- Нравится ли вам Москва?

Орхан Памук: - Москва прекрасна! Она похожа на Стамбул.

...Почему мне так сложно давалось установление отношений, которые у всех нормальных людей завязываются сами собой? Почему, пытаясь подружиться с кем-нибудь, я чувствовал себя так, словно играю какую-то роль? Почему самые обычные, облегчающие жизнь милые условности, не слишком смущающие (наверное, даже вовсе не смущающие) нормальных людей, я вынужден был соблюдать, стиснув зубы, изо всех сил заставляя себя сдерживаться? Почему после я чувствовал себя отвратительным лицемером? Иногда я с таким энтузиазмом вживался в роль, что переставал на время нервничать из-за своего притворства. Я наслаждался возможностью веселиться вместе со всеми, мне даже казалось, что я больше никогда не буду чувствовать себя лицемером и лжецом, что я наконец спасен, - и вдруг в самый разгар веселья в мою душу вторгалась нежданная тоска, переворачивающая все вверх дном, и мне уже хотелось только одного - скорее укрыться в темноте моей комнаты. Сначала я ненавидел только себя - за общение со всеми этими людьми, за то, что из кожи вон лезу, стараясь быть, как они. Но позже тот же самый презрительный взгляд начинал обращаться и на окружающих: на группу близких и дальних родственников, которую мне все сложнее было называть семьей, на школьных приятелей, на остальных знакомых и на весь город.

Я чувствовал, что причина моих несчастий, моей двуличности - сам Стамбул. Дело было, конечно, не в моих любимых мечетях, крепостных стенах, маленьких площадях, Босфоре, и даже не в людях. Между этими людьми существовало нечто, превращающее общение, торговые и производственные отношения, саму жизнь в легкое, необременительное занятие, а меня эта невидимая субстанция отвергала. Мне все труднее было соответствовать "нашему миру", где все друг друга знают и все хотят быть друг на друга похожими, где так ценится скромность, где уважают традиции, исторические предания, заветы предков и с почтение относятся к старшим. Я не мог быть самим собой среди людей - приятелей, одноклассников, родственников,  -особенно если обстоятельства требовали, чтобы я перестал быть зрителем и сам превратился в актера. Во время какого- нибудь шумного сборища, например на вечеринке по случаю дня рождения, я вдруг будто начинал видеть себя со стороны, как это бывает во сне. Я отпускал шутки, спрашивал у одного знакомого: "Как дела, дружище?", хлопал по спине другого, словно нас связывали какие-то особенные, искренние и теплые отношения (на самом деле в этом панибратстве не было совершенно ничего искреннего) - и в то же время, поглядывая на себя со стороны, думал, до чего же бессовестно я всех их разыгрываю.

Вернувшись в свою комнату и побыв некоторое время в одиночестве ("Почему ты теперь все время запираешься на ключ?" - начинала интересоваться мама), я начинал понимать, что источник лицемерия и двуличия находиться не только во мне, но и в этом самом общинном духе, в этом пресловутом "мы", в этой своего рода "городской идеологии",существование которой можно заметить, только если слегка свихнешься и станешь смотреть на все со стороны....

Неделю провалялась с температурой.

Сегодня первый раз вышла пройтись вокруг дома. И взяла фотоаппарат, чтбы обязательно сфотографировать что-нибудь для настроения:

Настроение этого песика мне понятно. Я тоже ненавижу жару и лето в городе.

По-моему этот грузовик свалился с неба.

Художник из Херцег-Нови, Войо Станич, академик Черногорской академии Науки и Искусства, давно известен у себя на родине и в странах Западной Европы. Традиционно его творчество относят к сюрреализму. В принципе, Станича можно назвать ровесником сюрреализма - он родился в год появления первого манифеста, написанного основателем и теоретиком этого стиля Андре Бретоном. Работы Воислава кинематографичны, представляют собой рассказ, притчу о том, что было, будет, а может, никогда не было, но должно произойти. Они полны обыденных реалий, но лишены временной протяженности, подробны, но почти символичны и наполнены теплом специфического балканского колорита.

Станич, ветеран балканского искусства, прибывает в Москву со своей ретроспективой. Не гоняясь за скоротечной модой, Станич уже полвека работает в русле «бархатного» сюрреализма. Иначе говоря, абсурд у этого живописца не напряженный, едва ли связанный с фрейдизмом и спиритизмом. Тут, скорее, игра в необычность и странность человеческого существования, причем время и место действия особого значения не имеют. Разве что по отдельным деталям и колоритам распознаешь средиземноморское происхождение этих полотен.

Первая известность пришла к нему еще в 1960-х годах, когда судовладелец Скауген включил тринадцать его работ в коллекцию своей знаменитой плавучей галереи вместе с произведениями Брака, Тулуз-Лотрека и других классиков модернизма.

На выставке в ГМИИ им. Пушкина будут показаны работы из Национального музея Белграда (Сербия), Художественного музея Подгорицы (Черногория) и частных собраний со всего мира. Кстати, проходит выставка не в главном здании ГМИИ, а по соседству - в галерее искусства стран Европы и Америки XIX - XX веков.

Источник:http://balkany.net/kultura/vystavka-voislava-stanicha-v-moskve.html

В.Станич родился в столице Черногории г. Подгорице в 1924 году. В 1951 году окончил отделение скульптуры Белградской академии художеств. С 1955 г. активно участвует в художественной жизни.

Персональные выставки Станича проходили в различных музеях и галереях страны, а также за рубежом - в Осло, Риме, Берлине, в США. Художник - участник Венецианской биеннале в 1997 году.

Творчество Станича можно определить как одно из направлений сюрреализма, который в живописи художника приобретает черты наивного искусства - детскости восприятия, мечтательности и сентиментальности. Художник утверждает необходимость чуда в жизни человека, причем чудесное у него проявляется в самых обычных вещах. Искусству Войо Станича присущ элемент игры, соединения разных пластов реальности в пространстве картины.

На раннем этапе становления Станича на него оказало определенное влияние творчество Ван Гога.

Изучение искусства Ван Гога помогло мастеру найти свой путь и прийти от скульптуры к живописи, которая дала возможность Станичу размышлять и о вечном движении, и о сиюминутных переменах.

Одна из главных проблем живописи художника - свет. В работах Станича обращает на себя внимание яркий свет средиземноморского солнца. Вдохновленный своим открытием света ("как будто я сам изобрел его", - шутил художник), он использует его самым невероятным образом: подсвечивает им темноту, разделяет композицию на освещенные и затененные части. Мастер показывает свет, который таинственно проявляется в картине, работает с разными источниками света, естественными (холодный лунный свет или теплый солнечный) и искусственными (огонь, лампа). Световая проработка живописи заметна в картинах "Кубы", "Скалистое место", "г. Будва", "Изумруд".

Игра со светом, также как и атмосфера таинственности и взгляд на мир немного со стороны сближает творчество Войо Станича и Магрита, но искусству Станича не свойственен холод интеллектуальных метафор, оно излучает средиземноморское тепло, передает чувство поэзии простых явлений.

С конца 1950-х гг. Воислав Станич живет возле моря. Выросший в горах, он принимает новый - Средиземноморский - образ жизни. Бескрайние просторы моря настраивают на философский лад, позволяют ему заглянуть в бесконечность, мысленным взором окинуть вселенную. Темы пляжа и жизни приморского города - любимые темы Станича ("Берег", "Купальщицы", "Рама").

Наблюдение - непрерывный процесс художественного образования Станича. Пребывание в Париже в 1958 году раскрыло для него много секретов искусства, которые он использовал в своем творчестве. Художник много времени провел в Лувре. Представленная в экспозиции "Улица Синджелича" написана в духе фламандского искусства - с тщательной выписанностью деревьев, домов, неба. На картине "Мост" обращают на себя внимание классический мотив арок в структуре моста и холодный люминизм.

В семидесятые годы в живописи Станича появилась открытая перспектива, формы стали более объемными, цвета - чище и прозрачнее. Все это заметно в картине "Рынок", представленной на выставке. В 1976 году мастер выставляется в Риме. Непосредственное восприятие итальянского искусства эпохи Возрождения и, вместе с тем, творчества современных художников (прежде всего, Джорджо де Кирико) позволило Станичу мыслить в рамках разных художественных систем. Опыт и наблюдение вместе с богатым юмором и неиссякаемым воображением воплотились в такой работе, как "Монте Марио".

В восьмидесятые годы в живописи Станича меняется цветовая гамма и образный строй. Сцены приобретают оттенок метафизики, что выражается в холодных и сдержанных отношениях между героями, их разобщенности. Персонажи сосуществуют в одном пространстве, но как бы в разных его измерениях на картинах "Улица", "Святой Антун", "Дворец", "Балкон". В следующее десятилетие

искусство художника приобретает все более характерные сюрреалистические черты. В "Автодороге", "Моне Лизе" Станич уходит от целостности образов, так что фигуры буквально заменяются фрагментами.

Воислав Станич сочетает в своем искусстве черты живописи старых мастеров и опыт 20 века. Его искусство объединяет в себе философский взгляд на вещи и восприятие ребенка, что придает ему непосредственность выражения чувств. Станич рисует картины повседневности, но этой повседневности он придает оттенок значительности.

Источник: http://www.museum.ru/N22007

Кстати, Воислав Станич и Эмир Кустурица - соседи. Живут у самого синего моря, в городке Герцег-Нови.

Время от времени два соседа встречаются, чтобы выпить бутылочку-другую красного вина, поговорить о судьбах искусства и, возможно, затянуть дуэтом народную песню. Существенная разница в возрасте дружбе не помеха.

В результате Кустурица стал обладателем большой коллекции произведений Станича и даже регулярно помещает репродукции его картин на обложки дисков своего No Smoking Orchestr

Каждый новый роман Орхана Памука становился событием литературной жизни еще до того, как он получил Нобелевскую премию по литературе. Тем более – после этого. Быстрота, с которой немцы перевели его роман “Музей невинности”, поражает. На качестве перевода, кстати говоря, это совершенно не сказалось. Он читается легко, и неповторимый стиль Памука с его восточной вязью слов и изящным орнаментом метафор передан прекрасно.

На пороге светлого будущего

Тема кажется абсолютно банальной. Конфликт между консервативной буржуазной моралью и эротическим влечением разрушил судьбы бесчисленного количества литературных героев – от гетевского Вертера до мадам Бовари и Анны Карениной. Отдельные особенно отчаявшиеся и отчаянные персонажи - как, например, карьерист Стендаля Жюльен Соррель или соблазнитель Лолиты Гумберт Гумберт, - не останавливались и перед убийством. К таким маниакально одержимым трагическим фигурам относится и главный герой “Музея невинности” Кемаль, от имени которого ведет повествование автор романа.

Кемалю тридцать лет, и будущее его светло и прекрасно. Он вернулся в Стамбул после учебы в США. Отец как раз передает ему бразды правления процветающей семейной текстильной компании. Найдена и подобающая невеста – дочь дипломата Сибель, учившаяся в Париже и также принадлежащая к турецкой элите.

Как успокоить совесть

Все было бы хорошо, если бы не встретилась Кемалю в темноватом подвале дорогого стамбульского бутика восемнадцатилетняя продавщица Фюзун. Брак между ними абсолютно исключен, и не только потому, что девушка Кемалю явно не пара и родители его никогда не дадут согласия на этот брак. Оказывается, Фюзун – его троюродная сестра, и их связь попахивает инцестом.

Тем не менее, все это не мешает их бурному роману, и одержимый страстью Кемаль, даже не помышляющий о разрыве со своей невестой Сибель, начинает втайне от всех встречаться с Фюзун. Он успокаивает свою совесть тем, что и его отец в течение многих лет содержал тайную любовницу, даже купил ей квартиру. Впрочем, тайны никакой здесь не было: все, в том числе и мать Кемаля, просто закрывали на это глаза.

Как подчеркнул один из немецких рецензентов, обозреватель радиостанции Deutschlandradio, это достаточно типичная практика для патриархальных мусульманских стран, в которых “институт любовниц” чуть ли не узаконен, и для мужчины вовсе не считается зазорным изменять жене - но ни в коем случае не наоборот.

Безумие отчаяния

Классическую дилемму выбора между сердцем и разумом, страстью и логикой жизни, личным счастьем и общественными традициями герой романа Орхана Памука, как и многие его литературные предшественники, просто не в силах разрешить. “Музейная”, то есть устаревшая, система ценностей патриархального ислама приходит в резкое противоречие с современными западными представлениями об индивидуальной свободе, а ханжеская “двойная” мораль - с реальным положением вещей.

Этот внутренний разлад, присущий, собственно говоря, всему турецкому обществу, буквально сводит Кемаля с ума. Только безумием можно объяснить, почему он пригласил Фюзун на помпезное празднование своей официальной помолвки с Сибель. В роскошном зале отеля “Хилтон” собрался, как говорится, весь свет, включая министра иностранных дел. Восемнадцатилетняя продавщица была здесь лишней.

Реликвии потерянной любви

Не хочется пересказывать роман Памука, который на скандальной “карнавальной”, как выразился бы Бахтин, сцене праздника в “Хилтоне” вовсе не заканчивается. Повествование занимает еще восемь лет после разрыва Кемаля и Фюзун. Разрыва? Что касается Кемаля, то к нему это слово не подходит. Наоборот: с годами Фюзун превратилась для него из объекта эротического влечения в объект платонического поклонения. Он создает домашний музей реликвий (забытого ею платочка, украденной кофейной чашечки, которую она держала в руках), совершает паломничества к дому родителей Фюзун… И даже счастлив.

Но и это еще не конец романа и не конец личной драмы героя “Музея невинности”.

Источник: http://www.dw-world.de/dw/article/0,,3722029,00.html?maca=rus-yandex_new_comments-325-xml

 
Уже прошел месяц, как я прищимила большой палец на правой руке.

Это произошло в  жаркий душный день.

 Все окна  нашей двухкомнатной квартирки-распашонки в такие дни всегда открыты, чтобы  создать хоть какое-то движение воздуха.

Я только что  почистила картошку, собрала в охапку очистки и привычным движением развернулась, чтобы запихнуть их в мусорное ведро, которое всегда стоит сзади меня,  и :

- Черт возьми, ну почему у нас так всегда!
- Ну что это такое! Ну сколько раз я просила! Ну сколько можно!
- Ну почему всегда я должна разгребать этот мусор!

Я стояла с очистками картошки над переполненным мусорным ведром и продолжала причитать  по-старушачьи, тряся  в такт причитаниям картофельными очистками. С моих рук и с очисток стекали капли воды на пирамидку мусора из пустых пакетиков йогурта "Даниссимо", аккуратно выложенную поверх наполненного мусорного ведра .  Архитектурное сооружение, возвышавшееся над  фундаментом  тщательно утромбованного мусора было прекрасно, но увы, не прочно. Капли воды,  в миг разрушили эту изящную конструкцию, и коробочки из под йогурта попадали на плитку пола почти в такт падения капель, издавая при соприкосновение с полом звуки, которые неожиданно сложились в мелодию: Трам-там-там-там! Вокруг мусорного ведра образовался довольно удачный по композиции беспорядок, окропленный светлыми кляксами  разных оттенков йогурта - черничного, клубничного и киви. 

- Боже мой, ну сколько же раз я говорила!
- Ну почему все такие ленивые!
- Ну, Брюсик, скажи, почему?

Брюсик ( это мой кот - мой домашний философ ) как всегда по-дзеновски-отрешенно дремал на кушетке. Услышав свое имя, кот слегка дернул  ушами, чуть раскрыл щелочку  левого глаза,  махнул пару раз  кончиком хвоста, и замурлыкав еще громче, опять углубился в свои филосовские размышления.

Картофельные очистки пришлось опять бросить в раковину.

Я терпеть не могу выносить переполненное мусорное ведро! Потому что  придется все , что напихали и тщательно утромбовали сверху все-равно вытаскивать, а всегда  вытаскивается не по отдельности, а утромбовавшимися кусками слипшегося мусора, которые всегда неожиданно рассыпаются именно в тот момент, когда ты пытаешься их запихнуть в ковш мусоропровода. И я всегда злюсь на мусор, на тех, кто его запихал,  и на себя, что не умею  приучить моих домочадцев вовремя выносить ведро.

 -Боже мой, какая жара!

Я взяла ведро и поплелась с недовольным видом по тесному заставленному пыльными книжными шкафами коридору совершать обряд очищения. Перед входной дверью, из ведра выпал еще один осколок разрушенной пирамиды , плюхнулся звонко на пол, и забрызгал пол остатками йогурта.

- Ну, вот, начинается! Блин! 

 Я повернула замок, и придерживая  край двери правой рукой , и пихая ее одновременно этой же рукой вперед , стала выходить на лестничную площадку.
Но внезапно, непонятно откуда возникший  порыв воздуха (наверное из-за того, что все окна в квартире были открыты)  стал закрывать дверь обратно с невероятной силой и скоростью. Это было настолько неожиданно, настолько стремительно, что времени на то, чтобы успеть хотя бы напрячь руку, чтобы  создать хоть какое-то сопротивления этой необузданной стихии, у меня уже не было.  И вдруг, все мое тело  пронзила дикая боль.

А-а-а-а! - услышала я чей-то ор.

- Да кто же так противно орет! - пронеслось в голове. - Какой противный голос!

- Боже, да это же я ору!

И тут я его увидела ЕГО!

Я стояла в коридоре около опрокинутого мусорного ведра, а напротив меня стоял Он. Огромный-преогромный уродливо расплющенный совершенно белый Палец. Под самым ногтем виднелась глубокая впадина, точно повторяюшая рельеф косяка двери.    Мы стояли друг против друга. Я и этот Палец. Через секунду я с ужасом и страхом осознала, что это МОЙ ПАЛЕЦ. Оказывается моя левая рука без всякого моего осознанного участия уже несколько секунд поддерживала совершенно анемевшую от боли мою правую руку.

Палец стал быстро увеличиваться в размерах и менять цвет. Наблюдать за этой метаморфозой  было  крайне интересно и увлекательно, несмотря на дикую боль. Я так увлеклась, что даже позабыла свой страх. 
 
Из расплющенного белого мой Палец превратился в краснофиолетовую сардельку. А самым завораживающим зрелищем было  магическое возникновение  на ногте потрясающего по красоте горного пейзажа с долиной на первом плане. Горы сначало были голубые, потом добавились красивые оттенки синего и фиолетового. В долине вскоре образовалось озеро, в котором можно было разглядеть отражение облаков.

С этого дня моя жизнь изменилась. Можно сказать наполнилась каким-то новым смыслом. Ведь каждый день привносил что-то новое  в пейзаж на моем ногте. Каждое мое утро начиналось с разглядывания ногтя, с поиском этого нового. Горы стали зарастать ельником, озеро постепенно превратилось в долину, сплошь заросшую мелким кустарником. К сожалению изменился колорит, цвет стал слишком насыщенным, исчезли голубые и фиолетовые тона. Казалось, что живописный вкус невидимого художника, трудящегося над этим пейзажем на моем ногте, стал со временем портился, и весь пейзаж теперь написан исключительно одной краской - красно-коричневой.

Прошло три недели, напоненных неустанными творческими эксперементами таинственного художника. Но он явно перестарался. По-моему он это и сам понял. И бросил это занятие, оставив мне на ногте посредственный такой пейзажик, какую-то красно-коричневую мазню.

 Я уже неделю жду перемен к лучшему в этой мазне. Но ничего не меняется.

 И вот сегодня, наконец-то, произошло удивительное событие. Край картины с пейзажем, т.е. мой ноготь, вдруг отвалился. И открылась подноготная тайна. Под этой картиной  художник тайно от меня создавал другую картину. Под отвалившемся ногтем как рассвет засиял новый розовенький ноготь.

И вновь моя жизнь  наполнилась смыслом. Но теперь я каждый день наблюдаю жизнь, а не умирание. Пройдет еще месяц, и вырастет новенький ноготь вместо изуродованного болью старого. И та невыносимая  боль забудется.

 А чтобы такого не повторилось,  надо , просто,  вовремя совершать обряд очищения - не копить  ненужное, устаревшее,или просто мусор, утромбовывая эту мертвячину, все-равно ведь придется потом отдирать, разбирать, вспоминать с раздражением, болью или злостью, чтобы наконец от него избавиться! Лучше это делать вовремя, пока наше мусорное ведро не переполнилось!

Хотя, если не было бы этого переполненного мусорного ведра, жары и духоты, то  не было  бы этой нестирпимой боли, не было бы возможности любоваться магическими горными пейзажами и восходом солнца,  не открылась бы мне подноготная тайна...

 
Спасибо тебе Господи за все те блага, которые у меня есть, и за те блага, которые я получу!

Величайшее море

Мы с моей душой отправились искупаться в великом море. Выйдя на берег, мы решили приискать скрытый от чужих взоров уединенный уголок.

Дорогой мы встретили человека, сидевшего на сером утесе, который доставал соль из мешка и по щепотке бросал ее в море.

– Это пессимист, – сказала мне душа. – Мы не станем здесь купаться. Поищем другое место.

Мы двинулись дальше и дошли до небольшой бухты, где увидели человека, стоявшего на белом утесе. В руках у него был ларец, украшенный драгоценными каменьями, из которого он доставал кусочки сахара и бросал в море.

– Это оптимист, – заметила душа. – Он тоже не должен видеть нас голыми.

Мы пошли дальше и на отмели увидели человека, который подбирал дохлых рыб и бережно опускал их в воду.
– Не будем купаться на глазах у него, – сказала мне душа. – Он филантроп.

И мы прошли мимо.

Чуть дальше мы увидели человека, обводившего контур своей тени на песке. Высокая волна смывала рисунок. Но он без устали продолжал свое занятие.

– Он мистик, – вымолвила душа. – Оставим его.

И мы шли дальше по взморью, пока не увидели человека, который, укрывшись в прибрежной пещере, собирал пену и наполнял ею алавастровую чашу.

– Это идеалист, – шепнула мне душа. – Уж он-то никак не должен видеть нашей наготы!

И мы отправились дальше.

Вдруг мы услышали чей-то крик: «Вот море. Вот глубокое море. Вот неоглядное могучее море!»

Когда же мы вышли к тому месту, откуда доносился голос, нашим глазам предстал человек, стоявший к морю спиною, который, приложив к уху раковину, вслушивался в ее глухой гул.

– Пойдем дальше, – предложила мне душа. – Он реалист – тот, что поворачивается спиною к целому, которого ему не объять, и пробавляется какой-нибудь частицей.

И опять нам пришлось пуститься в путь. На покрытом водорослями берегу среди скал мы приметили человека, который лежал, зарывшись в песок с головой. И тут я сказал моей душе:

– Вот где мы можем искупаться – уж он-то нас не увидит.

– Нет! Ни за что! – воскликнула душа. – Ведь он из них самый зловредный. Это же святоша.

И великая грусть легла на лицо моей души и проникла в ее голос.

– Уйдем отсюда, – промолвила она. – Здесь нам все равно не найти уединенного, укромного места для купания.

Я не хочу, чтобы этот ветер развевал мои золотистые волосы, чтобы струи этого воздуха коснулись моей белой груди, и не позволю солнечному свету обнажить мою святую наготу.

И мы покинули те берега и отправились на поиски Величайшего Моря.

Халиль Джебран. Безумец. Его притчи и стихи