачку сигарет! Расстрелять! Страшно подумать! Звери!

Теперь, когда нет, ни СССР, ни социализма, ни его прогнившей идеологии, я думаю, что всем понятно – важны не сигарета, а священный принцип собственности.

2013 г. Не дай мне Бог сойти с ума – 2!

Я уже не раз повторял слова Доктора Хауса о том, что пациент всегда лжет. Пациенты старшего возраста не только лгут, а еще и «чудят». Многие старики обижаются на то, что их отправляют в больницы, запирают в старческих приютах, нанимают им сиделку, или следят за ними зорче, чем за малыми детьми.

Как мне казалось, моя теща вошла в свое девятое десятилетие, в относительно здравом уме. Но я зря обольщался. Как сказал мой любимый поэт Семен Кирсанов «ветшает и железо», ну, а человек не железный, поэтому ветшает весьма быстро. Порою даже быстрее, чем нам кажется.

Моя теща – экономна, даже, если признаться честно – жадна. Причем жадна до всего, не только денег. Она экономит все: и свое, и чужое. Мне кажется, что она иной раз редко дышит, жадничая на воздухе. Для нее в мире нет ничего дешевого. Все, за что приходится платить – дорого. Она экономит не потому, что ей не хватает, а потому что привыкла. Она же деревенская! Причем из голодного Смоленского края, где вовек всего не хватало. Поэтому все ее предки до седьмого колена экономили. Колхозно-окуппационное детство, советская молодость прошли в голоде и дефиците, щедрости не прибавив. А, когда всего стало вдоволь и появилась возможность не скопидомничать, а жить на широкую ногу, то привычка жадничать, въевшаяся в сознание победила.

Поскольку у нее болен желчный пузырь она обязана принимать таблетки Панзинорма, перед едой. Что может быть проще? Однако… Стала плакаться теща, что врач дурак – не то выписал. Ей становится только хуже и хуже. Спрашиваю… и выясняю, что она принимает не целиковую таблетку, а только половинку, увеличив, таким образом, количество таблеток вдвое! Спрашиваю – «Почему?». Отвечает: «После каждой еды – по таблетке – сколько же таблеток я должна выпить! Это вредно!» Ясно – «вредно», читай «жадно»!

Понимая, что этого, с позволения сказать, человека уже поздно отучать от скаредности, делаю упор на то, что таблетки покрыты спецоболочкой, предотвращающей их растворение в желудке. Поэтому ей и становится хуже – оболочка ведь нарушена! Лекарство работает не по схеме!

Ее ответ был настолько лаконичен и неожидан, что я сразу понял – стариков надо и кормить с ложечки. Так, как поступают с ними в приютах. Разъяснения, увещевания – все попусту!

И так – она улыбается улыбкой доброй морской свинки и говорит: «А Я ОБОЛОЧКУ И НЕ НАРУШАЮ! Я АККУРАТНО КЕРАМИЧЕСКИМ НОЖИКОМ НА ДВЕ ЧАСТИ РАЗРЕЗАЮ»

Увидев, видимо, остолбенение в моих глазах, близкое к обмороку, она тут же взяла нож и, действительно, очень аккуратно разрезала таблетку напополам. После чего взяла половинку в руку и, сунув мне ее под нос, сказала «Ну, ведь, ничуть не осыпалась?»
«Не осыпалась» – согласился я и подумал – ну как объяснить слепому, что такое солнце?

Караси в сметане

Я с детства не был расположен к рыбе. Не знаю в чем дело, но мне, даже голодному, никогда не захотелось бы съесть рыбы.

Может дело в том, что мои мать и бабка признавали среди рыб только одну селедку, от одного запаха которой мне хотелось убежать и не возвращаться. Неоднократно мать пыталась, как она говорила – «научить», а по правде сказать – «заставить», есть селедку. Но стоило мне только увидеть эту вонючую склизкую рыбину, больше напоминавшую и цветом и видом громадного слизняка, как тошнота начинала подступать мне к горлу. А когда мать отрезала мне «маленький кусочек» размером со спичечный коробок, и клала мне на тарелку, я отворачивался, в страхе, что меня тотчас вырвет.

Поскольку уговоры и увещевания не помогли, то мать попыталась подманить меня к селедке разными вкусными приманками. Она, например, покупала вкусную булочку и обещала мне ее дать, только если я съем селедки. Уговор такой – кусочек селедки – одна булочка. Как же она удивлялась, зная мою неземную любовь к сладкому, когда я наотрез отказывался от селедки. Отвращение, вызываемое селедкой было намного больше удовольствия от булочек.

Впервой, мамка простила меня и отдала мне булочку беспрекословно. Но, когда я во второй раз отказался от селедки, она демонстративно съела булку сама, чтобы мне не повадно было. Даже при таком раскладе, я продолжал отказываться от селедки.

Тогда мать заменила булочку шоколадными конфетами, которые она мне покупала очень редко, поскольку они были дороги. Соблазн производимый ими был настолько велик, что я дрогнул и не устоял перед соблазном, согласившись съесть кусочек селедочки, как ласково называла ее мать.

Она с бабушкой вместе отрезали, по совести, совсем небольшой кусочек и положили мне на тарелку. А сами расположились по обе стороны от меня – наблюдать как я буду «это» есть.

Не знаю какого черта далась им эта селедка и почему они так хотели в меня ее засунуть. Наверное, все-таки из соображения экономии. Ведь селедка – рыба, а, как я где-то прочел на рекламном щите: «рыба была и будет дешевле мяса». К тому же, моя мать совершенно не умела готовить. У нее то подгорало, то выкипало, то протухало, то прогоркало. А коли не то и не другое, то приготовленное либо было дубовым, как монумент, либо раскисшим как сметана. И в том и в другом случае пахло она совсем не привлекательно. Сколько лет она промытарилась у плиты, но так и не смогла освоить эту, хоть и не простую, но и не такую уж сложную, премудрость, с которой удачно справляется большинство женщин и множество мужчин. А с селедкой все просто – вынул из банки – и ешь. Даже греть не надо. Ну и еще, селёдка – самая, что ни на есть, еврейская еда, всегда кошерная и всегда дешёвая – а я подразумеваю, что у моей бабки были еврейские корни. Мои, почти былинные щуры (или пра-пра-деды по-современному) братья Абрамка и Давыдка, от которых пошли ветви Абрамкиных и Давыдкиных, что-то не кажутся мне особливо русскими. Имена у них, конечно, крещеные, данные по святцам, но был бы один Степан, другой – Абрам – еще куда ни шло, а тут – оба с такими характерными еврейскими именами.

В общем, я, скрепя сердце, пытаясь не дышать, чтобы не обонять тошнотворный селедочный запах, кое-как насадил кусок на вилку, поскольку глядел мимо стола, чтобы меня не мутило от его вида и положил в рот… Рот обожгло отвратительной жидкостью, напоминающей уксус, в котором растворили половую тряпку. Я зажмурился и… попытался проглотить…. Но не тут-то было! Кусок пошел обратно в тарелку, увлекая за собой содержимое моего желудка. Надо же было родителям сначала накормить меня, а потом подсунуть этот «рвотный камень». Но они и поплатились за свою глупость. Стол был полностью загажен, а вместе с ним и сервант и край кровати[1]. Да и я от неожиданной блевотни находился в полуобморочном состоянии.

После этого фиаско мать уже не пыталась пробудить во мне интерес к селедке. С какой-то стороны ей это и трафило тем, что не любя селедку, не любил все рыбное. Я не ел, ни кету с осетриной, ни черную и красную икру. Что уменьшало ее расходы на посещения театров и опер, где в те голодные годы, подавали малюсенькие бутербродики с икрой за бешеные деньги. И люди, зная, что нигде, кроме как в театре, они этого не купят выстаивали громадные очереди в буфет. Иногда мне казалось, что многие ходят в театр только исключительно ради буфета. Поскольку зачастую спектакль начинался, а очередь продолжала стоять к прилавку.

Последующие мои встречи с рыбопродуктами были такими же неудачными.

Когда мне было четырнадцать лет, буквально за несколько месяцев перед операцией аппендицита, мать купила себе банку шпрот. Неожиданно для себя самого, я почувствовал, что их запах меня привлекает. Я подошел и вытащил, прямо за хвост, одного малька из банки. Дав стечься маслу, я отправил его в рот и испытал удовольствие. Я взял, теперь уже вилкой, и отправил в рот второго малька. Потом – третьего. Так и не заметив, как съел целую банку. Мамка была в восторге. Она рассиялась от того, что я наконец-то осознал вкус рыбы и начала строить планы относительно того, что мне надо попробовать еще и кильку... Но у моего желудка были иные планы. Он только и мечтал, как бы вернуть все съеденное обратно. Не прошло и получаса как меня стало рвать. Да так круто, что потом часа два я лежал в лежку.

Став взрослым я всегда сторонился рыбных блюд, будь то рыбный суп или котлеты, икра или вобла. Но однажды мои друзья по аспирантуре уговорили меня на вяленого леща с пивом. О, Боже! Зачем я поддался на их уговоры! Всю ночь меня рвало с часовыми интервалами. Утро я встретил бледным как смерть с синюшными мешками под глазами и такой слабостью, что еле-еле доходил до окна, чтобы посмотреть (как мне казалось тогда – в последний раз) на этот мир. В тот день произошло в моей жизни еще одно очень прискорбное событие, которое я описал в рассказе «Мама, ведь ты ударила саму себя»

Поэтому все воспоминания о рыбе вызывали у меня только отвращение.

Ирина знала, что я не люблю рыбы и никогда ее не ем, поэтому не предлагала. Но в тот день Галина Константиновна принесла трех наисвежайших карасиков, которых, как она сказала, купила идя домой у каких-то мальчишек, только что выловивших их из Хопра. Она решила приготовить традиционных карасей в сметане.

Ирина не настаивала чтобы я их ел, но, как только я почувствовал их запах, сразу понял, что это рыба совсем иного плана, чем я пробовал до сих пор. Это был – восторг! Это был – шедевр! Это было – объедение! То, что называется – пальчики оближешь!

Съев первые кусочки я рассыпался в похвалах, и Галине Константиновне, и мальчишкам за то, что они их выловили, и Хопру за то, что произвел такие экземпляры. Я думал, что разом сожру всех трех карасей сам, не поделившись ни с кем. Но не тут-то было!

Глотая очередной кусочек я почувствовал какую-то резкую боль и давление в горле. Я сглотнул, но боль только усилилась Мне хотелось кашлянуть, но не получалось. Я понял, что подавился рыбной костью. О какая костистая рыба – карась!

Дергаясь туда-сюда я ничем не мог помочь себе. Боль становилась не скажу, что нестерпимой, но очень и очень тягостной. Горло распирало, на желудке мутило, к тому же меня не покидало ощущение страха. Стало ясно, что надо идти к врачу. Иринка начала уже собираться, говоря, что слава богу здесь, в Турках, все это очень недалеко и врач щипцами за минуту вынет из меня эту дрянь. Она продолжала успокаивать меня, как вдруг мне пришло на память, что в таких случаях всегда пользуются хлебным мякишем. Я быстро наковырял его целую ладонь. Галина Константиновна подала мне чайник и я хлебанул прямо из носика, пытаясь проглотить весь тот размокший хлеб, который я набил рот.

Глоток-другой, что-то дернулось туда-сюда в горле и я, почувствовав острую боль, как будто бы меня изнутри полоснули ножом, ощутил, что размокший хлеб потоком ухнул в мое горло, как вода в отверстие унитаза, с каким-то чмокающим звуком.

Я сглотнул – кость исчезла! Слава Богу! Но боль осталась! Решив продезинфицировать горло и привести себя в равновесное состояние, я выпил маленькими глоточками целый стакан водки. Отчего опьянел, разомлел и успокоился. К ночи успокоилось и мое горло. Хотя, встреченный через несколько дней, врач сказал, что лучше было бы все-таки вытащить – как бы кость не впилась в кишечник и не привела бы к нагноению и операции. Я на минуту сильно струхнул, но в молодости существует так много радостей, что той же ночью я начисто забыл об этом предупреждении[2].

С той поры я даже не смотрю в сторону рыбы, наложив на нее строгое табу. «Пусть едят другие» – считаю я, перефразируя известную латинскую поговорку. Может во мне живет память дальних-дальних предков, один из которых был рыбой и я не в состоянии есть своих соплеменников.


[1] Еще один повод считать мою бабку еврейкой. У нас было принято обедать в комнате, в отличие от большинства русских семей, которые даже до сих пор едят на кухнях.

[2] Мне повезло. А одному моему приятелю – нет. У него рыбья кость «всплыла» в кишках через семь!!! лет и отправила его на операционный стол. Особо ничего страшного не было – но все равно – неприятно.

Повящение Сталину, КПСС и СССР

В этот счастливый уже 60 лет для всего советского народа день. Я хочу привести стихотворение Александра Дольского “Оглянись не во гневе”. Мне кажется оно лучше всего выражает мое отношение к тем предметами, названия которых я поместил в заголовок.

Быть может, придут долгожданные сроки,
и правда пройдется по всем временам,
чтоб в будущей жизни усвоить уроки
и помнить опричников по именам.

Сокрытый вельможа, чиновник-кропатель,
кто, плоть надрывая, невинных травил,
один был доносчик, другой был предатель,
вот этот - завистник, а этот в крови.

И чтоб поминуть убиенные души,
твердим имена, и не хватит свечей.
но сон супостатов боимся нарушить.
Мы так уважаем своих палачей!

Легко и спокойно живут некрофилы,
и власть придержащей корявой рукой
карают идеи, романы, и фильмы
и честь воздают только за упокой.

а мы говорим полуправду лукаво,
и, все имена опустив между строк,
как будто себе оставляем мы право
другим преподать этот черный урок.

Как вырваться нам из трусливого плена?
Так ждали в тридцатых визита в ночи.
О жертве скорбим, преклоняем колена,
и о подлеце мы стыдливо молчим,

кто самых великих борцов уничтожил,
почти обескровил науку и рать…
мне облик его неприятен до дрожи,
я имя его не хочу повторять.

И я умоляю: судите злодея,
и бросьте Фемиде на чаши весов
погибших сердца, оскверненье идеи
и все имена лизоблюдов и псов.

Не ради отмщенья, а ради надежды,
что низость вовек не посмеет восстать,
и гений Российский не смогут невежды
насиловать и поворачивать вспять.

Оглянись не во гневе, а в смущеньи и горести,
не боясь от стыда и прозренья сгореть.
Назови свои беды по имени совести,
чтобы их узнавать, если явятся впредь.

1969-1972 гг. Дорога ложка к обеду

Я вырос в семье, в которой не было любви. Нет, я не хочу сказать, что меня не любили, хотя чувство матери к сыну, каким бы оно искренним не было, любовью не назовешь. Как я уже неоднократно писал – после развода, мать жила в полнейшем одиночестве никогда и не с кем не встречаясь. Как сама она говорила: «всю жизнь посвящая сыну». О мужчинах она отзывалась с иронией, пренебрежением и явным отвращением. «Идиоты» и «дураки» – было стандартной характеристикой лиц мужского пола. Пока я был мал – меня это веселило (наверное помните, что в детстве нет ничего смешнее, чем назвать приятеля дураком), но, войдя в свое второе десятилетие, я стал вздрагивать от подобных мамкиных слов, поскольку начинал уже ощущать себя не ребенком, не мальчиком, а почти-почти мужчиной. Мне стало казаться, что мать не захочет, чтобы я из мальчика превращался в «дурака» и «идиота». Как, в общем-то, и случилось.

Наверное по этим причинам в нашем доме не говорилось о любви и табу налагалось на все те слова, которые связаны с ней. Если мать хотела показать свое расположение, свою привязанность ко мне, то обнимала меня крепко-накрепко и говорила «сынулечка-роднулечка». Для нее это было самое главное выражение материнского чувства. Существовали еще два слова: «мой» и «родной», причем первым она сыпала настолько часто, что я стал сомневаться в том – принадлежу ли я самому себе или я просто какой-то мамкин предмет, вроде ее портфеля. Но Колька Пилясов успокоил меня, рассказав, что его мать про его отца только так и говорит: «мой пришел», «мой пошел», «мой сделал». И мы совместно решили, что это такая их бабская особенность называть близкого человека в предметно-принадлежном наклонении. На чем я и успокоился.

И только потом, через много лет, я понял этому причину – мать пыталась выказать тот факт, что мой отец ко мне не имеет никакого отношения. Я – родной, я – ее, а ему – не родной и чужой.

Повторю, что рос толстым и болезненным ребенком, поэтому много времени проводил дома, не оттого, что не хотел бегать и играть, а оттого, что вечно числился в больных и выпускать меня строго-настрого запрещалось. Поэтому я прочел много книг (все равно заняться нечем) и книги эти, часто, мне были не по возрасту. Считается, что детям интереснее «про войну», чем «про любовь», но мне было как раз наоборот. Видимо потому, что, как я ранее отметил, в нашем доме не было любви.

И пусть я не знал еще чувства плотской любви, но читая книги, внутренним инстинктом, прекрасно разбирался в написанном. Поэтому, когда я, будучи уже взрослым, попробовал их перечитать, то не нашел для себя ничего нового.

Бабка моя была не стара, но до удивления дряхла. В свои шестьдесят лет она выглядела древней старухой. Дни ее были сочтены. И она, как все умирающие люди, любила лечится. А поскольку была еще и грамотной, то читала много медицинских книг и журналов, среди которых самым любимым был «Здоровье». Чувствуя приближение смерти и будучи атеисткой, она увлеклась книгами о вселенной, тем более, что тогда только что началось освоение космоса – Гагарин, Титов, Леонов – эти имена не сходили с уст. И, соответственно, все связанное с космосом и астрономией бабка читала запоем.

Поэтому у нас в доме появилась книга Якова Щура «Когда», где рассказывалось о различных календарных системах, календарях и летоисчислениях. Благодаря ей я узнал очень много для себя нового, что вред ли мне рассказала мать и уж тем более – в школе. Были там статьи, о библейском календаре, о рукописях Кумрана и одна глава называлась «Дорога ложка к обеду». Для тебя, дорогой читатель, в этой фразе нет ничего таинственного. Тебе понятен ее смысл. А мне, восьмилетнему мальчику, может нередко и слышавшего слово «дорогой», но только в смысле антонима к «дешевый» эта фраза была очень загадочной.

Впоследствии я много раз вспоминал – говорила ли моя мать про что-нибудь или про кого-нибудь, что она ей «дорогА» или, что он мне «дОрог» и никак не мог вспомнить. Зато я неоднократно слышал от нее о «дорОгах». О «грунтовых дорогах», об «асфальтированных дорогах», о «проселочных дорогах» и даже о «лесных дорогах». Ведь мать, как раз тогда, стала работать проектировщиком и вся ее деятельность была связана с дорогами, хотя и проектировала она кабельные линии, но при этом все равно пользовалась дорогами. Поэтому в моем уме было только «дорОга». «дорОга» и еще раз «дорОга»… и ничего более другого.

Я ломал голову над названием силясь понять его смысл, но ничего не получалось. «Дорога ложка к обеду» – как это понимать? Мне казалось, что дорога ведет к обеду, поэтому она – как ложка. Пойдешь по дороге – придешь к обеду. Но, учась только во втором классе, я понимал, что в этом случае должно присутствовать смысловое тире, а его здесь не было. Так как же это понять?

«ДорОга ложка к обеду»???

Был еще вариант – «дорогА», следовательно за нее надо дорого заплатить! Но, в тексте не было ни слова о торговле. Опять я встал в пень!

И как не крутил я своими детскими мозгами, ничего другого придумать не мог. Как бабочку иголкой, так меня этой «дорОгой» прикололо к месту с которого я никак не мог сдвинуться. Не понимаю!!!

Думая я думал, а потом решил – ну это все к черту – вырасту разберусь. И как-то незаметно эта фраза вылетела из моей головы, поскольку, подрастя, я стал меньше болеть, а следовательно меньше читать. А тут и бабка померла и ее любимые книги уже больше не лежали на видных местах.

Сам не понимаю, почему я не попросил мать разъяснить мне смысл этого заголовка. Наверное сказалось и то, что матери вечно не было дома. Она работала в центре города и тратила на дорогу около полутора часов. Могло сказаться еще и то, что мать со мной только и делала, что сюсюкала «сынулечка-роднулечка» и больше ничего толкового не говорила. С другой стороны, я замечал, что мать очень мало знает и часто говорит, что не попадя, лишь бы не осрамиться незнанием. А после того, как я обнаружил ее диплом, набитый тройками, я вообще перестал ей верить. Ведь она мне врала, что училась превосходно. А может мне самому хотелось разобраться в этой проблеме. Не знаю…

Прошло несколько лет. Я уже учился в пятом классе, как вдруг, разговаривая с милой девочкой Надей Лисициной, я услышал от нее, что эта тетрадка ей очень «дорогА», поскольку она принадлежала ее любимому парню, который тогда уже ушел в армию. Она прижимала ее к сердцу и говорила – «ты не представляешь, как она мне «дорогА», как я люблю эту тетрадь». Слышать мне это было совсем неприятно, поскольку Надя мне нравилась. И наверное поэтому слова «она мне дорога» ревностью стучали в моей голове. Я стал успокаивать себя тем, что Надя старше меня на целых два года (эту бедную девочку два раза оставляли на второй год) и, конечно, на нас, сопляков, она и не смотрит. Мне надо было забыть о ней и искать подружек-ровесниц. Я вроде бы и перестал ревновать (у юнцов, и любовь, и ревность быстро проходят, равно как и ненависть), но что-то еще мне не давало покоя.

Я задумался… и понял, что меня будоражит слово «дорогА». Но почему? Почему это «мне дорогА» никак не давало мне покоя. Я ломал голову, время от времени повторяя «мне дорогА», «мне дорогА» и вдруг понял – конечно – глава из книги «Когда». И тут все встало на свои места! «ДорогА ложка к обеду» – правильно – перед обедом ложкой надо дорожить! А то чем щи хлебать будешь. Так и с голода сдохнешь! И пускай там разговор шел о евреях, у которых не было щей, а была чечевичная похлебка. Но ее тоже хлебали ложкой (в те годы я совершенно не представлял, что вилка – вошла в привычный обиход очень и очень недавно).

Вот как закончилась эта история. Это было последнее «бытовое» слово, смысла которого я долгое время не мог понять. В жизни мне еще много раз приходилось сталкиваться с непонятными словами, но все они были терминами и в обычной человеческой речи не употреблялись.

А Надю я все равно продолжал любить своей незатейливой детской любовью. И даже сейчас, через много-много лет, я сохраняю о ней самые теплые воспоминания. Тем более, что она раскрыла мне секрет женского тела. Но об этом – другая история.

2002 г. Баран у новой двери

Один краснобай-писатель, неподумавши, громогласно заявил, что красота, дескать, спасет мир. Наверное ему хотелось перещеголять Иисуса Христа и выставить себя в образе очередного Спасителя, нашедшего универсальное средство решения проблем человечества. Ведь Христу этого так и не удалось – Спаситель, Спасителем, а войны, эпидемии, болезни, уничтожают и калечат людей, принося им боль и страдания, несмотря на его пришествие.

Писателя можно понять – он хоть и был рожден в мезальянсе, но вращался в аристократической среде и рассуждал о мире благородных людей, начисто забыв о том, что на свете существует не только аристократия, но и простонародье, и даже самое настоящее «дно». Он не задумывался никогда над тем, что наше общество чем-то напоминает пирамиду – внизу оно намного обширнее, чем наверху. Поэтому обитатели дна – самая распространенная порода людей на земле.

Народная мудрость утверждает, что «свиньи звезд не замечают». И это прекрасно – «кесарю кесарево». Не замечают – значит и не притронутся. С людьми намного хуже. Люди все замечают и ко всему тянут свои руки. Любой видит красивое (здесь Достоевский прав), но критерии красоты у каждого социального слоя свои собственные (а об этом он умолчал, а может быть и не догадывался).

Пословица гласит «что русскому здорово, то немцу – смерть», вот также можно сказать, что красиво для дна, то другим – отвратительно. И главное (лучше сказать «самое страшное»), что каждый социальный слой претворяет их в жизнь, считая свои критерии красоты единственно приемлемыми для всего видимого мира. И это действительно страшно, поскольку приводит не только к непониманию между людьми, а чаще всего – к ожесточенным столкновениям.

И сразу вспоминается как в 2002 году я устанавливал себе новую дверь. Старая картонная уже износилась и потеряла вид. С одной стороны дело кажется проще простого – возьми, да поставь. А, на практике, все оказалось не так просто. В основном, на рынке присутствовали металлические двери кустарных организаций, дешевые и, соответственно, отвратительные и внешним видом, да и самой конструкцией – скрипящие петли, звонкие как барабан корпуса, плотно не прилегающие к коробке. Недалеко от них ушли и недорогие Мультлоковские двери[1], которые конструктивно были получше, но внешним видом не намного ушли от кустарщины. На склад я бы согласился поставить такую дверь, но в дом, в квартиру – никогда.

Деревянные же входные двери в нашей стране никогда не были в моде. Отчасти это объясняется ужасным российским климатом с дождями, снегами и громадными перепадами температур. Мой знакомый поставил в свою парикмахерскую деревянную дверь. Так через четыре года на нее можно было вешать надпись: «Здесь живут бомжи». Поэтому к нам хороших дверей не привозили, а продавали опять же российские произведения местечковых фабрик из массива дерева, которую через год-два поведет и.

Поэтому пришлось остановиться на металлической.

Приехав на стройвыставку и пройдя несколько этажей, я нашел дверь фантастической красоты. Она была достойна украсить Замок Графа Дракулы, – сделанная из темного, с патиной старости, металла, немного выпуклая, как рыцарский щит, крест-накрест усиленная тяжелыми стальными полосами с крупными круглыми заклепками. Обалдеть!

Интересно было узнать, что такой тип двери именовался «черепахой»

Но еще больше я обалдел, когда открыл ее! Внутренняя поверхность двери был сделана из пошленького ламината, достойного помойки, а не Замка, даже пусть и не графа Дракулы.

Начались долгие переговоры между мною и производителем, чтобы сделать дверь с «черепахой» снаружи и внутри. Удивительно, но они, то соглашались, то отказывались. Я, сгоряча, подумал, что они попросту выцыганивают деньги, но, впоследствии, оказалось, что им это, по какой-то причине, не по силам. Менеджеры, которые ничего не понимают в производстве, но боятся потерять крупного заказчика[2], говорили: «Да. Постараемся», а исполнители протестовали. Из-за этого возникло двухнедельное взаимное непонимание, которое я закончил просто, сказав «Да пошли вы на…» И начал искать другого производителя.

И нашел. Конечно очень скромную дверь, но выглядевшую практически, как обычная деревянная. На ней было почти не прослеживался металл, кроме торцевых частей. Что заставило меня остановить свой выбор именно на ней? Так это фрезеровка внутреннего полотна «под готику» с приятными вытянутыми формами окна готического собора. После «черепахи» она смотрелась как-то, я бы сказал, убого, но я вспомнил, что у меня есть большой латунный мальтийский крест привезенный с самой Мальты, который, как будто бы был специально сделан для этой двери. Он должен был лишить унылости ее плоскую поверхность. Поэтому я согласился, но только с одним условием – торец должен быть закрыт шпоном дуба. Производители согласились.

Делали ее в Клину, на предприятии Ветеранов Афганистана. Делали долго, наверное месяц, а может больше, но в конце концов сделали. Как потом признался их руководитель – это был первый и единственный, на тот момент, случай, чтобы у него заказали дверь, стоимость которой составляла почти 2000 долларов. Поэтому они сами толком не знали как ее делать и работали очень аккуратно, боясь испортить, поскольку материал был достаточно дорогой.

И вот наконец ее привезли мумифицированную в несколько слоев пленки и пенопласт. Устанавливали в личном присутствии руководителя, которой ею, по-моему, очень гордился и хотел увидеть как она будет выглядеть в реальной обстановке, а не в выставочном зале.

Устанавливали ее достаточно долго и шумно, так, что в конце концов разбудили моего юного соседа Мишу, тогда работавшего посменно. Мать Миши всю жизнь торговала в овощных палатках, отец, как всегда был неизвестен, а отчим – неплохой, в общем-то, человек, но запойный пьяница, теряющий во время запоя всяческий рассудок. Несмотря на такое происхождение, Миша вел удивительно трезвый образ жизни и работал программистом сим-карт. Он вытащился на лестничную площадку, спросонья, как раз в тот момент, когда дверь полностью была готова и руководитель, счастливый как ребенок, ее то открывал, то закрывал, демонстрируя мне плавность и бесшумность хода шариковых петель. Миша, протирая руками заспанные глаза, подошел к двери и прищурился. Протянул к ней согнутый указательный палец, поскреб покрытый семью слоями лака шпон дуба с ярко выраженной структурой и сказал:

– А, чего, ты, ее дерматином не прикрыл? Что ж она, теперь, такая ДРАНАЯ стоять будет!

Руководитель, который на вид действительно был ветераном Афганистана, скорчил такую мину, что казалось – еще секунда и Мише не миновать тяжких телесных повреждений.

Но все обошлось – тот вовремя отошел и, погладив дерматин на своей двери, сказал:

– Красота!

И я ему верю – для него это – красота.


[1] По цене до 1500 долларов. Кстати, сейчас Мультлок, стал выпускать красивые металлические двери, но уже прошло десять лет.

[2] Предварительный подсчет переваливал, через 3500 долларов.

Посвящается жильцам второго подъезда дома 24а по улице Большая Академическая.

Я уже неоднократно писал, что в нашем Коптеве, что либо оставить без присмотра нельзя – сопрут. Вот еще один этюд на эту тему.

Проходя по нашему Коптеву (да что по Коптеву – по нашей необъятной стране), то там, то здесь, на заборах, на гаражах, на стенах домов можно увидеть надписи «Путин – Вор», «Лужков – вор», «Мэр – вор», «ПЖИВ» и прочие оскорбительные высказывания в сторону людей высшего эшелона власти. (Интересно, что такие надписи я встречал и в Дагестане, но написанные на русском языке, отчего я считаю, что они сделаны не местным населением, а русскоязычной диаспорой).

На месте оскорбляемых я бы обязательно произнес ставшую классической фразу из бессмертного фильма «Процесс о трех миллионах»: «А вы? Не воры?!!» В нашем детстве была такая поговорка: «кто так обзывается, тот сам так называется». И это в полной мере можно применить к тем, кто марают город такими глупыми и вызывающими надписями. Я не могу назвать то, что Путин украл лично у меня. Зато могу сказать, что, лично у меня и моих знакомых, украли наши граждане.

Вчера, выходя из квартиры, в жутком дефиците времени, с огромными сумками в руках, я заметил у лифта стариковскую трость и сразу понял, что ее оставить мог только дядя Саша с пятого этажа. Он недавно стал ей пользоваться, в преддверии своего восьмидесятипятилетия и еще не привык к ней. Взять ее с собой я не мог, Вернуться в квартиру – тоже – слишком много сумок. Сев в машину позвонил в их квартире, в надежде сказать его дочери, чтобы спустилась за костылем, но к телефону, к сожалению, никто не подошел.

Дела торопили меня, я конкретно не успевал вернуться и забрать трость с собой, поэтому возложил все на милость божью и совесть своих соседей – «Авось не сопрут!»

СПЕРЛИ – перефразируя известную поговорку можно сказать – бог выдал и свинья съела. Встречаю сегодня Лену – дочь дяди Саши – спрашиваю – отвечает – нет! Не нашли!

Значит кто-то входящий или выходящий из лифта решил – зачем пропадать хорошей вещи – в хозяйстве пригодится. Какая мразь!

Вот они – истинные воры – которые крадут вещи у конкретных людей, а не абстрактного народа. И ведь посмотришь – один врач, два десятка пенсионеров, учительница, две медсестры, студент, школьник, четверо рабочих – не назову их плохими или же нечестными людьми.

И все-таки факто налицо – пропажа! Может быть не они сами, а их друзья и знакомые, которые могли приходить к ним вчера в гости. Все-таки воскресенье.

Только на двух людей я не могу погрешить: Славик и Сережка, конечно, выпивохи – но чужого не возьмут – ручаюсь. Сколько раз брали у меня в долг – возвращали до копеечки. У нас принято почему-то валить с больной головы на здоровую и обвинять пьющих людей во всех смертных грехах, а то и преступлениях. Но мой жизненный опыт подсказывает, что это совсем не так.

Я понимаю – виноват – не взял, не сохранил чужую вещь. Но неужели в этих многоэтажках никому нельзя доверять?

Неужели вокруг нас только воры?

Не те, мифические воры, о которых пишут на заборе, а реальные воры, которые могут вытащить кошелек, выкрутить лампочку в подъезде, прихватить забытую чужую вещь, изгадить лифт, стены, открутить ручку от двери. И после этого идти на митинг и орать «Путин – вор».

Какие мерзкие и лицемерные вокруг нас люди.

Нет – людишки!