Ага. Етот тост приписывают Гомеру Симпсону.

Привычка...
Вчера у нас в Невьянске прошёл День Города. Обыкновенно я не посещаю массовые сборища народа, но в этот раз друзья позвали посмотреть футбол и салют, который власти обещали сделать очень красивым. Уже на нашем местном стадионе в три часа дня люди умудрялись напиваться так, что некоторых приходилось выводить под руки. Мы как-то пропустили почти восемь часов массовой попойки и вернулись на площадь как раз к салюту. О красоте разрывающихся в небе огненных шаров я, пожалуй, расскажу в другой раз, сейчас расскажу о толпе.
Небольшая площадь - всего сто-сто пятьдесят шагов в поперечине и столько же вдоль - была густо усеяна человеческими телами. В этот раз власти города действительно постарались и пригласили не только хорошего диджея, игравшего не очень старые песни и мастерски сводившего треки, но и несколько отличных групп, хорошо знавших своё дело. Ближе к сцене, подчиняясь одновременным порывам тела извивались, свистели и не то стонали, не то выражали радость, выпуская воздух через прокуренные глотки. Женщины визжали, мужчины орали, и на этом заканчивалось всякое различие между полами, так как концентрация пьяных рож усиливалась как раз таки ближе к сцене. Ближе к сцене люди не делились на группы и маленькие тусовки - они были одной сплошной рекой тел. Там, где в толпе начинались проплешины, уже можно было разобрать отдельные компании и даже некоторых индивидуумов, перемещающихся между ними. Здесь было не так жарко, не так массово, но какофонический гомон и пьяное бахвальство начинались именно здесь.
Мы стояли на самом краю площади, в том месте, откуда прекрасно было видно и сцену, и толпу и маленькие компании по семь-десять человек, сбившиеся кучки и вытворяющие невесть что. Перейду к более ярким метафорам, чтобы описать некоторые из них. Прямо перед нами сгрудилась кучка тощих низкорослых хоббитов, едва дотягивающих макушками до плеча самому низкорослому из нас. Если не обращать внимания на их узкие, туго обтянутые кожей черепа, я бы сказал, что им не больше двенадцати-тринадцати лет. Хоббиты орали, матерились и выпендривались больше всех. Девочка и мальчик - самые старшие из них - едва не лезли друг на друга среди толпы, прочие безудержно поглощали пиво из полутора и двух литровых бутылок, казавшихся для них непомерно огромными, всасывали сигареты сквозь разрезы, которые когда-то были ртами. Кто продавал им алкоголь и сигареты? Или может кто угостил. Слева и чуть сзади ржали и завывали несколько троллей: одинаковых пропорций грузные дяди и тёти с детской коляской, где съёжившись от страха сидел младенец, единственно трезвый человек во всей компании. Напоминающие своей комплекцией и немного цветом Шрека из одноимённого мультфильма, дяди и тёти уверенно держались на ногах, пока не пришли в движение. Тогда для них единственной устойчивой опорой оказалась детская коляска, за которую старались держаться все. Те же, кому не досталось места у коляски, шли, опасно покачиваясь и улыбаясь, как матросы, едва сошедшие на берег и завидевшие портовый кабак.
Между этими двумя крайностями хоббитов и троллей совершенно уместно группировались прочие: молодые парни и девушки, вполне здоровые на вид, если бы не шатающаяся земля у них под ногами, если бы не взрывы дикого ржача, возносящиеся к небу вместе с громогласными вспышками салюта, если бы не отвратительная вонь пивного перегара, тошнотворной волной окутывающая всё вокруг. Этот запах напомнил мне времена студенческой жизни, когда в электричках приходилось стоять рядом с отключившимся и обмочившимся бомжом. Хотя, если честно, от бомжей не так ужасно воняло.
Кругом царило не веселье, но безумие. Так называемые влюблённые парочки в зависимости от степени опьянения устраивали развратные сцены, тискаясь и лобызаясь безо всякого стеснения. Да и какое может быть стеснение, когда всего в двух шагах возле стены дома отважная команда качающихся молодцов самого разного возраста справляла малую нужду.
Когда мы шли домой в потоках разбредающихся тел, я повторял про себя одно из правил поведения в толпе, которое прочитал в питерском метрополитене: "Не держите руки в карманах". Хотя искушение убрать руки подальше было велико. Со всех сторон на нас натыкались вставшие на ноги саламандры. Земноводные, едва вышедшие из воды, совсем не соображающие, но пытающиеся ходить. Только сейчас я почувствовал, насколько холодно кругом. От разгорячённых тел не исходило тепла, только холод злой агрессии и ярости. Я буквально видел, как отключаются верхние слои мозга, отвечающие за человечность, и как берут на себя управление организмами сначала Дикарь, потом Ящер. Теми, кто валялся под ногами, управляли уже Трилобиты. Редкие знакомые, встречавшиеся на пути широко улыбались, громко смеялись, но дружелюбия не чувствовалось и в их мерцающих лицах. Быть трезвым на этом празднике жизни оказалось не то чтобы невесело - жутко.
Вопреки обыкновению, в эту ночь возвращение домой под дождём было лишено всякой романтики, а мизантропия, с таким трудом вырезаемая из души уже почти десять лет, вернулась буйным чёрным цветом. И сомнения: для человека - одного думающего, разумного человека, - "питиё" может быть и привычка, а для стада, для толпы, для массы, быдла - это уже образ жизни.