Все герои романа вступают в игру. Каждый в свою. И все уверены в победе. Но что ждёт победителя, не знает ни один из них. ...Старый мошенник, удалившийся от дел, неожиданно получает в свое распоряжение талантливую ученицу. Её способности, помноженные на его опыт, приводят к непредсказуемым последствиям. В банде шулеров, которой управляет умный и жестокий Марк Паулс, появляется новичок. Идеи Андрея изобретательны и необычны. Цель его последней аферы - крупнейшее московское казино. Если у шулеров всё получится, они сорвут свой самый большой куш. Чем закончится эта Игра? Читает Наталья Корнева

Чулпан Хаматова "Случайный вечер..." на Страстном

Мне тебя уже не надо... Тема: Чувства Автор плэйкаста:Айта Создан: 14 сентября 7:41

"Вы не поверите, но это чистая правда! Однажды в одной клетке оказались черепаха и улитка. Черепаха была куплена в магазине вместе с клеткой, а улитку нашли на листке дикого винограда. Каждый день мой сын Вася звонил с дачи и рассказывал, что сегодня сделали его любимые подопечные. Потом мы вместе придумывали, что они могли сказать друг другу, если бы умели говорить." (Маша Трауб) Эта сказка - о дружбе и о том, как плохо жить одному даже в самой уютной клетке. А ещё о том, как важно ценить того, кто находится рядом. Действующие лица и исполнители: От автора - Александр Леньков Черепаха - Людмила Гнилова Улитка - Елена Чебатуркина Ёжик - Константин Карасик Синичка - Ольга Зубкова Бабушка - Ольга Шорохова

"...Что такое любовь? Это шелест ветра в розовых кустах, нет — это пламя, рдеющее в крови. Любовь — это адская музыка, и под звуки её пускаются в пляс даже сердца стариков. Она, точно маргаритка, распускается с наступлением ночи, и точно анемон, от легкого дуновения свёртывает свои лепестки и умирает, если к ней прикоснёшься. Вот что такое любовь. Она может погубить человека, возродить его к жизни и вновь выжечь на нём свое клеймо; сегодня она благосклонна ко мне, завтра к тебе, а послезавтра уже к другому, потому что она быстротечна. Но она может наложить на тебя неизгладимую печать и пылать, не затухая, до твоего смертного часа, потому что она — навеки..." Одно из самых ярких произведений мировой литературы о любви - глубокой, долгой и несбывшейся - двух молодых людей, разделённых сословными преградами, где переплелись честь и гордыня, болезнь и смерть. И где любовь осталась единственной, мучительной, но неповторимой ценностью... Читает Авангард Леонтьев Этот роман великого норвежца, лауреата Нобелевской премии Кнута Гамсуна (1859-1952), Борис Пастернак ставил в один ряд с такими произведениями, как «Ромео и Джульетта» и «Война и мир».

Вот уже восемь лет Жене постоянно снится ее умерший при рождении сын, который просит его отыскать и забрать к себе. Женя не знает, где ее настоящая жизнь: здесь, с мужем и мамой, или там, во сне, где сын протягивает к ней руки. Каждый раз, когда она видит мальчика во сне, у нее идет носом кровь. Эти сны внушают Жене уверенность, что ее ребенок жив. Муж и мать Жени очень обеспокоены. Они постоянно пичкают ее лекарствами, чтобы заглушить в Жене тоску по мальчику. А Женино чувство того, что ее сын жив и ждет от нее помощи, растет день ото дня… Однажды Женя обнаруживает затерявшееся завещание своего отца, из которого понимает, что тот все завещал внуку. Женя приходит к выводу, что это не может быть простой случайностью, и решает бежать из дома в надежде узнать правду и обрести то, без чего ее жизнь все равно не имеет смысла - своего ребенка. Жив ли сын Жени? Сможет ли она найти его? Или вся жизнь Жени - просто сон?

 

История песни “The Man I Love” («Любимый мой»), которой суждено было стать одной самых известных баллад первой половины двадцатого века, складывалась поначалу очень неудачно. Эта композиция прогремела на весь мир после того, как ее несколько раз исключали из бродвейских постановок, и, казалось, даже авторы махнули на нее рукой. “The Man I Love” является творением гениального американского композитора Джорджа Гершвина и его брата, поэта-песенника Айры. Соответственно, музыку написал первый, а слова сочинил второй. В первоначальном варианте песня называлась “The Girl I Love” («Любимая моя»), и предназначалась она для мюзикла “Lady, Be Good”. Зрители впервые услышали ее осенью 1924 года, но вскоре песню убрали из представления. По одной версии, это было сделано, чтобы сократить длительность постановки и ускорить ее темп. По другой, вырезать “The Girl I Love” предложил Айра Гершвин, который посчитал, что над ней еще стоит изрядно поработать.

 В 1927 году Джордж собирался использовать композицию в сатирическом антивоенном мюзикле “Strike up the Band”, где она должна была появиться уже под названием “The Man I Love”. Но запуск шоу отложили на три года, и когда оно вышло, песни в нем не было. Наверно, дело было в том, что еще до того Гершвин пытался включить “The Man I Love” в спектакль “Rosalie”, но отказался от этой идеи во время репетиций.  Читать далее

Этот костюм связан на заказ по мотивам моего старого "Костюма цвета чайной розы", который показывала здесь http://www.liveinternet.ru/users/santana-i/post338795204/.

Правда в этот раз, меняла немного мотивы и применяла новые приёмы, которые подсмотрела в журнале «Дуплет» (в частности, использовала разработки Нели Соловей)

Для данной работы использовала турецкие нитки «LILY» от Yarn Art (100% мерсеризованный хлопок, 50г/225м), цвет 4105, крючок №1,25.



Итак, все по порядку...

Больше фото и схемы

http://www.erfolg.ru/hall/index.htm

 

 

***
  Чтоб строчка на душу кому-то легла -
  писать как ножом по живому.
  Ведь верят не нежному бла-бла-бла-бла,
  а шраму тому ножевому.

 

  И сыплешь на рану открытую соль,
  и пламя нутро опаляет...
  Но если тебя оставляет та боль -
  то кажется, Бог оставляет.

 

 

***
  Фантазии в платьицах бальных,
  мечты о несбыточной мгле...
  Держаться за то, что реально,
  за то, что притянет к земле.

 

  Цепляться за мелочи быта,
  хватаясь за выступ перил,
  обломки всего, что разбито,
  что мир нам когда-то дарил.

 

  Вот хлеб. Ты голодная, да ведь?
  А к чаю — халва и драже.
  Вот ножик... Отставить, отставить!
  И так по живому уже.

 

  Цветок... Но припомнится роща.
  Картина... Тот вечер зимой.
  О нет, что пониже, попроще,
  поближе к опоре земной.

 

  Держаться за то, что конкретно,
  за то, что уже не предаст:
  за письменный стол, табуретку,
  бокал, за дюралевый таз,

 

  за коврик собачий в прихожей,
  за мир, что кругом одинок.
  Держи же, соломинка Божья,
  а почва ушла из-под ног...

 

 

Отцу

                       Дальше — тишина...   

                              

Я читаю твою тишину по слогам,
ту — что дальше, сквозь все многоточья.
Подплываю к другим дорогим берегам,
обретаю родимую почву.

 

И мне верится, знается как никому
в лихорадке слепого азарта:
я увижу тебя и тебя обниму
послезавтра, а может, быть, завтра.

 

Наша комната, помнишь, комод и буфет,
собирается будничный ужин...
К сожалению, в комнате выключен свет.
Но с тобою зачем он мне нужен?

 

Запоздалая нежность просроченных фраз,
тяжких комьев падения звуки...
Видишь душу мою на просвет без прикрас,
как любовь моя корчится в муке?

 

Та любовь, что не знает обёрточных слов,
не рядится в перо и бумагу, -
только боль, только бред и сумятицу снов,
только кровь и солёную влагу.

 

Пересохло застрявшее в горле «прости»,
и в душе — как тяжёлые гири.
Отдышаться мне дай, погоди, отпусти,
не веди меня, память-Вергилий.

 

Я живу тебе вслед, я дышу тебе в лад,
я кричу тебе что-то вдогонку.
Но рассыпан, как карточный домик, уклад,
рвётся там, где особенно тонко...

 

Припадаю к руке, провожу по щеке,
приникаю к забытому снимку.
А быть может, в туманном твоём далеке
мы опять, словно в детстве, в обнимку?

 

 

***
  Вы думаете, дважды в реку
  нельзя, но надо знать пароль.
  Душа могла, но за два века
  она свою забыла роль.

 

  Но ты послушай, ты послушай,
  что шепчет ива и ветла.
  Я столько лет жила на суше,
  а тут вошла и поплыла.

 

  Неси меня в живой и мёртвой
  воде, неси к себе самой,
  как сердце, парус распростёртый,
  кораблик, крибли-краблик мой.

 

  Плыви, куда не входят дважды,
  фантом, сезам, калиф на час,
  избавь меня от этой жажды
  в обмен на всё, что есть сейчас.

 

  По мелководью, безнадёге,
  веди, неси меня, плыви,
  сквозь бред, горячку, слёз потёки,
  слова солёные любви.

 

***
На холсте небес простом
ночь рисует звёздный абрис.
Осенять себя крестом?
Перечёркивать крест-накрест?

 

Память-боль сверлит висок.
Осень - след былого пыла.
Снег пойдёт наискосок,
заштрихует всё, что было.

 

Забинтует, заметёт,
замурует, как могила.
Но навеки не пройдёт
то, что некогда убило.

 

 

***
  Мёртвый голубь под моим балконом,
  ветка вяза, бьющая в окно...
  О себе напомнило уколом
  что-то позабытое давно.

 

  Выхожу из дома как из комы,
  и брожу, рисунок дня лепя.
  Я с собою будто незнакома.
  Я так мало знаю про себя.

 

  Всё носила, как цветок в петлице,
  на губах заветное словцо.
  Так оно хотело в мир излиться,
  даже проступало сквозь лицо.

 

  То ли ангел райский, то ли кондор
  душу нёс в объятиях, когтя,
  в небесах очерчивая контур,
  за которым всё, что до тебя.

 

  Если бы когтями было можно
  в прошлое вцепиться посильней
  и втащить сюда его безбожно,
  вырвав из кладбищенских камней!

 

  Что-то мне привиделось сегодня.
  Что-то засветилось над травой.
  О судьба, бессмысленная сводня!
  Мёртвый голубь, ангел неживой.

 

  Но сквозь все запреты и потери
  я в ночи твой облик сторожу
  и держу распахнутыми двери,
  окна все раскрытыми держу.

 

  И поскольку ты во мне отныне
  так сияешь радугой в тиши,
  я должна лелеять как святыню
  оболочку тела и души.

 

 

* * *
О, где тот младенческий пир,
свет, бивший из скважин,
когда был загадочен мир,
а не был загажен.

 

Когда и не брезжило дно
у чаши сосуда,
и всё нам казалось чудно,
и всё было – чудо.

 

 

***
  Жизнь становится вчерашнею,
  словно старое кино,
  словно тапочка домашняя,
  что разношена давно.

 

  Горьковатый привкус опыта,
  поиск истины в вине.
  Мир отпетый, но не допитый,
  чуть виднеется на дне.

 

 

***
Свежий ветер влетел в окно,
распахнул на груди халат.
Бог ты мой, как уже давно
не ломали мы наш уклад.

 

Те года поросли быльём,
где бродили мы в дебрях рощ...
Свежевыглаженное бельё,
свежесваренный в миске борщ.

 

Наши ночи и дни тихи.
Чем ещё тебя удивлю?..
Свежевыстраданные стихи,
свежесказанное люблю.

 

***
Пытаться душу уместить в тетрадь,
печалиться, когда не удаётся.
Всё меньше остаётся, что терять.
Всё больше любишь то, что остаётся.

 

Что нового? Да всё уже старо.
День завтрашний похож на день вчерашний.
На всём лежит прошедшего тавро.
И дышится свободней и бесстрашней.

 

«Всё в прошлом» - на музейном полотне
уже таким не кажется забавным.
Но всё, что вне — теперь уже во мне.
И жизнь полна единственным и главным.

 

 

***
Наш дом огибают дожди и ветра,
а нам в нём тепло и спокойно.
Здесь нас не коснётся мирская мура,
вселенские бури и войны.

 

Пусть если вблизи — не увидеть лица,
мы помним, какими мы были.
Бесценные люди стучат нам в сердца
сказать, что ещё не забыли.

 

 

А если усталость наложит печать
на всё, что не знало затвора,
то есть нам с тобою о чём помолчать,
и это важней разговора.

 

 

***
Мир создан из простых частиц,
из капель и пыльцы,
корней деревьев, перьев птиц...
И надо лишь концы

 

связать в один простой узор,
где будем ты и я,
земной ковёр, небесный взор, -
разгадка бытия.

 

Мир создан из простых вещей,
из дома и реки,
из детских книг и постных щей,
тепла родной щеки.

 

Лови свой миг, пока не сник,
беги, пока не лень.
И по рецепту книги книг
пеки свой каждый день.

 

Доброе утро

 

Утро. Разинуты горлышки птиц.
Хлебные крошки небесною манной.
Солнце без края. Любовь без границ.
Взор высоты голубой, безобманный.

 

Душем прохладным смываю следы
ночи. (Поэзия – «простыни смяты»!)
Маслом янтарным политы плоды.
Каша поспела. Заварена мята.

 

Губы цветам увлажняю слегка.
Над разноцветным салатом колдую.
Сырникам свежим румяню бока,
и у них вкус твоего поцелуя.

 

Пикает компик. Письмо от друзей.
Чайник бурлит. Телевизор бормочет.
Господи! Дай мне прожить этот день
так, как нога моя левая хочет.

 

Ветка в окошке кивнёт на ветру.
Ты улыбнёшься, как в прежние годы.
Вот и собака – живая, не «ру» –
в полной готовности мнётся у входа.

 

Доброе утро. Ни ссор, ни измен.
Цепь Гименея, где спаяны звенья.
Я не хочу никаких перемен.
Пусть остановится это мгновенье.

 

 

***
  Болящий дух врачует песнопенье.

                                  Е. Баратынский

  
  Стихами не врачуют, а бичуют,
  когда они действительно стихи.
  И сердце разрывают, и линчуют
  слова порою, даром что тихи.

 

 

  Зачем стихи, когда могу без звука,
  вмиг обретя блаженство и покой,
  в горячую твою уткнуться руку
  и потереться о неё щекой.

 

 

***
Печаль моя жирна...

              О. Мандельштам

 

Печаль жирна, а радость худосочна.
И вот её чем бог послал кормлю,
не пожалев последнего кусочка.
Как это слово лакомо — «люблю»...

 

Всё подлинное тихо и неброско,
не в замке, а в зелёном шалаше.
А это ведь и вправду так непросто -
большую радость вырастить в душе.

 

Вздохну над строчкой, над бутоном ахну,
погреюсь у случайного огня...
А то ведь я без радости зачахну,
или она зачахнет без меня.

 

 

***
Я гадаю на листьях каштана, влетевших в балкон:
любит или не любит — тот, кто ещё не знаком...
Я хочу, чтоб любили, я листья сдуваю с руки.
Мне обнять целый мир так легко поутру и с руки.

 

И воздушные те поцелуи я сверху вам шлю:
эй, прохожие, гляньте, я здесь, я дышу и люблю.
Пусть они разобьются, пусть втопчутся в грязь или в кровь,
но в остатке сухом всё равно остаётся любовь.

 

 

***
Жизнь держит на коротком поводке.
На длинном я могла б не удержаться.
Руке, что не лежит в другой руке,
легко слабеть и в холоде разжаться.

 

Согрей меня, прижми к себе тесней.
Любви нагой сиамское обличье,
что оживёт в заждавшейся весне,
нас снова без стеснения покличет.

 

Плечом к плечу под стареньким зонтом,
под абажуром, небосводом синим,
мы будем жить и не тужить о том,
что поводок у жизни так недлинен...

 

Кукушка

 

Кукушка-выскочка в часах
не обещает жизни долгой.
Оно понятно, не в лесах.
Кукукнет пару раз - и в щёлку.

 

Почти живое существо.
Вещунья, пифия, сивилла...
Я не боялась ничего,
не верила и не просила.

 

Но вот тебя прошу сейчас,
боюсь и верю в это чудо -
о накукуй мне лишний час,
моя домашняя пичуга!

 

О наколдуй мне лишний день
и юных нас, от счастья пьяных,
и всех любимых мной людей,
что скрылись в норках деревянных.

 

Кукушка, стой, не уходи!
Но мне за нею не угнаться...
О знать бы, что там впереди,
когда сердца пробьют двенадцать.

 

 

***
Снова позвонили по ошибке.
Обознатки, я опять не та.
Свет луны рассеянный и жидкий
застилает ночи темнота.

 

И в глазах двоится неким фоном -
то ли глюки, то ли сонный сбой -
мой двойник с похожим телефоном,
но с иной удачливой судьбой.

 

Я не та. Хотя ещё живая.
Разочарованье. Немота.
Телефон звонит, не уставая.
Слишком поздно. Я уже не та.

 

Ну кому ещё во мне потреба?!
Что вы душу травите виной!
Телефон — связующая скрепа -
между мной и миром за стеной.

 

Словно разорвавшаяся бомба -
нота до, взошедшая в зенит.
И не важно, мне или по ком-то
телефон как колокол звонит.

 

 

***
С мелиссой чай заваривай, настаивай,
мели о чём душе твоей угодно,
но на своём особо не настаивай,
жизнь отпусти, пускай течёт свободно.

 

Чай разливай из треснувшего носика,
стараясь быть уместной и любезной,
и струйка - вроде крошечного тросика,
что держит над невидимою бездной...

 

 

***
Твой бедный разум, неподвластный фразам,
напоминает жаркий и бессвязный
тот бред, что ты шептал мне по ночам,
когда мы были молоды, безумны,
и страсти огнедышащий везувий
объятья наши грешные венчал.

 

Во мне ты видишь маму или дочку,
и каждый день — подарок и отсрочка,
но мы теперь — навеки визави,
я не уйду, я буду близко, тесно,
я дочь твоя и мать, сестра, невеста,
зови как хочешь, лишь зови, зови.

 

Вот он, край света, на который я бы
шла за тобой по ямам и ухабам,
преграды прорывая и слои,
вот он — край света, что сошёлся клином
на взгляде и на голосе едином,
на слабых пальцах, жмущие мои.

 

А дальше — тьма, безмолвие и амок...
Мне душен этот безвоздушный замок,
и страшен взгляд, не видящий меня,
но я его дыханьем отогрею,
ты крепче обними меня за шею,
я вынесу и всё преодолею,
так, как детей выносят из огня.

 

 

***
Стучат к нам... Ты слышишь? Пожалуйста, не открывай!
Она постучит и уйдёт, так бывало и прежде.
Там что-то мелькнуло, как белого облака край...
Не верь её голосу, верь только мне и надежде.

 

Не слушай звонок, он звонит не по нам и не к нам.
Тебе только надо прижаться ко мне лишь, прижиться.
Смотри, как листва кружевная кипит у окна,
как пёрышко птичье в замедленном вальсе кружится.

 

Пусть будет всё то, от чего отдыхает Шекспир,
пусть будут страданья, рыданья, сраженья, лишенья,
но только не этот слепой и бессмысленный тир,
где всё, что ты любишь, беспомощной служит мишенью!

 

Прошу тебя, жизнь, подожди, не меняйся в лице.
Ночами мне снится свой крик раздирающий: «где ты?!»
Судьбы не разгладить, как скомканный этот рецепт.
Исписаны бланки, исперчены все инциденты.

 

День тянется тоненько, как Ариаднина нить.
И стражник-торшер над твоею склонился кроватью.
О где взять программу, в которой навек сохранить
всё то, что сейчас я ещё укрываю в объятье!

 

***
Любовь — не когда прожигают огнём, -
когда проживают подолгу вдвоём,
когда унимается то, что трясло,
когда понимается всё с полусло...

 

Любовь - когда тапочки, чай и очки,
когда близко-близко родные зрачки.
Когда не срывают одежд, не крадут -
во сне укрывают теплей от простуд.

 

Когда замечаешь: белеет висок,
когда оставляешь получше кусок,
когда не стенанья, не розы к ногам,
а ловишь дыханье в ночи по губам.

 

Любовь — когда нету ни дня, чтобы врозь,
когда прорастаешь друг в друга насквозь,
когда словно слиты в один монолит,
и больно, когда у другого болит.

 

***
В игру «замри» играет жизнь со смертью.
Где клик застал — в дороге? У плиты?
Всё только что мелькало круговертью,
и вдруг застыл в нелепой позе ты.

 

 

Каким же в этот миг пребудешь сам ты,
смешон, быть может, жалок или плох?
Как надо жить, чтобы приказ внезапный
отныне не застал тебя врасплох?

 

Дай замереть, не разделив обоих,
в объятии, в полёте, на бегу.
Жизнь, застолби на фоне — не обоев,
а строчек, без которых не могу.

 

 

Колыбельная

 

Спи, мечта моя, вера, надежда
на всё то, что уже не сбылось,
что закрыло навек свои вежды,
что не спелось и не родилось.

 

Вам моя колыбельная эта,
чтоб не плакали громко в груди,
чтоб уплыли в целебную Лету
и не видели, что впереди.

 

Что не встретила, не полюбила,
всё, чему я сказала гуд бай,
засыпайте, чтоб вас позабыла,
баю-бай, баю-бай, баю-бай...

 

Все, кого не спасла от печали,
для кого не хватило огня,
засыпайте, забудьте, отчальте,
отпустите, простите меня.

 

Спи, несбывшеееся,
неродившееся,
баю-бай, баю-бай,
поскорее засыпай,
затухай, моя тоска,
струйка вечного песка,
не спеша теки, теки,
упокой и упеки,
холмик маленький, родной,
спи, никто тому виной...

 

 

***
  Душа — изнанка, черновик,
  невидимые миру слёзы.
  В жилетку ту всю ночь реви,
  грехи выплёскивай и грёзы.

 

  Но утром встань и осуши
  заляпанность неровных строчек,
  чтоб чистовик твоей души
  обрёл прямой и ясный почерк.

 

  Легка походка, верен шаг,
  нет бредней, ветром унесённых.
  Молчи, молчи, моя душа,
  грызущий внутренность лисёнок.

 

http://www.erfolg.ru/hall/n_kravchenko.htm

Писатель, литературовед, телеведущий Ираклий Андроников - признанный мастер слова.  Его устные рассказы - маленькие шедевры, благодаря которым у слушателей остаётся впечатление личного знакомства с М.Горьким, А.Толстым, В.Качаловым, Ф.Шаляпиным, А.Остужевым и многими другими известными персонажами российской культуры.

 

Плейлист (18 видео)

Биографическая  справка.

Ираклий Андроников родился в Санкт-Петербурге 28 сентября 1908 г.По отцу происходил из дворянской ветви рода Андроникашвили. 

ДАЛЕЕ

Как бы не было больно и страшно это читать,
мы обязаны это передать или пересказать
нашим детям, внукам, а потом и правнукам!!!

Автор - Соломон Динкевич

Расправа над руководством ЕАК

"На обратном пути из зала суда, когда 70-летнего Соломона Лозовского несли на носилках к "черному воронку", их догнал капитан, поднял подсудимого за бороду и, тыча перед носом кулаком, большим, чем лицо арестанта, сказал: "Ну, Соломон, морда жидовская. Если ты еще раз будешь мне говорить одно, а судьям -- другое, если и дальше весь процесс заворачивать не в ту сторону будешь, я вытащу твои кишки, шею твою ими обмотаю и еще останется, чтобы повесить на них твоих детей, что на свободе остались.

Понял? Хватит мне нервы трепать, устал я уже с тобой бороться". Эти показания несшего Лозовского сержанта приводит Д.А. Волкогонов в статье "Феномен Сталина", Литературная газета, 9 декабря 1987 г.

Аресты по делу Еврейского Антифашистского комитета начались в декабре 1948 года.

Были арестованы бывший руководитель Совинформбюро С.А. Лозовский, поэты и писатели П.Д. Маркиш, Л.М. Квитко, Д.Н. Гофштейн, И.С. Фефер, Д.Р. Бергельсон, народный артист РСФСР В.Л. Зускин, главврач Боткинской больницы Б.А. Шимелиович, научный сотрудник Института истории АН СССР И.С. Юзефович, старший редактор государственного издательства литературы на иностранных языках И.С. Ватенберг, переводчик ЕАК Ч.С. Ватенберг-Островская, зам. Редактора дипломатического словаря Э.И. Теумин, журналист-переводчик Л.Я. Тальми, директор Института физиологии академик Л.С. Штерн и замминистра Госконтроля РСФСР С.Л. Брегман.

Их обвиняют в шпионаже в пользу США, в намерении отторгнуть Крым и продать (!) его Америке, наконец, в препятствии ассимиляции посредством развития культуры на языке идиш.

Предполагалось, что по опыту московских процессов 30-х годов следствие продлится не более 3-7 месяцев. Жиды - интеллигенты, как миленькие, дадут нужные показания, заучат их наизусть и повторят на открытом процессе.

Однако с перерывами следствие продолжалось более 3 лет и не достигло желанной цели, несмотря на то, что арестованных евреев били смертным боем.

На закрытом суде, состоявшемся в мае-июне 1952 г., Б.А. Шимелиович говорил:

"Я никогда не произносил того, что записано в первом протоколе моего допроса от марта 1949 года и подписанного мною. Эти показания в моем отсутствии составил следователь Рюмин еще с кем-то..

Я спорил 3 года 4 месяца и, поскольку будет возможность, я буду спорить дальше и со следователями и, если нужно, и с прокурором.

Я должен заявить, что я получал в течение месяца (январь - февраль 1949 года) примерно, с некоторыми колебаниями в ту или другую сторону, в сутки 80-100 ударов, а всего по-моему я получил около 2 тыс. ударов.

Я многократно подвергался телесному наказанию, но навряд ли найдется следователь, который скажет о том, что при всех этих обстоятельствах я менял свои показания.

Нет, то, что я знал, я произносил и никогда, ни стоя, ни сидя, ни лежа, я не произносил того, что записано в протоколах.

Почему же я их подписал? Этот протокол от марта 1949 года я подписал, находясь в очень тяжелом душевном состоянии и неясном сознании. Только через 6 недель после этого я узнал, что мною подписан такой протокол. Это было, когда следователь Рюмин на допросе зачитал мне выдержки из этого протокола. (Признание о националистической деятельности ЕАК -- С. Д.). ...

Пять раз меня вызывал к себе министр (Абакумов -- С. Д.). Он присутствовал при этом. Он (Абакумов), будучи недоволен моими ответами, а я давал те же ответы, которые я произнес и при первых допросах следователями, сказал: "Бить смертным боем".

Слово "бить" я услышал от него в первую же встречу, и при этом присутствовал Рюмин.

("Неправедный суд. Последний сталинский расстрел. Стенограмма судебного процесса над членами Еврейского Антифашистского комитета". Ответственный редактор проф. В.П. Наумов, М., "Наука", 1994; выделено мной -- С. Д.).

Помимо избиений их бросали в карцер. Перец Маркиш побывал в карцере дважды и только после этого подписал нужные показания.

Описание карцера дал... Абакумов, арестованный в июне 1951 года

После ареста и "избиений смертным боем" Рюмин отправил его в карцер. В письме из Лефортовской тюрьмы от 18 апреля 1952 года на имя "Товарищей Берия и Маленкова" он жаловался: "На всех допросах стоит сплошной мат, издевательства, оскорбления и прочие зверские выходки. Бросали меня со стула на пол...

Ночью 16 марта меня схватили и привели в так называемый карцер, а на деле, как потом оказалось, это была холодильная камера с трубопроводной установкой, без окон, совершенно пустая, размером 2 метра. В этом страшилище, без воздуха, без питания (давали кусок хлеба и две кружки воды в день), я провел восемь суток. Установка включалась, холод всё время усиливался.

Я много раз впадал в беспамятство. Такого зверства я никогда не видел и о наличии в Лефортове таких холодильников не знал, был обманут.. Этот каменный мешок может дать смерть, увечье и страшный недуг. 23 марта это чуть не кончилось смертью -- меня чудом отходили.."(Цитирую по книге Александра Борщаговского "Обвиняется кровь"; выделено мной -- С. Д.).

К слову, о мате. Эстер Маркиш, вдова Переца Маркиша, пишет в книге "Столь долгое возвращение"(Тель-Авив, 1989):

"Не успела Лина Штерн пересечь порог кабинета министра Абакумова, как тот заорал:
- Нам всё известно! Признайтесь во всём! Вы -- сионистка, вы хотели отторгнуть Крым от России и создать там еврейское государство!
- Я впервые это слышу, -- сказала Лина Штерн с сильным еврейским акцентом.
- Ах ты старая б..! -- выкрикнул Абакумов.
- Так разговаривает министр с академиком, - горько покачав головой, сказала Лина Штерн".

Начатое в январе 1949 года следствие по "делу ЕАК" было завершено к марту 1950 года. Большинство подсудимых под теми или иными пытками подписали признания в националистической и даже шпионской деятельности, рассчитывая рассказать на суде, как были получены эти лживые признания.

23 марта 1950 года Абакумов подает Сталину список на 85 человек, подлежащих расстрелу. В нем были 16 арестованных членов ЕАК. В сопроводительном письме он пишет (Ф.Лясс "Последний процесс Сталина"):

"Заседания Военной коллегии по опыту прошлого считаем необходимым провести без участия сторон в Лефортовской тюрьме с рассмотрением дел на каждого обвиняемого в отдельности без права обжалования, помилования и с приведением приговора суда в исполнение немедленно. Рассмотрение дел в Военной коллегии намечаем начать 27 марта с.г. Прошу Вашего разрешения".

Это категорически не устраивало Сталина. Ему нужен был открытый громкий процесс как предисловие к "окончательному решению еврейского вопроса" и как суровое напоминание всему народу о завершении периода послаблений, вызванных войной.

В это самое время на Лубянке раскручивается "Ленинградское дело". [Оно возникло в первые послевоенные годы в результате соперничества за влияние при Сталине московской (Маленков, Берия) и ленинградской (Жданов, Вознесенский) групп.

Сначала Жданов, воспользовавшись конфликтом между Василием Сталиным, командовавшим ВВС Московского военного округа, и главным маршалом авиации А. А. Новиковым, отстранил Маленкова, курировавшего от Политбюро авиационную промышленность.

Затем Маленков и Берия использовали выступление сына Жданова, начальника отдела науки при ЦК ВКП(б), против Лысенко.

Жданов попал в опалу и умер в 1948 году. Вознесенскому Сталин, видимо, не мог простить публикацию в 1947 году хорошей книги "Военная экономика СССР в период Отечественной войны", хотя и дал за нее Сталинскую премию.

Из ленинградцев выбили признание, что они будто бы хотели создать Российский ЦК, сделать Ленинград столицей России, расколоть партию. (Об этом говорил позднее Маленков на активе в Ленинграде). Жертвами этой интриги стали Н.А. Вознесенский, А.А. Кузнецов, М.И. Родионов, П.С. Попков, Я.Ф. Капустин, П.Г. Лазутин и, разумеется, их близкие и "не очень" родственники и весь актив города и области.]

У следователей, среди них был и "забойщик" Владимир Комаров, не возникло особых трудностей, подсудимые выучили свои роли. Судебный процесс состоялся в Ленинграде 29-30 сентября 1950 г., и 1 октября Вознесенский, Кузнецов, Попков, Капустин и Лазутин были расстреляны.]

После вынужденного перерыва следователи возвращаются к "делу ЕАК". Однако, в отличие от ленинградцев, евреи по-прежнему упорствуют и не хотят учить предписанные им роли, а у следователей нет в руках никаких других "документов", кроме резиновых дубинок и плеток. Шансов на успешный открытый процесс никаких.

Сталин в бешенстве: отработанная в течение 2 десятилетий схема буксует. Во всем виноват, конечно, Абакумов.

До сознания Сталина еще не доходит, что мягкотелые жиды - интеллигенты оказались духовно сильнее абакумовских "мастеров заплечных дел".

12 июля 1951 года всевластного министра Госбезопасности В.С. Абакумова арестовывают на основании организованного Маленковым доноса Михаила Рюмина, заместителя Абакумова (Ф. Лясс). Он обвиняет Абакумова в сокрытии преступных действий врачей, убивших А.С. Щербакова, начальника Главного политического управления Советской Армии, о чем якобы стало известно из допроса врача профессора Я.Г. Этингера, принимавшего участие в лечении Щербакова. Чтобы скрыть их преступление, Абакумов установил для Этингера "более суровый режим", и он вскоре умер. (В действительности это Рюмин забил его до смерти 2 марта 1951 года, добиваясь признания его вины в смерти Щербакова).

9 августа министром МГБ становится С.Игнатьев, два месяца спустя Рюмина из подполковника производят в генералы, назначают начальником следственной части МГБ в ранге замминистра.

Дела всех обвиняемых членов ЕАК сводятся в одно "следственное дело No.2354". Однако следователям так и не удалось "подготовить арестованных к открытому процессу и, скрепя сердце, тиран согласился на закрытый суд, поскольку 5 из 15 подсудимых отказались от своих показаний, вырванных у них под пытками: Б. А. Шимелиович, В.Л. Зускин, С.Л. Брегман, Л.С. Штерн, П.Д. Маркиш.

Арестованный вскоре вслед за Абакумовым главный следователь по делу ЕАК полковник Владимир Комаров пишет 18 февраля 1952 года письмо Сталину:
"...В коллективе следственной части хорошо знают, как я ненавидел врагов. Я был беспощаден с ними, как говорится, вынимал из них душу, требуя выдать вражеские дела и связи. Арестованные буквально дрожали передо мною, они боялись меня, как огня..

Особенно я ненавидел и был беспощаден с еврейскими националистами, в которых видел наиболее опасных и злобных врагов. Еще в бытность свою на работе в МГБ СССР я докладывал Абакумову о своем политическом недоверии Шварцману, Иткину и Броверману (костоломам-евреям -- С. Д.).

Узнав о злодеяниях, совершенных еврейскими националистами, я наполнялся еще большей злобой к ним и убедительно прошу Вас: дайте мне возможность со всей присущей мне ненавистью к врагам отомстить им за их злодеяния, за тот вред, который они причинили государству.. Прошу Вас, товарищ Сталин, не откажите мне в своем доверии" (А.Н. Яковлев, "Сумерки"; выделено мной - С. Д.).

[Это он в 1941 г. в чине младшего лейтенанта КГБ смертным боем бил арестованного генерала армии Д.Г. Павлова, командующего Западным фронтом, после падения Минска на 7-й день войны. Комарова, как и Рюмина, расстреляют в 1954 году. "Когда обезьяна взяла в руки палку, она еще не знала, что палка имеет два конца" (Феликс Кривин)].

До передачи дела в суд оно рассматривалось на заседании Политбюро (3 апреля). Было принято решение расстрелять всех, кроме Лины Соломоновны Штерн (полагают, что Сталин, очень интересовавшийся вопросами долголетия, принял во внимание, что академик Штерн – крупный специалист в области геронтологии). Политбюро определило, что дело ЕАК должно рассматриваться Военной коллегией Верховного суда СССР при закрытых заседаниях без прокурора и защитников.

Суд происходил на Лубянке с 8 мая по 18 июля 1952 года, председатель суда -- генерал-лейтенант юстиции А.А. Чепцов, члены - генерал-майоры И.М. Зарянов и Я.П. Дмитриев.

"Судьи получили одновременно и груду томов, с которыми только еще предстояло знакомиться, и непреложный для суда приговор. Суд превращался в формальность, - написал 5 лет спустя Чепцов о деле ЕАК члену Президиума ЦК КПСС министру обороны Г.К. Жукову. - Незачем было входить в подробности... доискиваться истины - она могла оказаться опасной для судей" (выделено мной - С. Д.).

Напомню: членов Президиума ЕАК обвиняют в шпионаже в пользу США, в намерении отторгнуть Крым и продать его Америке (не иначе, как Аляску?), наконец, в препятствии ассимиляции посредством развития культуры на языке идиш.

На суде быстро выяснилась полная несостоятельность всех обвинений.
- Свои показания, данные на следствии, вы подтверждаете? – спросил Чепцов Лину Штерн.
- Нет, ни одного.
- Почему?
- Потому что там нет ни одного моего слова. Я три раза переводилась из Внутренней тюрьмы в Лефортово за то, что я не хотела подписывать романа, написанного следователем. Все мои показания, которые предъявляются мне на суде, я отметаю, я от них отказываюсь.. У меня была единственная возможность -дожить до суда, а я только этого и хотела. Я не боюсь смерти, но не хотела бы уйти из жизни с этим позорным пятном - обман доверия, измена...Я чувствовала, что дело плохо, и я могу сойти с ума: а сумасшедшие ни за что не отвечают.

Желая придать процессу хоть какое-то подобие законности, А.А. Чепцов попытался направить дело на доследование. Он встретился с Маленковым. Тот категорически потребовал: "Выполняйте решение Политбюро!".

И Чепцов выполнил. "Забыв", что всего 6 лет назад спектаклю "Фрейлекс" ("Свадебный карнавал") была присуждена Сталинская премия, он обвиняет деятелей еврейской культуры в национализме, в воспевании старины: "Вы обвиняетесь в том, что препятствовали ассимиляции путем пропаганды чуждого еврейским массам языка идиш и идишистской культуры".

"Да, - соглашается истерзанный пытками Давид Бергельсон, - суть моего национализма состояла в том, что я был чрезвычайно привязан к еврейскому языку, работал в нем 28 лет. Я знаю, что мне предстоит недолгая жизнь, но я люблю его (мой язык), как сын, любящий мать".

[Нет и не может быть национальной гордости у евреев, национальная гордость разрешена только русским. О ней писал Ленин в статье "О национальной гордости великороссов".]

Лев Квитко сказал в последнем слове: "Продолжая писать по-еврейски, мы невольно стали тормозом для процесса ассимиляции.. Будучи руководителем еврейской секции Союза писателей, я не ставил вопрос о закрытии секции. Это моя вина" (напомню: об этом позаботился А.А. Фадеев).

Истерзанный пытками Борис Шимелиович говорил: "До суда я не считал, что противодействие ассимиляции - это национализм.. быть против ассимиляции в наших советских условиях это значит бороться с советским правительством, иначе я это (теперь - С. Д.) не понимаю".

Дальше всех идет Л.Я. Тальми: "Чтобы еврейский народ развивал свою культуру, нет необходимости, чтобы всё было на еврейском языке".

Авторы этих страшных заявлений прекрасно понимали, что "национализм - это ненависть к другим народам, а любовь к своему - это патриотизм" (Борис Стругацкий). Они знали, что их ждет расстрел, и, сказанное в последнем слове, отнюдь не было мольбой о помиловании.

Сказанное ими говорит не о них, а о страшной жизни в "самой свободной на земле стране" (Аркадий Гайдар). Нельзя не отметить достойное поведение на суде С.А. Лозовского: он обвинял, а не оправдывался.

Читатель, вдумайся: не только на суде, но и за его пределами всех советских евреев обвинили в двух взаимно исключающих друг друга преступлениях: в национализме и космополитизме!

[В это самое время находившийся в Нью-Йорке Борис Полевой лгал Говарду Фасту, что встретил на улице Льва Квитко перед самым отлетом из Москвы. Позднее в письме от 25 марта 1957 года Говард Фаст писал ему:
"...почему ты сказал нам здесь, в Нью-Йорке, что еврейский писатель Квитко жив и здоров, живет с тобой в одном доме, по соседству, когда он был казнен и его давно нет в живых? Почему? Зачем тебе нужно было лгать? Почему ты не мог уклониться от ответа и сказать нам, что ты не знаешь или не хочешь говорить об этом? Зачем ты лгал так страшно и намеренно?" (Цитирую по книге Александра Борщаговского "Обвиняется кровь").]

17 июля все подсудимые, кроме Лины Соломоновны Штерн и тяжелобольного Соломона Леонтьевича Брегмана (он умер в тюрьме в начале 1953 года), приговариваются к расстрелу. Их расстреляли 12 августа 1952 года.

Честь и слава этим героям, не давшим тирану сломить их духовно. Повторим имена 13 расстрелянных:

Соломон Абрамович Лозовский, р. 1878
Иосиф Сигизмундович Юзефович, р. 1890
Борис Абрамович Шимелиович, р. 1882
Вениамин Львович Зускин, р. 1884
Давид Рафаилович Бергельсон, р. 1884
Перец Давидович Маркиш, р. 1895
Лейба Мойсеевич Квитко, п. 1890
Исаак Соломонович Фефер, р. 1900
Давид Наумович Гофштейн, р. 1889
Леон Яковлевич Тальми, р. 1893
Илья Семенович Ватенберг, р. 1887
Чайка Семеновна Ватенберг-Островская, р. 1901
Эмилия Исааковна Теумин, р. 1905.

Еврейской культуре на языке идиш был нанесен смертельный удар. Вся литература была изъята из библиотек и магазинов и сожжена, наборные машины уничтожены, шрифты рассыпаны. Цвет еврейской творческой интеллигенции - 430 писателей, артистов, художников, музыкантов отправлены в лагеря. Вернулись единицы. Отныне по радио - ни одного еврейского слова, песни, просто имени. Само слово "еврей" становилось чем-то вроде ругательства. Узнав, что ты еврей, тебя начинали жалеть.

Он был хирургом, даже "нейро"...
Всех, кому уже жить не светило,
Превращал он в нормальных людей.
Но огромное это светило,
К сожалению, было еврей.

Владимир Высоцкий

И что самое ужасное, это то, что многие евреи смотрели на себя глазами антисемитов. Это хорошо показал Андрей Михалков-Кончаловский, сняв в Америке фильм "Ближний круг" о судьбе сталинского киномеханика Вани Саньшина. Одной из побочных линий проходит в фильме судьба его соседки по квартире Кати Губельман. "Волею Сталина лишившаяся отца, матери, дома (она) мнит себя всем ему обязанной, им спасенной, им выведенной в люди. (Сталин великодушно простил ей ее безвинных родителей, превращенных им в лагерную пыль.) Она фанатическая сталинистка. Живет в страшном вымороченном мире, не понимая, насколько этот мир страшен, - рассказывает автор фильма в книге "Возвышающий обман"(М., "Совершенно секретно", 1999) и продолжает: - И, что хуже всего, живет с ощущением своей внутренней ущербности. Самое страшное насилие, которое можно произвести над человеком, - заставить его поверить в свою органическую неполноценность" (выделено мной - С. Д.).

Именно это проделала с нами советская власть, превратив нас в "потерянное поколение", в людей без рода и племени, в "евреев молчания" (Эли Визель). Стоит ли удивляться, что даже через 50 лет после этих событий старый художник-карикатурист Борис Ефимов (Фридлянд) говорит: "Когда меня спрашивают, как я отношусь к Сталину, я отвечаю: двойственно. Это злодей, убивший самого дорогого самого близкого мне человека -- моего брата (Михаила Кольцова), и это человек, который подарил мне жизнь, свободу и возможность работать.." ("Еврейский мир", No. 648, 3 ноября 2008). Потенциальная жертва испытывает чувство благодарности к не съевшему его людоеду!

Первая публикация о процессе ЕАК появилась 16 марта 1956 года в американской газете "Форвертс"(на идише). Уже много лет в Израиле ежегодно 12 августа устраиваются вечера памяти погибших, рассказывается об их жизни и работе, читаются их произведения. В 1992 году посол России в Израиле Александр Бовин опубликовал статью "Я плачу вместе с вами". Он писал: "Я представляю Россию. Но я представляю ее в Израиле. Поэтому в этот трагический день я плачу вместе с вами, люди Израиля, и прошу вас: простите" (А.Е. Бовин. "Записки ненастоящего посла". Чуть дальше читаем: "Через несколько дней "Правда" обругала меня. Цветы зла продолжали прорастать..").

...Чарльз Бут наследует дом после своего трагически погибшего кузена Стивена. Когда-то предки Чарльза и Стивена, родные братья, жестоко поссорились и перестали знаться друг с другом. Приехав в дом кузена, Чарльз обнаруживает, что местные жители очень неприязненно относятся к его семье. Он пытается выяснить причины этого... Читает Юрий Заборовский

Крым всегда занимал особое место в литературе. Восхитительная природа, бурная история и многонациональная культура этого края вдохновляли многие поколения русских писателей. Кто-то был в Крыму проездом, для кого-то он стал частью биографии… Для одних – это благословенное райское место, для других – мрачные воспоминания о Крымской войне, для третьих – весёлый полуостров, полный нелепых отдыхающих… Ласковое море и убаюкивающий шум прибоя, знойные южные ночи и неумолчный звон цикад, живописные развалины Херсонеса и угрюмо выступающий над туманами Ай-Петри… Разношёрстное курортное общество: толстые московские купчихи и петербургские кокотки, дамы бальзаковского возраста, флиртующие с молодыми красавцами-татарами и чахоточные больные, приехавшие подышать целебным морским воздухом… В данной аудиокниге собраны самые разные рассказы: путевые заметки, зарисовки, сценки из курортной жизни – смешные и грустные, остроумные и печальные. Читает Вячеслав Герасимов

...Молодой и успешной жительнице Лондона Натали Боуэн завидуют все подруги, но её личная жизнь – это катастрофа. Желая хоть как-то отвлечься, она покупает очень дорогой и странный тур, обещающий каждому доставить абсолютно эксклюзивное удовольствие. Предоставляемые отелем услуги шокируют Натали, но терять уже нечего. Есть ещё одна деталь. Владелец отеля загадочный Саймон – человек жёсткий и очень дисциплинированный. Он привык получать то, что хочет. А хочет он Натали… Читает Елена Калабина

http://дневники.онлайн/dnevniki/


10 июля
Начал вести дневник. Последние 150 лет помню, а то что раньше было — забывать стал. Буду записывать, может пригодится. Тетрадку стырил у хозяйки, думаю — не заметит.

11 июля
Не вымыла посуду? Попрощайся с сережками. Совсем уже расслабились людишки...

12 июля.
Было скучно. Всю ночь гоняли с котом наперегонки. Хозяйка проснулась, пнула его, и заперла в кладовке. За это выдавил остатки зубной пасты в мусорку. Кот расстроен и злится на меня за то, что гоняем вместе, а достается только ему

14 июля
Ночью от нефиг делать гремел посудой и топал.Хозяйка залезла под одеяло, и думала что ей это поможет. Смешная она у меня...

15 июля.
Приходил толстый поп с кадилом, завонял весь дом. Сказал хозяйке что все будет хорошо. А вот фиг вам.. Меня кадилом не проймешь.

17 июля
Свалился со шкафу, разбил вазу. Опять досталось коту. Теперь он со мной не разговаривает. Только сидит и смотрит с осуждением. Неудобно как-то получилось.

18 июля.
Хозяйка пылесосила. Полтора часа просидели с котом под кроватью. Адская машина! За то с котом помирились

21 июля
Долго не писал, после уборки хозяйки три дня искал дневник. Ничего интересного. Приходил к ней какой то мужик с цветами, остался ночевать. Попросил кота нассать ему в ботинки. Тот долго отнекивался, но я пообещал достать ему игрушку из под дивана. Опять получил люлей. Говорит что я — говно

22 июля
Ночью душил хозяйку по старой привычке. Теперь этот мужик у нас ночует каждую ночь. Говорит, что он ее защитит. Рэмбо, б...!

23 июля
Ночью душил мужика. Достал уже. Не нравится он мне.

24 июля
Делал уборку в доме. Хозяйка не может найти цепочку. Думаю, подкинуть ее в лоток кота

27 июля
Приезжали из битвы экстрасенсов. Каждого посылал нафиг, никто не послал обратно. Зато сказали, что я дух покойного дедушки хозяйки. Врут. Уехал он, два года назад.

29 июля
Хозяйка теперь оставляет мне молоко под печкой. Думает, что я там сплю. Нашла дебила! Я теперь сплю с ней в кровати, благо мужик ссыт и больше не приходит

30 июля
Натыкала по все квартире иконок. Походил, посмотрел...Раньше лучше рисовали...

2 августа
За ВДВ!

3 августа.
Хозяйка весь день бегала по дому, искала кота. Думала, что он сбежал. Сидели в шкафу, ржали.

9 августа
Пели песни с котом. Хозяка звонила ветеринару. Кот теперь опасается за свои свои шарундулы.

12 августа
Все-таки продала она квартиру. Вот зараза! Вчера съехали. С котом договорились переписываться через голубей. Когда съехали, обнаружил что он нагадил под печкой. Вот гаденыш!

14 августа
Въехала новая семейка..Ну-ну...


Продолжение по ссылке вверху поста

"Ondori. Classic Crochet Lace".Японский журнал по вязанию крючком.

Знаменитый японский журнал по вязанию крючком, очень любим многими рукодельницами, он содержит в себе понятные схемы, где очень детально, пошагово показаны этапы процесса вязания каждого изделия. Выпуск посвящен восхитительным моделям для вязания кружевных салфеток, дорожек для домашнего уюта или красивого подарка.

1.

Читать далее...