Не дает покоя вот это:

"Счастье и рисунок - отправные точки моего мира. "

Нашла у Орхана Памука в его книге "Я - красный".

И не могу забыть... Это как то ассоциируется с картинами Тициана. Именно это переживаю, когда попадаю в мир Тициана.

От туда же:

"Но сердце мое билось так, как будто это нарисовали меня."

Вот именно это я чувствую, рассматривая картины Тициана.

"Я понял, что сам этот рисунок  и есть рассказ.

 Он - не приложение к рассказу, он - сам по себе.

Я никак не мог забыть этот рисунок, так он поразил меня. Всю ночь я думал о нем."

Кстати, это говорит стамбульский художник, который был в Венеции и видел портреты, написанные венецианскими художниками. Может быть он как раз видел портреты, написанные Тицианом...

...Для художника прекрасно все, поскольку во всем сущем его взгляд обнаруживает характер, то есть внутреннюю правду, проступающую сквозь форму. А в ней-то и кроется красота...

                         Огюст Роден "Завещание"

Скульптура «Та, которая была прекрасной Ольмьер» первоначально задумывалась Огюстом Роденом как часть аллегорического портала «Врата ада». Но «Врата» так и не были закончены, а эта скульптура успела стать знаменитой еще при жизни автора.
«Та, которая была прекрасной Ольмьер» была отлита в бронзе в 1885 году. К этому времени Роден успел получить всемирное признание и точно такое же всемирное поругание.                   

Завещание

Юноши, желающие стать служителями Красоты, возможно, вы будете рады, найдя здесь обобщение длительного опыта.

Преданно любите мастеров, что предшествовали вам. Склонитесь перед Фидием и Микеланджело, восхищаясь божественной ясностью первого и суровой тревогой второго. Восхищение - вот благородное вино для возвышенных умов.

Между тем, воздержитесь от того, чтобы имитировать предшественников. Уважая традицию, умейте отличить в ней извечно плодотворное: Любовь к Природе и искренность, эти две страсти гениев. Все они питали восхищенное отношение к Природе и никогда не лгали в искусстве. Так традиция протягивает вам ключ, благодаря которому вы сумеете избежать рутины. Сама традиция рекомендует вам постоянно сверяться с действительностью, и она же запрещает вам слепое подчинение какому бы то ни было мастеру.

Пусть Природа будет вашим единственным божеством. Верьте ей абсолютно. Будьте уверены, она никогда не бывает безобразной; служа ей, умеряйте собственные амбиции.

Для художника прекрасно все, поскольку во всем сущем его взгляд обнаруживает характер, то есть внутреннюю правду, проступающую сквозь форму. А в ней-то и кроется красота. Изучайте ее с религиозным тщанием, и вы не упустите найденной красоты, так как встретите правду.

Работайте упорно.

Вы, скульпторы, развивайте в себе ощущение глубины. Обычно этот навык осваивают с трудом, отчетливо представляя себе лишь поверхность. Довольно трудно вообразить форму как бы изнутри. А между тем это и есть ваша задача.

Прежде всего как следует уясните себе крупные планы фигур, над которыми вы работаете. Тщательно акцентируйте направление, которое вы намереваетесь придать каждой части тела: голове, плечам, тазу, ногам. Искусство требует определенности. Благодаря течению подчеркнутых линий вы погружаетесь в пространство и овладеваете глубиной. Стоит определить планы, как все уже схвачено. Статуя уже живет. Детали рождаются и устанавливаются сами собой.

Во время лепки нельзя мыслить плоскостно - только релъефно.

Разумом воспринимайте каждую поверхность как диктуемое изнутри конечное выражение объема. Представляйте все формы как бы устремленными к вам. Всякая жизнь исходит из некоего внутреннего центра, затем она прорастает, распространяясь изнутри наружу. Подобно этому, в прекрасной скульптуре всегда угадывается мощный внутренний импульс. Это и есть секрет античного искусства.

Вы, художники, так же как и скульпторы, всматривайтесь в глубь действительности. Посмотрите, к примеру, на портреты кисти Рафаэля. Когда этот мастер представляет портретируемого в фас, грудь
его изображается несколько скошёно, что дает иллюзию третьего измерения.

Все великие художники исследуют пространство. Их сила коренится в осознании плотности предметов.

Помните вот о чем: линий не существует, существуют лишь объемы. Когда вы рисуете, никогда не сосредоточивайте внимание на контурах - только на рельефе, Именно рельеф определяет контур.
Упражняйтесь неустанно. Необходимо приобрести навыки ремесла.

Искусство - это не что иное, как чувство. Но без науки объемов, пропорций, цвета, без технических навыков самое живое чувство будет парализовано. Кем сделается на чужбине величайший поэт, не зная языка? В новом художественном поколении, к несчастью, существуют поэты, отказывающиеся учитъся говорить. Поэтому они издают лишь бормотание.

Терпение! Не рассчитывайте на вдохновение. Его не существует. Единственно необходимые художнику качества - это мудрость, внимание, искренность, воля. Выполняйте свою работу как честные труженики.
Юноши, будьте правдивыми. Это не означает быть одномерно точными. Есть низший вид точности - точность фотографии или слепка. Искусство начинается там, где есть внутренняя точность. Пусть форма и цвет у вас всегда передают чувство.

Художник, который довольствуется обманчивой внешностью, тщательно воспроизводит даже самые несущественные детали, никогда не станет мастером. Если вы бывали на каком-нибудь итальянском кладбище, вы, без сомнения, заметили, с какой наивностью художники, занимающиеся декорированием надгробий, стремятся в своих статуях копировать вышивку, кружева, волосы, заплетенные в косы. Может быть, они и точны. Но они не правдивы, поскольку их творения не обращены к душе.

Почти все наши скульпторы напоминают этих ваятелей с итальянских кладбищ. Глядя на памятники, установленные в общественных местах, различаешь лишь рединготы, столы и столики, стулья, колбы, телеграфные аппараты. В этом крупица внутренней правды, а значит, и искусства. Страшитесь подобного хлама.

Будьте глубоко и непримиримо достоверны. Никогда не бойтесь выразить то, что вы чувствуете, даже когда оказываетесь в оппозиции к общепринятым идеям. Может быть, вас поймут и не сразу. Но ваша изоляция продлится недолго. Вскоре к вам присоединятся друзья - ведь то, что глубоко истинно для одного, является таковым для всех.

И все-таки - прочь гримасы, кривляния с целью привлечь публику. Больше простоты, наивности!
Лучшие сюжеты находятся перед вами, а именно те, что вы знаете лучше всего.

Дорогой моему сердцу великий художник Эжен Карьер, столь рано покинувший нас, проявил свой талант, изображая жену и детей. Прославления материнской любви оказалось достаточно для его возвеличения. Мастерами можно назвать тех, кто собственными глазами смотрит на виденное всеми и умеет обнаруживать красоту в вещах, которые другим кажутся вполне обычными.

Скверные художники всегда норовят глядеть сквозъ чужие очки.

Чрезвычайно важно - быть взволнованным, любить, надеяться, трепетать, жить. Быть человеком, а затем уже художником! Подлинное красноречие смеется над красноречием, сказано у Паскаля. Подлинное искусство смеется над искусством. Вновь прибегну к примеру Эжена Карьера. Большая часть картин на выставках всего лишь живопись; на их фоне его картины - это окна, распахнутые в жизнь!

Принимайте справедливую критику. Вы с легкостью ее распознаете. Справедлива та критика, что подтверждает ваши сомнения. Не поддавайтесь тем, чью критику ваше сознание отвергает.

Не страшитесь несправедливой критики. Она возбудит негодование ваших сторонников, заставит их задуматься над симпатией, которую они питают к вам, и когда они отчетливее представят себе ее причины, то выразят ее более решительно.

Если ваш талант нов, стоит рассчитывать лишь на небольшую группу приверженцев, зато врагов у вас будет предостаточно. Первые будут торжествовать победу, ведь им известно, за что они любят вас; вторые не ведают, отчего вы им так ненавистны; первые страстно стремятся к истине, постоянно привлекая все новых и новых сторонников; вторые не прикладывают сколько-нибудь длительных усилий, чтобы отстоять ложное мнение; первые упорны; вторые, подобно флюгеру, разворачивают нос по ветру. Победа, несомненно, за истиной.

Не тратьте времени, приобретая светские или политические связи. Вам известно, что многие ваши коллеги благодаря интригам достигают почестей и богатства, - однако их нельзя отнести к истинным творцам. Между тем некоторые из них весьма умны, и если вы вознамеритесь сражаться с ними на их территории, то потратите на это столько же времени, как и они,- иными словами, всю вашу жизнь: борьба не оставит вам ни минуты для того, чтобы быть художником.

Страстно любите ваше призвание. Нет ничего прекраснее. Это куда более возвышенное занятие, чем полагают обыватели.

Художник подает великий пример.

Он обожает свое ремесло, для него высочайшим вознаграждением является радость от хорошо сделанной работы. Увы, в настоящее время нас убеждают, что рабочие, ненавидящие и саботирующие свою работу, несчастны. Но мир будет счастлив лишь тогда, когда каждый будет наделен душой художника, то есть когда каждый будет находить в своем труде удовольствие.

Искусство - это еще и великолепный урок искренности.

Истинный художник всегда выражает то, что он думает, даже рискуя опрокинуть установившиеся предрассудки. Таким образом он учит себе подобных откровенности.

Вообразите, какого дивного прогресса можно было бы внезапно достигнуть, если бы в мире воцарилась абсолютная правдивость!

Ах, если бы общество представило на собственный суд собственные ошибки и безобразия и признало себя виновным, сколь стремительным было бы превращение нашей земли в Рай!

Девушка, впервые вошедшая в мастерскую великого Огюста Родена в качестве его новой ученицы, была особенной. Он почувствовал в ней отвагу и увидел очень странные глаза. Не было такого взгляда у женщин, с которыми он сталкивался прежде. Её взгляд был смел, открыт, вызывающ и полон чувства превосходства даже над ним. Это была Камилла Розали Клодель.

Но она не была «зелёным» учеником. Родившись в семье состоятельных родителей в провинции Шампань, она начала лепить из глины с детства, глядя на скалы, окружавшие её. У неё был талант от природы. В 17 лет она поступила в Академию Каларосси, где сразу же проявились ее исключительные способности. Её учитель, очарованный талантом девушки, и привёл Камиллу в мастерскую Родена.

Так описал её Роден:
«Прекрасный лоб над дивными глазами глубокого густо-синего цвета, как у красавиц на портретах кисти Боттичелли; большой, чувственный рот, густая копна золотисто-каштановых волос, спадающих на плечи. Вид, впечатляющий дерзостью, превосходством и... детской веселостью".

Это было начало любви двух людей, созданных друг для друга. Камилла Клодель вдохновила Родена на создание многих его шедевров и позировала для них в качестве модели, чего не делали художницы до неё никогда.
Камиллу Клодель можно увидеть в роденовском «Поцелуе».

И в «Вечном кумире»:

В «Данаиде»:

Роден сделал много её портретов. Это – один из них.

Первое время она убирала мастерскую, но постепенно начала работать над собственными скульптурами. Роден, видя её мастерство, доверяет ей шлифовать свои готовые скульптуры, но вскоре Клодель доверено заканчивать начатые Роденом работы. Однако поворотным пунктом станет момент, когда Роден осознает, что Камилла Клодель обладает свежим взглядом, она фонтанирует неожиданными идеями, которые он начинает реализовывать. Камилла Клодель становится в мастерской Родена генератором идей, автором замыслов, которые для всех будут ассоциироваться с именем Огюста Родена. 

Вот что пишет Рейн-Мари Пари - один из исследователей жизни и творчества Камиллы Клодель
«Все исследователи творчества Родена знают: новый стиль открылся у него в 80-е годы — именно тогда, когда в жизни его появилась эта девушка. Ей не исполнилось еще двадцати лет — возраст гения, по Рембо. Родену было за сорок, он успел утратить связь со своими живыми истоками. Сам по себе он продолжал бы двигаться в сторону Микеланджело, пытаясь осовременить его и тем самым огрубляя. А тут внезапно в нем зарождается нечто новое, что после разлуки с Камиллой словно уходит в песок. Такая взаимосвязь между страстью и творчеством у двух любовников одной профессии, работающих вместе, в одной мастерской и над одним сюжетом, подводит нас к выводу: без малого пятнадцать лет Камилла была музой и правой рукой Родена. Знаменитая роденовская фраза: “Я показал ей, где искать золото, но золото, которое она находит, — ее”, в этом свете приобретает странное и символическое звучание: трудно удержаться и не перефразировать: “Золото, которое она находит, — мое".

Начало их взаимоотношений обещало любовь, счастье, творчество, но закончилось катастрофой. Много было для этого причин. Роден, мятущийся между Клодель и гражданской женой, которую он тоже любил и не мог оставить. Камилла Клодель тоже не желала довольствоваться ролью любовницы. Это были два могучих таланта и характера, между ними росло напряжение. Клодель в течение 15 лет живёт только для Родена, она отдаёт ему свои лучшие идеи, выполняет огромные участки в его монументальных скульптурах. Тонкие исследователи видят в скульптурах Родена торс, выполненный Клодель, голову, руки и даже целую фигуру. Во «Вратах Ада» группа из трех фигур сверху выполнена Камиллой Клодель.

И таких работ много! Она вошла в мастерскую Родена 20-летней девушкой, а теперь ей 35, никто её не знает, всем известен только Роден. И Клодель навсегда и полностью рвёт с Роденом. Её любовь к этому человеку превращается в ненависть. Тех, кто приходил в её дом, охватывал ужас. Всё было завалено осколками скульптур. Она их делала и тут же разбивала. Камилла Клодель сходила с ума от ярости и отчаяния. В 1913 году она была помещена в психиатрическую клинику, где провела 30 лет и умерла в 1943 году в возрасте 79 лет. За все эти годы она не сделала ни одной скульптуры, ни одного рисунка. Через четыре года после помещения её в клинику в 1917 году умирает Роден. После ухода Клодель он угас и не создал больше ничего значительного. 

В одном их лучших портретов Камиллы Клодель Роден выразил главное - она обладала способностью давать новаторские идеи. Портрет её он назвал «Мысль».

Её независимость и уникальность идей покорили Родена. Вот её скульптура «Время зрелости» - экспрессивная, смелая, сложная работа.

Роден создаёт «Вечного кумира»

Но годом раньше Клодель сделала уже это. И у Камиллы Клодель это лучше!!! Хочу обратить внимание на деталь, говорящую о безупречном художественном чутье Камиллы Клодель. Мы видим эту скульптуру, осознаём красоту моделировки, жизненность и тепло этих форм, но осознаём ли мы, что жизненность держится на сочетании двух разных слоёв камня в самом низу скульптуры. Прикройте ладонью нижний, более тёмный камень, и скульптура становится белесо-мертвенной и безжизненной. В искусстве всё держится на тончайших нюансах.

Она полностью меняет представление о современной скульптуре. Её идеи всегда новы и неожиданны.

Вот ещё новинка от Клодель. Она делает открытие – скульптура может быть подобна драгоценности. Вот одна из её работ этого цикла, выполненная из оникса. Согласитесь, это прекрасно и ново даже для нашего времени.

А как прекрасна её скульптурная группа «Вальс». Изумительная моделировка тела и контраст фактур.

На стене дома, в котором жила и работала Камилла Клодель после разрыва с Роденом, находится памятная плита.

Памятное место
 
Камилла Клодель
1864 – 1943
Скульптор
Жила и работала в этом здании, на нижнем этаже, с 1899 по 1913.
Этой датой закончилась ее короткая карьера художника и началась длинная ночь безумия.

 
"Всегда есть что-то недостающее, что меня терзает"
(Из письма к Родену, 1886.)

Райская птица Сирин. Середина  XIX  в. Неизвестный  художник Чернила,  темпера.  42,8x35 Бумага с филигранью А Н В Ф неизвестной  фабрики   Над головой птицы текст в 3 строки: «Птица райская Сирин, в пении глас ея зело силен. На востоке во едемском раю пребывает, непрестанно красно воспевает, праведным будущую радость возвещает».

Райская птица Сирин

Первая половина  XIX  в.

Птицы Сирины

Райская птица Алконост

Конец 18 - начало 19 века

Фрагмент

Райская птица Сирин

Фрагмент

«Я прожил жизнь в предощущенье чуда»

Все именно так и происходит - весь мир видимый и невидимый засыпает во время нашего сна - весь ад и рай и то что по-середине, все то, что создает душа, которая никогда не спит. Но осознавать весь этот мир мы можем только когда не спим.

         Большая элегия Джону Донну (1963)
 
 
     Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.
     Уснули стены, пол, постель, картины,
     уснули стол, ковры, засовы, крюк,
     весь гардероб, буфет, свеча, гардины.
     Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы,
     хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда,
     ночник, белье, шкафы, стекло, часы,
     ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду.
     Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье,
     среди бумаг, в столе, в готовой речи,
     в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле
     остывшего камина, в каждой вещи.

     В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях,
     за зеркалом, в кровати, в спинке стула,
     опять в тазу, в распятьях, в простынях,
     в метле у входа, в туфлях. Все уснуло.
     Уснуло все. Окно. И снег в окне.
     Соседней крыши белый скат. Как скатерть
     ее конек. И весь квартал во сне,
     разрезанный оконной рамой насмерть.
     Уснули арки, стены, окна, все.

     Булыжники, торцы, решетки, клумбы.
     Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо...
     Ограды, украшенья, цепи, тумбы.
     Уснули двери, кольца, ручки, крюк,
     замки, засовы, их ключи, запоры.
     Нигде не слышен шепот, шорох, стук.
     Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро.
     Уснули тюрьмы, за'мки. Спят весы
     средь рыбной лавки. Спят свиные туши.
     Дома, задворки. Спят цепные псы.
     В подвалах кошки спят, торчат их уши.
     Спят мыши, люди. Лондон крепко спит.
     Спит парусник в порту. Вода со снегом
     под кузовом его во сне сипит,
     сливаясь вдалеке с уснувшим небом.

     Джон Донн уснул. И море вместе с ним.
     И берег меловой уснул над морем.
     Весь остров спит, объятый сном одним.
     И каждый сад закрыт тройным запором.
     Спят клены, сосны, грабы, пихты, ель.
     Спят склоны гор, ручьи на склонах, тропы.
     Лисицы, волк. Залез медведь в постель.
     Наносит снег у входов нор сугробы.
     И птицы спят. Не слышно пенья их.
     Вороний крик не слышен, ночь, совиный
     не слышен смех. Простор английский тих.
     Звезда сверкает. Мышь идет с повинной.
     Уснуло все. Лежат в своих гробах
     все мертвецы. Спокойно спят. В кроватях
     живые спят в морях своих рубах.
     По одиночке. Крепко. Спят в объятьях.
     Уснуло все. Спят реки, горы, лес.
     Спят звери, птицы, мертвый мир, живое.
     Лишь белый снег летит с ночных небес.
     Но спят и там, у всех над головою.

     Спят ангелы. Тревожный мир забыт
     во сне святыми -- к их стыду святому.
     Геенна спит и Рай прекрасный спит.
     Никто не выйдет в этот час из дому.
     Господь уснул. Земля сейчас чужда.
     Глаза не видят, слух не внемлет боле.
     И дьявол спит. И вместе с ним вражда
     заснула на снегу в английском поле.
     Спят всадники. Архангел спит с трубой.
     И кони спят, во сне качаясь плавно.
     И херувимы все -- одной толпой,
     обнявшись, спят под сводом церкви Павла.
     Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи.

     Все образы, все рифмы. Сильных, слабых
     найти нельзя. Порок, тоска, грехи,
     равно тихи, лежат в своих силлабах.
     И каждый стих с другим, как близкий брат,
     хоть шепчет другу друг: чуть-чуть подвинься.
     Но каждый так далек от райских врат,
     так беден, густ, так чист, что в них -- единство.
     Все строки спят. Спит ямбов строгий свод.
     Хореи спят, как стражи, слева, справа.
     И спит виденье в них летейских вод.

     И крепко спит за ним другое -- слава.
     Спят беды все. Страданья крепко спят.
     Пороки спят. Добро со злом обнялось.
     Пророки спят. Белесый снегопад
     в пространстве ищет черных пятен малость.
     Уснуло все. Спят крепко толпы книг.
     Спят реки слов, покрыты льдом забвенья.
     Спят речи все, со всею правдой в них.
     Их цепи спят; чуть-чуть звенят их звенья.
     Все крепко спят: святые, дьявол, Бог.
     Их слуги злые. Их друзья. Их дети.
     И только снег шуршит во тьме дорог.
     И больше звуков нет на целом свете.

     Но чу! Ты слышишь -- там, в холодной тьме,
     там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе.
     Там кто-то предоставлен всей зиме.
     И плачет он. Там кто-то есть во мраке.
     Так тонок голос. Тонок, впрямь игла.
     А нити нет... И он так одиноко
     плывет в снегу. Повсюду холод, мгла...
     Сшивая ночь с рассветом... Так высоко!
     "Кто ж там рыдает? Ты ли, ангел мой,
     возврата ждешь, под снегом ждешь, как лета,
     любви моей?.. Во тьме идешь домой.

     Не ты ль кричишь во мраке?" -- Нет ответа.
     "Не вы ль там, херувимы? Грустный хор
     напомнило мне этих слез звучанье.
     Не вы ль решились спящий мой собор
     покинуть вдруг? Не вы ль? Не вы ль?" -- Молчанье.
     "Не ты ли, Павел? Правда, голос твой
     уж слишком огрублен суровой речью.
     Не ты ль поник во тьме седой главой
     и плачешь там?" -- Но тишь летит навстречу.
     "Не та ль во тьме прикрыла взор рука,
     которая повсюду здесь маячит?

     Не ты ль, Господь? Пусть мысль моя дика,
     но слишком уж высокий голос плачет".
     Молчанье. Тишь. -- "Не ты ли, Гавриил,
     подул в трубу, а кто-то громко лает?
     Но что ж лишь я один глаза открыл,
     а всадники своих коней седлают.
     Все крепко спит. В объятьях крепкой тьмы.
     А гончие уж мчат с небес толпою.
     Не ты ли, Гавриил, среди зимы
     рыдаешь тут, один, впотьмах, с трубою?"

     "Нет, это я, твоя душа, Джон Донн.
     Здесь я одна скорблю в небесной выси
     о том, что создала своим трудом
     тяжелые, как цепи, чувства, мысли.
     Ты с этим грузом мог вершить полет
     среди страстей, среди грехов, и выше.
     Ты птицей был и видел свой народ
     повсюду, весь, взлетал над скатом крыши.
     Ты видел все моря, весь дальний край.

     И Ад ты зрел -- в себе, а после -- в яви.
     Ты видел также явно светлый Рай
     в печальнейшей -- из всех страстей -- оправе.
     Ты видел: жизнь, она как остров твой.
     И с Океаном этим ты встречался:
     со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой.
     Ты Бога облетел и вспять помчался.

     Но этот груз тебя не пустит ввысь,
     откуда этот мир -- лишь сотня башен
     да ленты рек, и где, при взгляде вниз,
     сей страшный суд совсем не страшен.
     И климат там недвижен, в той стране.
     Откуда все, как сон больной в истоме.
     Господь оттуда -- только свет в окне
     туманной ночью в самом дальнем доме.

     Поля бывают. Их не пашет плуг.
     Года не пашет. И века не пашет.
     Одни леса стоят стеной вокруг,
     а только дождь в траве огромной пляшет.
     Тот первый дровосек, чей тощий конь
     вбежит туда, плутая в страхе чащей,
     на сосну взлезши, вдруг узрит огонь
     в своей долине, там, вдали лежащей.
     Все, все вдали. А здесь неясный край.
     Спокойный взгляд скользит по дальним крышам.
     Здесь так светло. Не слышен псиный лай.
     И колокольный звон совсем не слышен.
     И он поймет, что все -- вдали. К лесам
     он лошадь повернет движеньем резким.

     И тотчас вожжи, сани, ночь, он сам
     и бедный конь -- все станет сном библейским.
     Ну, вот я плачу, плачу, нет пути.
     Вернуться суждено мне в эти камни.
     Нельзя прийти туда мне во плоти.
     Лишь мертвой суждено взлететь туда мне.
     Да, да, одной. Забыв тебя, мой свет,
     в сырой земле, забыв навек, на муку
     бесплодного желанья плыть вослед,
     чтоб сшить своею плотью, сшить разлуку.
     Но чу! пока я плачем твой ночлег
     смущаю здесь, -- летит во тьму, не тает,
     разлуку нашу здесь сшивая, снег,
     и взад-вперед игла, игла летает.
     Не я рыдаю -- плачешь ты, Джон Донн.
     Лежишь один, и спит в шкафах посуда,
     покуда снег летит на спящий дом,
     покуда снег летит во тьму оттуда".

     Подобье птиц, он спит в своем гнезде,
     свой чистый путь и жажду жизни лучшей
     раз навсегда доверив той звезде,
     которая сейчас закрыта тучей.
     Подобье птиц. Душа его чиста,
     а светский путь, хотя, должно быть, грешен,
     естественней вороньего гнезда
     над серою толпой пустых скворешен.
     Подобье птиц, и он проснется днем.
     Сейчас -- лежит под покрывалом белым,
     покуда сшито снегом, сшито сном
     пространство меж душой и спящим телом.

     Уснуло все. Но ждут еще конца
     два-три стиха и скалят рот щербато,
     что светская любовь -- лишь долг певца,
     духовная любовь -- лишь плоть аббата.
     На чье бы колесо сих вод не лить,
     оно все тот же хлеб на свете мелет.
     Ведь если можно с кем-то жизнь делить,
     то кто же с нами нашу смерть разделит?
     Дыра в сей ткани. Всяк, кто хочет, рвет.
     Со всех концов. Уйдет. Вернется снова.
     Еще рывок! И только небосвод
     во мраке иногда берет иглу портного.
     Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь.
     Кафтан дыряв, дыряв. Висит уныло.
     Того гляди и выглянет из туч
     Звезда, что столько лет твой мир хранила.

   Джон Донн(1572-1631)- английский поэт, современник Шекспира. О себе самом в одном из сонетов сказал:

Я весь ― боренье: на беду мою,
Непостоянство ― постоянным стало...

Вот один из сонетов, который мне очень понравился. И тоже о сне, пробуждении и о любви :

       Джон Дон
 
С ДОБРЫМ УТРОМ

Да где же раньше были мы с тобой?

Сосали грудь? Качались в колыбели?

Или кормились кашкой луговой?

Или, как семь сонливцев, прохрапели

Все годы? Так! Мы спали до сих пор;
 
Меж призраков любви блуждал мой взор,

Ты снилась мне в любой из Евиных сестер.

Очнулись наши души лишь теперь,

Очнулись - и застыли в ожиданье;

Любовь на ключ замкнула нашу дверь,

Каморку превращая в мирозданье.

Кто хочет, пусть плывет на край земли

Миры златые открывать вдали -

А мы свои миры друг в друге обрели.

Два наших рассветающих лица -

Два полушарья карты безобманной:

Как жадно наши пылкие сердца

Влекутся в эти радостные страны!

Есть смеси, что на смерть обречены,

Но если наши две любви равны,

Ни убыль им вовек, ни гибель не страшны.

                                     Перевод Г. М. Кружкова

...Твой мир колдунами на тысячи лет
Укрыт от меня и от света.
И думаешь ты, что прекраснее нет,
Чем лес заколдованный этот...

Сирин и Алконост. Птицы радости и печали