Случайны выбор дневника Раскрыть/свернуть полный список возможностей


Найдено 49807 сообщений
Cообщения с меткой

интервью - Самое интересное в блогах

Следующие 30  »
unze

22.05.19 - концерт в Штутгарте

Среда, 22 Мая 2019 г. 08:00 (ссылка)


читать дальше

концертная площадка Im Wizemann в Штутгарте. Адрес: Quellenstraße 7, 70376 Stuttgart, Германия

Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Хвиртка

«Украину ждут захватывающие годы кризисов»: политолог Портников о Зеленском

Среда, 22 Мая 2019 г. 21:14 (ссылка)




 20 мая 2019 г.



Политолог Виталий Портников о президенте Зеленском и будущем Украины.


Дата записи: 13 мая 2019





Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_olga_arefieva

Без заголовка

Среда, 22 Мая 2019 г. 17:41 (ссылка)

Запись сегодняшнего эфира на "Радио России" здесь
Концерт в московском кафе Март завтра, Петровка, 25. Билеты здесь

Картинка - по неведомой ассоциации.

https://olga-arefieva.livejournal.com/589644.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
rss_foma

Федор Лукьянов: “Демонизация Путина — это не политика, а попытка создать алиби из-за ее отсутствия.”

Среда, 22 Мая 2019 г. 19:33 (ссылка)

Религия — «частное дело» или все же нет? Правда ли Церковь — вне политики? О чем говорит появление христианской демократическое партии в России и является ли Россия мировым защитником традиционных ценностей? Об этом и многом другом поговорили международный обозреватель Федор Лукьянов и Владимир Легойда в программе "Парсуна".

https://foma.ru/fedor-lukyanov-demonizatsiya-putina-eto-ne-politika-popyitka-sozdat-alibi-iz-za-ee-otsutstviya.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
rss_foma

“Демонизация Путина — это не политика, а попытка создать алиби из-за ее отсутствия”, — международный обозреватель Федор Лукьянов

Среда, 22 Мая 2019 г. 19:33 (ссылка)

Религия — «частное дело» или все же нет? Правда ли Церковь — вне политики? О чем говорит появление христианской демократическое партии в России и является ли Россия мировым защитником традиционных ценностей? Об этом и многом другом поговорили международный обозреватель Федор Лукьянов и Владимир Легойда в программе "Парсуна".

https://foma.ru/fedor-lukyanov-demonizatsiya-putina-eto-ne-politika-popyitka-sozdat-alibi-iz-za-ee-otsutstviya.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
rss_foma

Федор Лукьянов: “История взаимоотношений России с православными народами на Балканах печальна”

Среда, 22 Мая 2019 г. 19:33 (ссылка)

Религия — «частное дело» или все же нет? Правда ли Церковь — вне политики? О чем говорит появление христианской демократическое партии в России и является ли Россия мировым защитником традиционных ценностей? Об этом и многом другом поговорили международный обозреватель Федор Лукьянов и Владимир Легойда в программе "Парсуна".

https://foma.ru/fedor-lukyanov-istoriya-vzaimootnosheniy-rossii-s-pravoslavnyimi-narodami-na-balkanah-pechalna.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
rss_foma

Федор Лукьянов: “История взаимоотношений России с православными народами на Балканах печальна”

Среда, 22 Мая 2019 г. 19:33 (ссылка)

Религия — «частное дело» или все же нет? Правда ли Церковь — вне политики? О чем говорит появление христианской демократическое партии в России и является ли Россия мировым защитником традиционных ценностей? Об этом и многом другом поговорили международный обозреватель Федор Лукьянов и Владимир Легойда в программе "Парсуна".

https://foma.ru/fedor-lukyanov-istoriya-vzaimootnosheniy-rossii-s-pravoslavnyimi-narodami-na-balkanah-pechalna.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_matveychev_oleg

Отвращение к любому реформаторству

Среда, 22 Мая 2019 г. 10:00 (ссылка)

Симон Кордонский удивляет и поражает в каждом своем выступлении или научной работе (см. "Как устроена Россия", "РР" № 8 (237) от 1 марта 2012 года). Советский бомж и диссидент, в середине 2000-х был чиновником-руководителем в Экспертном управлении Администрации Президента, сейчас профессор, завкафедрой местного самоуправления в Высшей школе экономики. Его научные и общественные суждения резки, неполиткорректны, способны строить и разрушать картины мира



— В ваших работах и интервью меня поражает ваш один тезис: нет в России никакого страшного бардака и абсурда, все вполне разумно, даже коррупция — совершенно не беда. И все, что с нами происходит, — попытка живого общественного организма приспособиться к стрессу, которые ему навязывают то коммунистическими, то либеральными реформами.

— Да. Со времен Петра Великого приспосабливаемся к модернизациям.

— А насколько вообще социология придумывает мир, в котором мы живем? Насколько наше сознание зависит от этих объяснений?

— Да на сто процентов. Причем объяснений не придуманных, а импортированных. Своих же у нас нет.


"Пространство жизни, социальное время и социальная структура представляются обывателю самоочевидными и не нуждающимися в описании и объяснении. Они просто есть, и по факту существования требуют скорее единства уверования в них, нежели рефлексии. Попытки задавать вопросы на эти темы кажутся наивными, иногда провокационными, так как нарушают привычное самоотнесение к неким базовым, интуитивно понятным сущностям, то есть к “фактам”, имеющим — как кажется — “строго научное обоснование”.

Эта видимая ясность взрывается в кухонно-застольно-банных разговорах о том, в какое время и в какой стране мы живем и каково наше собственное положение в социальной системе. В таких спорах сталкиваются само собой разумеющиеся “вещи”, в которые люди верят. Спорщики — в зависимости от социального статуса с надрывом, матом или ученым видом — настаивают на том, что именно их позиция отражает то, что “есть на самом деле”. Разговоры идут вроде бы на одном, русском, языке, но как будто на разных — так, как это когда-то выразил Станислав Ежи Лец: “Все всё понимают, так почему никто ничего понять не может”.

Думаю, что именно это само собой разумеющееся, обыденно понятное, привычно нерефлексивное и в то же время обывательски взрывоопасное и есть самое интересное с исследовательской точки зрения".


Симон Кордонский. "Россия. Поместная федерация"

— Вас можно назвать человеком, который понял Россию умом?

— Нет, нельзя назвать. И не было у меня задачи понять. Была и есть задача описать. А описание рождается само по себе, из наблюдений и участия. Смотришь, а потом вдруг возникает образ. И начинаешь строить матрицу. А в матрице пустые клетки возникают, их нужно заполнять… Тогда начинается поиск: "что же это такое?".

— А было когда-то, что вдруг щелкнуло и сложилось, как таблица Менделеева?

— Было несколько раз. В первый — где-то в середине 1970-х. Тогда у меня была задача написать программу исследования алкоголизма. Сначала было "поле" (полевые социологические исследования. — "РР"): мы ездили, проводили диагностику. Когда начал писать программу, оказалось, что под алкоголизмом понимают совсем разные явления: социальные, генетические, физиологические, биохимические… Я построил схемку, таблицу, которая давала возможность сложить вместе разные представления об алкоголизме, сделать их взаимодополнительными. А потом оказалось, что по принципу этой схемки можно клепать программы на самые разные темы…

— Это помогло дать ответ на вопрос, почему русские люди бухают?

— Не возникает такого вопроса в рамках этой схемы. Основным эмпирическим фактом было то, что количество алкашей биологических не зависит от типа поселений. Старше шестнадцати лет — около 30 процентов, независимо от типа социальной среды. Самые разные поселения обследовали. Сплошняком, без выборки. А вот количество деградантов очень сильно зависит от социальных факторов. В частности, от динамики социальной структуры. Как только она нарушается, люди, зависимые от алкоголя, начинают выпадать из системы. Вот, скажем, преподаватель в вузе: с работы приходит, бухает, утром похмеляется, идет на работу. Типичный алкаш, если руководствоваться медицинскими критериями. Но социально — все нормально. А вдруг ушла жена, или сократили, — все, человек выпал. В западных культурах есть многоуровневая система поддержки падающих людей. А у нас такой системы нет. Хотя до 1972 года была — запойные считались больными, получали больничный.

— А сейчас с этим что происходит? Как-то повлияли перестройка, переход к рынку?

— Алкашей, с моей точки зрения, не стало меньше. А вот форм социальной стабильности стало больше.


Секретарь ЦК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС Егор Кузьмич Лигачев (в 1985году еще принято было писать все регалии) невзлюбил Симона Кордонского

— Насколько вообще важен в практическом смысле правильный язык описания? Вот у вашей концепции сословного государства есть какое-то практическое применение?

— Практическое применение в том, что эта концепция меняет картину мира, упорядочивает мировосприятие. То, что все называют коррупцией, я считаю сословной рентой.

— То есть, работая в Администрации Президента, вы в некотором роде придумывали страну для страны?

— Да, придумывал.

— Получалось?

— Скажем, когда Путин впервые произнес слова "административная рента", получилось. Ну, было несколько таких моментов…

— Либеральные мыслители очень любят говорить о "географическом проклятии" России: вот, распалась бы империя на удельные княжества, и стало бы все шоколадным... Вы вообще в это верите?

— Нет, не верю. Не самые умные люди рассуждают на эту тему.

— А демократия в России возможна?

— Нет, конечно.

— Почему?

— Демократия — это инструмент классового общества для предотвращения классовой борьбы, понимаете? Когда богатые ребята пилят бюджет безнаказанно, случаются гражданские войны, как в Англии или во Франции в XVII– XVIII веках. Демократия — просто вымученный инструмент согласования интересов между богатыми и бедными. А у нас классов нет, есть сословная структура. Форма согласования интересов между сословиями — собор, а не парламент. Вот съезд КПСС был формой собора, собрания представителей сословий. Было три уровня согласования интересов: стратегический — на съездах план распределения бюджетных ресурсов согласовывался, оперативный — на пленумах ЦК, и тактический — на партийных бюро. Система работала.

— Но ведь сейчас тоже каким-то образом работает система?

— У нас нет системы согласования интересов вообще — кроме бани, ресторана, рыбалки, охоты. Это единственные институты нашего гражданского общества (не государства), в которых и согласовываются тактические интересы. А стратегических и оперативных согласований — нет. Вообще нет! Это очень большая проблема, с моей точки зрения.

— Может быть, русские люди недоговороспособны?

— Да бросьте, мы же все договариваемся: если не можем по понятиям, приходим в суды. Но лучше договориться по понятиям. Кто берет не по чину, того сдают в суд.

— Запад нам не поможет? Не нужно искать там подходящие модели государственного устройства?

— Да вообще ничего не нужно искать за границей. Там ничего для нас нет. Ни одна из этих импортных штуковин не заработала.

— Так уже сколько всего нашли! То начинают реформировать образование по болонской системе, то здравоохранение — по рецептам компании "Маккинси". А потом оказывается, что-то пошло не так. В логике реформ хоть какая-то идеологическая начинка существует?

— Везде она существует, только эта идеология дурная. Вот как это происходит? Наши люди всегда жалуются, что все хреново. Начинаешь с человеком общаться, и выясняется, что хреново не у него, а у соседа. А у него самого все нормально! Чиновники, которые сидят на уровне района, регионов — они точно такие же. Они жалуются, жалуются на то, что все хреново, а если не дадите денег, то будет вообще… Все эти жалобы собираются где-то в федеральных центрах. И поэтому в федеральных центрах формируется ощущение, что в стране все хреново. Что надо это менять, реформу делать. А как? Стандартное решение: а поедем-ка мы куда-нибудь за границу и узнаем, как они сделали! Ездят они по заграницам, смотрят, узнают, а потом возвращаются. Сначала они гранты на это брали в международных организациях, сейчас в бюджете деньги находят. Это даже не логика распила, это логика улучшения жизни путем импорта концепций и организационных форм из других социальных систем.

— Это низкопоклонство перед Западом — из-за неуверенности в собственных силах?

— Из-за уверенности в том, что в стране все хреново и надо все менять. Они никак не могут принять страну такой, какая она есть. Они ее хотят переделать.

— Вы ведь при Советской власти сами не могли принять страну, из-за этого даже на улице в прямом смысле слова оказались. Откуда и за что вас начали гонять?

— Из Томского университета, болтал там много. Томск же очень интересный город был и есть. Очень местечковый. Там своих — томичей — даже в 30-е годы XX века старались не трогать. Когда началась кампания борьбы с самиздатом после Праги (событий 1968 года), решили козлами отпущения сделать пришлых, назначили несколько человек врагами народа. Егор Кузьмич (Лигачев, первый секретарь Томского обкома КПСС) на конференции произнес торжественные слова. С тех пор пошли сложности в моей биографии…

— Вас Егор Кузьмич поминал лично?

— Лично. Как врага народа, это его термин был.

— А за что?

— По совокупности. Говорил много, читал много, много книжек самиздатских давал читать. Петя Якир (известный диссидент. — "РР") был моим знакомым. Он отсиживался какое-то время в Томске, потом вернулся в Москву. А когда дело Якира возникло, естественно, потащили по связям.

— Вы в какой-то момент действительно бомжом оказались?

— Да, так получилось. Несколько лет болтался без паспорта, без прописки, без жилья.

— Буквально под забором или все-таки по знакомым?

— Когда под забором, когда по знакомым. По-разному было.

— И как удалось выбраться?

— Благодаря Татьяне Ивановне Заславской. Я болтался по экспедициям, ездил с ее социологами. И она в 1981 году поехала в Барнаул к своему аспиранту, который был секретарем крайкома КПСС, уговорила его взять меня собирать материалы для докторской его сына. Там мне дали малосемейку (крохотную однокомнатную квартирку. — "РР"), я осел, паспорт сделал, прописку…


19 августа 1991 года. Пресс-конференция ГКЧП. У них затряслись руки после вопроса журналистки Татьяны Малкиной

— Вы даже без паспорта остались?

— Меняли паспорта в 1979 году, а у меня уже не было ни прописки, ни воинского учета. Без них получить паспорт было невозможно.

— А как же вы оказались без прописки, без ничего?

— Пришлось бежать из Томска. Я там болтался спокойно до 1976 года. Социологией занимался, исследования проводил, опросы. Потом там начали строить нефтепровод, и преступность среди молодежи в связи с этим повысилась. Приехала комиссия из ЦК ВЛКСМ и решила новомодную социологию попробовать. Взяли меня туда — я за 10 дней провел образцовое исследование, им понравилось… Зажил нормальной жизнью, потом вдруг вызывают в обком партии. Говорят, пришла телеграмма из ЦК ВЛКСМ, тебя вызывают в высшую комсомольскую школу, но мы тебя не рекомендуем. Ну и ладно! А когда на третий раз пришла телеграмма за подписью Пастухова — помните, секретарь ЦК ВЛКСМ по идеологии? — им уже ничего не оставалось, кроме как отправить меня туда. Я там какое-то время проучился, вернулся уже в другом статусе. Меня вызвали в обком партии, сказали: будете читать лекции партхозактиву по социологии. Прихожу, а там половина аудитории — чекисты, и половина — военные (смеется).

— И как же вы вдруг с таких высот слетели?

— Однажды меня чекисты, из бывших учеников, выловили и сказали: социологическую лабораторию нужно делать, иностранцы у нас появились на строительстве химкомбината. И надо изучать отношение людей к иностранцам. А город до этого был совсем закрытым. Я им: "Под крышу не пойду, берите в кадры". "В кадры не можем, потому что ты еврей". В общем, зажимать меня начали, я собрался и уехал из Томска в Новосибирск. А там работы не оказалось, хотя предварительные договоренности были. Все возможности закрылись. Они меня еще встречали потом и подначивали: ну, как живется?..

— А почему отказались от предложения, от которого нельзя было отказаться?

— Работать, что ли, на них? Исследовать отношение народа к иностранцам? На кой мне это надо?!

— Наверное, в смысле науки там были неплохие возможности?

— Наверное. Но как-то мне это не по шерсти было.

— Вот вы практически с самой зари перестройки варились в гуще будущих молодых реформаторов. Был для вас в их установках еще тогда заложен какой-то концептуальный порок?

— Там было абсолютное нежелание знать страну: она настолько плоха, что не фиг ее изучать, надо ее реформировать. А как реформировать? Заграница нам подскажет и поможет. Вот, например, указ о свободе торговли. Гайдар пришел в начале ноября 1991 года к власти. А где-то 20 ноября я у Миши Леонтьева, который сейчас в "Роснефти" вице-президент, — в "Независимой газете" статью опубликовал на полосу: "Третье поколение реформаторов разрушит Россию". Естественно, поругались с будущими молодыми реформаторами, поссорились месяца на два. Потом вдруг ночью звонят: "Рабочий центр экономических реформ сформирован, там будет управление такое информационное. Информации много, но все развалено, возьмись за это дело…" Я собрал аналитиков из спецслужб, человек сорок: сидели мужики — полковники, подполковники, писали сводки о том, что в стране происходит. Ну и жили мы так дружно, мужики пили, какие-то свои дела делали. Как-то появляется у нас Миша Киселев, был такой депутат питерский. Говорит: "Такое дело, срочно нужна бумага о свободе торговли. Гуманитарка идет, помощь всякая разная, а как распределять — совершенно непонятно. Давайте, мужики, думайте!" Мужики переглянулись: "Ящик коньяка!" Коньяка же тогда не было. А Киселев в гостинице "Россия" жил, там коньяк продавали. Говорит, к утру будет! А было, наверное, часов 8 вечера. И они за ночь сварганили проект указа и документы под указ. Я прихожу на работу часов в 12: такой дух стоит, окурки везде, перегар. И стопочка бумаг лежит. Миша ушел с этими документами, отдал их Алексею Головкову, тот стал автором. Головков отдал Бурбулису, и автором стал Бурбулис. На следующий день Ельцин все подписал. Но потеряли при этом все комплектующие документы — им нужен был только голый указ. То есть никакого отношения к базовому документу реформаторы не имели вообще. Два полковника его сделали, внутренней службы и милиции. Менты, чекисты, армейцы — с ними надо было "реформаторам по случаю" работать. Там такие продвинутые люди были, очень продвинутые! И страну знали, и мир знали.

— А что же у таких продвинутых людей Союз развалился?

— Если бы путч удался и была бы возвращена руководящая роль партии, может, удалось бы эту динамику обуздать. Партия ведь постепенно превращалась в коммерческую структуру. Когда я пришел на Старую площадь весной 1991 года, там уже бумаги на столах лежали: на приватизацию, на свободные экономические зоны. Это все было разработано в ЦК КПСС.

— А они это откуда брали?

— Они сами все делали.

— То есть ЦК КПСС не нужны были западные умы?

— Нет, они еще и страну знали при этом.

— Но, по сути, они же ее и развалили? Ведь все-таки Горбачев пытался союзный договор подписать?

— Поздно. 1988 год: отмена 6-й статьи (Конституции, про руководящую роль КПСС). Это все, точка. Из системы выдернули стержень. И Горбачев просто струсил, сбежал. А мужики (путчисты) запаниковали. Помните, наверное, трясущиеся руки и следы похмельного синдрома у участников знаменитой пресс-конференции? Первое лицо — он на себя должен был брать ответственность, и вдруг он смылся. Что делать? Они же к нему поехали уговаривать, чтобы вернулся и принял под свою руку!

— Вы полагаете, путч с его согласия происходил?

— А как это могло быть без него? Просто все пошло не так. Я потом работал с теми людьми, которые следствие вели по ГКЧП. Примерно это же и говорили. Все ведь готовилось года с 1988-го: тогда Кугушев (Сергей Кугушев, работал в КГБ, принимал участие разработке реформ в СССР по распоряжению Юрия Андропова в 1983 году, имел в 80-е годы отношение к семинарам Гайдара-Чубайса) попросил меня написать бумажку, которая стала потом известна как "сценарий Х". Переворот, запрет на всякую политическую… (согласно законодательству РФ мы опускаем нецензурное слово, употребленное Симоном Кордонским в значении "деятельность", "свободу" и пр), полная свобода торговли, партия превращается в биржу. Он это подал как свой проект, а Глеб (Павловский) очень разозлился, когда узнал, кто автор, и опубликовал как интервью с неизвестным экспертом.

— То есть, по сути, вы написали первый сценарий китайского пути?

— Да. Но я тогда ничего не знал про китайский путь, естественно. Просто по логике вещей все это было. Так что идеология ГКЧП прописывалась не путчистами. Уверен, что мой текст не был уникальным — были и другие, написанные более компетентными людьми. Наверное, были и гораздо более ранние тексты. Люди говорили, что в планах Андропова было что-то похожее.

— А Горбачеву это зачем было надо? Чтобы в случае удачи загрести жар чужими руками, а в случае неудачи — слиться?

— Он беспроигрышно играл. Только ценой оказалась страна.

— Вот какой вопрос напрашивается: сначала вы диссидент, которого преследуют за свободомыслие. Потом худо-бедно вписываетесь в систему, даже высшую комсомольскую школу заканчиваете. При этом отказываетесь сотрудничать с КГБ в чисто научной деятельности, но потом по заказу человека, сотрудничающего с тем же КГБ, пишете, по сути, манифест ГКЧП. Это парадокс или эволюция политических и экономических взглядов?

— А я не окончил ВКШ, я в ней учился. В систему никогда не вписывался, ни при Советской власти, ни сейчас. Всегда был и остаюсь чужаком, сторонним наблюдателем. Но если система дает возможность наблюдать и описывать себя изнутри, то не видел и не вижу оснований отказываться от такой возможности. Позиция стороннего наблюдателя имеет свои плюсы, с моей точки зрения. В частности, позволяет выстраивать варианты развития системы и делать предположения о том, что может с ней произойти при некоторых обстоятельствах. И даже предлагать варианты действий. Политических взглядов у себя не наблюдаю, а якобы политические экзерсисы в постсоветских общностях рассматриваю как бессмысленные и, как правило, безрезультатные попытки имитировать одноименные процессы в иных социальных устройствах. С точки зрения такого демократически ангажированного человека, как вы, подобная позиция парадоксальна. Ну и что?

"Распределение ресурсов в бюджетах всех уровней происходит на вполне определенные виды деятельности, осуществление которых предписано конкретным сословиям. Однако в ходе освоения этих ресурсов существенная, если не подавляющая их часть осваивается не в ходе профильной деятельности, а в системе ее обеспечения и обслуживания…

…Не менее ресурсоемкой оказалась другая современная бюджетная корпорация — строителей демократии. Угроза отсутствия демократии, лежащая в основе формирования этой корпорации, стимулирует власти выделять в бюджете, внебюджетных фондах и “черным налом” огромное количество ресурсов, осваиваемых поборниками демократии в ходе партийного строительства, формирования “организаций гражданского общества” и других “общественных” движений. <…> Эта бюджетная корпорация породила десятки “политических партий”, тысячи “общественных” организаций и движений, существующих только благодаря освоению бюджетных ресурсов, выделенных на развитие демократии. При прекращении бюджетного финансирования такие организации бесследно исчезают.

Столь же значима в сегодняшней организации социальной жизни бюджетная корпорация борцов с коррупцией. Борьба с коррупцией усилиями членов этой корпорации в нашей “реальности” становится самораскручивающимся процессом… Бюджетная корпорация борцов с коррупцией породила только на федеральном уровне десятки “силовых контор”, чиновники которых бдительно следят за тем, что составляет содержание жизни других чиновников и простых граждан “на самом деле”, и рапортуют о лавинообразном росте коррупции и необходимости увеличения количества ресурсов для борьбы с ней".


Симон Кордонский. "Россия. Поместная федерация"

— А как вы и при Ельцине оказались в центре политического скандала?

— Последний раз я был в бегах в 1994–95 годах, когда меня Ельцин велел посадить за "Версию № 2" (обнародованное в "Общей газете" описание заговора с целью захвата власти. — "РР").

— Долго бегали?

— Месяцев восемь, был полтора года под следствием. Ко Дню Победы амнистию объявили.


Начало 1992 года. Публичный отец реформ, зампредседателя правительства Егор Тимурович Гайдар в своем кабинете

— И какой заговор на тот раз был в меню?

— Ну, слухи ходили про Лужкова, что он задумал что-то против Ельцина. С одной стороны — Коржаков, Сосковец и компания, а с другой — Лужков и всякие разные демократы. Попросили меня оформить это в текст. Когда мои ребята собрали материал, коржаковские просто украли его и слили в газету сами. Факс текста "Версии 1" шел с телефона службы безопасности президента. Я разозлился, оформил "Версию 2" и разослал по тем же адресам. Естественно, игра у Коржакова сломалась, и он сильно злился. Ельцин Степашину (в то время Сергей Степашин был директором Федеральной службы контрразведки, будущей ФСБ. — "РР") поручил разобраться. Они решили меня посадить. Минут через сорок у меня уже появился человек, полковник. Сказал: "Бери жопу в горсть и мотай отсюда". Я сел в машину и поехал на Украину.

— Увлекательно было в политические игры играть?

— Да не знаю. Это жизнь была такая.

— Вот вы еще с начала восьмидесятых были участником дискуссий будущих молодых реформаторов, где царил либеральный западный дискурс. А потом с ними идеологически совершенно разошлись. Как так получилось?

— Ну, я с ними никогда не был согласен. Просто жизнь свела, они же были живыми и думающими людьми. Но меня их идеи ни в коей мере не привлекали применительно к России. Эти идеи были хороши как тексты. Но я не видел конкретики — как их можно реализовать.

— Но ведь реализовали?

— Нет, а где вы видите реализацию? Обосрались.

— Ну а рынок?

— Какой рынок, где вы видели в нашей стране рынок? Базар у нас! Рынок — это когда деньги превращаются в товар, а товар в деньги. Рынок — это прежде всего капитал. У нас нет вообще инструмента капитала, и рынка у нас поэтому нет. У нас есть совокупность промыслов и обмен результатами промыслов, изделиями разного рода. Промыслы могут быть нефтяными, космическими, финансовыми… В стране отсутствуют деньги как инвестиционный институт.

"Рассмотрим — сугубо гипотетически — отношения между губернскими и муниципальными властями при освоении ресурсов, выделенных на строительство какого-либо объекта, например моста.

Губернатор выбивает “в реальности” ресурсы на такое строительство, обосновывая его необходимость заботой о благе народа. Однако в его “на самом деле” речь идет об обустройстве дороги к месту охоты или рыбалки. Муниципальным властям этот мост не очень нужен, однако его строительство позволит решить их “всамделишную” проблему, например закатать асфальтом межпоселенческую дорогу, ведущую в село, где родился глава муниципальной администрации и где все еще живут его родственники. И губернатор, и глава администрации прилагают усилия к тому, чтобы прежде всего решить свои задачи.


В ходе торга ресурсы, выделенные на строительство моста, осваиваются частично и на асфальтирование дороги. При этом возникает “долгострой”, на завершение которого нужны дополнительные ресурсы. Ситуация отслеживается соответствующими органами, которые информируют окружные или федеральные власти о нецелевом использовании бюджетных средств. В зависимости от обстоятельств эта информация может послужить средством давления и на губернатора, и на главу муниципального образования. А может стать основой уже трехстороннего сотрудничества между губернатором, главой муниципальной администрации и региональными контролирующими чиновниками и их окружными начальниками в деле обустройства их “на самом деле”: они смогут сообща рыбачить или охотиться в месте, куда можно проехать по приличной дороге, после чего им можно будет “отдохнуть”, попарившись в баньке, выпив, закусив и поговорив о судьбах родины и о всепроникающей коррупции".

Симон Кордонский. "Россия. Поместная федерация"

— Вы говорили, что ваша задача — привить студентам отвращение к любому роду реформаторства. А с нынешними нашими проблемами какими реформами надо справляться?

— Зачем? Проблемы рассасываются сами, если их не трогать. Вот не было проблемы самозанятых, так придумали. А теперь это проблема очень серьезная, потому что самозанятые не вписываются в сегодняшнюю социальную структуру.


Лидеры сословий слушают послание президента. В средине 2000-х Кордонский принимал участие в написании посланий

— А почему после советской власти так безумно разрослось чиновничье сословие? Казалось бы, при большевиках чиновников было много. А сейчас чуть ли не в 10 раз больше.

— При советской власти было три базовых сословия: рабочие, крестьяне и служащие. Иерархия была. Рабочие на оборонном заводе в Москве — не то же самое, что рабочие в Кызыле. Иерархия выстраивала систему снабжения. Все было четко прописано. Чиновников было не меньше, но они имели другие статусы. Ну, инженер-снабженец, понимаете?

— Это тоже чиновник?

— Нет. Он рабочий, крестьянин, служащий?

— Ну, он служащий.

— Да. А из массы рабочих, крестьян, служащих формировалась гигантская выборка под названием КПСС, в которой 18 миллионов человек было. Они представляли все сословия. В тех же пропорциях, что и в основной популяции. А из партии уже формировались органы управления. Так сказать, не было отдельного сословия чиновников.

— А служащие министерств?

— Они были именно служащими. Так писали в анкетах.

— То есть размножение чиновничества — тоже миф? Просто при советской власти они по-другому назывались?

— По-другому назывались. Сейчас, вместе с работниками госкорпораций, их примерно 7 миллионов человек.

— Это немного вроде.

— Немного.

— Получается, что и в общественном сознании, и в политике бытуют взаимоисключающие концепции, которые описывают одну и ту же реальность?

— Есть концепция системных либералов, что в России несовершенный рынок, хреновое государство, экономика. Есть концепция чиновников. И есть много других картин нашего мира. Путинская интуиция — в умении сопоставить разные картины мира. Не рациональная стратегия, а именно интуиция.

— Если так подумать, то сейчас, в конце концов, мы имеем самый либеральный режим в истории России. Так и чем же он плох?

— Ничем. Непонятно, с чем сравнивать, потому что остальное хуже. Сейчас все держится в стабильном состоянии, потому что оружие есть.

— Наша стабильность только за счет ядерного щита существует?

— В основном за счет него. Минимум еще несколько десятилетий лет нас никто не тронет. За эти годы много чего может произойти. Заново нужно системы образования, здравоохранения и, главное, науки и технологии выстраивать. То, что сейчас в них происходит, можно назвать скорее уничтожением советского наследия, чем формированием новых форм, соответствующих социальной структуре становящегося сословного общества. Проблема в том, что в таком обществе вряд ли возможно то, что называется техническим прогрессом — в западном смысле этого слова. Технологические инновации разрушают сословное устройство. Значит, государству необходимо найти способы обойти ограничения, накладываемые его социальным устройством на инновации. Во времена Сталина такой способ был найден и в какой-то степени оказался эффективным. Это "шарашки" (спецтюрьмы, в которых осужденные советские ученые выполняли научные работы по заказу оборонки и спецслужб).

— Вы же говорили, что проблемы рассасываются сами, если их не трогать?

— Есть проблемы сконструированные, их акцентирование — не более чем стремление получить ресурсы для нейтрализации придуманных угроз. И есть проблемы реальные, в том числе проблемы выживания в быстро меняющемся технологическом мире. В образовании и здравоохранении эти проблемы сейчас решаются за счет сословной дифференциации в доступе к благам цивилизации: служивые сословия имеют одни права доступа, в то время как обслуживающие сословия — другие. Такой способ решения чреват некоторыми последствиями, которые сейчас как угрозы не рассматриваются. В науке и технологиях ситуация другая: советские институты развалились практически полностью, остатки нефункциональны. Для того чтобы не остаться на обочине нового технологического мира, необходимо создавать науку и сопряженные с ней технологические новации заново. Есть опыт Сколково: попытка создать "шарашку" без особого режима. Этот опыт, насколько мне известно, не очень удачен. Нужна какая-то иная методология — не знаю, какая.

— Вот вы еще 15 лет назад задавались вопросом, может ли наша реальность быть описанной в терминах такой теории, которая давала бы возможность для ее рационального изменения. У вас сегодня появился на него ответ?

— Нет. Не появился.


Алексей Алешковский




https://matveychev-oleg.livejournal.com/8812355.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

Беседа Дмитрия Быкова с Нютой Федермессер // «Собеседник», №18, 22—28 мая 2019 года

Вторник, 21 Мая 2019 г. 20:37 (ссылка)

Нюта Федермессер: Есть то, что втоптать в грязь невозможно

По 43-му избирательному округу на выборы в Мосгордуму собираются выдвигаться Анна Федермессер, учредитель Фонда помощи хосписам "Вера", Сергей Митрохин ("Яблоко") и сотрудница Фонда по борьбе с коррупцией Любовь Соболь.

Эта патологическая, в общем, ситуация, когда в потенциально оппозиционном округе (Арбат, Пресня, Хамовники) противостоят друг другу два представителя оппозиции и один знаменитый благотворитель, стала поводом для затяжного политического диспута. Навальный вполне обоснованно топит за Соболь и обвиняет Федермессер в сотрудничестве с режимом, благо она давно уже доверенное лицо Собянина и член ОНФ. Другие оппозиционные публицисты нападают на Соболь, поскольку за паллиативной помощью (конкретно — за обезболивающими) все побегут к Федермессер, а не в фонд по борьбе с коррупцией. Митрохин обвиняет обеих соперниц в стремлении уклониться от дебатов и отсутствии политической программы. Весь этот грандиозный скандал, заслонивший прочую повестку (кроме, может быть, екатеринбургского противостояния), внушает многим стойкую неприязнь к оппозиции, которая не может ни о чем договориться, и неверие в какое-либо российское будущее.

Нюта Федермессер — личность, которая мне крайне симпатична. И я люблю с ней разговаривать. Не воспользоваться таким поводом было бы стыдно.


"Вам не страшно, говорю я Путину, а мне страшно"

— Нюта, я про вас стихи сочинил.

— Я польщена.

— Погодите, вы их еще не слышали. "Федермессер — вы в дерьме, сэр!"

— Это скорее про моего папу.

— Можно для начала узнать, как вас вообще занесло в ОНФ?

— Для начала — я всё время забываю, что там означает "О": объединенный, общенародный.

— Общероссийский.

— А НФ — это я. Началось, наверное, с того, что меня пригласили на дискуссионный клуб "Валдай", или Валдайский форум — как-то так. Я очень удивилась, что лететь надо в Сочи. Я думала, что это на Валдае. Мне сказали, что там будет много иностранных журналистов и гостей и им нужно рассказать, что в России есть гражданское общество и что оно делает. У меня презентация, я читаю эту лекцию, случайно обижаю невероятным образом Проханова… У меня плохая память на лица, я смотрю на него, понимаю, что знаю, кто это, но не помню. И вот он спрашивает, как я отношусь к русской идее, к русским сказкам, ведь про добро там все написано. Я говорю: "Я вообще ненавижу русские сказки, если честно. Мне вот эти все Емеля на печи, по щучьему веленью и семеро из ларца — вот это проповедование, что счастье придет к тебе, ты только будь добросердечным, оно мне совершенно чуждо, поэтому вы меня простите, конечно…"

И еще я там вляпалась: меня один человек все расспрашивал про работу, и я ему говорю: "Паллиативная помощь в стране в год стоит –как один день бомбить Сирию, понимаете? Это же ужас". Он говорит: "Да, кошмар". А потом я думаю, с кем я сейчас говорила? А он, оказывается, отвечает за экспорт нашего оружия. И тут я подумала: когда же уже ты, Федермессер, научишься сначала думать, а потом рот открывать?

На следующий день пленарное заседание. Я слушаю Путина, у него явно плохое настроение, ему не нравятся вопросы, которые ему задают — что-то все про войну: про Донецк, про Сирию, про гонку вооружений. И Федор Лукьянов (главный редактор журнал "Россия в глобальной политике") говорит: "Владимир Владимирович, всего есть 3-4 человека в мире, в руках которых судьба планеты. Вы один из них. Вам не страшно?". И он отвечает на скорости, на которой, мне кажется, ответ на такой вопрос давать невозможно: "Не страшно. А что?"

И у меня в этот момент срабатывает рефлекс. И я руку подняла для вопроса: "Вы говорите "не страшно". Это невероятно, потому что у нас в стране, в вашей стране, 1,5 миллиона человек, которым каждый год очень страшно. Им страшно оттого, что они, прожив жизнь в стране, не получат в конце жизни помощи. Они уже знают, что они неизлечимо больны. Качество их жизни, то, как они умрут — это в ваших руках. И я сейчас очень нервничаю, потому что, на мой взгляд, я исчерпала все мыслимые возможности обращения к вам: я к вам обращалась дважды на прямой линии, я что-то произносила, когда вы вручали мне награду..."

— Какая у вас награда?

— Знак отличия "За благодеяния" — вот так это называется.

"...У нас с вами, — говорю, — была очень длительная встреча в Петрозаводске, вы очень во все вникли, и были даны прекрасные поручения. Потом по вашему распоряжению были выделены деньги на паллиативную помощь, они не потрачены. А то, что потрачено, — потрачено неверно. Деньги, вероятнее всего, вернутся в бюджет, и вы будете иметь полное право сказать: "Чего она опять лезет?" Слово "отмучался" — оно рукотворное, и избавить страну от слова "отмучался", чтобы оно ушло в словарь и было помечено "устар.", — вы можете это сделать". И вот после этого через месяца полтора мне позвонили из Администрации Президента и пригласили в ОНФ.

А предыдущий состав ОНФ вел себя совершенно ужасно, по крайней мере в нашей теме. Они по-хозяйски требовали от медицинских организаций и лидеров мнений подготовить то и это, обещали златые горы: мы вам поможем с обезболиванием, мы такая могучая структура… Потом они всю информацию, которую мы честно готовили, использовали для самих себя, причем тот мужик, с которым я взаимодействовала, потом избрался в федеральную Думу, ничего они не сделали, но зато везде написали — была куча репортажей — про то, как ОНФ занимается обезболиванием и паллиативом, и как они отстаивают эту трудную правду.

И я разразилась жесточайшим постом в фейсбуке, который потом тоже все перепечатали, в котором написала, что вот это все подлость, свинство, и это не журналист, который что-то переврал, а это люди, которые еще в Думу избираются и берут на себя ответственность! И я это руководству ОНФ сказала — вот такая была история. А они мне: "Мы знаем, мы все изучили. Наша задача — все переформатировать. Вы что хотите делать?" Я говорю: паллиативной помощью заниматься, данные собрать честные, нефейковые, с регионов. Рассчитать объемы помощи, деньги, сколько нужно, как. Помочь регионам выстроить систему в соответствии с их инфраструктурой, географическими особенностями. "Хорошо, делайте такую программу". И я разработала эту программу, представила ее. А дальше эксперты — большая хорошая команда, которую я полностью сама сформировала: аналитики, финансисты, врачи, главные специалисты из регионов, — выбрали 25 пилотных субъектов, самые разные: у этих культурологические особенности, у этих географические, этот плотно заселенный, этот наоборот. Для каждого региона учтены приоритеты: здесь нужно фельдшеров подготовить, здесь — машины закупить, здесь нужно научить врачей обезболивать, здесь нужно строить детский хоспис, здесь не нужно, здесь нужно выездную развивать и с фельдшерами работать — везде по-разному.

— Вы верите, что эта власть способна реализовать ваш проект?

— Неправильный вопрос. Никакая власть никакие проекты не реализовывает. Реализовывают люди. И да, я верю, что этот проект можно реализовать. Произошла же встреча с Путиным в Ярославле, произошел приезд Голиковой и Кириенко в малюсенький, крохотный благотворительный хоспис в селе Поречье в Ярославской области — это мое самое любимое место, и если сегодня спросить, где бы я хотела уходить из жизни, я бы хотела не в мамином хосписе, а вот там, в Поречье, который всего год под фондом "Вера". Потом произошел приезд Путина в детский хоспис в Питере. И все слова прозвучали — эта тема перестала быть закрытой (для людей, для журналистов, для чиновников). Все поняли: президент в нее погрузился, значит, и нам надо — ну что делать. Если ваша задача — забивать гвозди, а гвозди высоко… И вы можете с пола тянуться, а можете табуретку взять, а еще круче — если вам стремянку дадут. Вот мне кажется, что ОНФ — это моя стремянка. Мосгордума в этом смысле — это табуретка.

— А другие скажут, что вы для них луковка. Цепляясь за эту луковку, они надеются выбраться из ада — они вами покупают бессмертие души.

— Ну, слушайте… Все зависит от ракурса. С моего ракурса это стремянка и табуретка.

"На сегодня я просто ничего не хочу"

— В случае вашей конкуренции с Соболь — как вы думаете, у нее есть шансы?

— Я считаю, что конкуренция моя и Соболь — это вообще самое крутое, что могло бы быть. Потому что если бы действительно вот так вот раз — и в одном округе Митрохин, Соболь, Федермессер, и это честная история… это круто. Пусть бы так в каждом округе было. Но для меня другой округ был бы искусственным — я здесь живу, дети тут учатся, мамин хоспис здесь.

Меня убивает другое — почему эта история обсуждается дольше, чем гибель 41 человека в самолете. Сейчас разворачивается такое, что на сегодняшний день я просто ничего не хочу. Мне отвратительно то, что происходит.

— Мне тоже.

— Дума — это инструмент, а не самоцель. Да, мне действительно предложили изначально от московского правительства, и я сказала — нет. А дальше, как бывает у женщин, я побежала советоваться со значимыми и уважаемыми для меня людьми. И огромное количество людей — в медицине и в благотворительности, в паллиативе — сказали: конечно, да. Благотворителям иметь в Думе своего человека — это круто, нам всем что-то нужно: нам нужно помещение, а то только у "Подари жизнь", у Фонда "Вера" и еще у парочки есть офисы в Москве, мы тоже хотим офисы от города бесплатно, мы хотим право на доступ в закрытые учреждения, а с депутатским мандатом это возможно. Дальше можно было бы сделать в Москве закон о благотворительности, можно было бы договориться через Думу; мы все давно мечтаем, чтобы на квиточках ЖКХ появилась еще одна строка — "добровольное благотворительное пожертвование". А что еще я хочу? Ну вот оказание ритуальных услуг — то, что это подчиняется Департаменту торговли и услуг…

— Но не Минздраву же он должен подчиняться?

— Он может Соцдепартаменту подчиняться или Департаменту культуры — не надо Минздраву, но он не может быть торговлей и услугами. Потому что тогда все про доход и прибыль. А должно быть про то, как мы с вами, остающиеся, чувствуем себя по отношению к ушедшим. И это не бином Ньютона, это можно сделать. Даже переподчинить другому департаменту не надо, надо сотрудников обучать и контролировать их работу. Человечность там должна быть, а не торговля.

"Вези хоть Гитлера"

— У вас ведь не было ситуации, когда вам говорят: либо вы идете в Думу, либо мы прикрываем вашу деятельность…

— Конечно, не было. Я не думаю, что мне начали бы мешать работать.

— Та система, при которой все в России решается только через центральную власть, — она навсегда или может измениться?

— Я думаю, честно, что навсегда. И это не связано с тем, кто во власти. Это связано с тем, какие мы. И чем больше я езжу, тем больше я в этом убеждаюсь, но при всем этом пропитываюсь какой-то совершенно невероятной любовью… не уважением, не почтением, а именно безусловной любовью я проникаюсь к этой земле, к людям и стране.

— Прямо вот любовью.

— Почему, не только, и ненавистью тоже. Вхожу, вижу — три мужика в палате буквально умирают от жажды, а медсестра не дает им пить, потому что будут пить — будут ссать, а ей убирать за ними не хочется. Будь у меня пистолет — застрелила бы ее, ни секунды не сомневаясь. Но вижу других — и вокруг них все пропитывается любовью.

— Вот! Когда вы начнете к Путину проникаться таким чувством…

— Путин — человек, могу и к Путину проникаться. Когда сейчас мы из тюрьмы притащили девушку, которая умирала от рака, и она в СИЗО по обвинению в распространении наркотиков — в СИЗО, до суда, — дикое количество людей стали мне писать, что вообще, свинья поганая, у нас тут порядочным людям места в хосписах не хватает, а ты ради пиара… Я думаю: какой кошмар! Мне в голову не приходит, когда человек оказывается на хосписной койке, думать про то, как он жил. Есть образ дракона, которого невозможно убить, и вот любить дракона я не хочу, а любить Путина, Ельцина, Горбачева — если им помощь моя нужна, пожалуйста, буду любить. А если они мне помогли — пожалуйста, буду благодарить. Зоечка Ерошок (журналист "Новой газеты" и член попечительского совета благотворительного фонда помощи хосписам "Вера"), недавно ушедшая в нашем хосписе, все время вспоминала, как она маме позвонила и попросила госпитализировать кого-то там. И мама говорит "да-да-да", а Зоя начинает ей рассказывать, какой этот человек прекрасный. И мама ей сказала: "Зоя, помощь нужна — вези хоть Гитлера".

— А к доктору Лизе вы как относитесь?

— К сожалению, последние пару лет ее жизни относилась не так хорошо, как должна была. При том, что она действительно сильно мучилась в эти последние два года своей жизни и все про нас всех понимала. Но вообще я Лизу знала тысячу лет, она появилась у мамы под кабинетом тогда, когда хоспис только начинался. Я в тот день там была, так совпало. Мамина секретарь сказала, что вот там какие-то люди — американцы. А мама была абсолютно бзикнутая на теории заговоров. У нее второй брак был с кагэбэшником, она это не сразу узнала, он обманул ее — говорил, что инженер. И она не могла это пережить просто никогда. Они очень быстро расстались. Это вот как раз человек по фамилии Миллионщиков. В общем, она решила, что американцы — это провокация. "Не буду я с ними, и все". А они сидят под дверью, не уходят. И она их морозила до конца своего долгого рабочего дня, потом выходит, а они там. А она такой человек, у нее тут же чувство вины, что вот люди ждали, и она тут же: "Господи, простите, заходите. Кто вы? Что вы?" И вдруг обнаруживается совершенно удивительная эта Лиза, которая, оказывается, врач по паллиативной помощи, и муж ее Глеб Глинка — совершенный Паганель…

— Потом это была многолетняя дружба.

— Потом был инфаркт у папы — Лиза везла из Америки лекарства, деньги, инфаркт у мамы — Лиза опять лекарства, деньги, у моей старшей сестры рождается дочка — Лиза из Америки везет какие-то шмотки, витаминки.

— Ну и вот что ее привело в ряды…

— Я не знаю. Мы мало общались в последние пару лет. И я понимаю, что я последней мразью буду, если я хотя бы вообще слово на эту тему скажу. Мама, например, в благодарность за Лизину помощь подарила Лизе любимое свое кольцо, у меня ребенок старший выписывался из роддома в конверте, в котором Лиза выписывала своих детей. Женщины всегда помнят, в чем своих детей из роддома забирали. У меня был охрененский — синий в клеточку. От Лизы Глинки. Какая разница, что ее привело... А я вот в ОНФ сейчас. Меня сюда что привело?

— Слушайте, а вот Чулпан, мною, кстати, лично горячо любимая: разве в ее положении нет своей трагедии?

— А вообще есть значимые люди, в положении которых нет своей трагедии? Без трагедии нет значимости. Мы живем в стране, не в государстве, а в стране, в которой любое новое дело все равно идет чрез политику. Это какая-то наша такая особенность. Ментально нам все равно нужно, чтобы царь сказал "да".

— Получается, что вы укрепляете эту схему.

— Подтверждаю, а не укрепляю.

"Нюта у нас самая грязная: все время моется"

— Нюта, а у вас не возникает ощущения в какой-то момент, что вы можете просто заразиться?

— Чем?

— Ну, когда человек долго занимается чужими трагедиями…

— В хосписе самые счастливые люди. Там люди, которые уже поняли, что важное, а что нет — они уже ничего не боятся. Люди несчастны без хосписа — когда они умирают, а помощи нет, когда им никто честно не говорит, что происходит. А когда ты оказываешься в ситуации, когда ты знаешь правду, понимаешь горизонт, ты научаешься так быстро расставлять приоритеты, так правильно их расставлять, ты моментально понимаешь, что, Господи, какое счастье — просто быть — вон на улице солнце светит, машины едут — это счастье...

— Да, я понимаю. Но это состояние больное, смертельное.

— Это состояние божественное. Иногда, когда встречаешь — вот самое, казалось бы, тяжелое-тяжелое — родителей, которые потеряли детей под нашей опекой, — они говорят, что они самые счастливые, потому что они знают, что любовь никогда не перестаёт, они знают, что это счастье — быть вместе с любимым человеком, и что ничего нет больше этого счастья. Они знают, что жизнь вечна, они знают, что люди не умирают. Они искренне говорят: мы счастливые.

— Ну и как же можно дать все это втоптать? Я понимаю, что это не вы дали. Но как они дали вас в это втоптать?

— А вы знаете, я думаю, все это настолько выше, что это втоптать невозможно. Слово "испачкался" можно понимать по-разному. Мне никогда не было противно испачкаться, потому что больше всего на свете я люблю чистоту и мыться, и отмывать, и убирать, и гладить белье, и мыть посуду. И папа мой всегда говорил: "Нюта у нас в семье самая грязная — она бесконечно моется. Никак не отмоется". Да, мне противен запах болезни, неменяных памперсов, немытого тела, и именно поэтому — я не боюсь идти и мыть. Пахнет наша брезгливость и лень, а не старость и не болезнь. Что такое "испачкаться"? Испачкался — помойся. Отмоешься сам — отмой других.

https://ru-bykov.livejournal.com/3887190.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
ivapet

Экс-премьер Украины дал совет Зеленскому

Вторник, 21 Мая 2019 г. 23:22 (ссылка)
infopolk.ru/1/Z/news/mneniy...9efd14bb02


Инаугурационная речь Зеленского вселила надежду
...

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_olga_arefieva

Эфир на "Радио России"

Вторник, 21 Мая 2019 г. 19:54 (ссылка)

Несмотря на то, что сейчас месяц май, приглашаю послезавтра на свой сольник в кафе Март! Билеты тут

А завтра на "Радио России" я буду в прямом эфире в утренней программе "Сигналы точного времени" с 10 до 11 по Москве. Ведущий - известный музыкальный журналист Алексей Певчев.

Фотки просто так.

60490529_2126414867406165_8669318554136346624_n
60427596_2126415507406101_3503635037889232896_n

https://olga-arefieva.livejournal.com/589101.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

Беседа Дмитрия Быкова с Евгением Ройзманом // «Собеседник», №18, 22—28 мая 2019 года

Вторник, 21 Мая 2019 г. 14:38 (ссылка)

Скверное противостояние

<...>

"Они уедут, а нам здесь жить"

У Евгения Ройзмана сегодня нет никакой официальной должности. Но в Екатеринбурге его называют народным мэром, и мнение Ройзмана о "скверном противостоянии", как его уже вполне заслуженно окрестили, остается в городе одним из самых значимых. С ним побеседовал Дмитрий Быков.

— Женя, вот сегодня — мы разговариваем в четверг, 16 мая, — что происходит?

— Происходит то, что приезжая и довольно слабая власть ввергает город в противостояние, все более жестокое с обеих сторон. И они уедут, а нам здесь жить. С обеих сторон это противостояние все более яростное. С обеих сторон — екатеринбуржцы, люди, которые до этого отлично друг друга знали и дружили. Сейчас по ним прошел раскол, какого на моей памяти не было никогда.

— Сейчас, в два часа дня, там стоят люди?

— Сейчас рабочий день, все на службе, никого там нет, только строители, которые трудятся вовсю и которых никто не останавливает. А остановить, на мой взгляд, следовало бы. Лучшее, что сейчас может сделать власть — остановить конфликт и сказать: хорошо, мы будем искать компромисс. Иначе вечером придет еще больше народу. Их вообще с каждым днем больше, потому что началось это с молодых, а теперь подтянулись их родители. Не могу сказать, что это антицерковный, или антиправославный, или антиправительственный протест — ничего подобного. Но сейчас уже начинаются антицерковные лозунги, потому что вся эта история ежедневно обрушивает авторитет православия. И не только в Екатеринбурге.

Эта история для города — с обеих сторон — непростая. Да, город назван в честь святой Екатерины, и церковь разрушена в 1930 году. Хотели ее восстановить на историческом месте — кстати, тогда строительство тоже лоббировал приезжий губернатор. Но там фонтан, началось возмущение, вышло 10.000 человек. Сейчас, кстати, значительно больше. После этого решили поставить на воде — тоже город не одобрил. Нашли нынешнее место, и поначалу это даже никаких споров не вызвало, потому что многие просто были не в курсе. Но представь: воскресенье, 12 мая, теплый день. Люди ходят по этому скверу, все зацветает там, яблони... А сквер-то этот, кстати, тоже непростой, символический, подарен городу в 1998 году на 275-летие. И вот все погуляли, а в понедельник идут — бац: забор и охрана. Тогда и началось.

— Ты туда ходишь?

— Пока не хожу, но, видимо, придется. У меня позиция выдержанная, моя задача — керосина не плескать. А со всех сторон занимаются именно тем, что льют керосин, и каждое жесткое задержание добавляет градус противостоянию.

— А Кремль вот считает оправданным силовой сценарий...

— Но Кремль не в Екатеринбурге. Люди никак не хотят понять, что потом всем ходить по одним и тем же улицам, нам-то из этого города деваться некуда. И если я туда приду, то не для того, чтобы восстанавливать одну сторону против другой. Я вообще стараюсь появляться только там, где действительно нужен. Я не распределяю землю, не подписываю соглашений, в этом решении вообще никак не участвовал.

— Это действительно чисто коммерческая история — строительство жилого комплекса и уж потом храма?

— Нет, не коммерческая. Там есть люди, которые искренне хотят сделать подарок городу. И они тоже городу не чужие — Игорь Алтушкин, глава Русской медной компании, сам родился в городе, его компания 27 лет в благотворительных столовых кормит ежедневно полторы тысячи человек. Нет у меня оснований подозревать, что он все делает ради пиара. А сейчас это негодование оборачивается и против него.

— Что, по-твоему, надо делать?

— Абсолютно не представляю. Будь я властью — наверное, вышел бы к протестующим и сказал: раз люди против, давайте искать вариант.

— А вот эти спортсмены, титушки так называемые, — за этим кто стоит?

— Этого я даже комментировать никак не хочу. Надо понять: тут однозначной, плоской картинки нет. Это не так, что с одной стороны — защитники скверов и свобод, а с другой — начальство, титушки и силовики. Там с обеих сторон горожане. И людей, считающих, что эта церковь нужна городу, много. Не поддерживать это противостояние, не нагнетать его — вот то, что нужно сейчас делать. Потому что так близко к опасной черте город давно не подходил.

— Как тебе прислать текст для визирования?

— Не надо мне ничего присылать, я сказал то, что сказал.

https://ru-bykov.livejournal.com/3886924.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

Беседа Дмитрия Быкова с Борисом Стругацким // "Собеседник", №?, 1992 год

Вторник, 21 Мая 2019 г. 13:22 (ссылка)

achtung! архивное
Борис СтругацкийЦивилизация беззащитна перед повелителями дураков

Братья Стругацкие — уникальное явление в мировой фантастике. Авторы почти безошибочных прогнозов и точных обобщений. Их проза — то социологическое исследование, облеченное в форму романа, то оригинальное переосмысление истории. Неважно, что грядущее скорее всего будет выглядеть гораздо хуже, чем в раннем цикле Стругацких. Важно, что жить в Граде Обреченном из их позднего романа уже невозможно без учета их опыта. "Понять — значит простить", — решило человечество достаточно давно. "Понять — значит упростить", — уточнили Стругацкие. Наш разговор не претендует ни на какую окончательность мнений. Он намеренно полемичен. Во всяком случае, к голосу популярнейших фантастов последних лет необходимо прислушаться не только их читателям.

— Борис Натанович, как выглядит в вашем представлении главный итог, к которому пришел XX век?

— Боюсь, что итоги XX века вправе подводить только люди века XXI. Мы же можем констатировать лишь то обстоятельство, что мощь человечества возросла неимоверно, а нравственный потенциал остался столь же низким, как и в прошлом. А это значит, что цивилизация, как и прежде, остается беззащитной перед Повелителями Дураков.

Есть, впрочем, и поводы для оптимизма.

Человечество, кажется, осознало наконец, что война перестала быть экономически выгодна. Она более не может рассматриваться как "продолжение политики иными средствами". Первая мировая подорвала феодальное представление о войне как о чем-то героическом и сумрачно-прекрасном. Вторая мировая похоронила древнюю идею мирового господства. Научно-техническая революция породила представление о войне как о сложном и дорогостоящем способе самоубийства.

Земля слишком мала, чтобы быть полем современного боя. Воевать должны не люди, а кредитные ставки, технологии и таможенные тарифы.

Разумеется, я далек от прекраснодушной мысли, что все эти соображения уже сделались достоянием широких масс. Увы, это не так. И сегодня полным-полно дураков, которые, фанатично размахивая развернутыми знаменами всех цветов, исступленно требуют крови и огня. И сегодня до отвращения много генералов и политиков, с идиотским наслаждением планирующих: "Ди эрсте колонне марширт... Ди цванте колонне марширт..." Но если в прошлом веке вышеизложенные соображения были достоянием только немногих философов и писателей, то в наше время они знакомы любому власть имущему, а это уже существенно.

— Что вы назвали бы Идеей Века? Его главным соблазном, если хотите?

— Две такие идеи кажутся мне наиболее значительными.

Первая. Идея построения Справедливого Общества через отказ от частной собственности — она же марксистская, она же ленинская, она же социалистическая. "Упразднить раз и навсегда частную собственность на средства производства; передать эти средства производства в собственность самим производителям — все остальные проблемы социологии и экономики решатся тогда автоматически" — так можно сформулировать суть этой идеи.

Вторая. Идея построения Справедливого Общества посредством безграничного развития науки, совершенствования техники и создания Второй Природы. "Научно-технический прогресс автоматически порождает прогресс социальный" — эта технократическая идея зародилась в недрах XIX века, века пара и электричества, у нее нет определенного автора, она порождена успехами первой НТР и головокружительными победами второй.

Обе эти идеи достаточно просты и доступны любому человеку в очень широком социальном диапазоне, что делает их в высшей степени соблазнительными. Нам удалось дожить до того момента, когда социалистическая идея дискредитировала себя полностью — выяснилось, что при попытке ее практического воплощения она заводит своих фанатиков, а с ними и все остальное человечество в кровавый тупик.

Уже сейчас ясно, что и технократическая идея, взятая в чистом виде, ущербна и опасна — она с неизбежностью породит экологическую катастрофу и заведет человечество в неприветливые джунгли Второй Природы, в мир, где все будет искусственное, даже, может быть, и сами люди. Впрочем, этого мира мы с вами скорее всего не успеем увидеть. И слава Богу.

XX век, уходя, оставляет руины великих идей и прекрасных иллюзий. Новых идей и новых иллюзий, он, кажется, не породил. Зато породил много новых страхов. XIX век предостерегал, и XX век не послушался предостережений. По-моему, никогда в истории не было так много предостережении, таких основательных и серьезных, как во второй половине нашего столетия. Пора все-таки дуть на воду, может быть, это и станет основной идеей XXI века? Не знаю. Но я знаю лозунг, под которым нашему зеку надлежало бы войти в следующий. Замечательный лозунг: "Митьки никого не хотят победить!".

— XX век прошел под знаком мечты о контакте со сверхцивилизацией. Что такое для вас идея инопланетных Странников, допускаете ли вы их существование и участие в земных событиях? Может, в XX веке они уже хозяйничают здесь?

— Странники всегда были для нас символом далекого будущего, более высокой эволюционной ступени. Странники — это символ сверхцивилизации. Само понятие сверхцивилизации, по сути, гипотетично при всей своей определенности — сверхцивилизация — есть цивилизация, оперирующая энергиями порядка звездных. Я сильно подозреваю, что наши пути просто не могут пересечься: мы ходим по разным дорогам — у странников асфальтобетонные супермагистрали, у нас — муравьиные тропы в траве. Если же и случится так, что дороги эти случайно пересекутся, то, с нашей точки зрения, это будет выглядеть скорее всего как стихийное явление, не имеющее никакого отношения к разумной (с человеческой точки зрения) деятельности. Наиболее вероятная, на наш взгляд, модель контакта со сверхцивилизацией описана нами в повести "Пикник на обочине".

Все, что нам надо для того, чтобы зажить по-человечески, у нас есть. Все, что нам может помешать, я уже перечислил. Зачем же нам Странники? Ведь Странники — это не более чем Бог. А Бог — в человеке. Или же его нет нигде.

— Как, по-вашему, завершилась ли на нас эволюция? Или нам еще предстоит развиться в монстров, титанов, всемогущих "гомосупер"?

— И в ближайшем, и в самом отдаленном будущем возможен только один тип эволюции человека — искусственная эволюция, вторжение в генные структуры. Это путь чрезвычайно опасный и, я бы сказал, безнравственный, но человечество может оказаться вынужденным на это пойти, если экологическая катастрофа все-таки разразится и нам прядется жить в мире, где нет ни чистой воды, ни зеленой травы, ни атмосферного воздуха.

— Не сбывается ли на наших глазах самый пессимистический прогноз относительно судьбы России? И не стали ли мы уже страной, где неизбежно сбывается худший прогноз?

— Страну нашу я не только не считаю обреченной, но, наоборот, вижу на пороге величайшего экономического, социального и культурного подъема. Мы получили уникальный шанс начать все сначала и сделать наконец у себя все, как у людей. Позор нам будет, если слабость, глупость, леность наша и повадливость на демагогические лозунги помешают нам использовать этот шанс.

— XX век не породил у вас уверенности, что литература не способна воспитать человека и предотвратить катастрофу, что ей следует отказаться от учительской роли?

— Я никогда не приписывал литературе учительской роли, разве что в детстве и ранней юности. Мы привыкли к убеждению, что литература формирует мировоззрение. У нее не было и нет такой задачи. Мировоззрение формируют семья, школа, завод, стадион, жизнь во всем многообразии своих проявлений. А литература может то или иное мировоззрение поддерживать — вот и вся ее функция.

— Как это ни печально, материальный прогресс чаще всего жесток. Будущее не щадит настоящего и не слишком заботится о нравственности и свободе. Имеет ли смысл противостоять ходу истории, невзирая на всю безнадежность таких попыток?

— Прогресс — понятие обширное и многозначное... Что же остается отдельному человеку, который не в силах ни остановиться, ни затормозить, ни отвергнуть в сторону громаду мира, прущего своей дорогой?

Аркадий Белинков сказал четверть века назад: "Если ничего нельзя сделать, то нужно все видеть, все понимать, не дать обмануть себя и ни с чем не соглашаться". Он таким образом предельно кратко и емко сформулировал основные правила поведения инакомыслящего в любой тоталитарной системе. Прогресс совершается с неумолимостью и равнодушием самой жесткой тоталитарной системы, и, значит, Кандидам и Саулам остается и надлежит видеть, понимать, отвергать ложь и "выращивать свой сад". Ибо прогресс — это (как у Л. Н. Толстого) равнодействующая миллионов воль. Нельзя ускорить рост дерева, таща его вверх за ветви. Нельзя ускорить ход истории, ибо "божьи мельницы мелют медленно".

https://ru-bykov.livejournal.com/3886771.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

Дмитрий Быков > «Wyborcza.pl», 11 czerwca 2016

Вторник, 21 Мая 2019 г. 12:43 (ссылка)

* * *

Вацек Радзивилович захотел сделать со мной интервью про мой первый роман "Оправдание", который я написал в 2000 году, а теперь он вышел в Польше. Но Радзивилович — такой знаменитый журналист (удостоившийся личной высылки из России), что мне неловко заставлять его сначала читать роман, потом выдумывать вопросы по нему, а потом обрабатывать мои ответы. И поскольку я сам журналист по основной специальности, я уж лучше как-нибудь сам. А Вацек потом даст мне отдельное интервью про то, как его высылали и как ему живется без России, и я, глядишь, еще заработаю.

— Ну, здравствуй, давно не виделись.

— В каком-то смысле действительно давно, потому что в контакте с собой я нахожусь, только когда пишу. Причем преимущественно стихи. А в остальное время человек — я по крайней мере — живет машинально. И с тем, кто пишет стихи или романы, он практически не соприкасается.

— А стихи и романы выдумываются разными участками головы?

— Подозреваю, что да. Стихи откуда-то берутся, причем не во всякое время, а при соблюдении множества непростых условий. А прозу делаешь все-таки из себя, из своего опыта и собственных мыслей. От стихов никогда не устаешь, наоборот, они освежают и молодят. А от прозы лично я устаю очень, больше, чем от журналистики или преподавания.

— Сколько времени ты писал "Оправдание", не помнишь?

— Три месяца. Оно было написано с несколько истерической скоростью. В какой-то момент, впрочем, дело застопорилось, потому что я не понимал, как описывать секту. Но тут как раз подвернулась командировка — мы с Максимом Бурлаком поехали в одну довольно страшную секту под Барнаул, и там, хоть все и выглядело гораздо мягче, я нашел главных персонажей шестой главы.

— А так называемое первое Чистое — первая деревня, в которую попадает герой, — у нее было что-то вроде прототипа?

— Деревня немых стариков и одной девушки? Нет, конечно. Боюсь, такое можно только выдумать. Впрочем, образ этой тихой девушки давно преследует меня, я когда-то придумал целый сценарий о ней, но дальше мечтаний и планов дело не пошло. Может быть, в ней есть что-то от моей жены.

— А сам момент возникновения этой идеи — насчет того, что террор был только большой проверкой, — ты помнищшь?

— А я не исключаю, что так было на самом деле. Во всяком случае, философ Александр Кожев (Кожевников) писал Сталину именно о такой гипотетической цели большого террора. Я не понимаю, почему эта идея многим после публикации "Оправдания" казалась опасной и чуть ли не кощунственной. У террора нет причины — только цель. А цель всегда одна — дать мертвому обществу гальванический толчок, чтобы оно шевелилось. Сначала убивают, а потом бьют током.

— Нет, я про то, как ты это придумал.

— Придумал, совершенно точно помню, в девяносто седьмом году, весной, кажется. Возвращался в редакцию из магазина напротив. Переходил дорогу, как всегда, поверху, потому что терпеть не могу подземные переходы. И вот уже ближе к берегу, то есть к родному "Собеседнику", я придумал саму идею — что тех, кто ничего не подписал, назначали элитой общества и тренировали в тайных лагерях, и именно эти люди выиграли войну. И предполагалось через это решето процедить всех (что вполне могло осуществиться — по крайней мере технических препятствий не было).

— Чем же так провинился Рогов, за что его так в конце?

— А этим и провинился. Искать причину, смысл, разумное объяснение — в том, что никакого смысла иметь не может, — как раз и значит оправдывать ужасное. Тем же занимается, например, глава РПЦ, когда утвержает, что стихийные бедствия посылаются по грехам.

— Случайно ли это совпадение — ты Быков, а он Рогов?

— Не случайно, конечно.

— Почему ты придумал роман в девяносто сельмом, а написал только три года спустя?

— Ну, сам понимаешь, вот так вот взять и начать писать роман — довольно рискованное предприятие. Особенно если до этого ты писал только стихи и рассказы, плюс журналистика. Я многим рассказывал идею этого романа и даже предлагал его подарить. Потому что самому, понятное дело, мне страшно было за него браться. И все мне говорили, что это написать невозможно, что получится эклектика, что выйдет или слишком страшно, или слишком смешно, и вообще все это сплошное умозрение. Но в двухтысячном году я вез жену и сына на дачу — на тех самых "Жигулях", на которых езжу и теперь. Тогда мы их только что купили. И у самого дома я обо что-то пропорол колесо. Это была дождливая летняя ночь, я тогда ничего не заметил, а утром обнаружил, что колесо безнадежно спустило и его надо ремонтировать. Смтал ставить запаску. А поскольку домкрат в седьмых "Жигулях" устроен не совсем обычно, я еще и поцарапал дверь, пока менял колесо, и пришел к выводу о полной своей криворукости. Человек, который настолько ничего не умеет, должен или перестать существовать, или срочно чем-то оправдать — снова оправдать! — свое существование. И я сел за компьютер, переносной, привезенный с собой, и в первый же день написал первые двадцать страниц. Отчетливо помню, как жена копается в грядках, сын возится рядом, а я с отчаянной скоростью, чтобы не думать, не сомневаться и не бросить все, пишу первую главу. Там, кстати, описана именно наша дача.

— Интересно, ты сам чувствовал чьи-то влияния?

— Поскольку никто этого не обнаружил, приходится признаться самому: в первых трех главах есть вполне сознательное использование некоторых приемов Горенштейна, даже, думаю, его ритм фразы. Да и сами идеи Горенштейна, его взгляд на мир, в общем, достаточно близки мне — по крайней мере тому мне, который писал "Оправдание". Но больше всего влияла дача, атмосфера наших мест, долгие прогулки по нашим таинственным лесам с двухлетним Андрюшей на плечах, когда я вслух ему рассказывал сюжет и ёкое-что придумывал на ходу. Там же было придумано название деревни — Чистое. А зеркальце, которое старик Кретов щавещает Рогову, придумала Елена Иваницкая, замечательный литературный критик и мой близкий друг.

— Ты сразу нашел издателя?

— Да, удивительно легко. Роман взял "Новый мир", он понравился Ольге Новиковой, которая работала в отделе прозы. Я обратился к ней потому, что ее муж, Владимир Новиков, преподавал у нас на журфаке. Но блата никакого не было — Оля человек строгий. А потом она рассказала про эту книгу Елене Шубиной, тогда редактору "Вагриуса". И больше всего я благодарен тогдашнему начальнику всей вагриуосовской прозы, моему старшему другу Алексею Костаняну. Это, вероятно, самый опытный и авторитетный редактор Москвы, ныне создатель и глава издательства "Прозаик", где я тоже печатаюсь.

— И какая была первая реакция критики?

— В журнале "Знамя" появилась очень длинная и, отдадим должное автору, совершенно идиотская статья одной ростовской преподавательницы. Статья демонстрировала полное непонимание законов языка, содержала бесконечные придирки и очень много грубостей. Я уж не говорю о том, что в содержании книги рецензент вообще ничего не понял. Эту громокипящую рецензщию, вызвавшую тогда много насмешек в сети, прочел французский издатель Оливье Рубинштейн. Как он мне потом признавался, "Я сразу понял, что плохую вещь с такой страстью ругать не будут". И напечатал "Оправдание" по-французски уже год спустя, не заплатив, правда, почти ничего. Но у этой книги, видимо, такая судьба: от гонорара за польское издание я тоже отказался.

— Тебе самому-то не разонравилась эта книга?

— Я сам ее побаиваюсь, потому что больно уж она мрачна по колориту. Дальше пошло веселее. Но я страшно благодарен этой книге за несколько очень хороших минут, которые она мне доставила. И за то, что некоторые свои предрассудки и опасные заблуждения я с ее помощью одолел.

— А сын ее читал?

— Не думаю. Ему всего 17, зачем портить ребенку настроение? И потом, он так внимательно слушал ее в свои два года, когда я пересказывал ему сюжет, — что наверняка все понял уже тогда.

https://ru-bykov.livejournal.com/3886357.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

Беседа Дмитрия Быкова с Вячеславом Рыбаковым // "Собеседник", №33, 1991 год

Вторник, 21 Мая 2019 г. 10:48 (ссылка)

achtung! архивное
Вячеслав РыбаковВторой день спасения

Сценарист Вячеслав Рыбаков получил всеобщее признание и Государственную премию РСФСР за сценарий "Писем мертвого человека" (1986, совместно с Б. Стругацким и К. Лопушанским, постановщиком фильма). Фантаст Рыбаков издал две книги прозы — странную, непересказуемую фантастику.

Он же выступил с повестью "Не успеть", которая точно предсказала события ближайших лет.


Антисоветчик Рыбаков в 1980 году по любезной просьбе КГБ отвез туда все четыре экземпляра своей повести "Доверие", но и там разрушил стереотип, не оказавшись антисоветчиком.

— Что-то ваше мышление больно катастрофично: то вымирание целого города, то обреченность на вымирание, то другой глобальный ужас...

— Видите ли, человек как-то искреннее, когда он страдает, чем когда улыбается. И по натуре я склонен к некоторой, что ли, катастрофичности сознания: мы кто? — мухи. Песчинки. В любой момент даже на благополучнейшего из нас может обрушиться кошмар. Это восприятие мира идет у меня от одного эпизода еще из детства: гусю на моих глазах отрубили голову, и я видел, как он в пыли бьет крыльями. Хочет улететь отсюда, где так жутко, а головы нет.

Этот случай — не сочтите за высокопарность — пример тщетности желаний. Это трагедия жизни, которая при любом строе, та же. Шире штанов не зашагаешь.

— Но сегодняшняя литература и так избыточно мрачна...

— Это мрачность фельетонная. Спекулятивная чернуха, которая мне неприятна до крайности.

Видите, как вышло: литература сегодня ждет. У меня новая статья так и называется: "Зеркало в ожидании". Ловим случайные отражения, вместо целого — туман. Долгое время у вымороченной литературы был вымороченный, но реальный объект изображения. Сегодня все сдвинулось, поехало — мы не знаем, где мы, при каком строе, в какое время живем. Пока это не прояснится, ждать не только оптимизма, но даже элементарно честной литературы трудно.

— Можно отражаться самому... Можно писать о счастливом человеке...

— Отражаться самому нельзя до бесконечности. Это литература, неспособная исчерпать реальность. А описывать сегодня обеспеченных и благополучных людей — это то же, что устраивать конкурс "Мисс Пайка" в блокадном Ленинграде.

— Ну вы и язва!

— Спасибо. Но не обольщайтесь: это от боли.

Фантаст на самом деле — любой писатель. "Война и мир" — тоже фантастика. Фантастикой можно назвать любой вымысел, он нужен по очень простой причине: рассказывая о чем-то реально бывшем, вы неизменно снижаете эффект. Чтобы вызвать те же чувства, которые вы, живой, настоящий, испытывали, нужно в два-три раза усилить пресс обстоятельств, смоделировать что-то экстремальное.

— Как писать интересно?

— Сейчас — никак. Я не могу назвать никакой писчебумажной продукции, вызывающей больший интерес, чем талоны. Но в принципе... я открываю книгу своего друга и читаю первую фразу: "Полковник был мертв". После этого оторваться уже трудно. Уважаю.

— У вас этого нет, но все равно занимательно. Скажем, в начале романа "Очаг на башне" идет такая любовь, что нетерпеливо ожидаешь совокупления...

— Будет, и не одно.

— Но если серьезно: какая фабула из всех фантастических наиболее продуктивна?

— Мне кажется, это столкновение двух цивилизаций, двух разумов. Пока такая модель наилучшим образом работает уже лет сто. "Солярис". "Улитка на склоне". "Гадкие лебеди". Впрочем, последние две вещи не совсем то: это, как правило, вторжение будущего в настоящее. У него своя мораль, нам ее не понять. Будущее вообще беспощадно по отношению к прошлому. Впрочем, как и прошлое — к будущему: что мы делаем с миром, в котором будут жить наши дети, — страшно подумать!

Знаете, в чем ужас? Похоже, никакой прогресс не обходится без насилия. Мне страшно это признать, но это так. И осуществляют это насилие чаще всего не жрицы партеногенеза, а партайгеноссе.

— Будущее, согласен, беспощадно, но сейчас, когда мы своими силами пытаемся как-то выбраться из болота и с коронацией Ельцина наступило некое успокоение, просвет...

— И можно ожидать переименования Ленинградского ордена Ленина метрополитена имени Ленина в Санкт-Петербургский ордена Святого Петра метрополитен имени Петра Великого...

— Господи, Вячеслав, да неужели и тут вы недовольны?

— Нет, поймите, это не сознательное зачернение всего... но вот представьте: окраины отделяются от России под знаменами национальных, националистических идеологий. Центр, просто чтобы от них отличаться и сохранить себя, должен будет что-то этому противопоставить. Это может быть опять-таки только национальная идея, на которую, мне кажется, при любом правительстве Россия обречена.

— Кстати, к внезапной религизации всей страны вы, вероятно, тоже относитесь без восторга?

— К спекуляции на этом — да, ибо всеобщего спасения даже религия нам не дает. Бог — это помощь людей друг другу. Я и пишу — как письма к близким людям. На другого читателя я не рассчитываю: это подарок судьбы.

— Тема Стругацких — постоянное ощущение высших сил, управляющих судьбой каждого на Земле. Вы над собой такого наблюдения, запрограммированности не ощущаете?

— Грешен, я не верю в запрограммированность судьбы. Все-таки, если не говорить о таких фатальных случаях, как врожденная болезнь или слабоумие, человек себе в достаточной степени хозяин. Чувствовать себя крысой в лабиринтике для меня унизительно. Вообще я не могу исключить даже существование НЛО, но либо нам непонятна логика "гостей", либо они ведут себя совершенно по-идиотски: пролететь тысячи световых лет, чтобы так действовать на планете... "засвечиваться" где попало... вступать с кем придется в контакты... Нет, я предпочитаю не списывать своих проблем ни на НЛО, ни на тех Сокровенных, которые у меня всеми правят в рассказе "Свое оружие".

— Кстати, вы и книжку так назвали — вам этот рассказ особенно мил?

— Нет, книжку я хотел назвать по другому рассказу — "Носитель культуры", но представил обложку: "Вячеслав Рыбаков, носитель культуры" — и отказался. Зато когда у меня напечатали повесть "Достоин свободы", я на даримых экземплярах не ставил даже подписи — только тире между фамилией и названием.

— В "Своем оружии" у вас герой боится, что его гуманизм расценят как слабость. Может, в сегодняшнем мире оно так и есть? Гибнет ваш герой в "Не успеть", не умея зубами выхватывать продукты и талоны, подвергается опасности любой ваш любимый персонаж...

— У меня есть такая теория: определенная часть людей генетически, помимо их воли, предназначена брать на себя страдание мира. Ведь вести за собой проще, чем принимать на себя. И тема моя сквозная — хороший человек в нечеловеческих обстоятельствах. Но я не буду столь категоричен: он может и выжить — это уж как ему повезет. Другое дело, что сломать себя, заставить себя бить кого-то по морде, вырывать зубами, как вы говорите, для такого героя — самоубийство. Он должен оставаться самим собой. И потом, умирать, что называется, вовсе не обязательно: герой "Не успеть" совсем не умирает, он улетает. А что с ним происходит? Лучше недоговорить, чем переговорить.

— Вы радуетесь, когда сбываются ваши прогнозы?

— Слава Богу, они пока не сбывались. Разве что несколько лет назад в "Не успеть" я, что называется, нашаманил: там, если помните, стоит тысячная очередь за хлебом, и все с портативными приемничками — слушают речь Черниченко на ...надцатом съезде народных депутатов, а он громит аппарат: "Почему никто не работает? Потому что все стоят в очередях!" А рядом бьют прибалтов, укравших пачку вафель; прибалты отбиваются с криком "Русское пыдло!". Всего этого нельзя было не увидеть заранее. В обществе сложилась ситуация, когда все друг друга держат. Динамическое равновесие. Консерваторы и демократы — и даже демократы одни и другие. Спорят, как у нас в ресторане Союза писателей подпившие литераторы: "Мой роман лучше!" — "Нет, мой!" Так и тут: "Моя демократия демократичнее!" Мне противно механическое объединение народов, но коль скоро национальное объединение — очевидная мировая тенденция, то мне неприятен и внезапный бум национального самосознания, а уж Гамсахурдиа и вовсе вызывает у меня серьезные опасения. Это только один клубок, а их множество. Государство вынужденно застывает. Когда оно не развивается — оно деградирует, потому что застывшее равновесие возможно в идеальной системе, а реальная должна либо ехать вперед, либо откатываться назад.

— Технологический вопрос. Как напугать читателя? Какого сюжетного поворота, какой фантастической склизкой твари он больше всего боится?

— Опять-таки в наше время трудно его напугать. Я боялся в детстве единственной книги — "Далекой Радуги" Стругацких. Но вот, знаете, теперь, перечитывая "Радугу", я вижу в ней не ужас, а просветление. Помните: идет неуправляемая Волна, все сметает. Детей, слава Богу, эвакуировали, остались взрослые, и они, обреченные, сидят на морском берегу, кто-то с песней уплывает в море, кто-то играет на рояле — "Далекая Радуга", соч. последнее, неоконч.". Это гениально. Как бы все уже решено, надежды никакой, и можно умиротвориться, успокоиться. Со мной произошло нечто подобное: когда я лишился всякого рода надежд на социальное чудо, на то, что наше поколение еще увидит нормальную жизнь, я как-то успокоился. Когда у меня остается все меньше иллюзий насчет воспитательной миссии литературы — я пишу с большим, каким-то отчаянным удовольствием. Когда я перестал ждать от людей чего-то особенно хорошего — я стал больше и уравновешеннее их любить. И в нашем конце света есть умиротворение.


...Те, кто смотрел "Письма мертвого человека", помнят и последний кадр: по чудовищной ядерной зиме, падая и оскользаясь, Бог весть куда бредут дети в защитных балахонах. "Ибо пока человек в пути, есть у него надежда"... Горло и сейчас перехватывает.

Но будет и второй день этого пути — второй день спасения — с тем же пейзажем катастрофы вокруг, с той же надеждой, с той же безнадежностью. Рыбаков — писатель второго дня. Он учит не останавливаться и жить там, где жить, казалось бы, невозможно. Все ждали немедленного избавления в первый день. Этого не случилось. Будет еще много дней спасения.

Ничего. Это лучше, чем дни затмения.

https://ru-bykov.livejournal.com/3885978.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

Dmitrij Bykow // «Wyborcza.pl», 11 czerwca 2016

Понедельник, 20 Мая 2019 г. 21:27 (ссылка)

O cudownych skutkach awarii samochodu Ziguli. Z pisarzem Dmitrijem Bykowem rozmawia pisarz Dmitrij Bykow

— Pojawil sie u nas idiotyczny, chamski artykul o mojej ksiazce "Uniewinnienie". Przeczytal go francuski wydawca. Zrozumial, ze z taka pasja nie obraza sie zlej powie'sci. I szybko opublikowal ja po francusku — mówi (sobie samemu) rosyjski pisarz i satyryk.

Wacek Radziwinowicz poprosil mnie o wywiad o mojej pierwszej powie'sci, "Uniewinnieniu". Napisalem ja w 2000 r., a niedawno ukazal sie polski przeklad. Wacek to dziennikarz wybitny — tym wybitniejszy, ze wyrzucony z Rosji. Byloby mi niezrecznie kaza'c mu czyta'c od nowa moja ksiazke, obmy'sla'c pytania, a potem przerabia'c moje odpowiedzi. Ale ze tez jestem dziennikarzem — to poniekad mój glówny zawód — pozwole sobie zrobi'c to sam. Potem z kolei Wacek udzieli mi wywiadu o tym, jak go wyrzucali, opowie, jak mu sie zyje bez Rosji, a ja przy okazji troche zarobie.


[Dmitrij Bykow:]
— Cze's'c, dawno sie nie widzieli'smy.

[Dmitrij Bykow:]
— W pewnym sensie rzeczywi'scie dawno, bo ja kontaktuje sie z soba tylko wtedy, kiedy pisze. Przewaznie wiersze. Reszte czasu czlowiek — przynajmniej ja — przezywa mechanicznie. W praktyce nie ma styczno'sci z tymi, którzy trudnia sie poezja lub proza.

— A czy nie jest tak, ze wiersze i powie'sci powstaja w róznych cze'sciach glowy?

— Podejrzewam, ze tak. Wiersze skad's sie biora, i to nie w kazdej chwili, bo trzeba w tym celu spelni'c wiele trudnych warunków. A 'zródlem prozy jeste'smy my sami, wyplywa ona z naszych do'swiadcze'n i przemy'sle'n. Wiersze nigdy nie mecza — przeciwnie, od'swiezaja, odmladzaja. Natomiast proza, mnie przynajmniej, meczy bardzo, bardziej niz dziennikarstwo czy wyklady.

— Czy pamietasz, jak dlugo pisale's "Uniewinnienie"?

— Trzy miesiace. Napisalem je w nieco histerycznym tempie. Chociaz w pewnym momencie praca jakby utknela, bo nie wiedzialem, jak opisa'c sekte. Az tu nagle z pomoca przyszla delegacja. Z Maksymem Burlakiem pojechali'smy pod Barnaul odwiedzi'c pewna do's'c straszna sekte. Wszystko wygladalo tam co prawda znacznie spokojniej, ale udalo mi sie odnale'z'c glównych bohaterów szóstego rozdzialu.

— A tzw. Czyste, pierwsza wioska, do której trafia bohater? Czy to bylo co's w rodzaju prototypu?

— Wie's zamieszkana przez niemych starców i jedna dziewczyne? Oczywi'scie, ze nie. Obawiam sie, ze co's takiego mozna tylko wymy'sli'c. Zreszta wizja tej cichej dziewczyny od dawna mnie prze'sladuje. Kiedy's wymy'slilem o niej caly scenariusz, ale rzecz nie wyszla poza marzenia i plany. Moze jest w niej co's z mojej zony.

— A czy pamietasz sam moment narodzin twojej idei? Wizji terroru pojmowanego jako wielki sprawdzian?

— Nie wykluczam, ze tak wla'snie naprawde bylo. W li'scie do Stalina filozof Alexandre Kojeve (Kozewnikow) opisal taki wla'snie hipotetyczny cel Wielkiego Terroru. Nie pojmuje, dlaczego po ukazaniu sie "Uniewinnienia" idea ta wydala sie wielu gro'zna, by nie rzec blu'zniercza. Terror nie ma przyczyny — ma tylko cel. A cel jest zawsze ten sam — zafundowa'c martwemu spolecze'nstwu galwaniczny wstrzas, zeby sie poruszalo. Najpierw zabijaja, a potem raza pradem.

— Nie, chodzi mi o to, jak ty to wymy'slile's.

— To akurat doskonale pamietam. Wymy'slilem w 1997 r., chyba wiosna. Wracalem do redakcji ze sklepu naprzeciwko. Przeszedlem przez jezdnie, jak zawsze góra, bo nie znosze podziemnych przej's'c. Kiedy bylem juz prawie po drugiej stronie, blizej kochanego "Sobiesiednika" [nazwa pisma], przyszla mi do glowy my'sl, ze tych, którzy niczego nie podpisali [podczas brutalnych przeslucha'n i tortur], mianowano elita spolecze'nstwa, trenowano w tajnych lagrach i ze wla'snie ci ludzie wygrali wojne. Zamierzano przepu'sci'c wszystkich przez to sito (bylo to w pelni realne, a w kazdym radzie nie bylo po temu przeszkód technicznych).

— Czym tak zawinil Rogow, dlaczego musial tak sko'nczy'c?

— A zawinil. Szukanie przyczyny, sensu, rozumnego wyja'snienia tego, co zadnego sensu mie'c nie moze, jest próba usprawiedliwienia koszmaru. To na przyklad robi zwierzchnik rosyjskiej Cerkwi prawoslawnej, twierdzac, ze kleski zywiolowe to kara za grzechy.

— Czy to przypadkowa zbiezno's'c, ze ty to Bykow, a on Rogow?

— Oczywi'scie, ze nie.

— Dlaczego wymy'slile's te powie's'c w 1997 r., a napisale's dopiero po trzech latach?

— No cóz, sam rozumiesz, wzia'c sie ot tak za pisanie powie'sci to do's'c ryzykowne przedsiewziecie. Zwlaszcza dla kogo's, kto dotad pisal tylko wiersze, opowiadania, no i artykuly prasowe. Wielu osobom przedstawilem zamysl tej powie'sci i nawet chcialem go komu's podarowa'c. Albowiem, co zrozumiale, sam czulem strach na my'sl, ze mam sie zabra'c do czego's takiego.

Wszyscy mi powtarzali, ze tego nie da sie napisa'c, ze wyjdzie co's eklektycznego, ze bedzie troszke strasznie, a troszke 'smiesznie i ze to w ogóle czysta spekulacja. Ale w 2000 r. wiozlem zone i syna na dacze — tym samym, wówczas 'swiezo kupionym ziguli, którym jezdze do dzi's. Pod samym domem wjechalem na co's i przebilem opone.

Bylo lato, noc, padal deszcz i niczego nie zauwazylem. Dopiero rano stwierdzilem, ze mam beznadziejnego flaka i musze bra'c sie do roboty. Zaczalem zaklada'c zapas. A ze lewarek w ziguli jest troche nietypowy, wymieniajac kolo, podrapalem drzwi i doszedlem do wniosku, ze mam dwie lewe rece.

Czlowiek, który jest do tego stopnia wyzbyty talentów, powinien przesta'c istnie'c lub szybko w jaki's sposób usprawiedliwi'c — znowu to usprawiedliwianie, uniewinnianie! — swoja egzystencje. Siadlem wiec do laptopa, który wzialem z soba, i pierwszego dnia napisalem pierwsze 20 stron. Pamietam doskonale, jak zona kopie grzadki, syn baraszkuje gdzie's obok, a ja w desperackim tempie — zeby tylko nie my'sle'c, nie popa's'c w zwatpienie, nie rzuci'c wszystkiego — pisze pierwszy rozdzial. Notabene pojawia sie w nim nasza dacza.

— Czy piszac, czule's czyj's wplyw?

— Poniewaz nikt tego nie odkryl, musze przyzna'c sie sam — w pierwszych trzech rozdzialach wykorzystuje w pelni 'swiadomie niektóre interpretacje Gorensztejna [pisarz], nawet, jak mi sie zdaje, jego fraze. A tak w ogóle jego idee, jego 'swiatopoglad, sa mi do's'c bliskie, a w kazdym razie temu mnie, który pisal "Uniewinnienie".

Ale najwiekszy wplyw miala na mnie dacza, atmosfera odwiedzanych miejsc, dlugie spacery po naszych tajemniczych lasach z dwuletnim Andriusza niesionym na barana — odtwarzalem mu na glos watki, wymy'slajac to i owo w marszu. Wtedy na przyklad wymy'slilem nazwe wioski, Czyste. A lusterko, które staruszek Kretow przekazuje Rogowowi, wymy'slila wybitna krytyczka literacka, moja bliska przyjaciólka Jelena Iwanicka.

— Latwo znalazle's wydawce?

— Tak, zdumiewajaco latwo. Powie's'c przeczytali w "Nowym Mirze", spodobala sie Oldze Nowikowej, która pracowala w dziale powie'sci. Zwrócilem sie do niej dlatego, ze jej maz Wladimir Nowikow wykladal u nas na dziennikarstwie. Ale nie bylo zadnego kumoterstwa, bo Olga jest bardzo surowa. Opowiedziala o mojej powie'sci ówczesnej redaktorce wydawnictwa Wagrius Jelenie Szubinie. A przede wszystkim dluzny jestem memu starszemu koledze Aleksiejowi Kostanjanowi, który zawiadywal w wydawnictwie dzialem prozy. Jest on niewatpliwie najbardziej do'swiadczonym, cieszacym sie najwiekszym powazaniem redaktorem w Moskwie, obecnie stoi na czele wydawnictwa Prozaik, w którym tez drukuje.

— Jakie byly pierwsze reakcje krytyki?

— W miesieczniku "Znamia" pojawil sie dluga'sny i, oddajmy sprawiedliwo's'c autorce, calkiem idiotyczny artykul pewnej wykladowczyni z Rostowa. Artykul zdradzal kompletny brak zrozumienia regul rzadzacych jezykiem, zawieral niezliczone docinki i mnóstwo zwyklego chamstwa. Nie mówiac juz o tym, ze, jak wynika ze streszczenia ksiazki, autorka artykulu nie zrozumiala z niej niczego.

Te pelna gromów recenzje, która wywolala wówczas w sieci mnóstwo 'smiechu, przeczytal francuski wydawca Olivier Rubinstein. Jak mi potem przyznal, od razu zrozumial, ze z taka pasja nie obraza sie zlej powie'sci. Juz rok pó'zniej opublikowal "Uniewinnienie" we francuskim przekladzie, niestety, prawie nic nie zaplacil. Najwyra'zniej taki juz los tej ksiazki — z honorarium za polskie wydanie tez zrezygnowalem.

— A czy tobie samemu nie obrzydla juz ta ksiazka?

— Przyznam, ze nieco sie jej boje, ma taki mroczny koloryt. Potem bylo juz weselej. Ale strasznie jestem wdzieczny tej ksiazce za kilka pieknych chwil, które jej zawdzieczam. I za to, ze dzieki niej zdolalem przezwyciezy'c niektóre moje uprzedzenia i gro'zne bledy.

— Syn czytal?

— Nie sadze. Ma ledwie 17 lat, po co ma chlopak psu'c sobie nastrój? A poza tym sluchal jej z taka uwaga, kiedy mial dwa lata — kiedy mu ja opowiadalem — ze z pewno'scia juz wtedy wszystko zrozumial.

przel. Sergiusz Kowalski

https://ru-bykov.livejournal.com/3885324.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество

Следующие 30  »

<интервью - Самое интересное в блогах

Страницы: [1] 2 3 ..
.. 10

LiveInternet.Ru Ссылки: на главную|почта|знакомства|одноклассники|фото|открытки|тесты|чат
О проекте: помощь|контакты|разместить рекламу|версия для pda