Настоящий отрывок из за­писной книжки Достоевского не вошел ни в одно Собрание его сочинений.

Он написан для себя, как интимнейшая медитация в трагический момент жизни: в момент смерти его первой жены.

Ведь момент смерти есть момент жизни, и, быть может, самый значительный и загадочный.

Значительный — потому, что ставит под вопрос значение всех других моментов жизни, начиная с момента рождения.

Рождение оставляет открытым вопрос о смысле и значе­нии жизни; но смерть со всей силой ставит этот вопрос.

Мысль о смерти каждого делает философом и мистиком.

 В этом отрывке заключена потусторонняя разгадка великой психологической загадки одной любви.

Весь роман Достоевского с Марией де Констан (по мужу Исаевой) был сплошным взаимомучительством.

И однако, он писал о ней после ее смерти своему другу Врангелю: «О, мой друг, она любила меня беспредельно, и я любил ее без меры, но мы жили не счастливо. Но если мы были положительно несчастны вместе, в силу ее странного, подозрительного, болезненно-фантастического характера, то все же мы никогда не переставали любить друг друга, и даже, чем более мы были несчастны, тем более мы привязывались друг к другу.

Это была женщина самая благородная, самая честная, самая великодушная из всех, каких я знал в моей жизни...»

В них было какое-то взаимное притяжение, даже сходство (разве нельзя сказать о самом Достоевском, что у него характер «странный, подозрительный, болезненно-фантастический?»), — и вместе с тем принципиальная несовместимость и дисгармония.

В их романе была какая-то трудно понимаемая правда и ценность и какая-то очевид­ная уродливость.

 

Но меня заинтересовало не то, кто была  первая жена Достоевского, и ни странности этого брака. Нет.

Меня поразило в самое сердце всё, что написано после "16 апреля. Маша лежит на столе. Увижусь ли я с Машей? ". 

Конечно отрывок слишком длинен для интернет-читателя, да и просто для сегодняшнего читателя, но для меня совершенно парадоксален, феноменален, и важен сегодня. 

Я была очарована в очередной раз парадоксальности неземной логики его мыслей, выражаемой человеческим языком. И эта космическая логика, втиснутая в форму земного языка убедила меня согласиться с выводом Достоевского:

"следственно, человек есть на земле существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а переходное".

 И  вот эта мысль мне тоже интересна:

"...Се­мейство, то есть закон природы, но все-таки ненормальное,  эгоистическое   в   полном   смысле   состояние   от человека... "

Почему то, именно сейчас, мне важно осознать смысл человеческой жизни. Наверное, всегда это происходит, когда жизнь  близкого человека заканчивается на Земле. Когда он уже наполовину ушел, и осталось только тело. Куда же он уходит? Куда???...

 Вот этот отрывок:

 
«16 апреля. Маша лежит на столе. Увижусь ли я с Машей?

 

 

Возлюбить человека, как самого себя, но заповеди Христовой — невозможно.

Закон личности на земле связывает. Я препятствует.

Один Христос мог, но Хри­стос был вековечный, от века идеал, к которому стремится, и по закону природы должен стремиться человек.

Между тем после появления Христа как идеала человека во плоти стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие

личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтобы человек нашел,

сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может делать человек из своей личности,

из полноты развития своего Я, — это как бы уничтожить это Я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно.

 И это величайшее счастье.

Таким образом, закон Я сливается с законом гуманизма, и в слитии оба, и Я и все (по-видимому, две крайние противоположности), взаимно уничтожаясь друг для друга, в то же самое время достигают и высшей цели своего индивидуального развития каждый особо.

Это и есть рай Христов.

Вся история как человечества, так отчасти и каждого отдельно есть только развитие, борьба, стремление и достижение этой цели.

Но если это цель окончательная человечества (достигнув которой, ему не надо будет развиваться, то есть достигать,

бороться, прозревать при всех падениях своих идеал и вечно стремиться к нему, — стало быть, не надо будет жить) — то,

 

 следственно, человек есть на земле существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а переходное.

 

Но достигать такой великой цели, по моему рассуждению, совершенно бессмысленно, если при достижении цели все угасает и

исчезает, то есть если не будет жизни у человека и по достижении цели.

Следственно, есть будущая, райская жизнь.

Какая она, где она, на какой планете, в каком центре, в окончательном ли центре, то есть в лоне общего синтеза, то есть

Бога? — Мы не знаем.

Мы знаем только одну черту будущей природы будущего существа, который вряд ли будет и называться человеком (следовательно, и понятия мы не имеем, какими будем существовать).

Эта черта предсказана Христом, — великим и конечным идеалом развития всего человечества, представшим нам, по закону нашей истории, во плоти; эта черта:

— «Не женятся и не посягают, а живут, как ангелы Бо­жий», — черта глубоко знаменательная.

1)  Не женятся и не посягают, ибо не для чего: развиваться, достигать цели посредством смены поколений уже не надо и

2)  Женитьба и посягновение на женщину есть как бы величайшее  отталкивание  от  гуманизма,  совершенное обособление пары от всех. (Мало остается для всех.)

Се­мейство, то есть закон природы, но все-таки ненормальное,  эгоистическое   в   полном   смысле   состояние   от человека.

Семейство — это высочайшая святыня человека на земле, ибо посредством этого закона природы человек достигает развитием (то есть сменой поколений) цели.

Но в то же время человек по закону же природы, во имя окончательного идеала своей цели должен беспрерывно отрицать его. (Двойственность.)

Антихристы ошибаются, опровергая христианство следующим основным пунктом опровержения:

«Отчего же христианство не царит на земле, если оно истинно; от­чего же человек до сих пор страдает, а не делается братом друг другу?»

Да очень понятно, почему: потому что это идеал будущей окончательной жизни человека, а на земле человек в состоянии переходном.

Это будет, но будет после дости­жения цели, когда человек переродится по законам природы окончательно в другую натуру, которая не женится и не посягает и

3)  Сам Христос проповедовал свое учение как идеал, сам предрек, что до конца мира будет борьба и развитие (учение), ибо это закон природы, потому что на земле жизнь развивается, а там — бытие полное синтетически, наслаждающееся и наполненное, для которого, стало быть, «времени не будет».

Атеисты, отрицающие Бога и будущую жизнь, ужасно наклонны представлять все это в человеческом виде, тем и грешат.

 

Натура Бога прямо противоположна натуре человека.

 

Человек, по великому результату науки, идет от многоразличия к синтезу, от фактов к обобщению их и познанию.

 

А натура Бога другая.

 

Это полный синтез всего бытия, саморассматривающий себя в многоразличии, в анализе.

Но если человек не человек — какова же будет его природа?

Понять нельзя на земле, но закон ее может представляться и всем человечеством в непосредственных эманациях (Прудон. «Происхождение Бога») и каждым част­ным лицом.

Это слитие полного Я, то есть знания и синтеза, со всем.

«Возлюби все, как себя».