О Валерии Алатырцеве я впервые услышала от Евгении Жмурко, редактора «Зарубежых задворок».
Она тоже была из Саратова, уехав из него ещё в 1984 году. Теперь она живёт в Германии. Мы долго разговаривали по скайпу, вспоминая общих знакомых, которых оказалось довольно много. Вот тогда я и узнала от неё это имя — Валерий Алатырцев, саратовский поэт 60-х, непризнанный гений, трагически ушедший из жизни. Я была удивлена и озадачена — почти четверть века читая здесь лекции о поэзии, открывая новые и воскрешая забытые имена, об этом — слышала впервые. Попросила Евгению прислать мне его стихи.
- Да я Вам сейчас прочитаю, - сказала она, и сходу стала цитировать наизусть строки, поразившие меня какой-то дерзновенной интонацией, накалом страсти и причудливой игрой метафор. То, что он писал — было свежо, ярко, размашисто щедро и безбашенно ново, даже по нашим временам, не говоря уже о тех.
Как же так? - недоумевала я. - Почему эти поразительные стихи прошли мимо меня? Расспрашивала знакомых поэтов, писателей — но и они никогда ничего не слыхали об Алатырцеве. Евгения Жмурко сказала, что хотела бы издать его у себя и попросила меня разыскать его тексты.
- Они должны сохраниться у его младшего брата, Володьки, если он ещё жив. Он работает в музыкальной школе, где-то на дачных… И хотя бы одну фотографию…
Я разыскала Владимира Вадимовича, мне удалось упросить его коллег дать его телефон. Он был на больничном. Онкология… Оказалось, что мы в некотором роде знакомы — Владимир бывал на моих вечерах в библиотеке. Текстов брата у него осталось немного — большую часть их тот перед смертью уничтожил, но кое-что ему удалось сохранить. Мы встречались несколько раз на остановке. Владимир Алатырцев приносил отксереннные листочки со стихами брата, фотографии для сканирования, сборники знаменитостей с тёплыми дарственными надписями. Валерий Алатырцев учился в Литературном институте в Москве. Дружил с Андреем Вознесенским, Александром Кайдановским, Давидом Самойловым, Татьяной Кузовлевой, встречался с Беллой Ахмадулиной, беседовал с Ахматовой, переписывался с Евтушенко. Его многие там знали и любили. В родном же Саратове местный писательский тандем постарался, чтобы ни одна строка талантливого поэта не просочилась в печать. Да он не особенно и стремился к этому.
***
Не прорубай к вершинам лестниц:
пусть всё останется, как есть.
Посредственность туда лишь влезет,
куда хоть тропочка, да есть.
Спаси хоть что-то от затопта,
былинку, деревце, звезду…
(Некоторые стихи обрывались на полуслове, какие-то строки были пропущены.
Я с трудом разбирала небрежный размашистый почерк, то и дело звоня
Владимиру Вадимовичу и уточняя у него то или иное слово или строку).
Пусть построенья эти шатки,
но я в свидетели беру
почти кричащие: «пощады!»
долину гейзерной площадки,
траву в Серебряном бору.
«Любите живопись, поэты!».
И камнерезы. И тесло.
Но больше живописи — это
своё святое ремесло.
***
Когда смолкает вдруг актёр,
и в зале муторно, как в церкви,
вступаем мы — статисты, хор.
Глухие голоса за сценой.
К программным перечням имён
кому причастность наша ценна?
У всех трагедий всех времён
бессменны голоса за сценой.
Не скомпонованы в аккорд,
у нас ни дикции, ни тембра:
мы — ропот моря, эхо гор,
и гром. Мы — голоса за сценой.
Ни очертаний, ни лица.
В старинной драме предрассветной
на казнь мятежного стрельца.
Мы — стон. Мы — голоса за сценой.
То — гомон ярмарочных толп,
то — вопль биржи о процентах,
то — бала княжеского толк,
мы — чернь. Мы — голоса за сценой.
Хлам за кулисами — наш дом…
Но если продиктует тема:
ещё мы — штурм. Ещё мы — шторм.
Ещё мы опрокинем сцену.
Да, этот голос за сценой звучал более мощно, чем иные — на ней, - подумалось мне.
И захотелось, чтобы его услышали наконец все.
Пир
Примерзали лебеди к подносам.
В серебре буянили меды.
И посол от Франции с прононсом
домогался ключевой воды.
Немцы жрали поросёнка с хреном,
от натуги испуская дух.
Пэр-британец сыпал северены
в душегреи царских потаскух.
Шут визжал ужаленно и тонко
блеял, и разливисто рыдал.
Дурачок облезлого котёнка
прицеплял к боярским бородам.
Тех шатало в сторону от писка.
Ошалев, крестился чаркой дьяк.
А на троне в сукнах и монистах
потный царь пыхтел, как попадья…
Царь был пьян. А потому — доволен:
пир прошёл с подъёмом и — без драк…
Царь поник в супругу с головою
и уснул. Как в патоке застрял.
О, пиры, пиры монарших гриден -
хищный жор всесильных до поры…
Никогда воочию не видел…
Ненавижу царские пиры.
царские пиры
О фресках Дейнеки
Всё нравится: и дух, и композиция,
тона и свет, и устремлённость поз.
С полотнами такими не сравнится
на полотно нашлёпанный компост.
Но чёрт возьми, и я видал рыбачек -
могучих женщин (удались в отцов!).
Так почему же на полотнах важных
они как будто на одно лицо?
Да! Гимн труду. Да! Дерзкий вызов плоти!
Но мы ж не однолики, это факт!
Один спокойно молотком колотит,
другой спешит, а третий свищет в такт…
Мы липнем к блоку, силы не жалеем,
пока наш сварщик закрепит его.
От напряженья стали лица злее:
мы — лишь подпорки, больше ничего.
А я смотрю — лицо соседа в профиль,
как у Ацтека сжато и жестко.
И, словно отделившиеся брови
вот-вот с лица обрушатся легко…
Порыв, размах… Мы все в порыве — птицы.
В нас каждый нерв вибрирует внутри.
Но только лица, только наши лица
все разные — откуда ни смотри…
Песня о сейнерах
Сейнера выходят в океан,
хоть их труд нелёгок и несветел.
Ведь порой лишь трепетный туман
вместо рыбы серебрит их сети.
И шторма им гибелью грозят,
настигая их в пустынных водах…
Сейнера просторы бороздят,
потому что это их работа.
Сейнера выходят в океан
добывать положенные тонны.
И, попав под встречный ураган,
месяцами не бывают дома.
Не всегда сдаётся ураган,
в поединке с мужеством встречаясь…
Сейнера выходят в океан,
иногда совсем не возвращаясь…
Сейнера выходят в океан,
торопясь за рыбой деловито.
Сейнера сигналят маякам,
что ушли на лов. Но это — битва!
Я хочу, чтоб ветер замирал,
не мешая рыбакам суровым.
Я желаю нашим сейнерам
возвращаться в гавани! С уловом!
***
Прозрачный нейлон белого тумана
клубится над дремотною водой.
А ночь (ну чем не ласковая мама?!),
мне дарит шапку неба со звездой.
И месяц размурлыкался котёнком,
напомнив вдруг Есенина строку…
Чего не померещится в потёмках
размягшему от лени дураку?!
***
… Я бы звёзды складывал в строки.
Не забавы ради — всерьёз!
Затяните на мне постромки -
всё равно я дойду до звёзд.
Валерий Вадимович Алатырцев родился 11 мая 1938 года в Саратове. Их семья жила тогда на
Пугачёвской 109. Сейчас этот дом снесён.
Валерий с матерью Зоей Сафроновной. 1949 г.
Учился Валерий в 18 школе. За отличную учёбу был премирован путёвкой в пионерлагерь «Артек».
Артек. Валерий второй справа.
В первом ряду резко выделяется на общем фоне крайний слева мальчик с не по-детски серьёзным и сосредоточенным лицом. В 1955 году он закончит школу с золотой медалью, а выпускное сочинение, посвящённое творчеству Чернышевского, будет отмечено как лучшее и послано на конкурс в Москву.
на уроке литературы.
Валерий у доски что-то экспрессивно рассказывает учительнице.
После окончания школы он поступает на физфак СГУ.
Валерий — студент
в колхозе на практике
Факультет, правда, не закончил — спустя три года понял, что это «не его». В 1958 году начинается его трудовая деятельность: на заводе свинцовых аккумуляторов, заводе им. Ленина, заводе «Серп и молот».
на заводе «Серп и молот». Валерий - наладчик автоматов
Вскоре он встретил девушку — студентку педагогического Нину. Поженились. В 1961 году родился сын Роман.
Здесь он с коляской и с другом на одной из саратовских улиц.
По-моему, это бывший проспект Ленина. Если не права — пусть кто-то меня поправит.
(Сейчас, к сожалению, ни Нины Александровны, ни сына Романа уже нет в живых).
В 1963 году Валерий поступает на заочное отделение Литературного института в Москве, учится в семинаре у Владимира Солоухина. Там у него появилось много друзей, среди которых были и тогдашние кумиры литературной молодёжи, начинающие набирать известность Вознесенский и Евтушенко. У Вознесенского он часто бывал дома, с Евтушенко спустя годы переписывался. Брат Владимир вспоминал, что в одном из писем Е.А. делился с Валерием, как готовится к съёмкам фильма о Циолковском, где играл главную роль.
съёмки 1978 года. Е. Евтушенко в роли Циолковского
Среди друзей Валерия были и Давид Самойлов, Александр Кайдановский, Анастасия Цветаева. Книга
младшей сестры гениальной Марины Цветаевой была подарена Валерию вот с такой более чем тёплой
надписью:
«Ставшему милым — так скоро! Непонятно! - за юмор, за пафос, за неправдоподобие — Валерию Алатырцеву -
книгу, отнятую у другого человека, чтобы подарить Вам.
На добрую память о Цветаевых и о декабре 1975 года, о доме со львами, о котах-гамаюнах и вообще — обо всём на
свете!
С пожеланием очень долго не стареться. В добрый путь!
А. Цветаева
Москва, 29.12.75.
Пожелание зловещим образом сбылось — Валерий не успеет состариться. Вот таким же морозным зимним днём спустя несколько лет он покончит с собой…
Тогда в Москве он подружится с молоденькой Татьяной Кузовлевой, которой будет посвящать пылкие стихи. Вот подаренный ею сборник «Волга» с надписью «Валерию с признательностью за дружбу», исписанный со всех сторон его восторженными строчками.
***
Мне эта девочка близка
своей восторженностью детской,
своей отчаянностью дерзкой
и — синей жилкой у виска.
Такие многого добьются:
все звёзды в пригоршни сгребут…
А губы пьют и не напьются…
А в жилах — кровь. А это — бунт!
***
Руку к горлу — хрусталиный перекат,
пальцы длинные, до дрожи восковы:
речка чистая в зелёных берегах,
белодонная, из кварцевой скалы…
Опущу свои ладони под струю,
а она мне: «Чай, вода не холодна?»
А она мне: «Я не так ещё спою!»
Лейся, реченька! Плещись в тебе луна.
***
Эта девочка знает ремёсла
и древнейшее из ремёсл.
Подобрав по ладони вёсла,
выплывать аж под Млечный мост.
И плести кружева из звуков,
и чеканить из букв слова…
Здравствуй, девочка. Прочих — в угол!
От тебя — ясней голова.
***
Билась, серебристая,
в коварных сетях,
искоркой в монистах,
суженой в сенях.
Вырвалась. Догонят?
Да ведь не догнать:
вороные кони,
огненная стать!
Бубны мои, бубны,
ленты — врасплеск!
Не была как будто
жизнь, что тёмный лес.
Из когтей Кащея
тропка нелегка…
Качели, качели:
ах, под облака!
*** (и — на задней обложке сборника):
Спи, дроздёнок. Пусть тебе пригрезится
край земли, сияний газыри.
И большая белая медведица
в золотых подпалинах зари.
Белый наст огромен и нетронут.
В нём — тонуть. Иль до конца брести…
А на нартах — это как на тройках.
Как-нибудь сорвёмся. Погостим.
Продолжение здесь
Символ дружбы - Мост Александра III в Париже (Pont Alexandre III)
