Цитата сообщения stewardess0202 ЭЛЕН ФИСЕЛЬ. Микеланджело Буонарроти. Часть 8

Глава 15

«Страшный суд»

Экстравагантность семейства Фарнезе

Вернемся, однако, к заданию нового папы Павла III, который пожелал, чтобы Микеланджело создал картину Страшного суда на алтарной стене в Сикстинской капелле.

В книге «Загадка Микеланджело» Бенджамина Блеча и Роя Долинера можно прочесть:

«Когда Павел стал папой римским, настал черед семьи Фарнезе наслаждаться привилегиями папства и опустошать казну Ватикана»¹⁸⁹.

В подтверждение своих слов эти историки приводят следующий факт: Фарнезе построили для себя шикарный дворец, а когда все работы были завершены, в одном из верхних залов дворца они устроили многодневное пиршество, на котором все блюда, вазы, кубки и приборы были из чистого золота. Но и это еще не все. После очередного пира хозяева дворца открывали окна, выходившие на реку Тибр, и, развлекаясь, выбрасывали в них грязные золотые приборы. Разумеется, гости были в шоке от увиденного. Ведь им и в голову не могло прийти, что слуги прятались в кустах под окнами дворца и ловили посуду сетями, чтобы этот же фокус можно было повторить на следующем пиру.

Вот таким человеком был Павел III из семейства Фарнезе. Но, как ни странно, Микеланджело быстро привязался к нему. Как пишет Надин Сотель, «он ценил его культуру, его юмор, его целостность»¹⁹⁰.

Скрытые послания Микеланджело

Для Микеланджело после разграбления Рима и покорения Флоренции Страшный суд не прекращался.

Разве сам Данте мог бы придумать ад более сумрачным, чем все эти повторяющиеся ужасы, в которые Господь бросал свои творения?

– Нет, – размышлял Микеланджело, – Страшный суд – это не система. Тут каждое событие должно отличаться от другого. Дева Мария? Она будет находиться рядом со своим огромным Сыном-Карающим, в самом центре фрески. Лишь следы на теле будут напоминать о Его Распятии, но они будут почти невидимы. Верующие должны понимать, что момент заступничества Богоматери прошел.

Художник долго думал над идеей новой фрески, и в конечном итоге она получилась у него полной скрытых посланий, являющихся неопровержимым доказательством не только таланта ее создателя, но и существования у него собственной философии.

Фреска "Страшный суд"

Первым шагом стала реконструкция стены: окна заделали, а некоторые первоначальные фрески – уничтожили. По утверждению Бенджамина Блеча и Роя Долинера, форма стены была изменена, и она стала своими очертаниями «совпадать с тем, что на иврите называется luchot, Скрижали Закона Божьего, содержание которых известно всем как десять заповедей»¹⁹¹.

Подтверждает это и искусствовед Энрико Бручини, один из главных экспертов музеев Ватикана, который пишет, что «на фреске «Страшный суд» влияние иудейской культуры вполне очевидно». Он также подчеркивает тот факт, что «огромная фреска точно повторяет формы скрижалей Моисея»¹⁹².

Когда форму стены изменили и поверхность была готова к росписи, Микеланджело построил леса и подобрал надежных помощников, чтобы готовить штукатурку и краски. На этот раз даже цветовая гамма фрески должна была отличаться от того, что было им сделано на потолке. Дело в том, что там Микеланджело практически не использовал оттенков синего, ведь синяя краска для фресок в те времена стоила очень дорого, так как ее изготавливали из лазурита, полудрагоценного камня, привозимого из Персии. В свое время Юлий II заставлял художника покупать краски за деньги из собственного кармана, поэтому Микеланджело и экономил, теперь же роспись алтарной стены оплачивалась семейством Фарнезе, а это значило, что деньги можно было не считать. В итоге фоном гигантской росписи Микеланджело выбрал небесно-голубой цвет, а «Страшный суд» стал, пожалуй, самым дорогим живописным произведением за всю историю человечества.

Как и положено, художник начал работу с верхней части стены, а потом медленно стал продвигаться вниз, разбирая леса. Четыре года он самостоятельно расписывал огромную стену (площадь фрески составляет 13,7 на 12,2 метра – или 167 квадратных метров). Ему помогали всего несколько человек, но они не участвовали в росписи. Более того, Микеланджело сам перетаскивал тяжелые лестницы с места на место, хотя ему было уже за шестьдесят.

Сверху на фреске художник изобразил ангелов, несущих предметы, связанные с мучениями Христа: крест, терновый венец, колонну, у которой бичевали Христа, и т. д.

Специалисты отмечают, что Микеланджело, в отличие от других художников, изображал ангелов без крыльев и нимба. У него все они – красивые стройные юноши, в большинстве своем – абсолютно обнаженные. Что это было? Может быть, символ человеческого происхождения страстей, перенесенных на небеса.

Ниже уровня ангелов изображены праведники, окружающие Иисуса. Все они получили право на вечную жизнь вместе с ангелами и рядом с Христом. Одна поразительная деталь: прямо над головой Иисуса находится прекрасный златовласый ангел, облаченный в красное, и он указывает на двоих мужчин, находящихся в круге праведников. Эти мужчины несомненно евреи, о чем говорит их одежда, которую предписывала носить евреям Церковь. А перед ними изображена женщина с покрытой головой, шепчущая что-то на ухо юноше. Этот юноша явно напоминает Пико делла Мирандолу, наставника молодого Микеланджело во дворце Лоренцо Великолепного.

В центре фрески Иисус Христос. Справа – святой Петр. Рядом с ним – святой Павел. По другую сторону от Иисуса – его мать Мария.

Иисус Микеланджело не похож на традиционные изображения: у него нет бороды, а фигура его напоминает человека, много лет занимавшегося культуризмом. Он больше похож не на Иисуса, а на мускулистую древнегреческую статую – смесь Аполлона с Гераклом.

Словно сообщник, Христос смотрит чуть вниз – на святого Варфоломея с ободранной кожей, держащего в одной руке пыточный нож, а в другой – свою содранную кожу. Это классическое изображение: замученного святого Варфоломея всегда рисовали держащим свою кожу и с ножом в руках.

Биограф Микеланджело Марсель Брион отмечает:

«В «Страшном суде» он оставит собственный портрет, который на этот раз будет в равной степени как физическим, так и моральным. Но он упрячет его так хорошо, что пройдут столетия, прежде чем кто-то догадается его открыть. Он займет место жертвы. Разве это не подходит ему, страдавшему столько лет? Слово жертва часто возникает в его поэмах <…> Среди всех святых <…> Микеланджело ближе всех святой Варфоломей, с которого, живого, содрали кожу, а потом распяли на кресте. Вот вам и образ человека, с тела и души которого содрали кожу. Только и всего. Но было бы слишком просто, слишком прямолинейно придать его черты святому Варфоломею. Он спрячется более надежно. Под развевающимся в руках жертвы флагом. Именно это лицо, с которого содрана кожа, и сама эта жалкая пустая оболочка, смешная и отвратительная, станут портретом Микеланджело, его единственным аутентичным автопортретом, которым мы располагаем, самым правдивым, самым глубоким, самым ясным в его горькой ироничности. Портретом, воспроизводящим во всей полноте и сущности человека, павшего жертвой в равной степени как радости, так и горя, человека великих неосуществленных мечтаний, изголодавшегося по любви и не перестававшего бежать от нее, своего собственного палача. Но никакой палач не сравнится по изобретательности и жестокости с тем, кто терзает себя сам»¹⁹³.

Как мы уже говорили, в те времена авторам запрещалось подписывать свои работы, заказанные Ватиканом. Но, как и в случае со скульптурой «Пьета», Микеланджело тайно «подписал» фреску, только вместо своего имени он изобразил на ней свое лицо. Считается, что это был еще один протест художника. Он словно показывает нам всем, что приказ папы возобновить работы в Сикстинской капелле был для него мучением не менее тяжким, чем снятие кожи с живого человека.

А вот что пишет Надин Сотель:

«Святые, сгруппированные вокруг Христа, не выглядят красивыми. Их позы скорее требующие, враждебные. Справа от Вечного Судьи – избранные; слева – приговоренные. А в глубине? Серо-голубой фон, без всякой глубины. А форма? Темная, погасшая. А перспектива? Она отсутствует. Толпа персонажей будет словно надвигаться на зрителя, как войска на марше, безразличная к массивным ангелам и демонам с человеческими фигурами, расположенным на высотах и в люнетах»¹⁹⁴.

Еще одна поразительная деталь: за фигурой святого Варфоломея Микеланджело изобразил мужчину в профиль – это Томмазо деи Кавальери.

С другой стороны, также под фигурой Христа, находится святой Лаврентий¹⁹⁵ с железной решеткой в руках, выше – женщина с платком на голове. Это Виттория Колонна, о которой мы расскажем ниже.

Томмазо – единственный человек на всей гигантской композиции, кто смотрит Христу прямо в глаза. Это стало ясно после недавней реставрации фрески. Как утверждают Бенджамин Блеч и Рой Долинер, «Микеланджело, считавший себя грешником, недостойным Царствия Небесного, верил, что единственный его путь к спасению – настоящая, искренняя любовь Томмазо к нему. Здесь он изобразил Томмазо своим заступником, вымаливающим для него прощение у Судьи Христа»¹⁹⁶.

Кстати сказать, то, что на фреске изображен именно Томмазо деи Кавальери, – не просто догадка. Этому имеется настоящее доказательство, созданное рукой самого Микеланджело. Вот что он написал в одном из своих сонетов, посвященных Томмазо:

Такой хочу судьбы: своею мертвой кожей

Укрыть вас, господин, как покрывалом.

Как змей ползет в укрытие сквозь скалы,

Так я пройду сквозь смерть к тому, что мне дороже¹⁹⁷.

И еще одно скрытое послание: внизу фрески изображены мучения грешников, попавших в ад, и здесь же можно увидеть мифического царя Миноса с ослиными ушами и обвитого змеем, пожирающим его гениталии, – так вот, его лицо удивительно напоминает лицо Бьяджо да Чезена, церемониймейстера Павла III, второго человека в Риме после понтифика.

Известно, что Бьяджо критиковал Микеланджело, говоря, что обилие мужской наготы на фреске напоминает ему скорее общественные бани, чем священные сюжеты. И Микеланджело нашел вот такой способ жестоко отомстить ему. Увидев свое изображение, Бьяджо взвыл от обиды и потребовал от папы, чтобы тот заставил «мерзкого художника» переделать картину.

– Увы, сын мой, – ответил Павел с улыбкой, – я властен на земле, я мог бы вмешаться, если бы речь шла хотя бы о чистилище. Но если речь идет об аде – там я бессилен. Иди, поговори об этом с Микеланджело.

Но они так и не помирились, и Бьяджо да Чезена, благодаря мстительному характеру Микеланджело, остался в аду навсегда.

Завершение работы над фреской

В конце 1540 года, когда фреска «Страшный суд» была почти закончена, Микеланджело вдруг упал со строительных лесов. Ненавидя врачей, он отказался впустить доктора, вызванного Томмазо деи Кавальери. Микеланджело потом говорил, что они оба хотели выбить дверь. Но стоит ли ему верить?

А вот что очевидно, так это реакция папы в тот момент, когда он в первый раз увидел «Страшный суд»: он упал на колени и принялся молиться, а потом долго плакал в ногах у Христа-Карающего…

Но были и реакции совсем иного рода. Например, Пьетро Аретино, ведущий сатирик, публицист и драматург своего времени, написал письмо, в котором обрушился на изображение гениталий и прочих неприличных деталей в изображении мучеников и дев. «Даже в борделе, – писал Аретино, – опустишь от стыда глаза, увидев подобное»¹⁹⁸. Это было самое начало Контрреформации, и Аретино лил воду на мельницу тех, кто требовал «одеть» обнаженных персонажей художника.

Аретино написал это письмо из Венеции в ноябре 1545 года, и на этом он не остановился. В январе 1546 года он написал, что Микеланджело за его бесстыдные картины «следовало бы причислить к сторонникам Лютера»¹⁹⁹. Таким образом он открыто обвинил художника в ереси, а в те времена более страшное обвинение трудно было придумать. Но и Микеланджело по-своему отомстил Аретино. Изучение деталей «Страшного суда» открыло следующий факт: на коже, которую держит в левой руке святой Варфоломей, обнаружился автопортрет самого Микеланджело, а в лице Варфоломея – сходство с Пьетро Аретино. Таким образом, на одном из самых заметных мест алтарной стены художник изобразил своего врага с ножом в руке, и тот как бы содрал кожу с него самого.

Пьетро Аретино

Возможно, Аретино и был прав. Многим «гениталии и прочие неприличные детали» фрески показались недопустимыми – и сами по себе, и в данном конкретном месте. В частности, отмечалось: для того, чтобы заставить людей понять, что любовь даже мужчины к мужчине может привести к искуплению, Микеланджело изобразил в раю несколько страстно целующихся мужчин. Более того, в своей книге «Нагота, искусство и декор, эстетические изменения в художественных произведениях XVI века» искусствовед из Пизы Елена Лаццарини вообще упрекает Микеланджело в том, что прорисованные на фреске «напряженные мускулы мужчин» и прочие «анатомические детали» были взяты им из реальной жизни во время посещения общественных бань, в которых тогда имелись все условия как для водных процедур, так и для сексуальных контактов²⁰⁰.

Что бы ни говорили о сексуальной ориентации Микеланджело, как художник и скульптор он, безусловно, предпочитал мужское тело женскому. Более того, как утверждают специалисты, среди его рисунков с натуры нет ни одного женского тела, а посему считается, что для женских образов художник «переписывал зарисовки, сделанные с мужчин, которых он любил изображать полностью раздетыми»²⁰¹.

В церкви, более того – в центре Ватикана, подобное и в самом деле выглядит неуместным. Кстати сказать, именно по этой причине несколько римских пап, сменяя друг друга, пытались потом исправить «непристойную» наготу «Страшного суда» Микеланджело.

Впрочем, вот что говорят Блеч и Долинер:

«Когда он окончил роспись, она стала самым масштабным изображением Страшного суда в мире, а также самой большой фреской, выполненной одним художником, и в то же время самой новаторской, таинственной и символической. Буонарроти, теперь всемирно известный, богатый, влюбленный, но все еще бунтарь, нарушил этим произведением все традиции в искусстве, существовавшие к тому времени»²⁰².

Глава 16

Виттория Колонна

Аристократка, вдова испанского генерала

Была в жизни Микеланджело и женщина, одна-единственная, и звали ее Виттория Колонна. Встреча с ней произошла в 1536 году.

Ей в то время было сорок семь лет, а ему – более шестидесяти. Виттория принадлежала к старой итальянской аристократии: она происходила из могущественной семьи Колонна по отцу, а по матери была принцессой Урбинской.

Биограф Микеланджело Огюст Ланно-Роллан уточняет:

«Виттория Колонна родилась не в Неаполе, как уверяют некоторые писатели, а в Марино, небольшом городке, принадлежавшем ее семье. Отец ее, Фабрицио Колонна, герцог де Паллиано, был великим коннетаблем Неаполитанского королевства»²⁰³.

В семнадцать лет она вышла замуж за маркиза ди Пескара²⁰⁴, разбившего войска короля Франциска I при Павии. Она его любила, он ее – нет. Он был слишком занят, посвящая почти все время своей любимой войне. После его гибели от ран в ноябре 1525 года Виттория замкнулась в вечной печали неутешного вдовства и полностью ушла в философию, религию и поэзию. По словам Огюста Ланно-Роллана, она «посвятила всю свою жизнь воспоминаниям о муже»²⁰⁵.

Вот что пишет Асканио Кондиви об отношениях Микеланджело и Виттории:

«Особенно велика была любовь, которую он питал к маркизе ди Пескара, влюбившись в ее божественный дух и получив от нее безумную ответную любовь. До сих пор хранит он множество ее писем, исполненных самого чистого и сладчайшего чувства <…> Сам он написал для нее множество сонетов, талантливых и исполненных сладостной тоски. Много раз покидала она Витербо и другие места, куда ездила для развлечения или чтобы провести лето, и приезжала в Рим только ради того, чтобы повидать Микеланджело»²⁰⁶.

Можно верить Кондиви, а можно и не верить. В любом случае, он выпустил в свет биографию Микеланджело еще при его жизни, и многие уверяют, что сам великий творец наставлял его в этом труде, а это значит, что в нем написано лишь то, что нужно было пожилому гению.

Любовь особого порядка

Любил ли он Витторию Колонна? По-своему – конечно. Но это не была любовь в том смысле, в каком ее понимает подавляющее большинство людей. Любовь Микеланджело к этой женщине была особого порядка.

Известно, что после смерти мужа она стала едва ли не самой знаменитой итальянской поэтессой эпохи Возрождения. Они с Микеланджело целое десятилетие регулярно общались друг с другом, обмениваясь стихотворными текстами и философскими размышлениями, и при этом ее мысли о бренности мирской жизни находили горячий отклик в измученной душе Микеланджело.

Есть известная мудрость о том, что любовь – это единство трех влечений: влечения ума, влечения сердца и влечения того, что ниже пояса. Само по себе влечение ума – это уважение, влечение сердца – это дружба, а третье влечение имеет прямое отношение к тому, что принято называть сексом. Так вот, если рассматривать отношения Микеланджело с Витторией Колонна, то в них, без сомнения, имели место два первых влечения, но напрочь отсутствовало третье. Следовательно, любовью эти отношения назвать никак нельзя.

Жизнь Микеланджело никогда не была согрета женской лаской. В этом смысле он женщин не знал, он их боялся и старался избегать. Однажды один священник выразил сожаление по поводу того, что Микеланджело так и не женился и у него нет детей, на что художник ответил: «И без женщин достаточно терзаний доставило мне искусство, а детьми моими будут произведения, которые я оставлю после себя»²⁰⁷.

Эти слова наглядно иллюстрируют мысль о том, что, как бы ни говорил Зигмунд Фрейд, у Микеланджело не было никакой врожденной предрасположенности к бисексуальности.

По определению Асканио Кондиви, то, что было между ними, – это «чистая любовь, целомудренная, платоническая и идеальная, как та, что испытывал Данте к своей Беатриче»²⁰⁸.

А вот Риктор Нортон, один из исследователей интимной жизни Микеланджело, определяет их отношения так:

«Он возвел ее на пьедестал, но вряд ли его любовь к ней можно назвать гетеросексуальной: он звал ее «мужчина в женщине» (un иото in una donna). Его стихи к ней <…> подчас трудно отличить от сонетов к юноше Томмазо деи Кавальери, к тому же известно, что Микеланджело сам подчас заменял обращение «синьор» на «синьора» перед тем, как пустить свои стихи в народ»²⁰⁹.

Она сама определяла чувство, объединявшее их, как дружбу и вернейшую привязанность.

Биограф Микеланджело Марсель Брион совершенно справедливо называет его отношения с Витторией Колонна «душевной дружбой»²¹⁰.

«Мужчина в женщине»

А как выглядела Виттория Колонна и была ли она красавицей?

Марсель Брион описывает ее так:

«Писатели того периода слишком много сказали нам о целомудрии Виттории Колонна, о ее уме и о ее таланте, чтобы не дать понять, что она вовсе не была красивой. Но она выглядела очень благородно и достойно, и все современники единодушно ее хвалили. Это компенсировало отсутствовавшую физическую привлекательность»²¹¹.

Надин Сотель, другой биограф Микеланджело, еще более категорична:

«Виттория не была красавицей: у нее было почти мужское лицо с высоким лбом, слишком длинный нос, плотно сжатые губы»²¹².

«Отсутствие физической привлекательности», «почти мужское лицо», «мужчина в женщине». Не правда ли, такие повторяющиеся харатеристики могут говорить лишь об одном. На современном языке это описывается схемой: долгое одиночество – привычка к самостоятельности – избыточная выработка чуждого женщине тестостерона – перестановка ролей на эмоциональном уровне – разбалансировка мужских и женских качеств – и т. д. Подобные «перевертыши» хорошо известны в психологии. Кстати сказать, такие «мужчины в женщине» часто находят себе партнерш-лесбиянок или «друзей» среди мужчин-гомосексуалистов.

Надин Сотель отмечает, что волевая Виттория Колонна «представляла для Микеланджело некую двоякую женственность»²¹³. Эти слова можно понимать по-разному, но в первую очередь на ум приходит следующее. В каждом человеке есть суть мужская и суть женская. Природа дала людям два начала, и Микеланджело в данном случае любил не женщину, не женственность в Виттории, а ее двоякую суть.

После смерти мужа маркиза хотела уйти в монастырь, но папа Климент VII запретил ей это делать, и она довольствовалась тем, что стала вести полумонашескую жизнь рядом с монастырем. При этом она общалась не только с Микеланджело, но и со многими другими выдающимися людьми. В частности, она переписывалась с поэтом и драматургом Лудовико Ариосто (он воспел ее в своей поэме «Неистовый Роланд»), встречалась с реформаторами вроде проповедника Бернардино Окино и религиозного писателя Хуана де Вальдеса.

С Микеланджело, например, Виттория Колонна вела длительные дискуссии о фламандской живописи. Португальский художник Франсишку де Ольянда оставил книгу воспоминаний о беседах Микеланджело с маркизой ди Пескара. «Я наблюдал, – пишет он, – как в спорах она, словно военачальник, запасшийся хитроумным планом и осторожностью, идет на штурм неприступной крепости. А Микеланджело, подобно осажденному, проявляет чудеса изворотливости <…> Но, в конце концов, победу одерживала маркиза. Впрочем, я и не представляю себе, кто бы мог оказать ей сопротивление»²¹⁴.

Исключительно духовная связь

Марсель Брион пишет:

«Маркиза ди Пескара и живописец Сикстинской капеллы были созданы друг для друга. С момента встречи с нею Микеланджело охватила неистовая страсть к ней, которая, вероятно, не была чувственной, потому что этой даме было уже сорок шесть лет, и она вовсе не блистала красотой, той физической красотой, к которой художник всегда будет чувствителен. Но существует и еще одна красота, которую он также умел ценить, – красота души, и его соблазнило именно это качество Виттории Колонна»²¹⁵.

Другий биограф Микеланджело Огюст Ланно-Роллан называет его отношение к маркизе «гибридным чувством» между «двумя душами твердого закала»²¹⁶.

Безусловно, это было взаимное чувство, но эта дружба, которой всецело отдался Микеланджело, могла быть лишь душевной. По убеждению Марселя Бриона, «целомудренная строгость и суровое вдовство Виттории Колонна, как и различие их положений, не допускали иной связи, кроме духовной»²¹⁷. И еще один важный момент, хорошо знакомый психологам: их роднило слишком многое, чтобы плотский союз мог что-то добавить к их дружбе. А роднило их действительно многое: взаимное восхищение, общность понимания искусства и религии и т. д. Право же, таким отношениям плотский союз может только повредить.

Переписка с Витторией Колонна

Виттория Колонна писала Микеланджело такие письма:

«Великолепный маэстро! Ваша слава, которую приносят вам ваши добродетели, так велика, что я, возможно, никогда бы не поверила в то, чтобы каким-то образом можно было стать на время смертной, если бы в ваше сердце не проник этот божественный свет, который доказал нам, что такая долгая земная слава от этого не менее подвержена смерти. Таким образом, созерцая на ваших картинах доброту того, кто создал вас уникальным мастером, вы узнаете, что своими писаниями, уже почти мертвыми, я воздаю благодарность только Господу, потому что, описывая их, грешу перед ним меньше, тем более что теперь не делаю этого на досуге»²¹⁸.

И Микеланджело отвечал ей не менее экзальтированными строками:

«Нет никого, о женщина, кто мог бы подняться до твоего сверкающего нимба, если бы к нему не пришли на помощь твое смирение и твоя учтивость, так долог и изнурителен этот путь. Расстояние между нами неуклонно увеличивается, мое мужество слабеет, я начинаю задыхаться на полпути. Да парит твоя красота, несмотря ни на что, в высших сферах, потому что именно при этом она очаровывает влюбленное сердце, жадное до всего редкого и возвышенного. Но чтобы я смог насладиться твоим расположением, умоляю тебя, спустись ко мне. Я нахожу удовольствие в мыслях о том, что твое проницательное пренебрежение прощает мой грех, состоящий в смиренной любви и в ненависти за то, что ты так далеко от меня»²¹⁹.

По словам Марселя Бриона, «Виттория Колонна умела быть благодарной художнику за воспевание ее, как если бы она была молодой и красивой женщиной, хотя в действительности вовсе не была ею, несмотря на все другие достоинства»²²⁰.

С некоторых пор она жила в уединении в Витербо, небольшом городке к северо-западу от Рима, и их с Микеланджело переписка воспринималась ею как один из чудесных даров, способный смягчить горечь ее одиночества.

Но пока Микеланджело писал, а Виттория Колонна молилась, ее враги действовали. Папа Павел III, принадлежавший к семейству Фарнезе, а значит, к тем, кто был традиционно враждебен линии, от которой происходила маркиза ди Пескара, конфисковал ее собственность. Теперь от былого богатства набожной вдовы остались одни лишь руины. Ее бывшие знакомцы, опасаясь впасть в немилость заодно с нею, отвернулись от нее. Но Микеланджело и еще несколько верных друзей не оставили Витторию.

В 1529 году она возвратилась в Рим и следующие несколько лет провела в разъездах между ним, Орвьето и другими местами. В 1537 году она поселилась в Ферраре, а потом ушла в монастырь Санта-Анна в Риме, где, как утверждает Огюст Ланно-Роллан, «полностью посвятила себя Богу»²²¹.

Невосполнимая потеря

Виттория умерла 25 февраля 1547 года, всего через три года после возвращения в Рим. Микеланджело находился с ней рядом, с болью наблюдая за тем, как прогрессирует болезнь, гасившая свет ее ума, который он так любил, и отнимая последние силы у ее тела.

Огюст Ланно-Роллан пишет:

«Виттория Колонна, здоровье которой всегда было слабым, серьезно заболела, и ее родственница Джулия Колонна перевезла ее в свой дом <…> Микеланджело не покидал жилище, где угасала его подруга; он стоял на коленях, когда наступил ее последний час <. > Эта потеря погрузила его в страдания, равносильные отчаянию»²²².

Позднее он признался Асканио Кондиви, что в этом мире не испытывал более мучительной боли, чем дав Виттории уйти из жизни, не поцеловав ей ни лоб, ни лицо, а только руку.

«Она меня очень любила, и я отвечал ей взаимностью, – написал он своему другу Джованни-Франческо Фаттучи. – Смерть отняла у меня большого друга»²²³.

Марсель Брион констатирует:

«Большой друг! Вот кем она для него была. Таков был тот ее образ, который он хотел сохранить в своей памяти. Таково было ощущение, которое оставалось в нем после того, как смерть разрушила плотскую привлекательность, страсть чувств. Остается тишина, спокойная радость дружбы. Большой друг».²²⁴

Ее смерти Микеланджело посвятил несколько сонетов. Вот, например, один из них:

Когда моих столь частых воздыханий

Виновница навеки скрылась с глаз, —

Природа, что дарила ею нас,

Поникла от стыда, мы ж – от рыданий.

Но не взяла и смерть тщеславной дани:

У солнца солнц – свет все же не погас;

Любовь сильней: вернул ее приказ

В мир – жизнь, а душу – в сонм святых сияний.

Хотела смерть, в ожесточенье зла,

Прервать высоких подвигов звучанье,

Чтоб та душа была не столь светла, —

Напрасный труд! Явили нам писанья

В ней жизнь полней, чем с виду жизнь была,

И было смертной в небе воздаянье²²⁵.

А вот еще более нежное произведение, провозглашающее торжество любви над смертью:

Чтоб не сбирать по крохам у людей

Единый лик красы неповторимой,

Был в донне благостной и чтимой

Он явлен нам в прозрачной пелене, —

Ведь множество своих частей

Берет у мира небо не вполне.

И внемля вздох ее во сне,

Господь в единое мгновенье

Унес из мерзости земной

Ее к себе, сокрыв от созерцанья.

Но не поглотит все ж забвенье,

Как смерть, – сосуд ее людской,

Ее святые, сладкие писанья.

Нам жалость молвит в назиданье:

Когда б Господь всем тот же дал удел

И смерть искала долг, – кто б уцелел?²²⁶

Для Микеланджело, лишившегося единственной подруги, пребывание в Риме стало невыносимым. Он очень хотел покинуть Вечный Город, чтобы все забыть, чтобы не видеть больше этой «пустой декорации», которая кричала ему о наступившей в его жизни пустоте. Куда уехать? Да, например, во Францию, куда его уже давно приглашал король Франциск I.

У Марселя Бриона читаем:

«Он хотел уехать из Рима, который был для него полон мучительных воспоминаний, но мысль о возможности покинуть эти места печалила его больше, чем увлекала перспектива отъезда. Он понимал, что вдали от Италии для его старой души флорентийца любое место будет ссылкой, даже блестящий французский двор. Он весьма любезно предложил выполнить для Франциска I любые работы, которые тот пожелает, но – не уезжая из Рима. «Я уже стар и еще несколько месяцев должен работать для папы Павла»²²⁷.

Но работать не было решительно никаких сил.

Биограф Микеланджело Надин Сотель пишет:

«Смерть подруги в 1547 году сделала его похожим на «пустую раковину». Это совпало с торжественным открытием гробницы Юлия II в церкви Сан-Пьетро ин Винколи. Саркофаг был украшен по бокам двумя последними статуями, библейскими Рахилью и Лией. Одновременно с этим он рисовал фрески в часовне Паулина в Ватикане («Обращение Святого Павла» и «Распятие Святого Петра»), которые в 1550 году он бросил незаконченными, отказавшись от выполения папского заказа:

– Святейший отец, я слишком стар, мой мочевой пузырь причиняет мне страдания²²⁸.

– Мы дадим тебе столько времени, сколько нужно, сын мой.

Его фрески полны света, как весь свод Сикстинской капеллы; персонажи стилизованы, представленные со спины (но одетые), они удивительно напоминают его «Купальщиков». Круговое движение вызывает в памяти «Страшный суд». Множество убегающих точек отрицает перспективу. Что это? Провокация? Гениальное предчувствие творчества Сезанна или Пикассо?».²²⁹

(Продолжение следует)

________________________________________________________________________________________________________________

Примечания

189 Блеч Б., Долинер P. Загадка Микеланджело. – М.: Эксмо, 2009.

190 Sautel N. Michel-Ange. – Paris: Gallimard, 2006.

191 Блеч Б., Долинер Р. Загадка Микеланджело. – М.: Эксмо, 2009.

192 Бручини Э. Предисловие // Блеч Б., Долинер Р. Загадка Микеланджело. – М.: Эксмо, 2009.

193 Брион М. Микеланджело // Серия «Жизнь замечательных людей». – М.: Молодая гвардия, 2002.

194 Sautel N. Michel-Ange. – Paris: Gallimard, 2006.

195 Кстати сказать, имя святого Лаврентия по-итальянски звучит как Лоренцо, и это является явной данью памяти покровителю Микеланджело Лоренцо Великолепному.

196 Блеч Б., Долинер Р. Загадка Микеланджело. – М.: Эксмо, 2009.

197 Перевод А. А. Адамовича.

198 Цвекер Л. Прародитель журналистики / Пер. И. Успенского // Русский журнал. 

199 Любимов Л. Д. Микеланджело // Искусство Западной Европы: Средние века. Возрождение в Италии. – М.: Просвещение, 1976.

200 Lazzarini E. Nudo, arte e decoro: oscillazioni estetiche negli scritti dʼarte del Cinquecento. Pisa, 2010.

201 Кон И. С. Нагой мужчина в искусстве и в жизни.

202 Блеч Б., Долинер Р. Загадка Микеланджело. – М.: Эксмо, 2009.

203 Lannau-Rolland A. Michel-Ange et Vittoria Colonna: étude suivie des poésies de Michel-Ange. – Paris: Didier et Cie, 1863.

204 Полное имя и титулы ее мужа звучали так: Ферранте Франческо д’Авалос д’Аквино д’Арагон, маркиз ди Пескара. Он был испанским генералом, одним из лучших полководцев Карла V.

205 Lannau-Rolland A. Michel-Ange et Vittoria Colonna: étude suivie des poésies de Michel-Ange. – Paris: Didier et Cie, 1863.

206 Condivi A. Vie de Michel-Ange. – Paris: Climats, 1997.

207 Любимов Л. Д. Микеланджело // Искусство Западной Европы: Средние века. Возрождение в Италии. – М.: Просвещение, 1976.

208 Condivi A. Vie de Michel-Ange. – Paris: Climats, 1997.

209 Norton R. The Passions of Michelangelo.

210 Брион М. Микеланджело // Серия «Жизнь замечательных людей». – М.: Молодая гвардия, 2002.

211 Там же.

212 Sautel N. Michel-Ange. – Paris: Gallimard, 2006.

213 Ibid.

214 Микеланджело Буонарроти и его друзья.

215 Брион М. Микеланджело // Серия «Жизнь замечательных людей». – М.: Молодая гвардия, 2002.

216 Lannau-Rolland A. Michel-Ange et Vittoria Colonna: étude suivie des poésies de Michel-Ange. – Paris: Didier et Cie, 1863.

217 Брион М. Микеланджело // Серия «Жизнь замечательных людей». – М.: Молодая гвардия, 2002.

218 Там же.

219 Там же.

220 Там же.

221 Lannau-Rolland A. Michel-Ange et Vittoria Colonna: étude suivie des poésies de Michel-Ange. – Paris: Didier et Cie, 1863.

222 Ibid.

223 Брион М. Микеланджело // Серия «Жизнь замечательных людей». – М.: Молодая гвардия, 2002.

224 Там же.

225 Перевод А. М. Эфроса.

226 Перевод А. М. Эфроса.

227 Брион М. Микеланджело // Серия «Жизнь замечательных людей». – М.: Молодая гвардия, 2002.

228 У Микеланджело были почечные камни.

 

229 Sautel N. Michel-Ange. – Paris: Gallimard, 2006.