Записала Елена Мухаметшина
Фотограф Виктор Горбачев

Говорят, есть рай.

Тут про меня книжка выходила. Тираж быстро раскупили, потом допечатывали. В банковской системе ведь много людей работает, вот каждый, видимо, и сказал себе: «Интересно, а что этот засранец думает?»

Детство у меня, можно сказать, счастливое. Я родился вместе с братом — но не с близнецом, а с двойняшкой. Так же как мои сестры — тоже двойняшки.

У моего старшего дядьки жена была из Эстонии. Она рассказывала, что если у них в Эстонии крестьянин никак не мог свою дочку выдать замуж, то он говорил: «Ну если наши не берут, то финны уж точно возьмут».

Я довоенные времена плохо помню. Помню только, как в августе 1941 года мы уплыли в эвакуацию всей семьей. Мы с братом бегали по кораблю в матросках, и я очень радовался, когда бескозырку брата унесло ветром, а мне свою удалось удержать.

В детстве я мечтал стать юристом, но мой дядька, который работал в Министерстве высшего образования, говорил: «Зачем тебе учиться на юриста? У нас государство справедливое, работы не будет».

Когда умер Сталин, никто из нас не плакал. Мне кажется, что очереди у его гроба были не данью уважения, а любопытством. Желали убедиться, что он действительно умер.

Почему Андропов выбрал Горбачева, я до сих пор понять не могу. Мужик-то недалекий, болтун.

Как-то бывшего шефа Штази спросили про Путина, который только-только стал премьером: «Вы его знали лично?» — «Нет, — говорит, — не знал». — «А ему ведь у вас медаль дали — за заслуги перед госбезопасностью». — «Да? Так у нас эту медаль вручали каждой уборщице, которая больше 20 лет проработала».

Четыре первых года Путин вообще ничего не делал. Ельцин оставил ему Касьянова, сел на президентскую машину и уехал. Мы тогда из банка Путину выделили машину — пока он не купил «мерседес». Но странно это. Неужели, он не мог сказать Ельцину: оставь машину?

Надо всегда делать выводы.

Иногда я бываю резок. Жена говорит: «Зачем про Кудрина сказал, что он дурак?» А я отвечаю: «Не говорил я такого. Просто сказал, что он недалекий». Он не экономист, и даже не финансист — он счетовод.

В прошлом году за границу вывели 84 миллиардов долларов, и всем наплевать. Потому что люди, которые отвечают за экономику, ни хрена в ней не понимают.

Хотел бы, чтобы мои правнуки жили в государстве, где во власти нормальные люди, которые понимают, что они делают. Где таких взять? Они должны хотя бы происходить не из одного города и не из одного двора.

Когда ко мне пришли из ЮКОСа, Ходорковского уже арестовали. Спросили, не хочу ли я войти в наблюдательный совет, который должен следить за тем, чтобы никто не разворовывал прибыли. Это была лучшая нефтяная компания в стране, и я дал свое согласие, о чем не жалею. Вот только жаль, что опасно книжку про это писать — грузовик наедет.

Толстого я почти не читал — скучно. Взял «Войну и мир», а на первой странице разговор по-французски и сноски. На кой хрен мне сноски читать.

Я вырос на классическом джазе. А потом появился Пресли, и я понял: не моя это музыка.

Мой товарищ работал на «Мосфильме» вторым оператором. Как-то раз мы встретились в Лондоне и пошли на гастроли Товстоноговского театра, на «Идиота». Мышкина играл Смоктуновский, а мой приятель был с ним знаком. И вот: Рогожин убивает Настасью Филипповну, занавес потихоньку закрывается, Мышкин наклонился, держит ее на коленях, жидкие аплодисменты, а мой друг кричит: «Кеша, браво». Тот вздрогнул.

Бабские сериалы я не смотрю, глупости это.

В последнее время жена меня часто пилит, но это из-за возраста, наверное. Зато ко мне население неплохо относится.

Однажды сотрудник ГАИ меня останавливает и спрашивает: «Виктор Владимирович, во что деньги перевести — в евро или доллары?» Я говорю: «А ты сколько вчера набрал?» Он смеется и отпускает.

Глупо было сберкассы переименовывать в сбербанки. Теперь вот милицию в полицию. Ну какая разница, что за название? Тем более что слово «милиция» тоже пришло из США. Там была полиция, армия и фермеры с оружием — милиция.

В советское время равноправие женщин еще не набрало сегодняшней силы. Это сейчас можно быть и гимнасткой, и депутатом.

Отсутствие принципов у власти всем почему-то кажется удобным.

Как-то очень давно было собрание: думали, повысить ли цены на водку. Я говорю: «Мужики, кто-нибудь из вас знает, сколько водка в магазине стоит?» — «Да нет, — говорят, — мы ящиками берем». — «Ну и чего тогда обсуждать?»

Не люблю, когда приходишь куда-нибудь, а тебе говорят: садитесь. Я отвечаю: «Не садитесь, а присаживайтесь».

Я доволен тем, как сложилась моя жизнь.

Маркс, отвечая на вопрос своей дочери о том, совершал ли он глупости, сказал: «Я всю жизнь посвятил борьбе рабочего класса и ни о чем не жалею, но, пожалуй, мне не следовало жениться». А я вот женился — и удачно.

В молодости так хорошо было: я в шесть часов заканчивал работу, забирал дочь из садика и шел с ней домой.

Не так давно я сказал внуку, чтобы он перестал покупать правнуку иностранные мультфильмы. Правнук сидел как-то, смотрел мультфильмы, а потом приходит на кухню и говорит моей жене: «Бабушка, я не хочу умирать». — «С чего это?» — «Да там говорят, что на день рождения дедушки прилетит метеорит и жизнь закончится».

Застолья у нас проходят весело. Правнук уже просит слово и говорит тост: «За любовь».

Не так и легко вспомнить какой-нибудь плохой день. Помню, прилетел из Сингапура, а уже завтра надо лететь в Лондон. Приехал на дачу к родителям, поужинали, сели играть в карты. Отец как-то не так ходит, мать его ругает, а я говорю: «Мам, чего ты? Корову, что ли, проигрываешь?» Она обиделась. На другой день улетел и больше не видел ее. Очень скоро она умерла.

Лучший отдых для меня — это, как выпал снег, посмотреть в окошко, взять лопату и пойти снег раскидывать.

У меня попугай есть — какаду из Сингапура. Он говорит: «Чего орешь?» и «Петя хороший». Сидит один полдня, а когда домой приходишь, залазит к тебе в кресло, клювом подымает пальцы, и голову под них подсовывает. У него под хохлом лысина — так он хочет, чтобы его погладили. Компании ищет.

Грибы я не собираю. Идешь, бывает, думаешь, что гриб, а это листочек пожелтевший.

УСАМА БЕН ЛАДЕН

Инженер-строитель, убит в 2011 году в возрасте 54 лет

Я беспомощный слуга бога, находящийся в постоянной ответственности перед ним.

Я впервые по-настоящему задумался в 1982-м, когда Америка позволила Израилю вторгнуться в Ливан. Я все еще помню эти сцены: кровь, оторванные конечности, женщин и детей, потерявших своих мужей и отцов, ракеты, падающие на их дома без жалости и разбора. Это было как если бы крокодил повстречал ребенка, у которого есть силы только на то, чтобы кричать. Разве крокодил принимает какие-либо аргументы, кроме оружия?

Мы сражаемся с вами потому, что мы свободны и никогда не смиримся с тем, что кто-то пытается нашу свободу отнять. Вы разрушили нашу уверенность в завтрашнем дне, мы разрушим вашу. Именно так, как вы убиваете нас, мы будем убивать вас.

Буш утверждает, что мы ненавидим свободу. Пускай в таком случае он ответит на вопрос: почему мы не атакуем, к примеру, Швецию?

Есть лишь немного стран, которые отказались быть рабами США. Это Китай, Иран, Ливия, Куба, Сирия и Россия. Кто бы ни стоял за событиями 11 сентября, он точно не был другом американского народа.

Наша пропаганда — это наше молчание. Отрицания, объяснения, уточнения сказанного — пустая трата времени.

Меня не пугает, что американцы назначили большую награду за мою голову. Мы, мусульмане, полагаем, что наша жизнь на этой земле предрешена. Даже если весь мир захочет убить меня до отведенного срока, он не сможет этого сделать.

Наши парни были шокированы низким уровнем морали американских солдат и очень скоро осознали, что американские солдаты — просто бумажные тигры.

Мои планы на будущее? Вы увидите их и услышите о них в выпусках новостей.

Ваша безопасность не находится в руках Буша или «Аль-Каиды». Безопасность в ваших собственных руках. Каждое государство, которое не вмешивается в вопросы нашей безопасности, автоматически может быть уверено в своей.

Террор — самое страшное оружие сегодняшнего дня, и западные средства массовой информации используют этот страх против своего же народа самым бесстыжим образом.

Должен сказать, что мой долг — просто разбудить мусульман.

Почему те разрушения, которые несут американцы, — это свобода и демократия, а сопротивление им — это терроризм и фанатичная нетерпимость?

Если быть предельно точным, эта война носит религиозно-экономический характер.

Война в Ираке позволяет зарабатывать миллионы долларов гигантским корпорациям: производителям оружия, тем, кто занимается восстановлением страны, — я имею в виду Halliburton и дочерние компании. Совершенно очевидно, кому выгодно разжигать огонь этой войны и подталкивать людей к резне. Они просто купцы, зарабатывающие на войне.

В сегодняшних войнах не осталось морали. Совершенно ясно, что человечество спустилось на самые низшие ступени упадка и угнетения.

Я сражаюсь так, что надеюсь умереть мучеником, попасть в рай и встретить Господа.

Мы любим смерть. США любят жизнь. Вот и вся разница между нами.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН

Натуралист, умер 1882 году в возрасте 73 лет 
в Дауне, графство Кент

Невежество чаще порождает уверенность, нежели знание. Именно те, кто знает совсем немного, а не те, кто знает достаточно, так уверенно утверждают, что та или иная проблема не может быть решена с помощью науки.

Обезьяна, после того как раз попробует бренди, никогда больше к нему не прикоснется. И таким образом она оказывается гораздо мудрее большинства людей.

Я не отличаюсь ни большой быстротой соображения, ни остроумием.

Человек имеет тенденцию к росту в большей степени, чем его средства к существованию.

По-видимому, моему уму присуща какая-то роковая особенность, заставляющая меня излагать первоначально мои утверждения и предположения в ошибочной или невразумительной форме.

Я пытался читать Шекспира и нашел его столь нестерпимо унылым, что меня чуть не стошнило.

В детстве я нередко сочинял заведомый вздор и притом всегда только для того, чтобы вызвать удивление окружающих. Однажды, например, я сорвал с деревьев, принадлежавших моему отцу, много превосходных фруктов, спрятал их в кустах, а затем сломя голову побежал распространять новость о том, что я обнаружил склад краденых фруктов.

Если бы я увидел ангела, сошедшего на землю учить нас добру, и, убедившись на основании того, что и другие люди видят его, что я еще не сошел с ума, я бы поверил в предначертание.

Если бы я смог заново прожить свою жизнь, я бы задал себе правило читать стихи и слушать музыку, как минимум, раз в неделю.

Нужно было бы издать закон, запрещающий романы с печальным концом. На мой вкус, ни один роман нельзя считать первоклассным, если в нем нет хотя бы одного героя, которого можно по-настоящему полюбить, а если этот герой — хорошенькая женщина, то тем лучше.

Владея обширным, покрытым травой имением, мы должны помнить, что его ровная поверхность, от которой так зависит его красота, существует в основном благодаря тому, что все неровности медленно выравниваются червями. Весь поверхностный слой почвы на таком имении прошел и опять пройдет, каждые несколько лет, сквозь тела червей.

Как унизителен медленный прогресс человека.

Говорят, что охота есть врожденное человеческое удовольствие — остаток инстинктивной страсти. Если это так, то, я уверен, и наслаждение жить на открытом воздухе, довольствуясь небом вместо крыши и землей вместо стола, — часть того же чувства, чувства дикаря.

Различие между дикарем и цивилизованным человеком — то же самое, что разница между диким и прирученным животным, и наблюдать дикаря столь же интересно, как увидеть льва в его пустыне, тигра, терзающего добычу в джунглях, или носорога, бродящего по диким равнинам Африки.

Совесть присутствует у нас также, как у низших животных их социальные инстинкты. Я действительно считаю, что мы и они — почти то же самое.

Человек произошел от волосатых, хвостатых четвероногих, вероятно, обладавших привычками зверей, живущих на деревьях.

Удивительно, какое неизгладимое впечатление оставили во мне многие жуки, пойманные мною в Кембридже.

Ребенок — постоянный компаньон и друг в пожилом возрасте, который всегда будет чувствовать себя заинтересованым лишь в одном, — быть объектом любви, быть тем, с кем играют. Лучше собаки, во всяком случае.

Размножайтесь, меняйтесь, и пусть сильнейшие выживают, а слабейшие умрут.

Записал Саймон Хэттенстоун. Фотограф Марко Гроб.
Simon Hattenstone / Guardian News & Media Ltd
Marco Grob / Trunk / PhotoSenso

Боже, какая я страшная. Время от времени я даже сама себя начинаю бояться.

Если я вхожу в вагон метро, он тут же пустеет. Но кто-то один, самый храбрый, обязательно остается — чтобы задать какой-нибудь глупый вопрос.

Хотите знать, сколько мне лет — вызывайте ФБР. Они знают наверняка.

В детстве, когда мой отец улетел с Ямайки в Америку, я осталась с дедом. Он был суров, яростен и порол меня за любую мелочь. Иногда он заставлял меня лезть на дерево, чтобы я сама наломала прутьев для порки. Это был его метод. Наверное, я могла наломать тонких и легких, но я приносила деду самые страшные, а он обдирал с них листья и сек меня — раз, раз.

Я сделала все для того, чтобы не стать еще одной добродетельной посетительницей воскресных служб. Но это не так-то просто. Сиськи со сцены пришлось показать не один раз.

Мать и отец все же гордились мной. Но на это у меня ушел не один десяток лет.

Модели на то и рождены моделями, чтобы выглядеть как манекены, а не как живая плоть. Ведь любое искусство — это только заменитель жизни.

Я уже не помню, сколько раз мне звонил Хельмут Ньютон, но каждый раз, когда я приходила к нему, он говорил: «О боже, прости, я забыл, что у тебя такие маленькие сиськи». И он отсылал меня назад. Но мы все равно стали работать вместе, потому что в какой-то момент размер моих сисек перестал его беспокоить. Просто он влюбился в мои ноги.

Лучшие люди — это те, кого ты встретил на дороге из желтого кирпича.

Вот что я знаю наверняка: пользуйся, но не используй.

Старайся показать тем, кого любишь, свои худшие стороны. Если они принимают тебя такой, значит, ты не зря рядом с ними.

Мне кажется, я все еще красотка. Особенно когда на небе полная Луна.

Ненавижу торчать на кухне, но, кажется, я наконец научилась готовить что-то около семи блюд. По одному на каждый день недели.

Я больше не хожу по клубам. Сижу дома. Стала домохозяйкой, что ли. Я уст­раиваю свои собственные вечеринки, но никто не знает, как себя на них вести. Играет божественно прекрасная музыка, но никто не танцует. Я говорю всем, что вечеринка без танцев — это бизнес-встреча, но меня никто не слушает.

Что у меня получается лучше всего? Узнавать о себе что-то новое, привлекать внимание людей к тому, что я делаю, а еще я лучше всех держусь дороги из желтого кирпича — той, которая ведет туда, куда ведет, и приводит туда, куда приводит.

Смерть — это не страшно. Все появляются из темноты, живут в полумраке и уходят в конце концов в свет.

Какие-то песни идут из головы, какие-то из глотки, а какие-то из души. Так просто, правда?

Мой учитель пения был чуть лучше Гитлера. Чего вы смеетесь? Вы что, нем­цы, что ли?

В последнее время я изменилась. Раньше я могла избить человека, если мне не нравилось, что он говорит. Теперь я просто молчу.

Внутри каждого из нас, возможно, течет кровь пришельцев. Эта мысль делает мою жизнь более понятной.

Геи всегда были моими лучшими слушателями.

Я не знаю, куда ведет дорога из желтого кирпича. Еще год, два, и, кажется, я получу ответ.

Не надейтесь, что я приду вовремя.