В Летяжевку и обратно

В среде, так называемой, «советской интеллигенции» бытовало (да и сейчас бытует среди «российской») одиозное отношение к рабочим людям, которые априорно преподносились тупыми, недалекими созданиями, неспособными к восприятию прекрасного, к тому же, поголовно беспробудными пьяницами для которых вся жизнь заключалась в порочном круге между бутылкой и стаканом.

Не скажу точно, откуда вылезла эта классовая неприязнь, но, думаю, что из Великого Октября, когда Революция стерла социальные грани между людьми, обратив всех жителей страны в одну безликую «народную массу», в которой, сразу же после «рождения», началась сегрегация, по иным признакам, в том числе и по умственному. Тем более, что Красные превозносили грамотность, знания, ученость и прочие нематериальные человеческие достоинства.

Человеческая «обезличка» не получилась. Уничтожили богатых и бедных, даже средняков прикончили. Стали все одинаково малоимущими. И что? Общество не затихло как болото! Оно продолжало волноваться. Все живые организмы борются за первенство. Люди тоже. Никому не удается остановить эту борьбу, поскольку она заложена свыше. Даже конченные алкоголики и наркоманы, которые мало чего человеческого сохранили в своем облике, и те пыжатся пытаясь превзойти друг друга, хотя бы разговорами о выпитых или принятых дозах. Люди всегда разобщаются, чтобы объединиться и объединяются, чтобы разобщиться.

И вот «народная масса» сразу же разделилась на грамотных и неграмотных, на умных и дураков, на получивших образование и не получивших его, на трезвых и на пьющих. Естественно, что между этими, теперь уже не классами, а сегментами, тотчас началась игра в «Царя Горы». Каждый сегмент пытался показать, что он вышпе всех остальных. Грамотные воротили нос от неграмотных, трезвые от пьющих, трезвые образованные от трезвых без образования и так далее. Поэтому с первых дней Красные начали бороться, то с пьянством, то с неграмотностью, пытаясь сгладить волны житейского моря. Но это не помогало – общество никоим образом не успокаивалось. Выглади его в одном месте – оно забурлит в другом. Что мы и видим во борьбе футбольных болельщиков, поклонников людей искусства, уроженцев различных мест и прочих, и прочих народных сегрегациях.

А поскольку, когда пьешь, учиться трудно или скорее невозможно, то в образованные выбивались, в основном, люди непьющие. Которые, естественно, чтобы подчеркнуть свое мнимое превосходство, записали всех, не получивших образование, то есть рабочих, в пьяницы. Хотя, мне кажется, единственная разница между интеллигенцией и рабочими заключается в бесхитростности рабочих. Они никогда не пытаются показаться другими, чем есть на самом деле, чего не скажешь об образованных людях. Эти запросто напустят такого туману, что конченный наркоман или алкоголик, покажется великим художником или ученым, Хотя при более внимательном рассмотрении истина будет замечена.

Но это, как говорится, «присказка не сказка – сказка будет впереди». Она нужна, чтобы понять события, описываемые в этом рассказе. Дело в том, что, и я, и Ирина получили высшее образование и вращались в среде детей рабочих, которые перешли в новый, высший, по их недалекому мнению, сегмент – интеллигенцию, где рабочий человек считался безбашенным и насквозь пропитым. С какой-то стороны, такое отношение легко объяснялось тем, что у высшеобразованных личностей, дома оставались пьяные отцы рабочего сословия. Поэтому противостояние год от года только усиливалось, с ростом числа тех, кто получил высшее образование.





Светлана уезжала в Саратов. Не помню почему раньше нас – видимо ей нужно было подготовится к институту. Не помню…

Поезд на Саратов шел из Балашова через разъезд Летяжевку, что в десяти километрах от Турков. И мы с Ириной отправились провожать Светлану на поезд. Есть в русском народе такая привычка – провожать друг друга до поезда, да самолета, до последнего приюта. Дойти толпою до последней черты и бросить одного.

От Турков до Летяжевки ходил местный поезд, который Ирина называла Турковским экспрессом, из двух или трех вагонов. Двигался он достаточно медленно и делал, по-моему, две или три остановки на этом недлинном пути.

Летяжевка[1] – достаточно крупный разъезд с четырьмя или пятью рельсовыми путями. При этом Турковский экспресс подходил к левому крайнему пути разъезда, а поезд на Саратов – к правому, поэтому приехавшие на нем организованной толпой переходили через все рельсовые пути. Что было очень неудобно, поскольку движение на ветке Ртищево-Балашов было на редкость оживленным. Я несколько раз пересаживался в Летяжевке и каждый раз при переходе путей приходилось пережидать проходящий состав. Удивительно – сколько же поездов ходило там.

«И какой русский не любит быстрой езды» – сказал Гоголь, тем самым подчеркнув проворство и торопливость русского народа, порою в ущерб собственному здоровью или даже самой жизни. Провинциалы обвиняют москвичей в поспешности, но это неправда. Проводя летние месяцы в различных провинциальных городах России, я заметил, что местные ходят не медленнее, если не быстрее. Просто в таких городах людей намного меньше и быстрота их перемещения не производит такого впечатления, как орды москвичей, выходящих из метро или штурмующих дешевые супермаркеты на новогодних распродажах.

Спешка неоднократно приводила к трагедиям. Я насмотрелся на множество ужасных результатов прыти, и пешеходов, и мотоциклистов, и водителей на дорогах страны. В той же Летяжевке несколько раз попадали люди под поезд, причем один случай был совсем недавно. Кроме поспешности русские страдают еще синдромом «края» подходя непосредственно к тому месту, где начинается опасность. Выдержать интервал они не могут. Я постоянно вижу, как в любую погоду, пешеходы переходя улицу становятся на самый краешек бортового камня, в метро или на железной дороге – на самый край платформы. Зачем? Они, по-моему, и сами не знают. Вот тянет их какая-то неведомая сила (наверное глупость) подойти поближе-поближе к опасности, как бы бравируя своим пренебрежением к ней. Ну, как всегда, это до поры до времени. В Летяжевке на моих глазах убило мужчину, который слишком близко подошел к проходящему поезду, упавшей с него доской. Стой он метра на два подальше жил бы и жил, а потом все равно бы умер и даже, возможно, с гораздо большими страданиями. Так что и не знаешь – что и лучше?

Я человек осторожный и аккуратный, хоть иной раз и находит на меня этакая купеческая удаль, но очень редко и по необъяснимым причинам. Поэтому мы не спеша перешли пути и стали ожидать поезда на Саратов возле здания вокзала. Он отправлялся где-то около полуночи. Слава богу, что от Балашова (отправного пункта) было недалеко и поезд, если и опаздывал, то всегда только на пять-десять минут.

Неожиданно как-то стал накрапывать дождик. Был конец августа – в этих краях еще достаточно теплый период, но этот ночной дождь был отнюдь не теплым, да и ночи, здесь, в умеренно континентальном климате бывают иногда очень даже прохладными. Но одно дело ощущать их прохладу выходя ночью на двор, а другое – мокнуть под дождем в десяти верстах от уютного теплого дома.

Дождь все усиливался и усиливался. Стало ясно, что он быстро не прекратится. Что делать? Доедем до Турковского вокзала на поезде, а дальше? Под дождиком идти и идти. Мы легко одеты, с собою – ни зонта, ни плаща. Косовато как-то получается. Выход один – найти того, кто из числа провожавших, едет в Турки.

Мы простились со Светкой и отправились на поиски машины. Собственно говоря, искать было нечего – на площади ничего не было, кроме мотоцикла с коляской, езда на котором в такую погоду была равносильна самоубийству.

И тут я заметил, что в самом темном углу притаился грузовичок с кунгом[2]. Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что какой-то туркач довез свою родню до поезда на служебной машин и теперь порожняком пойдет обратно. Надо было его побыстрее загрузить попутно. Хотя я знал, что он никуда не денется. Приближающийся поезд закрыл переезд и трогаться ему смысла не было.

Мы подошли к машине и постучались. Водитель чуть приоткрыл дверь, чтобы дождь не попал в кабину. Я попросил его довезти нас до Турков, он согласился и сказал, чтобы мы залезали, поскольку он еще не запер двери. Говорил он очень невнятно, поскольку руки его были чем-то заняты и он не вынимал сигареты изо рта.

Мы с трудом, цепляясь за мокрый скользкий кузов залезли в кунг. Внутри было холодно и очень темно, но зато сухо. Вдоль стенок были деревянные лавки – я их нашел скорее на ощупь, чем разглядел. Мы сели распрямив, уставшие от долгого стояния, ноги. Буквально через минуту я услышал, что водитель запирает снаружи двери кунга, чтобы не дай Бог они не раскрылись и не отломились на разбитой турковской дороге. Я прокричал, уже через закрытые двери, чтобы он остановил нас за мостом, с трудом расслышав ответное «да» и мы поехали.

Я не ездил в кузове грузовика со времен воинской переподготовки, то есть пять лет. Когда тебе всего двадцать семь, то пять лет кажется таким большим сроком, как будто бы это было в прошлом веке. И я успел забыть все тонкости этого вида передвижения. Тем более, что мы ездили тесно прижавшись друг к другу с тентом, где были металлические держала за которые можно было ухватиться, а тут – самокроенный кунг, темный как могила, в котором может и были какие-то поручни, да разглядеть их в темноте не представлялось возможным.

Выехав на прямую, автомобиль показал нам, что переживает лягушка в футбольном мяче во время футбольного матча. Нас кидало из стороны в сторону, мы пытались за что-либо ухватиться, но руки соскальзывали, поэтому, сцепившись друг с другом мы болтались по кузову из стороны в сторону, как плохие матросы на каравелле Колумба в жестокий шторм. Пока я, случайно, не наткнулся на какое-то подобие поручня. Подтянувшись, я прижал Иринку к углу кунга. Сразу стало легче. Хоть нас и продолжало немилосердно трясти и подкидывать, но мы обрели опору и не мотались из стороны в сторону, что давало возможность подумать о чем-либо ином, кроме как о том, чтобы за что-нибудь ухватиться.

Я заметил, как маленькое оконце посветлело, намекая на то, что дождь, видимо, заканчивается. По шуму дождя это сделать было невозможно, поскольку его мы перестали слышать за шумом автомобиля сразу, как только тронулись. Необычность обстановки, близость любимой женщины, ночь… На меня нахлынула романтическая волна…

А с Иринкой произошло что-то не то. Видимо на нее повлияли пируэты, которые выделывал водитель, объезжая все ямы и рытвины на разбитой вусмерть дороге. Это тебе не Турковский экспресс идущий по рельсам на бетонных шпалах. Автомобиль, то разгонялся, то тормозил, метался, то вправо, то влево, как загнанный зверь. Ирина явно испугалась… испугалась всего происходящего. Впервые я видел ее такой. Резким нервозным голосом она стала допытываться у меня – разглядел ли я водителя? а как он выглядит? а не вдрабадан ли он пьян? Потом начались «воспоминания о будущем»: как бы он нас не вывалил в кювет, вообще – а куда мы едем, а вдруг он нас убьет. Ведь рабочие все пьяницы… идиоты… и грабители. Мы одни на этой темной дороге, что случись – нас хватятся только утром. Она лопотала это быстро, несколько раз возвращаясь к уже сказанному, путалась в словах – в общем вела себя так, как ведет себя человек, охваченный страхом.

И чем больше она говорила, тем меньше оставалось романтики. Я с сожалением взглянул еще раз на окошко, освещенное луной и начал успокаивать Ирину. Что хотя и не разглядел в темноте, ни лица, ни состояния водителя, но судя по разговору – парень он молодой – наших лет. Нормальный парень, явно опытный, раз мы проехали наверное уж треть дороги и до сих пор не перевернулись. От этих слов она спужнулась только сильнее. Молодые – сказала она – они не только работать, но и пить не умеют. Пожилой и пьяный до дома доберется, а молодые только гоняют.

Вряд ли нашу езду можно было назвать гонкой. Да и то, что водитель ехал не тупо по прямой, а объезжал препятствия, говорило о том, что дело он свое знает на «отлично». Может он и пропустил немного – так это не помеха – знаю по собственному опыту.

А она продолжала что-то бормотать по поводу пьяных водителей, аварий, несчастных случаев… Причем настолько самозабвенно, что все мои попытки перевести разговор в другое русло, не увенчались успехом. Несмотря на то, что окошко снова ярко осветила луна, указывая на то, что дождь почти закончился и, что идти мы будем до дома, пусть и по мокрому, зато не под дождем, бедная перепуганная Ирина ни на что не обращала внимания. Она была как маленький ребенок, смертельно испугавшийся темноты, который успокоится только тогда, когда включится свет. Прижавшись ко мне, она, вероятно, считала минуты – неоднократно переспрашивая сколько мы уже едем. Я отвечал, глядя на светящийся циферблат часов, но ей спокойнее от этого не становилось.

Меня сильно удручал тот факт, что я никоим образом не могу привести ее в равновесное состояние. Я понимал, что она боится не факта несчастья, а того, что я не смогу ее спасти. Глядя на окошко, которое на меня навевало романтическое настроение, она прагматично отметила, что если мы завалимся на бок, то я не смогу вылезти через него – настолько оно мало. Я остро ощущал свое бессилие, чувствуя себя никчемным слабаком, маленьким мальчишкой, пустым местом, раз любимая женщина не видела во мне защитника, не находила во мне опоры и уж точно не ощущала себя, «как за каменной стеной». Все мои слова она пропускала мимо ушей, ожидая того момента, когда вся эта мука окончится.

В который раз я ощутил сложность отношений между ровесниками. Да, женщины нуждаются в мужчинах постарше!

Мы ехали уже более получаса и, по моим подсчетам, должны были приближаться к дому. От этого Ирина вообще запаниковала и стала уверять, что перед домом такой страшный спуск (как будто бы я его не видел) – не прямой, а с изгибом, и что при виде его ей всегда не по себе. Ужас! Что если водитель и был не слишком пьян, то по дороге наверное прихлебнул и теперь уже точно ничего не соображает. Запросто рухнем в ручей и захлебнемся – ведь двери заперты и нам не выбраться – нас не найдут, нас не спасут… После этих слов ее стало трясти, а тут грузовик еще и откровенно пошел на спуск. Я дышал ей прямо в губы, пытаясь согреть, потому что чувствовал, как холодно ее лицо, но это не помогало… мне показалось, что на этом очень и очень недлинном спуске, она попросту перестала дышать…

Грузовик выкатился на ровное место, скрипнули тормоза, забитые за дорогу грязью, и я почувствовал, что мы остановились. Услышал как скрипит замок и распахиваются двери. «Ну что? Живы?» – раздался бодрый и веселый голос молодого водителя – «дорогу каждый год ремонтируют, ремонтируют, а толка все нет – разбивается в божий прах. Фару грязью закидало. Не видно ничего, а вылезать в такую грязь и протирать тоже не сахар. Лучше не торопиться».

Я спрыгнул на землю, и вытащил полуживую Ирину. Водитель заметил ее состояние и сказал: «О! Как растрясло! Непривычны молодые, да городские, к грузовикам – им такси подавай. А моя мать всю жизнь в кузове на поля моталась». Я ухмыльнулся, а Ирина не произнесла ни слова. У нее только начала утихать дрожь.

Как я и думал – водитель оказался абсолютно трезв и уже потом Ирина даже вспомнила его – он жил где-то по соседству, неоднократно попадаясь ей на глаза. Но она никогда не знала, что он шофер. Мы перебросились парой ничего не значащих слов и разбрелись по домам, ведь время было позднее.

И только потом, дома, когда мы уже отдохнули и отогрелись от этого ночного вояжа, Иринка сказала мне: «Теперь я понимаю, почему мой отец спился – попробуй поболтайся вот так в кузове изо дня в день. Поневоле после такого напьешься». Она тряхнула плечами и было видно, что ее сильно передернуло.


[1] Интересно отметить, что в России, как всегда, все поставлено с ног на голову или, как говорится, «напопа». Поселок, примыкающий к станции Летяжвка, именуется Семеновкой, а сама Летяжевка – километрах в шести.

[2] Кунг – Кузов Универсальный Нулевого Габарита. Специальный жесткий кузов для военных автомобилей, совпадающий по габаритам с кабиной, устанавливался после войны на грузовики СССР и стран Варшавского договора. Позже название было перенесено на любой жесткий (не тентовый) кузов грузового автомобиля. Сейчас кунгом называю даже жесткие съемные крышки пикапов.

Как кошка с собакой

В середине 1980-х годов судьба неожиданно свела меня с очень удивительным человеком, фотографом по профессии, но, по своей сущности, очень талантливым художником – Борисом Томбаком. Встретились мы неожиданно – на кладбище Донского монастыря, куда он пришел в поисках материалов для съемок, а я – поглазеть на сваленные в кучу надгробия, фрагменты Храма Христа Спасителя и прочие архитектурно-скульптурные обломки. Встретились и, ни с того, ни с сего, разговорились. Тогда я старался, по возможности, беседовать с теми, кто старше меня – хотелось перенять их опыт, поднабраться знаний. С ровесниками мне было не интересно. Ну, кроме женщин, конечно. Ведь несчастье моего детства состояло в том, что я рос без отца и с мужским опытом, мужским взглядом на жизнь был почти не знаком. С другой стороны – круг моих знакомств был очень ограничен. В основном, научные работники и сотрудники учебных и научных институтов, именно те, которых называют социальной прослойкой, интеллигенцией. А меня тянуло к людям иных социальных слоев, совершенно непохожих профессий и специальностей. Я хотел не ограничиваться узким (и скучным как мене казалось) мирком науки, а узнать как можно больше, и об этом мире, и о людях его населяющих. Наверное поэтому я так и не стал ученым, да и в интеллигенции не удержался тоже.

Так вот, в разговоре, Борис Исаевич, проронил очень мудрую фразу, о том, фотоаппарат следует постоянно держать при себе, поскольку мало того, что все события в жизни внезапны и неожиданны, так они еще мимолетны и быстротечны. Все события в жизни – уверял меня он – подобны облакам на небе – только вгляделся и рассмотрел, не успев еще осознать что увидел, а их уже нет!

Я запомнил, но претворить в жизнь это не сумел. Фототехника того времени измерялась в килограммах и для переноски была не удобна. Только с 21 века появились фотоаппараты достаточного качества размером менее сигаретной пачки, которые можно положить в карман, держать в руках и прочее. А тогда даже простенький «ФЭД» или «Смена» требовала для переноски как минимум небольшую сумку.

Сколько были ситуаций, когда я сожалел о отсутствии в моих руках фотоаппарата… Один раз это было в Турках…

Не могу сказать точно в где это было. Помню, что мы пошли от нашего дома на реку и, спускаясь по какой-то улочке к Хопру, заметили на крыльце домика большого котяру, мирно спавшего на разогретых ярким солнцем досках. Почуяв наше приближение, кот насторожился, затем приподнял голову, а когда я стал подходить еще ближе с приветственным «кис-кис» (ну люблю я кошек) – с неприкрытой неохотой поднялся, выгнул спину и зашипел. Видимо он, таким образом, хотел сказать мне – проваливай!

Но я, как всякий котолюбец, не уходил, чтобы получше рассмотреть это недружелюбное животное. Кот продолжал пошипывать, но я не уходил. Тогда его шипение перешло в какой-то сдавленное «мя-у-у-у-ш-ш-ш»…

И в тот же момент откуда-то. Может из открытых дверей дома, может из-под крыльца – заметить мне не удалось – выскочил огромный кобелюка, который залился громким лаем. Он встал в боевую стойку на крыльце, мордой в направлении меня, а котяра, опасливо пригнув голову спрятался под его брюхом, ровнешенько уместившись между передними и задними лапами. Пес продолжал лаять, задирая кверху морду, а кот осторожно поглядывал из-за его лап – не ушли лм мы наконец.

Умилительная картина – брешущая собака, прикрывающая собою кота. Необыкновенное братство двух непримиримых врагов. Монтекки, защищающие Капулетти. Такое, хоть и говорят, что нередкость, но увидеть можно только раз в жизни.

А фотоаппарат? А он остался дома!

Я побежал назад и минут через десять вернулся… но кота уже и след простыл, а пес, который продолжал сидеть на крыльце, несмотря на дневную жару, даже не подумал на меня лаять.

Я походил-постоял рядом, но кот не возвращался.

Отличный кадр сохранился теперь только в моей памяти.

Через некоторое время мы зашли в этот дом, поговорили с хозяевами животных, которые подтвердили неоднократную защиту кота псом от чужих собак и бродячих котов. Мы хотели попробовать повторить композицию, но насильно подпихнуть кота под собаку не удавалось – кот упирался как шальной. Пес тоже не стоял на месте и поминутно переходил с места на место. Стало ясно, что надо повторить не композицию, а ситуацию. Но, после того, как мы мирно побеседовали с хозяевами, животные вообще перестали на нас обращать какое-либо внимания, переведя нас из категории врагов в друзей хозяев. Несмотря на то, что нам удалось усадить кота на крыльце, сколько бы я не походил по дорожке к дому, он не реагировал на меня абсолютно и даже, без никакого страха, дал себя погладить и почесать за ушком. Вот мерзавцы!

Хозяева порекомендовали найти кого-то незнакомого, вроде как меня – москвича, в надежде на то, что события повторятся. Но как найти такого в Турках? Мы погоревали, да и забыли об этом, поскольку были молоды и любили друг друга.

 

Вечер с керосиновой лампой

Ретро всегда в моде. Человечеству свойственно боготворить все старое, старинное[1], уже умершее и пока еще умирающее. Видимо, это побочный эффект, заложенного богом в наше сознание, уважения к старшим, к предкам, без которого мы бы заботились только о своем потомстве, оставляя старых и немощных умирать с голоду. И, также, как мы пестуем своих больных слабеющих родителей, мы носимся вокруг старого, развалившегося, позабытого и никчемного. В разумных пределах это даже и неплохо, но, когда разумность теряется, прорастает мерзкая некрофилия. У русских, как и у большинства варварских народов, уничтоживших Античную цивилизацию и захвативших Европу, рамки разумности очень расплывчаты. Видимо поэтому мы и поклоняемся умершему Богу, верим в чудодейственность трупов (святые мощи) и, в довершение всего, выставили напоказ мертвую голову своего коммунистического вождя.

И как не стремимся мы вперед, как ни стараемся приобрести, что-то новое ппрогрессивное, чтобы, хотя бы на карачках, но вползти в будущее, нет-нет, да и дадим себе слабинку – притащим старинные вещи или порядки.

Вот так и мы – выросшие при электрическом освещении, в особенных случаях, чтобы подчеркнуть торжественность момента, возвращаемся назад, к свечам, каминам и лучинам. Совершенно на задумываясь над тем, что наш, уже давно электрический мир, попросту не приспособлен для этого. А главное – наше сознание ушло уже далеко вперед от этого, следствием чего становится порча мебели и одежды, ожоги, пожары и прочие неприятности.

Свечей, по жизни, я всегда боялся – опасность незащищенного огня ясна любому, кроме совсем-совсем глупых людей. Но вот какие подвохи таит в себе, казалось бы защищенный, огонь от керосиновой лампы я толком и не представлял. До тех пор, пока…

…пока не приехал в Турки. В маленьких городах, равно как и в деревнях, электроснабжение всегда не на высоте. То мощность падает, а то и вообще отключается, особенно в непогоду.

В тот день весь вечер вокруг поселка ходила гроза. Как обычно бывает в наших широтах – гроза собиралась весь день. То неожиданно хмурилось, то невесть откуда налетал свежий ветер, разгоняя солнечное марево, но буквально через минуту-другую все возвращалось на круги своя. Становилось снова солнечно, снова тепло и даже жарко. Но после обеда на горизонте замаячила темная полоска – верный признак надвигающийся грозы. Она будто бы играла с нами – темная полоска перемещалась, то влево, то вправо, то становилась шире и темнее, то почти исчезала совсем, оставляя легкую облачность на самом краю горизонта. Творилось то, что называется в народе: «гроза играет».

Но все рано или поздно заканчивается. Часам к восьми грозе наскучило дурачится и она разразилась таким ветром и таким ливнем, что крыша загудела от дождевых струй, а окно затянуло молочной пеленой, будто бы туманом и из всех щелей потянуло холодком. Потом громыхнуло, затем еще раз и еще… Гром становился все громче, а молния все ярче. Темнело… вечер заканчивался, а гроза продолжалась. Мы в доме зажгли свет и от этого почему-то за окном сразу стало темнее.

Сверкнула молния, озарив нашу комнату через маленькое окошечко после чего за окнами посветлело, причем как-то резко. Я даже сразу и не понял, что это выключился электрический свет. Судя по всему – молния, несмотря на громоотвод, попала в трансформатор, который висел на столбе прямо за нашим домом. Довольно распространенное явление.

Хоть я и был знаком с электрикой, но даже при наличии изоляционной штанги, в такой дождь, да и даже после него в жуткую сырость, соваться к рубильнику было настоящим самоубийством. Поэтому я решил, что нашей улице пора ложится спать, а сам вышел на террасу, поскольку заметил, что ливень стал ослабевать и скоро превратится в небольшой дождичек.

Я стоял и смотрел на свой огород, залитый водой, похожий на большую грязную лужу, на загончик для скота и думал – наколько же быстро все сохнет здесь – на стыке Саратовской и Тамбовской областей, в отличие от моей Москвы. Ведь после такого ливня у нас неделю бы не высыхала грязь, а здесь – завтра проснусь и не узнаю огорода – будет такой же как и в прошлое утро и лишь чуть-чуть влажная земля напомнит о прошедшей грозе.

Пока я рассуждал, за окнами стало совсем темно, да и на террасе тоже. Я что-то такое вымолвил по поводу того, что жаль что света нет – вроде ложиться спать еще рано, можно бы и почитать. А Иринка сказала, что есть заправленная керосиновая лампа, которой мама иной раз пользуется, когда в темноте выходит на улицу. Ведь в то далекое время, хоть фонарики и продавались, но батареек было не сыскать. Даже работникам Райпо.

Мы взялись ее искать и скоро, пыльная от долгого неиспользования, керосинка была водружена на стол. Это была настоящая керосиновая лампа столетней давности. В моем доме были керосинки, переделанные мною еще в десятом классе под электролампы. Но они были современные (то есть 1975 года выпуска). А эта штуковина, потемневшая от времени, прожила долгую жизнь. Она освещала избу еще в те времена, когда здесь никто и не предполагал о существовании электричества. Светила сквозь ужасы Великого Октября и Гражданской войны, и в разгул НЭПа, и в предвоенную голодовку, и в войну, и в послевоенную голодовку, и только буквально последние лет двадцать находилась на заслуженном отдыхе.

Хорошо, что у нас был какой-то чистящий порошок и мы в отблесках заходящего солнца, а вообще-то в темноте и наощупь, начистили ее до свинячьего хрюканья. Я снял стекло и торжественно зажег лампу. Слабый огонек занялся и осветил террасу. Фантастика – от этого желто-желтого света неожиданно стало значительно теплее, по углам заметались длинные загадочные тени. Мы не привыкли к такому освещению – обычно горит верхний свет или настольная лампа с абажуром. А здесь – огонек стоящий на столе, к тому же непрерывно меняющий, и яркость, и форму. Терраса превратилась в театр теней. Мы минут пять просто смотрели как колышутся наши тени на стенах. Потом лампа вовсю разгорелась и стала гореть ровнее, но при этом сильно слепила глаза. Мы порылись на полках и нашли металлический абажур.

Надев его мы создали настолько уютное, настолько домашнее, настолько интимное освещение, что ничего читать уже не хотелось, а хотелось просто сидеть и смотреть на теплый свет, на темный потолок с круглым пятном света, чем-то напоминающим луну, на начинающуюся ночь за стеклами, на просветляющееся небо, подсвечивамое восходящей луной. И ни о чем не думать.

Это был пик романтичности – момент наивысшей красоты. Мы сели вдвоем на лавку за грубосколоченный деревенский стол. Иринкаа прильнула ко мне на плечо я обнял ее и стали упивались красотой происходящего, своей молодостью и неожиданно выпавшим на нашу долю счастьем.

Но это было недолго!

Через некоторое время – началось…

… я заметил, что края лампового стекла закоптились и совершенно непроизвольно провел по краю стекла пальцем, тотчас почувствовав сильный ожог. Черт! Мы привыкли к электрической лампочке, что она горячая, поскольку внутри горит спираль. Но плафоны у электроламп всегда холодные. Ну может быть и не холодные, а теплые, во всяком случае – рук не обжигающие. Я чертыхнулся и пошел отмачивать палец в холодной воде.

Аромат романтики быстро улетучивался. С болью в пальце я вернулся к столу и стал разглядывать лампу уже не как эстет-романтик, а как прагматик-инженер. В таком качестве я сразу же заметал, что из нее, помимо света, выбиваются еще и черные хвостики дыма. Приподняв глаза, несмотря на тусклое освещение, я заметил темное пятно на потолке. Господи, боже – еще и потолок мыть!

Романтика сникла, а потом исчезла совсем будто бы выключили выключатель. Будничная рутина возникла передо мной как лик судьбы в оконной раме – мыть потолок!

Теперь керосиновая лампа уже не вызывала у меня никакого интереса. Моим желанием было погасить ее поскорее, пока она не зачернила весь потолок, и лечь спать. И тут-то я понял, что керосинка не лампа: щелк – горит, щелк – не горит. У нее есть регулятор яркости, двигающий фитиль вверх-вниз, но выключить лампу им нельзя, иначе горячий фитиль провалится в керосин и фиг знает чего там произойдет. В старые времена существовали специальные колпачки на длинной ручке (тушилки), которыми накрывали фитиль и притушали его. Ирина даже помнила, как мама им пользовалась. Но сколько мы с ней его не искали – найти не смогли.

Ладно. Пришлось тряпкой аккуратно снять стекло вместе с абажуром. Какая огненная! Светит скверно, зато как греет! И стекло и абажур были попросту раскаленными. Чтобы не портить стол я поставил их на журнал «Наш современник», отчего тот сразу же стал тлеть, но не загорелся. Образно говоря – воды в нем было очень много. Мерзкий журнальчик, зато очень модный в то время.

Попытка погасить фитиль алюминиевой кружкой не удалась, поскольку она оказалась намного больше. Попробовав задуть керосинку как свечу, я убедился, что она не только горит, но и разбрызгивает вокруг себя капли какого-то горячего масла, которые обожгли меня до матерной ругани. Тогда, устав от бесплодных попыток, я придавил злополучный фитиль старой тряпкой, которая тотчас затлела и мне пришлось ее быстренько вышвырнуть на улицу. Но этого хватило, чтобы всю террасу заполнила вонь паленой кошки, от которого засвербило в носу и заслезилось в глазах. Ирина, не желая нюхать эту гадость, ушла со словами: «Только не спали весь дом!»

Когда утром я вышел на террасу, то просто ужаснулся – на потолке была огромная черная клякса, отдаленно напоминающая осьминога. При свете дня грязи оказалось раз в десять больше, чем я заметил ночью. Боже мой – подумал я – работа предстоит нешуточная.

Хорошо, что на этом все и закончилось – дом не сгорел, керосинка не грохнулась со стола и не залила всю террасу керосином, журнал не загорелся, зато из него можно было вынимать кружочки, прожженные стеклом практически до его середины. Вот только пропала кошка Ксюша и не разложила традиционных мышек на крыльце. Но тут я вспомнил о тряпке – конечно! От такого запаха любая уважвющая себя кошка, забьется в дальний угол. Я вышел и закопал ее в дальнем углу огорода. Подействовало! Не прошло и получаса, как Ксюшка пришла за своим утренним молочком.

Про то, как мы часа три отмывали потолок, я умолчу. Каждый читатель представляет, что значит отмывать потолок в деревенском доме сделанный из фанеры и покрашенный белой краской.

А мама сказала нам, что если хотите, ребята, романтики, то лучше зажгите свечи и при этих словах ее лицо как-то изменилось, а глаза заблестели – было видно, что со свечами у нее связаны какие-то очень приятные воспоминания.

Но мы хором сказали – нет! Нам больше такой романтики не надо. Лучше посидим на берегу Хопра и посмотрим на луну. Вот это романтика.

 

2012 г. Прощай "Лампочка Ильича"

Я не смотрю бесплатный телевизор – не то, чтобы новости меня совсем не интересовали, а скажем так – меня интересует только то, что меня интересует. Поэтому я считаю вправе выбирать для себя то, что я хочу и от того, от кого хочу.
Моя теща, наоборот, по старой КПССовской повадке – привыкла нести в массы то, что ей вдалбливали в программе «Время». На-сколько же въелась эта поганая идеология в хилые мозги СССРов-ского простонародья , что четверть века прошло, как все это закон-чилось, нет уже, ни программы «Время», ни КПСС, ни партсобраний, ни Первой программы, а привычки… привычки остались!
Поэтому, привыкшая повторять то, что ей рассказали по телеви-зору, теща, пытается донести до нас свет Первого канала - достой-ного преемника Первой программы. Чаще всего ей это не удается, из-за моего: «мама уйди, пожалуйста!» Но, иногда, застав меня врасплох, она начинает проводить политинформацию. Я понимаю насколько ей этого хочется – наверное она представляет себя два-дцатилетней – свое первое партийное собрание, свою первую по-литинформацию . Да, согласен, встреча с юностью всегда приятна и не важно где ты был и что ты делал – важно вспомнить себя молодым, свои самые лучшие денечки. В таких случаях, заметив некий нездоровый огонек в ее глазах, я не чиню препятствий – пусть на нее нахлынут приятные воспоминания.
И вот – открывается дверь и входит мама с откровенно заговор-щицким видом. Заметив, что в нашей комнате тихо, с порога начинает: «Вот, что творится в нашей стране!»
Многообещающее начало, переходит в скучный рассказ о энер-госберегающих (которые лет 50 назад, назывались люминесцентными) лампах, которые, по мнению телепропагандиста, и по качеству-то плохи, и зрению-то вредят, и ломаются-то быстро, и… вообще виноваты во всех грехах, кроме, быть может, первородного. Ко всему в довершению, наши, рабочее-крестьянские лампы, запрещают выпускать. Теща говорит, говорит, говорит, как глухарь на току или как выступающий на партсобрании – видит, что никто не слушает, но продолжает говорить. Почему? Да потому, что так – НАДО!
Я же сказал: привычки – не искоренимы.
Я нахожу в ее выступлении момент, когда она делает глубокий вдох, чтобы разразиться этим словесным поносом еще минут на пять и вставляю вопрос: «Мама, а у нас какие лампы?»
– Какие… какие… – нерешительно, путаясь в словах, как в густой траве, произносит она. И вдруг выпаливает – лампочки Ильича!
Вот это фраза! Я даже вначале не понял ее смысла, но потом как-то сама-собою всплыла в памяти старая Волоколамская дорога, деревня Кашино, которую я неоднократно проезжал, музей и памят-ник «лампочки Ильича». Во как! Призываю в свидетели Аллаха, что эту фразу ей продиктовал телевизионный массовик-затейник. Додуматься до такого моя теща, несмотря на свою верность коммунистической партии , сама бы не смогла.
У нас завязывается небольшой диалог, который, для понимания происходящего, я предварю замечанием о том, что, несмотря на свое партийное прошлое, моя теща свято соблюдает Христов завет: «живите, как птицы небесные». Поэтому уже почти четверть века домашним хозяйством не интересуется, по принципу, чем богаты мы, тому рада и она.
– Мама у нас нет «лампочек Ильича»!
– Как нет?
– Так нет. Везде энергосберегающие и светодиоды.
Мама делает удивленное лицо и произносит: «не верю!»
У! Это слишком! Приходится провести экскурсию и показать светящиеся стеклянные спирали в люстрах и бра, на которые она смотрит с какой-то странной ухмылкой. Демонстрируя светодиод в ее любимой настольной лампе я подчеркиваю, что вряд ли позволил бы ей не выключать эту лампу весь вечер, если бы она не потребляла всего 4 ватта – мы не настолько богаты. Да и кожаный абажур давно бы сгорел.
– И давно они у нас?
– С 2005 года. Светодиоды с 2008. А вот на кухне – только с прошлого года.
– А почему же их ругают?
– Наверное не в том магазине покупали! Или же – со скидкой.
А после того, как она, наклонив голову пониже, увидела в кухон-ной подсветке три полутораметровых ряда светящихся точечек, она, попросту говоря, офонарела. И смотрела на них наверное це-лую минуту, пока не заболели.
Отвернувшись в сторону и потирая пальцами заболевшие от яркого света глаза, она, с подъемом, произнесла: «Во, завтра бабкам-то расскажу!» и лицо ее загорелось таким молодым задором, как бывает у людей, прикоснувшихся к какой-то заветной тайне, познавших или увидавших нечто удивительное, загадочное, необыкновенное.

http://dom24a.tumblr.com/post/41787362118

Вспоминая Высоцкого

На днях в твиттере прочитал следующее: «Serge Pushkarev @Su0m хм, не пойму, что все так любят Высоцкого, песни не песни, а речетатив под 1-3 гитарных аккорда».

И подумал, ведь еще Козьма Прутков – великий русский писатель 19 века, настаивал (причем неоднократно настаивал): зри в корень! А мы – как птицы небесные (по меткому определению Иисуса Христа) летаем в заоблачных высотах и совсем не думает о бренном, о земном. Мы начисто позабыли в разглагольствованиях о высотах искусства, утилитарное назначение песен, стихов, речи человеческой в конце концов. Чему они служат.

А ответ простой – поэзия, равно как и речь – просто-напросто передача информации. И все. Все так просто-примитивно.

Ну проза, слава богу, хоть изощряется в краснобайстве, но, по прежнему, выполняет исходную функцию. Чтобы мы не читали - роман ли, детектив ли, газету ли – мы читаем это, чтобы узнать что-нибудь новое про кого-то или что-то.

С поэзией туже – этот вид передачи информации оказался заковыристым. Начав свою историю с ритмической прозы – как я думаю для облегчения запоминания (ведь в античные времена меньше писали и больше запонминали) и, важнее всего, чтения. Трансформируясь из греческого гекзаметра, который практически не отличим (с моей точки зрения) от прозы, он, с легкой руки Пушкина (в нашей стране), превратился в жонглирование словами и смыслом. Дойдя в начале 20 века до полной потери своей основной функции – передачи информации.

В противоположность прозе, где не скупятся на слова, задачей поэзии стало вложить как можно больше информации в минимум слов, заставляя читателя додумывать упущенное. Я бы назвал это –«сжатием с потерей» - знакомые с форматом JPG заметят некое сходство. Для «восстановления» информации поэзия использует ассоциации, вызывая их ритмом, иносказанием, порою – рисунком стиха и прочими художественными приемами. Ну, а в песне для этого добавлялась еще и музыка.

Слог Высоцкого, необыкновенное емок. Это удивительные строки, в которых при малости слов кроется очень много смысла. И сложная музыка, как возбудитель ассоциаций здесь уже почти не нужна. А простая музыка облегчает нам, слушателям, запоминание стихов. Могу поклясться, что в детстве, часами учил стихотворение какого-нибудь «певца природы», типа, Кольцова, но за ОДИН РАЗ запоминал целую магнитофонную ленту песен Высоцкого. Не помню сколько их там записывали, но думаю с десяток песен –точно.

И еще одно – песня со сложным вокализом или музыкальным сопровождением не пригодна для повторения. Ее можно слушать, запоминать, но повторить – нельзя. Способностей и возможностей не хватит. Зато хрипатые безголосные песни Высоцкого на три аккорда (как точно заметил Серж Пушкарев) способен повторить каждый пацан. Поэтому мне кажется, что именно примитивность музыкальных и вокальных характеристик его песен стала одной из причин популярности. Эти песни входили в любой дом, даже в такой, где никогда не то, что петь не пытались, а даже и песен-то не слушали.

Но чем потрясал меня всю жизнь Высоцкий – так это размахом своей тематики. Об этом много раз говорилось, но я все-таки скажу свое мнение.

Вот Пушкин – чиста лирик. Он не сумел сочинить хвалебного гимна удивительному событию, ознаменовавшему новый этап истории человечества, свидетелем которого он был – железной дороге. Наверное потом, что не понимал, что произошло или был настолько далек от этого. Лирик!

Высоцкий освещал все – и политику, и искусство, и жизнь простолюдинов, и события изх новостной ленты, и технику, и даже фантастику, и, тем более, военные подвиги. Не был он чужд и классической любовной лирики.

Я оцениваю значимость поэта не по тому, как витиевато он «загибает» слова в стихотворениях, а насколько часто мы, в своей грешной жизни, по случаю и без повода, вспоминаем его строки.

Для меня самые вспоминаемые поэты – Высоцкий, Дольский, Визбор и Кирсанов. Творчество остальных я совсем не помню, кроме фетовского «я пришел к тебе с приветом…», которое стало настолько хрестоматийным, что его вспоминать-то стыдно.

Возьмем Пушкина – какие строки приходят на ум: «я помню чудное мгновенье»? «Ужель та самая Татьяна» – когда дело доходит до Татьян, «уж полночь близится, А Германа все нет» – если кто-то опаздывает. «Я к вам пишу, чего же боле» – почти о любом письме. «Вздыхать и думать про себя – когда же черт возьмет тебя» – ухаживая за больным и богатым родственником, и во всех случаях, когда желаешь кому-нибудь смерти.

Кто-нибудь сможет продолжить этот список, но все равно – мало! А главное – все это крутится в «ушедшем мире», мире прошлого, который отстает от нас на целых двести лет, в котором нет ни самолетов, ни телефонов, ни автомобилей.

А Высоцкий, умерший более тридцати лет, остается поэтом нашего времени.

Строки Высоцкого сопровождают меня всю жизнь и повсюду. Я не буду перечислять их – это тема отдельного разговора, а вернее фотографического альбома «Высоцкий вокруг меня». Кстати - интересная идея – может у кого-нибудь хватит терпения и времени осуществить ее. Сделать альбом фотографий с подписями из песен Высоцкого.

Ведь, действительно – стоит только глянуть на себя в зеркало и сразу «Я вышел ростом и лицом, спасибо матери с отцом». Понеслась! Посмотришь на девушку – «я на нее вовсю глядел, как смотрят дети». Надоела работа, особенно бестолковая: «Пусть этот МАЗ огнем горит!» Увидел крепкого: «здоровый черт, ему бы в МВД» Стоит увидеть по ТВ бокс: «ведь бокс не драка это спорт» и так – до бесконечности…

Еще пара строк засевших в памяти с юности. «Нынче вырвалась, словно из плена, весна» – потрясающая фраза, которую я повторяю практически каждую весну, глядя на ее стремительное наступление. Сколько поэтов пытались это передать, но удалось это только Высоцкому.

А гениальная аллегорическая свзязка любви и автомобильного движения – «светло-серый мерседес позабыл нажать на тормоз», «покатились колеса, мосты и сердца… или что у них есть еще там…» – дыхание перехватывает от такой необычной и в то же время простой житейской метафоры.

А когда я вспоминаю ту, у которой террариумы со змеями то мою голову пронзает: «Видно, люди не могут без яда, ну а значит – не могут без змей».

И конечно мороз пробивает по коже от широты души Высоцкого, сказавшего «я поля влюбленным постелю». Вот это размах!

ЖОЛНА - ЧЕРНЫЙ ДЯТЕЛ 

Приближается весна - голодное время для всех животных. 



Время обновления природы - когда старые и слабые умирают, зато зачинается новое свежее поколение. 



Вот жолна и заголодала - не боясь меня, стоящего всего лиши в двадцати метрах, ела... ела... и ела... Обычно эти птицы более пугливые. Особенно к фотоаппаратам с блестящим объективам. Но в этом случае ей, видимо, было все равно - что так помирать, что эдак. 



Мы оба остались довольны - я получил красивые снимки, а жолна - поела и может быть доживет до сытного лета.

2013 г. Безумец нападает на собак в Тимирязевском парке
(Это случилось в Коптево)

Вчера мне случилось прогуливаться в Тимирязевском парке пешком – хотелось отдохнуть от лыж. Настроение переменчиво – иной раз хочется пройтись на лыжах, а иногда – пешком.
Когда я шел по аллее, которая выводит к электроподстанции и задворкам госпиталя МВД, меня догнала здоровенная безпороди-стая псина, сохранившая в своем облике некие черты нашей родной восточно-европейской овчарки, за исключением роста – она была повыше. Я не фанат животных, но никогда не могу отказать себе в удовольствии погладить собаку, особенно, когда знаешь, что в кармане есть три заветных кусочка сахара (которые я беру с собой от сердца).
Пес скушал сахар, поиграл со мной в снежки, а вот в палочку иг-рать не стал – видимо кобеля часто били, поэтому стоило только мне взять в руки палку, как он резво куда-то смотался.
«Бедная скотинка» – подумал я и пошел дальше.
У меня нет, ни собаки, ни кошки, даже рыбок и тех нет. Я убеж-денный противник содержания зверей в неволе. Может оттого, что у моего дяди была небольшая дача и все детство я проиграл на его 40 сотках с любимым псом, всей душой ощущая замкнутость пространства и ограниченность размаха. Как же я был счастлив, когда в 11 лет, дядя разрешил мне ходить с Сигналкой (так звали пса) в лес. Вот там было истинное раздолье и мне и ему.
Возможно на меня повлияло и то, что я три года прожил в деревне, где все жизненное пространство четко регламентировано – на огороде растут овощи, на бахче – арбузы и дыни, свиньи – в свинарнике, куры – в курятнике, собака во дворе, кошка – на крыльце в издавна заведенным нашими предком порядке. Где все понимают, что нарушение этого добра не принесет. Затаскивать собаку в дом также глупо и бессмысленно, как засаживать бахчу цветами – ничего хорошего из этого не выйдет.
Есть и еще одна причина – ограничивать чью-то свободу очень тяжко тому, кто сам был когда-то ограничен в ней. Не могу я считать счастьем для собаки целодневное сидение в жаркой маленькой комнатке с двумя или тремя пятнадцатиминутными прогулками, в изоляции, как от себе подобных, так и от привычной среды обитания.
Но не прошло и пяти минут, как пес догнал меня и стал сопрово-ждать (как это часто бывает с собаками) – недаром говорят, что если кошка самодовольна и играет одна, то собаке обязательно нужна компания. Мы вместе пошли дальше, хотя меня это и не очень радовало. Мне всегда стыдно приваживать собаку, понимая, что не могу ничего дать ей. Не могу взять в дом, потому, что в отличие от своих многочисленных друзей, я не имею дома, только квартиры. Не могу построить конуры, потому что негде. Не могу заботится о ней, потому что некогда и т.п.
Поэтому я неторопливо шел вдоль забора ко входу со стороны дома 2 по улице Приорова в надежде на то, что кобель убежит от меня по своим собачим делам
Нас уже разделяло метров тридцать, когда я заметил пожилого, лет шестидесяти, нерусского мужчину – то ли еврея, то ли армянина – вытянувшегося в струнку при виде бегущей собаки. Он стоял как солдатик возле Мавзолея Ленина, сжав в кулачки свои старческие руки. Вся его поза, но еще более – глаза, говорили о том, что он смертельно испугался бегущего пса.
Пес пробежал вперед и стоял в ожидании, видимо думая о том, как неповоротливы эти люди. Наконец я поравнялся с мужчиной. К этому времени его испуг, уже немного прошел, он расслабился, сделал как бы «вольно», согнув в колене правую ногу и заметил мне трусливо-заискивающим тоном: «Собачку, попридержать бы могли».
Если бы я знал, что произойдет дальше я бы послал его в задницу и закончил разговор, но я глуп – верю, что вот так запросто, на улице, можно встретить порядочного человека. Поэтому я ответил, что собака не моя, вижу ее в первый раз, а она тащится за мной, поскольку я скормил ей свой сердечный сахар.
Он встрепенулся! В его глазах загорелся какой-то странный для здорового человека огонь, смысла которого я сразу не понял. Даже, когда он еще раз переспросил: «Не ваша?» я спокойно ответил: «Да не моя». Я сделал шаг чтобы идти дальше, как с ужасом заметил, что этот человек буквально в три-четыре обезьяньих прыжка догнал собаку и стал ПРЫСКАТЬ В НЕЕ ИЗ БАЛЛОНЧИКА!!!
Собака посмотрела на него как на идиота и неспешным шагом удалилась вперед.
«Что ты делаешь, мудак? Зачем собаку травишь?» – рявкнул я. Услыша грозные нотки, он как бы смутился, а увидев, что я быстрым шагом иду к нему, спужнулся, прижав к груди правый кулак, сжимающий желтый баллончик, по своей дурости считая, что он его защитит. Но свой баллончик он, видимо, покупал на рынке, поскольку никакого запаха не было – ни слезоточивого, ни просто перечного.
Вообще-то я много лет не вижу этих баллончиков и даже думал, что их давным-давно не производят, но просмотрев прайс-листы сегодня убедился в обратном. Странно – их бессмысленность уста-новлена, даже на мне самом, когда в 1992 году меня облили перцо-вым настоем, пытаясь отобрать у меня деньги. Они горько поплати-лись за это. Сломать руку человеку можно и с закрытыми глазами.
А этот отморозок стоял как статуя, прижимая к своему подлому сердцу это «оружие самозащиты». Как же он был мерзок в этом сочетании крайней трусости и невероятной подлости!
Первым моим желанием было дать ему в морду, благо стоял он в самой удачной для этого позе. Но, посчитав его возраст и мою силу (пусть 247 кг удара, но все же) я осознал, что потяну на средней тяжести то есть на 112, а, если у этого мерзавца, еще и давление поднялось от страха, то, возможно, и на тяжкие телесные. А по 111 до восьми дают – не хотелось бы на старости лет.
Поэтому я смотрел на него и рассуждал – смогу ли я ему зале-пить пощечину (как делали аристократы в пушкинское время) – и понимал, что не получится… поэтому был в тупике. Собакотрав тоже замер в выжидательной позе и только моргал глазами – никакого огня в них уже не было – только один панический. Явно его мозг буравила только одна мысль – будет ПРОСТО БОЛЬНО или ОЧЕНЬ БОЛЬНО!!!
И вдруг, глядя на его испуганную физиономию, я понял – таких не бьют! Они все равно не понимают за что. Люди, живущие в постоянном страхе, эгоистичны и знают только два чувства – испуг и ненависть. Они не могут понять своей вины, а без этого наказание бессмысленно. Отругай его, ударь его - он только озлобится и никаких выводов, кроме того, что я обидел его не за что, не сделает. ОН – БЕЗУМЕЦ!!!, загнанный собственным страхом в «пятый угол» из которого нет выхода. И таких можно наказать только усилив его страх.
«Ты зачем в собаку пшикал» – спросил я его.
Почувствовав, что мордобой отменяется, он на радостях разго-ворился. Говорил он долго и бессвязно, как часто бывает с людьми, только что вырвавшимися из лап смерти. И о том как боится собак, и о том, как его за бок укусила собака, и о том, как он, истекая кровью, выбирался из леса и еще очень многое-многое… И. конечно, как все приехавшие издалеку, рассказал, что он коренной москвич и жил где-то, естественно, в центре…
Я почти не слушал этот бред – я просто тянул время. Когда он выпустил из себя три ведра словесных помоев, я еще раз спросил его – почему он пшикал в собаку?
«Отогнать хотел подальше! Боюсь!» – жалким тоном, как прови-нившийся школьник, сказал он. Он понимал, что только полный ду-рак может в это поверить. Я не стал корчить из себя дурака и спро-сил: «Поэтому бежал за собакой?»
В ответ послышалось сдавленное «боюсь», которое я заглушил следующей фразой – «Ты на какой помойке свой баллончик на-шел?» Он начал лепетать про какую-то статью, читанную им в ин-тернете и прочий бред, как я снова прервал его: «Моя знакомая тоже купила такой баллончик, а когда гуляла с внуком на нее напала собака. Она ей прыснула прямо в морду, обожгла глаза и собака обезумела. В результате – восемь рваных ран, сильная кровопотеря, нарушение подвижности левого локтя, прединфарктное состояние, посттравматический шок…» – я говорил и думал – чтобы еще соврать, чтобы окончательно добить эту сволочь. Я говорил не спеша – ведь надо было врать, да не завираться – чтобы выглядело правдиво и видел как меняется его лицо. Та паника, которая захватывала его существо, была хорошо заметна. Надо было добить его окончательно, поэтому я продолжил: «Хорошо, что это было в двух шагах от дома, а, если бы вот, как здесь, – никого нет – так истекла бы кровью – кто здесь поможет. Дурашка» – сказал я, поглядев в обезумевшие от страха, глаза придурка – «раненный зверь только лютеет, но не убегает. От него либо спасаться надо, либо убивать. Моего приятеля в 1983 году в Ливане собаки ночью 4 часа на столбе продержали» – я ехидно улыбнулся, но не тому, что рассказывал, а сузившимся от страха зрачкам идиота – «а ты не ходи ночью к чужим женам!»
Я замолчал – по всему было видно, что отморозок с желтеньким баллончиком находится в затруднительном состоянии. Его мозг лихорадочно обдумывал ситуацию – до моих слов он считал себя способным не только обороняться, но и нападать. А с моих слов, получалось, что все наоборот.
– А собака? – спросил он.
– Какая собака – ответил я, уже позабыв ту пургу, что я нес.
– В которую прыскали?
– А… собака… – я задумался чтобы еще наврать – собака – ос-лепла, но ей чтобы горло перегрызть глаза ведь не нужны. На нюх…
Мужчина замялся, по всему было видно что ему страшно… и страх этот долго будет его будоражить. Ведь мужчине оружие при-дает силы, скорее даже ставит его на более высокий уровень по отношению к безоружным. Уже сама мысль о наличии при тебе оружия успокаивает и притушает страх, а некоторых возводит прямо в ранг супермена.
Я развенчал его силу, показав бесполезность его оружия. Он должен был испытывать те же самые чувства, как воин у которого пистолет дал осечку или рыцарь, сломавший свой меч. Страх, уни-жение, приближение смерти…
– Может тебя проводить? – спросил я у него – со мной не укусят.
– Нет, не надо – собрав остаток гордости, заявил тот.

Я ушел и думал – все ты врешь – нет, ты боишься, но значительно сильнее ты ненавидишь собак. Если бы ты просто боялся, то бегал бы в людных местах. А ты, сука, бегаешь здесь с баллончиком, в надежде выместить зло на какой-нибудь пробегающей собаке за то, что тебя, поддонка когда-то укусили. Ты чувствуешь себя очень сильным с этой прыскалкой в руке. Ну ничего, падла, я заронил в тебе сомнение в твоей силе и теперь ты обосрешься нападать на безвинных животных.
Я в это верю и искренне на это надеюсь.

2013 г. Крещение по-Коптевски или почему нас эта страна не любит?
В Воскресенье Православные Христиане отмечали праздник Крещения Господня. Такой, достаточно веселый с моей точки зрения праздник, поскольку (и здесь прослеживаются явно языческие корни) проходит с обязательным купанием в холодной воде.
Нас русских не напугать холодной водой, поскольку, что зимой в пруду, что летом в ручье вода одной температуры от 4 до 7 граду-сов. И мне помнится, что зимой окунуться в холодную воду намного легче, чем летом из-за меньшей разницы температур. Правда прошло уже тридцать лет с той поры, когда я мог позволить себе окунуться в холодной воде, искупаться в снежку, выпить водки, попарится в бане, ну и… соответственно!
Лет пять назад в Тверской области меня уговорили жарким ле-том купнуться в Масловской купальне при температуре 5 градусов. Я лихо вошел по пояс и почувствовал такую боль, как будто бы ноги раздробило грузовиком. Возраст… возраст… тогда мне было 47.
Усилиями властей САО на старом пляже, рядом с недавно еще существовавшей школой закаливания была сооружена иордань в которой можно было окунуться, организован раздевалка и баня.
Кто-то купался, а кто-то (как я) смотрел. Купались не только мужчины, но и довольно симпатичные женщины и даже дети. По-моему взгляду в этом году купающихся было значительно больше, чем в прошлом. Может реклама по ТВ сказалась, может страсть к острым ощущениям, не реализованная на горнолыжных склонах Австрии и Швейцарии.
Все было как-то ярко и подозрительно празднично. Даже отсут-ствие буфета с горячим кофе и проч. не портило настроение, по-скольку многие, привычные к ненавязчивому российскому сервису, принесли с собой и термосы и еду. И это настораживало. Я много лет прожил здесь и знаю – безоблачного счастья не жди. Где-нибудь да будет подвох!
И точно… накаркал… ровно в 2 часа пополудни в разгар купания около купели появился какой-то гражданин в форме и громкоговори-телем, который объявил, что купания приказом администрации САО проводятся только до 14 часов. Поэтому сейчас рабочие приступят к разборке иордани. И точно на лед вышли иностранные рабочие в оранжевых спецовках, которые не обращая внимания на купающихся христиан стали разбирать деревянные конструкции сходней и настила. Гражданина с мегафоном пытались уговорить подождать с разборкой, пока не искупаются еще несколько человек, но он был непреклонен – попробуйте уговорит хоть одного государственного служащего – он работает согласно Устава и согласно Приказа. Как сказал в одной своей песне Владимир Высоцкий: «приказано метать и я мечу».
Я уверен, что к 16-00 все желающие искупаться искупались. Но почему бы не предоставить им эту возможность и до 17-00 – сей-час ведь почти до 18-00 светло. Государственные служащие получают хорошую зарплату, имеют большие льготы – могут и послужить своему народу не только до 14-00, но и до 18-00. Но – нет.
Народ ломанулся к так называемой «несанкционированной ку-пальне» неподалеку… а я ушел – неприятно было смотреть на эту картину.
И вот я думаю – почему?
За что наша страна настолько не любит своих граждан?
Ну почему не сделать людям праздник?
Почему обязательно обидеть, притеснить, оскорбить?
Зачем надо было устраивать этот идиотский спектакль?
Православное крещение по советскому сценарию.

 

Вначале я подумал, что это мираж, порождение буйной фантазии - увидеть Ауди-седан на заснеженной лесной дороге, где, кроме квадроциклов никто не ездит. Разве, что только трактора. Казалось, что злой Джинн перенес сюда эту игрушечку.

Конечно Джинн, имя которому Глупость, и только он, мог завести сюда людей на крошечном седанчике. Но этому есть объяснение. В России автомобилизация началась буквально 10 лет назад с появление автокредитов. Поэтому разницу между allroad quattro и вездеходом в этой стране еще не осознали. Ничего - на ошибках учатся.

 

1975 г. Кровавый фонтан
Поведение человека в критической ситуации неисповедимо и совершенно не согласуется с его характером. Порою смельчаки и задиры ведут себя как самые закоренелые трусы, а у других, не отличающихся, ни умом, ни отвагой, ни сообразительностью, невесть откуда берутся силы, умение и опыт, которых до этого и в помине не было.
Я считаю, что в нашем мозгу хранится гигантская генетическая память предыдущих поколений. Которая настолько велика, что мозг не в состоянии ее не то, что обработать, но даже просто оценить ее объем. Накопление информации, вероятно, закончилось еще в на-шем пещерном прошлом, а теперь, в историческом периоде, нам надо «разложить по полочкам» то, что находится в этом «пыльном книжном шкафу». Поэтому, как мне кажется, то, что мы называем «счастливым детством» есть своеобразный тест на выживаемость, на право создания потомства. Ведь в процессе игры и учения дети попадают в такие ситуации, куда у взрослых ума не хватит попасть. Соответственно им приходится шустро копаться в своей голове, чтобы вытащить нужное решение из памяти, а следовательно, пусть на чуть-чуть, но отсортировать ее и, соответственно, передать ее своим детям, которые продолжат дело. Ну а те, которые не в состоянии этого сделать, должны по теории Дарвина вымирать. Но, к сожалению, наша, так называемая, цивилизация, вопреки всем разумным доводам, улучшает размножение этих «вымирающих» сводя на нет труд предыдущих поколений и ставя под угрозу выживание уже даже не целой нации, а целых континентов.
Ну это рассуждения, а тогда…
Тогда я увлекался химией и учился в химической школе.
Не могу точно сказать чем привлекла меня химия. Меня, как и любого ребенка, тянуло к творчеству. Как и все дети я пытался мастерить, рисовать, петь, даже что-то сочинять, но, вследствие, невоспитанности и необразованности своих родителей, я не получил, ни должного образования, ни должного воспитания. Поэтому, ни музыкальные, ни художественные, ни литературные способности у меня не были развиты. А, будучи безотцовщиной, к тому же не получил никаких, даже самых примитивных, трудовых навыков. И, вообще, моя мать была противницей физического труда, презирала его и иначе не мыслила мою взрослую жизнь как в белой рубашке за письменным столом.
А химия позволяла творить быстро и без особого труда. Слил два раствора – и получил результат! Мне это нравилось! Юность ведь всегда нетерпелива. Сколько же надо трудится разными инст-рументами, чтобы сделать, к примеру, обычный нож.
Хотя, со временем, оказалось, что и химику приходится трудит-ся. Может не так тяжко, но все равно физически – собирать различ-ные лабораторные установки. А это – стекло, стекло и еще раз стек-ло . Стеклянные колбочки, пробирки, палочки, трубки и немного резины – резиновые трубки и пробки. Эти пробки надо было уметь сверлить, чтобы вставлять в них трубки…
Вот с этого все и началось… с того, что я нехорошо просверлил пробку. Сейчас не помню точно в чем я ошибся – может быть сжал ее сильнее чем нужно когда сверлил и отверстие вышло кривым или овальным, может просто поторопился и стенки вместо гладких получились гофрированными. Да это и не важно. Как бы там ни было, но трубка в отверстие не лезла – доходила где-то до середины трубки и застревала… и никак не хотела протискиваться глубже.
Спокойный, рассудительный человек в такой ситуации просто пересверлил бы пробку заново. Но не таков был я. Я желал видеть результат немедленно. Я не умел ждать. Это потом, наполучавши от жизни подобных уроков, я выучился, и ждать, и догонять, и выдерживать необходимую паузу, короче говоря, попросту – не спешить. А в четырнадцать лет мне хотелось всего и сразу.
Я посчитал, что уж коли отверстие сделано, то трубка должна пройти сквозь него. Наверное маленький заусенчик какой-то мешает или складочка – зачем вытаскивать трубку – у нее и так неровные, после отрезания, края и она сама, как сверло , может пробуравить пробку.
Надавив посильнее правой рукой на трубку, я стал одновремен-но вертеть левой, в кулаке которой была зажата пробка. И тут же ощутил результат – трубочка, пусть небыстро, но все же стала уг-лубляться в пробку. И это меня окрылило, начисто лишив осторож-ности. Я и не подумал о том, что с каждой секундой сопротивление будет возрастать, а там – недолго и трубку сломать.
Что и вышло…
Услышав хруст, я непроизвольно разжал левый кулак, выронив на пол пробку, которая, отскочив, стукнула меня по ноге, но правую руку удержать, к сожалению, не смог. Затекшая от длительного на-пряжения, она не выпустила сломавшуюся трубочку, а держа ее крепко-накрепко, как стилет, глубоко вонзила в раскрытую ладонь левой руки, прорезав основание большого пальца.
Ладонь обожгла дикая боль, от которой в глазах померкло, а в ногах закачалось… «У-у-у-у» – проорал я и это, как не странно, при-дало мне силы и вернуло к реальности – я заметил что из меня фонтаном брызжет кровь. От боли я согнул руку и кровь из ладони попала на дверь и на стену выше моего роста. Я попытался сжать рану правой рукой, надеясь остановить кровь, но сильная боль не дала мне этого сделать. До меня дошло, что там в ране остались мелкие осколки стекла. Остановить кровь не удалось…
В общем-то я к смельчакам никогда не принадлежал и от вида крови в те годы, если не падал в обморок, то впадал в прострацию. Как-то в 6 классе на уроке труда я случайно прорезал палец желез-кой рубанка – боль была такая тягостная и острая, что я закачался и побледнел так, что учитель труда вывел меня из класса на воздух. Крови было совсем немного, но болевой шок или испуг – огромен. Потом, конечно, надо мною все смеялись – что делать – сам дурак.
Но в тот момент я даже не вздрогнул. Шок прошел сразу же по-сле моего дикого крика и уже больше не возвращался. Я неожидан-но для себя успокоился настолько, что это до сего дня кажется странным. Но – факт, это было!
Сразу вспомнилось то, чему нас учили в школе – перехватить руку в преплечье, чтобы остановить кровь. Но там всегда демонст-рировали кровоостанавливающий жгут из эластичной резины. Где его взять? У меня времени на поиски и размышления не было – жизнь вытекала из меня вместе с кровью.
Жить захочешь – догадаешься…
…я расстегнул ремень одной рукою и, резким рывком за пряжку, вытащил его из брюк. Теперь надо было просунуть в пряжку свободный конец и этой петлею затянуть руку на бицепсе. Но как? Вторая рука не работала! Присесть или отойти я нерешался – вдруг потеряю сознание или поскользнусь в луже собственной крови. Тогда уж точно истеку кровью. Поэтому я одним махом перекинул ремень через шею (благо я был толстый и ремень у меня был длинный) и, одной рукой натащив пряжку, сделал петлю. Ну, а затем просто просунул руку в петлю и все.
Остановить толком кровь это не позволило, но, по крайней мере, дало несколько лишних минут жизни, за которые я должен был успеть сообразить – как выжить.
Удивительно, как для меня в тот момент все вдруг стало просто. Просто как по писанному. Как будто бы раньше я часами не искал какую-нибудь штуку, вроде химического зажима или. Я отлично вспомнил то место на столе, где у меня лежит длинная резиновая трубка, которой можно было зажгутовать руку, не хуже чем специальным жгутом. Я знал, что потом надо было дойти до ванной и промыть рану, вытащив из нее стекляшки. После чего обложить разрез ватой и плотно-плотно прибинтовать. В этом вообще никакой сложности я не видел, поскольку в мамкиной аптечке и бинта и ваты было предостаточно. Рвать простыни на бинты не придется.
Вспоминая все это, удивляюсь, насколько же я в тот момент был хладнокровен, не чувствуя боли, ни ощущая страха. Все размеренно – чиста по пунктикам – раз – два – три. В некоторые моменты мне казалось, что я вижу себя со стороны. Даже думая, я говорил о себе в третьем роде «он»! Не «мне надо найти пинцет», а «он должен взять пинцет, лежащий на правой тумбочке письменного стола». Мне кажется это своего рода защитная реакция, снимающая страх. Ведь страшно всегда за себя. а за кого-то другого – нет. Это же его проблемы!
Удивительно устроен человеческий мозг – я даже комнату видел со стороны в какой-то искаженной проекции, в которой места, где находились нужные мне предметы, были странным образом выпячены из окружающего. Но ведь смотрел-то я своими глазами! Значит что этобыло? Своего рода – бред?
Жгутовать руку было проще всего. Со страху я закрутил ее так, что заныла не только она, но и плечо впридачу, зато кровь уже почти не текла из раны. Хорошо, что пинцет у меня был настоящий медицинский – длинный с широко раздвинутыми губками.
И вот здесь началось самое мучительное… раскрыть кровото-чащую рану и промывая ее струей ледяной воды из-под крана, вы-таскивать из нее осколочки. Временами боль была просто адская и меня складывало впополаму с острыми приступами тошноты. Но я старался держаться, тем более, что стекла оставалось все меньше и меньше. Зато сам вид раны с торчащими из нее какими-то рваными белыми волосками (потом мне сказали, что это нервы), вызывал не страх и отвращение, а наоборот – восхищение собственным трудом. Мне было, конечно, страшно, но одновременно меня распирала гордость за то, что я самостоятельно (!!!) делаю такую сложную, по моему мнению, операцию.
Наконец стекляшки закончились и я, затампонировав рану, уже готовился развязать резиновый жгут, как неожиданно понял, что как только я развяжу жгут, кровь с дикой силой хлынет в руку. Мне представилась вода с шумом рвущаяся по трубам, когда сантехник открывает вентиль. Поэтому я, как мог одной рукой, аккуратно начал распускать узел на жгуте. Понемногу. По чуть-чуть. Боли избежать, конечно не удалось, но сильной не было.
Теперь я успокоился – мне один раз удалось остановить кровь– удастся и второй. Поэтому, если рана будет не закроется, то снова наложу жгут и пойду в поликлинику, благо – недалеко. Но я был молод и заживало на мне все как на собаке, поэтому сменив три-четыре раза тампон, я вообще мог бы и забыть о происшествии, если бы боль и измазанная кровью квартира не напоминала о нем.
Все кончилось вполне благополучно. Вот только мать, придя до-мой и увидев на полу невымытую лужу крови и засохшие брызги повсюду, начала как-то странно подвывать. Не то чтобы она плакала, наверное больше стонала – но с этого времени мой интерес к химии она стала изживать. Математика ей стала казаться самой лучшей наукой. Удивительно то, что она не повела меня к врачу, а удовлетворилась тем, что рука забинтована и кровь не течет.
Рана срослась – лет тридцать сохранялся беловатый шрамик, а ныне и вовсе исчез. Палец через месяц-другой стал отлично сги-баться. Зато лет на пятнадцать у меня полностью пропала чувстви-тельность кожи на указательном пальце левой руки. Пропала на-столько, что я мог дотронуться пальцем до паяльника и узнать об этом только тогда, когда по всей комнате разнесется запах паленого мяса. Ничего – потом с трудом, понемногу, но восстановилась. Но на все про все ушло лет тридцать.
Но через год я как-то неожиданно почувствовал в шраме резкую боль при нажатии. Понажимав несколько раз я нащупал внутри что-то твердое. «Осколок» – подумал я! И точно – через несколько ме-сяцев сквозь кожу показался остренький стеклянный кончик. Я по-шел опять в ванную и обычным перочинным ножиком вырезал его из руки. Выдавил побольше крови и даже не заливая перекисью замотал ватой.
Мне повезло – я пропустил всего один осколок.
Больше ничем, кроме немоты кожи, эта рана никогда не напоми-нала мне о себе.

 

2013 г. Слепой зрячего не разумеет!

(Это случилось в Коптево)

Два дня назад вечером, мне пришлось пробираться через дворы между Бульваром Матроса Железняка и Коптевской улицей. Стоило мне только притормозить у трамвайных путей, чтобы пропустить трамвай (ужасно боюсь этих трамваев!), как в окошко постучались. Опускаю стекло и вижу немолодого мужчину лет сорока-пяти кавказской внешности, который спрашивает меня как проехать на Коптевский бульвар, дом 16?

Решив, ни его, ни себя, не мучить долгими объяснениями, типа: «сначала налево, потом направо», я предложил ему, ехать за мною, поскольку я двигаюсь на Коптевский бульвар.

Вывернув на бульвар, я проехал бывший магазин «Магнит», поскольку на нем не был написан номер дома и остановился у забора детского городка «Бригантина», рядом с пятиэтажкой на которой светилась яркая цифра «15». Выхожу из машины и вижу, что кавказец останавливается рядом. Тыкая рукою в пространство, я говорю, что здесь дом пятнадцатый, а значит шестнадцатый – на той стороне бульвара. Где он там – не знаю, ну, найдешь…

На улице темнота и из нее в глаза светят фонари, установленные на заборе «Бригантины», поэтому я с трудом различаю противоположную сторону бульвара. Для тех, кто никогда не был в Коптево скажу, что расстояние это составляет около 120 метров.

Кавказец поворачивает голову в указанную сторону и радостно выкрикивает: «А вон, он, шэстнадцатый». Я, естественно, спрашиваю: «Откуда знаешь?»

И тут он отвечает такое, чего я никак не ожидал, и что совершенно не укладывается в моей голове: «А вон номэр на нем написан!»

Я переспрашиваю: «А ты что? Видишь?!»

А он мне, с удивлением, в ответ: «А ты чэго? Нэт?»

Орлиное зрение!

Вот почему мы, люди, зачастую не понимаем друг друга. Мы разные! Но не по нациям и религиям, а по своим возможностям и способностям. Кому-то раз плюнуть пробежать десяток километров, а кому-то – высчитать в уме огромную формулу. И каждому из нас невдомек, что для другого это или тяжкий труд или полная невозможность.

Даже, если мы все будем говорить на одном языке и одинаково выглядеть, непонимание между людьми сохранится. И его не надо, ни бояться, ни, тем более уничтожать, с ним попросту надо смириться, как с тем, что нам, рано или поздно, придется умирать.

Недаром говорят: «Сытый голодного – не разумеет».

1983 г. Офтальмолог поневоле
Люди моего, а тем более старшего, поколения должны помнить случай на полярной станции «Новолазаревская», обессмерченный песней Владимира Высоцкого, когда хирург Леонид Рогозов сам себе, с помощью двух ассистентов, вырезал аппендикс. Кто не помнит – прочтите https://ru.wikipedia.org/wiki/Рогозов,_Леонид_Иванович
Логика очень простая – жить захочешь и по-армянски споешь.
Я не собираюсь равняться с великими, но мне, один раз, при-шлось самому себе сделать небольшую хирургическую операцию, при этом не имея никакого медицинского опыта, а руководствуясь чисто желанием жить и здравым смыслом.
Окончив институт, я работал в лаборатории при кафедре до-рожных машин МАДИ, где, хоть и платили очень скромную зарпла-ту , зато можно было разжиться хоть какими-то стройма-териалами, которые в те годы, представляли собой страшнейший дефицит. Красная Власть, уничтожая эксплуатацию человека человеком, было вынуждена лишить их не только средств производства, но еще и материалов, поскольку главные средства производства – руки – есть у каждого рабочего. А как известно хорошие руки и плохим топором ладно рубят, в то время как дурные и хорошим не справятся.
Мы, жившие, в это трудное время, совершенно не стеснялись воровать на работе. Это было в порядке вещей. Наоборот, те, кто несли в дом, пользовались особым почетом, чем те, которые несли из дома в винный магазин или те, которые даже украсть ничего не могли. Последнюю фразу очень часто употребляли женщины, характеризуя своих никчемных мужей. Нечистых на руку работников именовали: «несун», отделяя их, тем самым, от воров, грабящих частных лиц. И коллеги и начальство относились к этому с пониманием – всюду была круговая порука (ты мне – я тебе). Начальство, хоть и начальство, но все равно люди-человеки – им, как и подчиненным, тоже нужно было и полочку смастерить (которую купить невозможно) и кухню отремонтировать. Поэтому, чтобы украсть для себя, наши начальники, вынуждены были закрывать глаза на воровство подчиненных, вмешиваясь только тогда, когда мы зарывались и превышали все мыслимые размеры.
Как-то я решил соорудить у себя в прихожей круговую антресоль. Ведь усиливающийся с каждым годом дефицит заставлял закупать очень много впрок и, порою, в больших количествах. Крупы, консервы, макароны хранились десятками килограммов в советских квартирах. И для этого нужно было свободное место. Вот почему в России, даже до сих пор, так модны застекленные балкончики, превращаемые в хранилище редкоиспользуемых вещей. Мой знакомый Алексей Ковальцев, когда в 1994 году стал ремонтировать свой балкон, вынес с него на улицу только одной гречневой крупы 45 килограммов, которую тут же расхватали, жадные до бесплатного, пенсионеры.
Для получения фанеры я подал заявку в отдел снабжения на материалы для изготовления жестких щитов наглядных пособий. Начальство подмахнуло заявку не глядя, поскольку я зарекомендовал себя хорошим работником и начальство было уверено, что даже если я украду (а я обязательно украду), то щиты все равно будут сделаны и хищение не будет резать глаза.
И вот фанера привезена и я выпиливаю дверочки для антресо-лей. Работа спорится… как вдруг – резкая боль пронзает мой ле-вый глаз! Боль была такой остроты, что проткнув голову насквозь и отразившись от черепа, ухнула куда-то вниз, в желудок, вызвав легкий приступ тошноты и дрожь в ногах. Я качнулся, но на ногах устоял. Уф-ф-ф-ф… Что-то в глаз попало!
Здесь следует отметить, что я редко волновался за свои глаза, поскольку с детства носил очки, которые хорошо защищали от лю-бых легких предметов. На песчинки, листики и прочую пыль-грязь я попросту не обращал никакого внимания. Капли и брызги тоже были мне не страшны. Сколько раз на очках оставались, и капельки горячего припоя, и жгучего керосина, и едкой кислоты. Только попадания крупных и тяжелых вещей, я и боялся, понимая, что в этом случае, стекла только усугубят ситуацию. Но судьба милостиво обошла меня подобными испытаниями.
Не успел я еще задуматься над тем, как смогла соринка попасть мне в глаз минуя очки, а боль уже повторилась, причем с такой же, если не большей, силой. Это уже напугало. Ну соринка – я пилил – объяснимо. Попала, причинила боль и сморгнулась. А теперь-то отчего больно?
Боль повторилась еще раз, принеся ответ на мое «почему» – по-тому что я моргаю. Вот почему.
Эта дрянь прилипла к глазу и ее надо аккуратно смыть, при этом не моргая. Для чего мне пришлось поднять и держать веко большим пальцем левой руки. Было неудобно, противно, да и в глазу оставалась тупая ноющая боль, производящая какое-то небольшое содрогание всего организма, но терпимо, по сравнению с ужасной болью, вызываемой морганием.
И тут до меня дошло, как соринка влетела в глаз. Лицо вспотело и очки (тем более, что я был в постоянном движении) сползли на кончик носа, образовав между стеклом и лицом промежуток величиной с большой палец. Большой удовлетворения мне это открытие не принесло хотя, в душе, я сильно корил себя за то, что вовремя не поправил очки. Но – чего горевать – после драки кула-ками не машут!
Вспомнив, как мать в детстве промывала мне чаем глаза, когда мне их засыпал песком ветер, я решил сделать тоже самое. Вату я, впопыхах, не нашел, поэтому просто налил в тарелку холодную за-варку и решил, для начала, смоченным пальцем протереть глаз.
Не успел я дотронуться до глаза, как боль повторилась, причем с удвоенной или утроенной силой. Резкая и кратковременная, как укус осы и такая же жгучая. Казалось, глаз лопнет от боли. Пот выступил у меня на лбу, да и сердце застучало так, как будто бы хотело очутиться в глотке. Ох! Тыльной стороной ладони я протер лоб и попытался собрать, разлетевшиеся от боли, мысли.
Что за черт – думал я – ведь не дотронулся же до глаза пальцем! Надо рассмотреть глаз в зеркале, благо оно лежало совсем рядом, пусть и небольшое, но достаточное для того, чтобы увидеть все, что мне нужно.
Рука к этому времени уже затекла, окаменела, и с трудом удер-живало веко, отчаянно пытающееся моргнуть. Веко болело, пылал и сам глаз. Но надо было, несмотря на боль, выяснить, что происхо-дит, чтобы понять – что делать дальше. Поэтому я раза четыре размеренно глубоко вздохнул (мне это зачастую унимает боль), снял очки и буквально вперился в зеркало поворачивая его, то вле-во-вправо, то вверх и вниз, пытаясь увидеть – ЧТО??? у меня в глазу. Довольно быстро я разглядел занозу – тонкую, продолговатую щепку, точно, по траверзе , торчащую из глаза где-то на полсантиметра, поэтому вытащить ее пальцами не было никакой возможности.
Первым порывом было, естественно, обратиться к врачу… Но! Советское время! Скорую приезжать отказалась – офтальмолога у них нет и мне посоветовали обратиться в травмопункт. Сказать лег-ко, сделать труднее – до него минут тридцать на двух автобусах с пересадкой! Вряд ли мне удастся удержать веко столько времени. А если я его упущу и боль начнет повторяться, то я за себя не ручаюсь – могу и сознание потерять. Еще я боялся, что веко, в этом случае, протолкнет занозу вниз и распашет ею глаз как плугом. Да и одеться я бы не смог – левая рука занята.
Поэтому я решил, что нет другого выхода, как тащить занозу са-мому, безо всяких там врачишек. Благо заноза торчала точно пер-пендикулярно и, главное, неглубоко вошла в глазное яблоко и бо-о-о-льшая его часть была снаружи – можно прихватить.
Но чем? Пальцами не удастся? Но ведь есть пинцет для паяния, которым я придерживал радиодетали – он и лежал-то недалеко – среди инструментов на рабочем столе. Правда он был ужасно грязный – в припое и канифоли. Но не до стерильности мне было. Главная задача – дать веку свободно моргать и освободить свою левую руку. Мыть пинцет не было времени – да и одной рукой все равно не вымыть. А главное – хотелось побыстрее отмучаться. Поэтому стукнув им пару раз о край стала, чтобы откололась прилипшая канифоль, я решился на операцию.
Было ясно, что у меня есть только одна попытка – не смогу вы-тащить сразу – поеду в травмопункт – выхода нет. Вытаскивание причинит сильную боль после которой мои руки вряд ли смогут успокоиться, чтобы повторить все это. Только напорчу.
Какое-то время я прицеливался, глядя в зеркало, и медленно приближал пинцет к концу занозы. Его губки колыхались во всех направлениях, но поскольку они были достаточно широкими, то надежда на то, что они схватят занозу оставалась. Я не спешил. Повздыхал, чуть-чуть поводил плечами, чтобы привести себя в равновесное состояние и, когда заметил, что руки дрожат значительно меньше, чем в начале, резко сжал пальцы, на мгновение замер, совершенно не чувствуя боли, и медленно потянул вниз… Резкая боль ожгла не только глаз, а всю голову целиком… руки вздрогнули и я услышал, как бы издали, звон пинцета упавшего на пол… И почувствовал, что моргаю травмированным глазом, мне больно… больно, конечно больно, но не так! Значит получилось! Выдернул!
Наверное с час я просидел в кресле, приходя в равновесное со-стояние. Затем все-таки промыл глаз крепким чаем. Я чувствовал себя значительно лучше, поэтому смог найти вату, чтобы сделать это осторожно. Потом взял зеркало и посмотрел на себя – глаз на-лился кровью как будто бы мне его ударили, да не кулаком, а свин-чаткой. Но боль притихла, хотя и оставалась.
К вечеру я даже нашел виновницу своих мучений – занозу – она лежала неподалеку от упавшего пинцета. И тут я вспомнил поговор-ку – бутерброд всегда падает маслом вниз – ведь у занозы второй край был абсолютно тупой, но она попала мне в глаз именно своим острым краем! Совпадение или божий умысел?
Назавтра глаз уже почти не болел, да и выглядеть стал получше, поэтому к эскулапам я не пошел, зная какие огромные очереди были в советских поликлиниках и решив обратится к врачу только если станет хуже. Но хуже не стало – молодой организм отменно справился с ранением. Через неделю ничто уже не напоминало мне о нем. Хотя?...
Хотя… через восемь лет, в самый голодный 1991 год, я поехал на Валдай, посмотреть на валдайское озеро и Иверский монастырь. К моему горю мне пришлось тащить с собой огромную сумку с кон-сервами, поскольку там, на Валдае, тогда жрать было действитель-но нечего и у меня неожиданно раненный глаз частично отклю-чился. То есть я перестал видеть нижний левый угол. Было ли это связано с ранением или нет я не знаю. К врачам я не пошел, поду-мав, что глаз – штука тонкая – полезет какой дурак скальпелем, толоко нагадит больше. Подумаешь – немного не вижу – черт с ним! К тому же зрение не ухудшалось. А через месяц и вовсе восстановилось.
С той поры прошло почти тридцать лет и я продолжаю этим глазом видеть, но диоптрий на нем в два раза больше, чем на правом. Повинна в этом заноза или нет – кто знает? Видит и слава богу, а очки можно купить любые.

Новогодняя иллюминация на улицах Коптево 

Написал и подумал – ведь правильнее было бы сказать – «От-сутствие иллюминации на улицах Коптево», но ведь вся Пост-Лужковская Москва не радует нас иллюминированием, поэтому та-кое положение дел уже вошло в привычку. И хочется отметить те, кто хоть как-то прибавил праздничности нашему Коптеву. 
В Коптево проводятся чиста утилитарные мероприятия, как на-пример, освещение Бульвара Матроса Железняка или установка мачт освещения во дворах – это хорошо, это прекрасно... Но, ино-гда. душа просит Праздника... а праздники ушли из Москвы вместе с Юрием Михайловичем Лужковым. Хорошо, что еще индивидуальные фейерверки и петарды придавали Новогодней ночи праздничное настроение. 

Удивительно то, что в России нет официального Новогоднего Фейерверка. В странах намного беднее нашей страны и то есть. В России все держится только на частной инициативе. Да и купить сейчас фейерверк стало неимоверно труднее чем, скажем, 15 лет назад. Красота под запретом! Ужас! 

Вообще, в России, все издавна поставлено в ног на голову (то что называется «напопа») и продолжает так стоять до сих пор, не-смотря на смену правителей и режимов. Ведь фейерверк – меро-приятие гражданское, а орудийный салют – военное. Зачем прово-дить фейерверки на 9 мая и 23 февраля – не лучше ли перенести их на Новый Год. 

С сожалением отмечу, что ни одна улица Коптева не была ил-люминирована к Новому Году. 

Унылый вид БМЖ: 


Центр Коптева – площадь перед бывшим кинотеатром Рассвет превращена в "блошиный" (а я бы сказал "вшивый") рынок, где, под брезентовыми тентами, в грязи, на холоде, безо всякой санитарии торгуют неизвестно чем. Но, видимо, торгуют дешево, раз рынок привлекает отовсюду малообеспеченных (судя по одежде) граждан. 

Ни елочки, ни иллюминации, ни светящегося номера года - все чиста утилитарно. Материальное воплощение старой совковой поговорки "Люблю повеселиться, особенно, пожрать"! 



Только Цито традиционно поставил елочку, 


Гимназия 1576 


и Центр Образования 1679. 

Все...

Год Змеи - Змея начинает кусаться!

Я так и думал, что год "чертовой дюжины" добра не принесет, но то, что это произойдет в самый первый день - не ожидал!

Вот - первый удар, который нанесла "Змея" по нашему благосостоянию.
И сколько впереди таких ударов?
Но ясно - добра в этом году - не жди!

Водка подорожает на 36%

Минимальная розничная цена на водку в РФ с 2013 года повышается до 170 рублей за бутылку (0,5 литра) вместо сегодняшних 125 рублей. Таким образом цена увеличится на 36%.

Приказом Росалкогольрегулирования устанавливаются новые минимальные цены на алкогольную продукцию крепостью выше 28 градусов. Отпускная цена водки у производителей с января 2013 года должна быть не ниже 132 рублей за бутылку (сейчас 99 рублей), оптовая - не ниже 138 рублей (109 рублей), передает «Интерфакс».

Минимальная розничная цена коньяка с 1 января 2013 года составит 280 рублей за бутылку (сейчас 219 рублей), отпускная - 220 рублей (174 рубля), оптовая - 230 рублей (191 рубль).
1 января 2013

http://www.specletter.com/news/2013-01-01/65359.html

1995 г. Не ходи без шапки – умрешь от менингита!
Этой фразой меня нередко напутствовала мать, когда я выходил на улицу, поскольку многие мои друзья, иной раз, даже в самый лютый холод бегали, и в школу, и гулять без шапки. Тому было множество причин, главная из которых – бравада, глупая бравада северного жителя – мы, дескать, белые медведи и холодов не боимся. Многие из нас на своей шкуре прознали, что мы – русские, только по уму и воспитанию – медведи, а организм у нас все-таки человеческий, расплатившись за свою глупость воспалениями легких. А кое-кто – получивши пожизненно астму. Был и еще повод не носить шапку – если советская одежда была всего лишь некрасива, то советская детская одежда – гадка и уродлива. Дешевые детские шапки и сейчас, спустя сорок лет, не блещут красотой и удобством, но тогда были просто кошмарными. Сделанные из наихудшей ваты, они вбирали наш пот, а отдавать его обратно ни в коем случае не хотели с каждой неделей становясь все тяжелей и тяжелей. Сколько не пыталась мать ее просушивать, и на батарее, и на газовой плите – суше не становилась, горела, но не высыхала. Отвратная выделка меха приводила к том, что через месяц шапка не только воняла козлом, но еще и становилась жесткой как рыцарский шлем, сдавливая голову, царапаясь до крови, а чаще всего – просто-напросто – ломаясь как береста.
Помню мы пугали девок, отламывая небольшие кусочки от моей шапки с несколькими волосиками и бросая им на парту, с криком – «шкура дохлой крысы… шкура дохлой крысы!» Зрелише, действи-тельно отвратительное. А визгу было!
Мать страшилась, что я поддамся общему настроению, поэтому всегда подпугивала меня страшилкой о том, как они в молодости осенью ездили на картошку и один парень всю дорогу стоял в кузове грузового автомобиля и ветер развевал его густые белокурые волосы. А через день, его, на том же грузовике везли обратно в Москву, но теперь – вперед ногами. Менингит!
Страшные рассказы детям хорошо западают в память. Хотя я понимал, что мать в чем-то сгущает краски, но, все равно, помнил и боялся. Вот и до сих пор помню!
Самому мне, неоднократно, в зимнюю стужу, приходилось, ди и сейчас приходится видеть людей, по большей части – женщин, свободно дефилирующих по улице без шапок. Но мне не приходилось слышать о том, что кто-то умер от менингита, до тех пор, пока не скончалась женщина, жившая со мною в одном подъезде. Скончалась так быстро и неожиданно, что об этом следует рассказать.

Звали ее Галя. Она была чуть-чуть постарше меня, буквально на два-три годика. С великолепной фигурой, красивыми женственными формами, высокая, стройная, (про таких говорят – ну все при ней) и достаточно миловидным лицом, она в свои тридцать с небольшим была не замужем, что вообще-то неудивительно . Но у нее не было даже любовников, что – удивительно. Я никогда не видел, чтобы она шла с цветами, или чтобы кто-то провожал ее. Она одиноко уходила на работу и также одиноко возвращалась с работы, практически всегда в одно и тоже время ни с кем не задерживаясь. Весь жизненный интерес, все, нерастраченные на мужчин, чувства она выливала на свою собаку-овчарку – вероятно единственное живое существо с которым она нашла общий язык.
Очень часто человек, не нашедший себе места среди людей, отыскивает или придумывает себе альтернативное общество, где он может быть на высоте положения. Один уходит с головой в книги, подменяя живое общение чтением. Другой вдаряется в коллекционирование, становясь главой, созданного им бездушного общества, опять же подменив живое общение изучением и систематизацией своих экспонатов. Ну, а самые простые, неискушенные люди заменяют общение с людьми общением с природой, разводя цветочки или пестуя животных.
Нетрудно заметить, что в Москве собаками редко увлекаются мужчины (рыбаки и охотники побоку), а, в основном, женщины. Это понятно – каждая женщина мечтает о мужчине-защитнике, главе семейства – сильным, смелом, готовым в любой момент прийти на помощь. Ну, а если такого мужчины не находится, то он легко заменяется послушной собакой, которая, хоть и требует внимания, но сторицей компенсирует это «собачей преданностью», которая давно стала притчей во языцех. К тому же собака, неосознающая человеческую речь, всегда внимательно тебя выслушвает, что в человеческом обществе – большая редкость.
Галя выходила на улицу исключительно, чтобы вывести собаку и я неоднократно видел, как она, присев на корточки, что-то говорила ей на самое ухо, показывая куда-то пальцем.
Странная женщина. Да. Странная женщина из странной семьи. Хотя, если оглянуться вокруг, ничего странного тут нет – таких семей миллионы и, как говорится, «а люди-то живут», но именно в их семье все как-то пошло наперекосяк.
Их было пятеро – три парня и две девчонки. Все они жили в на-шем доме, но, когда я сюда приехал, средний брат и старшая сестра уже жили отдельно, да и родители поумирали. Поэтому в трехкомнатной квартире осталось два брата и Галина.
Оба брата были жуткие пропойцы. Но, несмотря на это, они ра-ботали – хотя кто, в то, блаженное для всякого отребья, социалистическое время не работал. Старший брат, Санька, не был никогда женат, детей не имел и, в описываемое мною время, напившись, нередко мертвецки спал то в подъезде, а то и на улице под снегом и дождем. Много раз падая, он так и не сломал, не отбил, не отморозил себе ничего и прожил долгих семьдесят шесть лет, выкуривая каждый день по пачке самых дешевых сигарет. Хотя в последние десять лет жизни, поумерив с выпивкой, он стал даже кататься на велосипеде. По профессии он был электриком, но основной страстью всей его жизни, и единственное о чем мог думать и говорить, была рыбалка. Он рыбалил в любое время года в любую погоду – в дождь, в снегопад, весной и осенью бесстрашно проходя на середину пруда по самому тонкому льду, а теплым летом просиживал на берегу с удочкой дни и ночи напролет. Не знаю насколько хороши были его уловы, но порою он кормил уличных кошаков какими-то мальками-переростками.
Второй брат, Серега, давно бросивший жену и детей, жил с ка-кой-то пьянчужкой, которая всем представлялась народной артист-кой. Я называл ее, в насмешку, общественной кружкой, но она не обижалась, поскольку всегда была сильно пьяна и такое счастье не могла омрачить какая-то глупая шутка. Удивительно то, что их союз продолжается уже тридцать лет. Недавно я встретил их, медленно бредущих по улице, она попросила у меня сто рублей, представилась, как всегда, народной артисткой. Удивительное постоянство!
Вот в таком окружении росла, жила и, наконец-то, выросла Галина. Поэтому ее странности вполне объяснимы, но… скажем так – странно то, что она не старалась, как многие, в себе эти странности изживать, а смирилась с ними, если не сказать – потворствовала им.
Наша первая с ней встреча ознаменовалась диким лаем ее ов-чарки. Она бросалась на меня и та с трудом удерживала поводок. Это меня удивило и обескуражило, поскольку за день или за два до этого с овчаркой гулял ее старший брат и собака вела себя тихо и мирно, позевывая от скуки. Подобные сцены продолжались изо дня в день из месяца в месяц. С Санькой собака была спокойна и миро-любива, с Галькой кидалась на все живое. Я понял, что дело не в собаке, а в хозяйке, вернее в ее отношению к обществу.
Однажды, выходя из подъезда я столкнулся лицом к лицу с Га-лей и овчаркой. Та, естественно, кинулась на меня, и точно бы покусала, если бы я, изловчившись, не въехал ей по морде, благо в руках у меня был большой гаечный ключ, тот, который сантехники называют «шведик». Собака от удара без чувств завалилась на бок, а хозяйка склонившись над ней, заслонив ее своим телом, ревела навзрыд. Я попытался ей втолковать, что собаку надо все-таки воспитывать, приструнять, но она не хотела слушать, а нежно гладила пытающуюся поднять голову собаку и шептала ей – «он, плохой, он очень плохой!»
После этого они стали обходить меня стороной. Не знаю, кто из них меня боялся больше – собака или Галина, но, завидев, меня обе уходили, причем Галя рукой толкала собаку в сторону противоположную моей, чтобы оказаться между мной и овчаркой.
Ни на какой контакт она не шла.
Хотя было ясно, что до добра такое поведение, ни ее, ни, тем более, собаку не доведет. Рано или поздно их убьют или покалечат. Один удар она выдержала, может быть потому, что я бил сверху вниз, по башке. А ударь я сбоку в собачий висок – наверное убил бы.
Я пытался поговорить об этом с Сашкой, ее братом, но он ска-зал, что с этой дурой говорить не будет.
Время шло, и я еще несколько раз пытался поговорить с Гали-ной, но она, в полном смысле слова, уходила от разговора. Да и, собственно, говорить здесь было уже нечего. Совершенно ясно, что она специально науськивает собаку на все живое и собака не вино-вата, виной всему – галькина злоба, причину которой я не знал, да так и не смог узнать. Не удалось мне выяснить даже была ли она злая от матушки-природы или озлобленная – настолько кем-то оби-женная? Сама она в разговоры не вступала, а из братьев ее слова клещами нельзя было вытащить, кроме болтовни о рыбалке, да о пьянке.
Прошел еще год, прежде чем овчарка кинулась на третьекласс-ницу, напугав ее до заикания, которое, слава богу, через неделю прошло, но отец девочки со своими друзьями около месяца осто-рожно похаживал около нашего дома. Потом он пропал, а через не-делю, поздно ночью, я увидел за домом две хромающие фигуры. Это была Галя и ее собака. Галя опиралась на палочку, а собака волочила за собой задние ноги. Потом еще с месяц Галя ходила с лицом полностью завернутым в платок, но уже почти не хромала, а собака так полностью не выздоровела и подволакивала задние лапы до самой смерти.
С тех пор они уже никогда не выходили днем, а только, или рано утром, или поздно вечером, когда на улице было мало людей. Но и то – их прогулки я всегда слышал по гавканью собаки. Опять она кидалась на кого-то!
Да, Галина была упрямой и своевольной женщиной. Она не хо-тела уступать, ни кому-либо, ни чему-либо. Вот, например, – в лю-бой, даже очень сильный мороз, она ходила без шапки. На работу, с собакой – всегда без шапки. Не желала уступать холоду!
И вот в какой-то морозный день последних дней января 1991 го-да, когда мороз достигал двадцати градусов, я, встретив Галину, сказал: «Не ходи без шапки – менингит заработаешь! Холодно на улице!» Она, сделала вид, что не заметила моих слов и прошла мимо, даже не повернувшись. Я тоже не придал своим словам никакого значения, до того дня, когда Галя умерла.
Шел январь 1995 года – месяц был, в общем-то, не ахти какой холодный, но, как обычно, в двадцатых числах, температура резко понизилась. Я называю это явление «Ленинскими холодами», по-скольку они всегда вертятся вокруг дня смерти Ленина , на который в моей жизни приходятся два знаменательных события – день рождения отца и день свадьбы.
Было где-то около пятнадцати-семнадцати градусов, но длилось это около недели. В один из этих дней, Галя неожиданно зашла к соседке за солью, пожаловавшись при этом на мучавшую ее головную боль от которой она плохо соображала. Соображала настолько плохо, что придя с работы никак не могла понять – есть ли в доме соль или ее нет. Боль железным обручем сдавила ее голову настолько, что ей показалось, что на какое-то время она как бы отключается. То есть, голова не кружится, да она сама не падает, а вот только не замечает прошедшего времени. Ей брат два раза за вечер уже сказал: «что стоишь, как вкопанная!» Соседка обратила внимания на ее мертвенно-бледное лицо, но будучи женщиной тучной, списала все это на перепад погоды, да на давление. Галя ушла к себе варить суп, а через час-полтора прибежал Сашка и сказал, что Галя умерла. Неожидано схватилась обеими руками за голову, пригнулась, прошипела что-то типа: «Я приляжу» и пока он рассуждал, что делать, она перестала дышать и осталась лежать в скрюченном положении. Приехавшие врачи установили, что смерть наступила от менингита.
Вот так нелепо закончилась ее жизнь и сбылось мое предсказа-ние, чего я абсолютно не желал, но предреченное мною все-таки произошло. Сказанное, в общем-то, в шутку, оно стало пророчест-вом и, может быть, послушайся она меня, надевай на голову хоть какую-нибудь тряпку, может быть и продолжала бы жить. Но, с дру-гой стороны, меня все время не оставляет ощущение, что не было у нее никакого интереса к жизни, иначе, и жила бы она по иному, и умерла как-то иначе.
Мне очень жалко эту, я бы сказал, несостоявшуюся, женщину. Она имела то, чего лишено большинство женщин – внешнюю при-влекательность, а прожила свою жизнь тускло и умерла как-то глупо, от пренебрежения осторожностью. Жаль, жаль… очень жаль.
Ее овчарка намного пережила хозяйку. Она больше ни на кого не бросалась, а мирно гуляла с Сашкой по двору, который все-таки побаивался ее агрессивности и старался уйти подальше от торных тропинок. Но ничего не происходило. Собака стала доброй и спокойной. Состарившись, она сильно волочила задние ноги – сказалась старая рана, а потом и вовсе перестала ходить. Несколько месяцев Саша выносил ее во двор на руках. Когда она умерла все наши соседи ее жалели и отзывались о ней как-то неожиданно добро. Тем более, что испуганная ею девочка к тому времени стала взрослой женщиной и у ней самой уже была трехлетняя дочь. Время стерло в ее душе испуг и злость к этой собаке.
А про Галю, забыли совсем. Так забыли, будто бы ее и не было вовсе. Я промежду прочим завел о ней разговор с той женщиной, к которой Галя заходила как раз перед смертью. Но она, то ли дейст-вительно забыла про это, то ли не хотела вспоминать.
И ведь правда – злых людей вспоминать не хочется!
Тем более, как в России принято – о мертвых не говорить плохо.
А почему?
Ведь сказка –ложь, да молодцам – урок.

РОЖДЕСТВО

Сегодня весь мир справляет Рождество.

Рождество настолько светлый, веселый, настолько жизнеутверждающий Праздник, что его зачастую отмечают не только христиане, но и многие иноверцы, живущие в многонациональных странах (а где сейчас найти не многонациональную страну?) и оторвавшиеся от своих ортодоксальных корней, среди которых встречаются, и евреи, и китайцы, и вьетнамцы, индусы и арабы. Даже на Цейлоне, где христиан совсем немного, но зато много южных людей с горячей кровью, любящих повеселится. Там в 12 часов ночи с последним ударом колокола начинается неистовство – петарды, фейерверки и уличные ансамбли. Все это шумит, вопит и танцует. Здорово!

И, конечно, все делают подарки своим детям.

Я всегда хотел понять – почему Рождество со временем из религиозного, сугубо христианского, торжества превратилось, во всеобщий детский праздник. И, возвращаясь в свое детство, решил, что ребенок ежегодно рождается заново. Мне вспомнились зарубки на дверной коробке (у кого же из не было), как я с каждым годом становился все выше и выше, все сильнее и сильнее (я вырос в многоэтажке, поэтому хорошо запомнил тот год, когда я без остановки смог пробежать все пять этажей до своей двери), все взрослее и взрослее. К тому же школа с ее нудным бесконечным учением, каждый год нас возрождала в новом качестве – учеников более старшего класса. Вспомните себя в детстве – разве вы помнили сколько вам лет? Вряд ли. Зато хорошо знали – в каком вы классе.

Дети великолепно чувствуют каждый прожитый год. Это мы, старики, можем прожить десятилетие и… не заметить его. Поэтому стариками больше любима Пасха – праздник Смерти и тонкой Надежды на возможное Воскресение. Хотя, если Рождение и Смерть мы видим каждый день на каждом шагу, то вот Воскресение – до сих пор остается уделом только одно Христа, да и то – Богочеловека.

Сегодня весь мир празднует Рождество… кроме нас! Россия, как всегда, шагает не в ногу. Удивительно, но почему-то, свою индивидуальность наша страна проявляет не в достижениях, а в несогласии, противлении и неприятии. Видимо все эти качества, кроются в недрах русского менталитета, поэтому русские так любят протестовать. То против гаражей, то против дороги, то против повышения цен, то против реформ, то против выставки… - все против и против! Вы видели когда-нибудь выступления в поддержку чего-либо? Нет! И не увидите – вы в России.

При СССР было как-то менее обидно, что во всем мире зажигали праздничные огни, а наша страна была объята тьмой – нас отгораживал Железный Занавес, все мы жили в условиях близких к тюремным… ни с кем не общались… у нас все было свое – и литература, и музыка, и живопись, и кино, а все иное, что просачивалось под железным занавесом, либо жестоко искоренялось, либо охаивалось.

Но, сейчас, разрушив социалистический лагерь, почему же по-прежнему шагаем не в ногу со всем миром, напоминая тем самым дикаря, упорно не желающего пользоваться вилкой. И не просто нежелающего, а еще и превозносящего свое нежелание, возводя его в ранг национального достояния. Я дикарь! – говорит он – И это звучит гордо!

Русская Православная Церковь так и не признала всемирный календарь. Поэтому у ВСЕХ – Рождество, а у нас – НЕТ! Весь анекдот создавшейся ситуации заключается в том, что перед Рождеством полагается Рождественский пост, который напрочь запрещает веселье. Поэтому те, кто считают себя истинно Православными не должны справлять Новый Год со всей Планетой – ибо он приходится на разгар поста.

21 век я назвал «веком общения и передвижения», поскольку никогда ранее люди не имели возможности так просто общаться друг с другом и так быстро перемещаться. Общение и перемещение сближает и выравнивает разные народы, расы и страны. И чтобы не быть изгоями, объектом презрения и насмешек, надо объединяться во всем – во взглядах, в законах, в принципах, в языках, в конце концов, объединяться, наступая на горло мелкособственническим и национальным амбициям.

Иначе… «за державу обидно» – как сказал Верещагин из бессмертного «Белого солнца пустыни»…