ЕЛЕНА ОБРАЗЦОВА (7 июля 1939 — 12 января 2015)
Оперная певица, народная артистка СССР


НАТАЛЬЯ АДЖИКМАА-РУШЕВА (20 ноября 1926 — 7 января 2015)
Первая балерина в истории Тувы, мама художницы Нади Рушевой,
хранительница творческого наследия дочери

РИММА МАРКОВА (3 марта 1925 — 15 января 2015)
Народная артистка СССР


ЛАРИСА БЕЛОГУРОВА (4 октября 1960 — 20 января 2015)
Актриса театра и кино

ДЕМИС РУССОС (15 июня 1946 — 25 января 2015)
Греческий певец


АЛЕКСЕЙ ФЕДОТОВ (23 августа — 25 января 2015)
Актер театра и кино


ВАЛЕРИЯ КИСЕЛЕВА (7 февраля 1951 — 1 февраля 2015)
Актриса театра и кино, мама Ивана Урганта.


ЗОЯ БЕЛОВА (25 апреля 1927 — 18 февраля 2015)
Актриса театра и кино, народная артистка РСФСР, мама актрисы Ирины Розановой.


ЕВГЕНИЙ ТАТАРСКИЙ (10 сентября 1938 — 23 февраля 2015)
Кинорежиссер, сценарист. "Золотая мина", "Приключения принца Флоризеля", "Колье Шарлотты", "Презумпция невиновности" и других.


БОРИС НЕМЦОВ (9 октября 1959 — 27 февраля 2015)
Российский политический и государственный деятель


ОТАР КОБЕРИДЗЕ (17 декабря 1924 — 9 марта 2015)
Актер театра и кино, народный артист Грузинской ССР. Ветеран Великой Отечественной войны.


ВАЛЕНТИН РАСПУТИН (15 марта 1937 — 14 марта 2015)
Русский писатель


АНДРЕЙ ЛИВАНОВ (6 декабря 1989 — 14 марта 2015)
Актер кино, администратор Московского Губернского театра. Сын Ирины Безруковой и Игоря Ливанова.


АРКАДИЙ АРКАНОВ (7 июня 1933 — 22 марта 2015)
Писатель-сатирик, народный артист РСФСР.


РОГВОЛД СУХОВЕРКО (30 октября 1941 — 9 апреля 2015)
Актер театра и кино, заслуженный артист России.


ВЛАДИМИР ВАЛУЦКИЙ (25 сентября 1936 — 14 апреля 2015)
Киносценарист фильмов "Семь невест ефрейтора Збруева", "Чужая жена и муж под кроватью", "Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона", "Мэри Поппинс, до свидания!", "Зимняя вишня", "Благословите женщину", "Адмирал". Муж актрисы Аллы Демидовой.


ОЛЕСЬ БУЗИНА (13 июля 1969 — 16 апреля 2015)
Украинский писатель, журналист, телеведущий.


ВИКТОР КОРШУНОВ (24 ноября 1929 — 17 апреля 2015)
Актер театра и кино, театральный режиссер, педагог, профессор. Народный артист СССР.

ЛЕОНИД ВЛАДИМИРСКИЙ (21 сентября 1920 — 18 апреля 2015)
Русский художник, иллюстратор сказок "Приключения Буратино", "Волшебник Изумрудного города", "Приключения Незнайки и его друзей", "Путешествие Голубой стрелы", "Три толстяка", "Руслан и Людмила" и многих других. Создатель самого известного образа Буратино и героев сказки об Изумрудном городе. Ветеран Великой Отечественной войны.


ЭЛЕОНОРА БЕЛЯЕВА (1 декабря 1935 — 20 апреля 2015)
В течение 32 лет - ведущая программы "Музыкальный киоск" на Центральном телевидении.


ГЕННАДИЙ ВЕНГЕРОВ (27 августа 1959 — 22 апреля 2015)
Актер театра и кино.


БАТЫР ШУКЕНОВ (18 мая 1962 — 28 апреля 2015)
Эстрадный певец, саксофонист, композитор, поэт. Один из основателей и солист поп-группы "А’Студио".

МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ (20 yоября 1925 — 2 мая 2015)
Прима-балерина Большого театра СССР, народная артистка СССР.


РЕЗО ЧХЕИДЗЕ (8 декабря 1926 — 3 мая 2015)
Кинорежиссер фильмов "Отец солдата", "Наш двор", "Житие Дон Кихота и Санчо" и других. Народный артист СССР.


БИ БИ КИНГ (16 сентября 1925 — 14 мая 2015)
Король блюза, американский гитарист и певец.


АЛЛА КИРЕЕВА (10 февраля 1933 — 15 мая 2015)
Художница и литературный критик, вдова Роберта Рождественского, мама Екатерины и Ксении Рождественских.


ЕВГЕНИЙ МЕНЬШОВ (19 февраля 1947 — 19 мая 2015)
Народный артист Российской Федерации


НАТАЛЬЯ ЛАГОДА (4 марта 1974 — 29 мая 2015)
Эстрадная певица


ЛЕОНИД САТАНОВСКИЙ (28 марта 1932 — 30 мая 2015)
Актер театра и кино, народный артист Российской Федерации. Фильмы: "Разные судьбы", "Осторожно, бабушка!", "Следствие ведут ЗнаТоКи", "Виват, гардемарины!" и другие. Муж актрисы Майи Менглет.


ДЖУНА ДАВИТАШВИЛИ (22 июля 1935 — 8 июня 2015)
Целительница, художница, поэт


ЖАННА ФРИСКЕ (8 июля 1974 — 15 июня 2015)
Эстрадная певица


ВАЛЕРИЙ КИСЛЕНКО (24 октября 1952 — 24 июня 2015)
Актер театра и кино


ЕВГЕНИЙ ПРИМАКОВ (29 октября 1929 — 26 июня 2015)
Советский и российский политический и государственный деятель


ОМАР ШАРИФ (10 апреля 1932 — 10 июля 2015)
Египетский актер. Двукратный обладатель премии "Золотой глобус"

СЕРГЕЙ АРЦИБАШЕВ (14 сентября 1951— 12 июля 2015)
Театральный режиссер, актер, народный артист Российской Федерации


ВАСИЛИЙ ПИЧУЛ (15 июня 1961 — 26 июля 2015)
Кинорежиссер фильмов "Вы чьё, старичьё?", "Маленькая Вера", "В городе Сочи темные ночи", "Мечты идиота" и других.


СЕМЕН ШКОЛЬНИКОВ (14 января 1918 — 27 июля 2015)
Кинорежиссёр, кинооператор, кинодокументалист, сценарист. Фронтовой кинооператор, оператор Парада Победы 1945 года, лауреат трех Сталинских премий, лауреат национальной премии "Ника". Ветеран Великой Отечественной войны, партизан.


ВАЛЕНТИН БУКИН (1 июля 1942 — 2 августа 2015)
Актер театра и кино, заслуженный артист России


ВЛАДИМИР ПРОТАСЕНКО (25 августа 1938 — 14 августа 2015)
Актер театра и кино, отец певицы Анастасии.

ЛЕВ ДУРОВ (23 декабря 1931 — 20 августа 2015)
Народный артист СССР


АНДРЕЙ ВОЙНОВСКИЙ (20 апреля 1959 — 20 августа 2015)
Актер, исполнитель роли Бори Збандуто в фильме "Чудак из пятого "Б".

МИХАИЛ СВЕТИН (11 декабря 1930 — 30 августа 2015)
Народный артист Российской Федерации


МИХАЙ ВОЛОНТИР (9 марта 1934 — 15 сентября 2015)
Актер театра и кино, народный артист СССР.


МАРГАРИТА КОШЕЛЕВА (1 декабря 1939 — 11 октября 2015)
Актриса театра и кино, фильмы - "Сверстницы", "Вертикаль", "Адъютант его превосходительства" и другие.


АНДРЕЙ ЭШПАЙ (15 мая 1925 — 8 ноября 2015)
Композитор, народный артист СССР, автор музыки к песням "А снег идет…", "Два берега", "Сережка с Малой Бронной", "Почему, отчего, я не знаю сам…", "Я сказал тебе не все слова" и к фильмам "Ночной патруль", "Карьера Димы Горина", "Первый троллейбус", "Приходите завтра", "Адъютант его превосходительства" и другим. Ветеран Великой Отечественной войны.


ВИКТОР ХАРИТОНОВ (25 апреля 1937 — 8 ноября 2015)
Актер театра и кино, заслуженный артист РСФСР. Младший брат актера Леонида Харитонова.


ГЕОРГИЙ ЮНГВАЛЬД-ХИЛЬКЕВИЧ (22 октября 1934 — 11 ноября 2015)
Кинорежиссер, сценарист, художник. Режиссер фильмов "Опасные гастроли", "Д’Артаньян и три мушкетера", "Ах, водевиль, водевиль…", "Двое под одним зонтом", "Узник замка Иф" и других.


РАФИКА ХАЙДАРОВА (ск. 23 ноября 2015 года)
Ведущая актриса Узбекского государственного музыкального театра имени Мукими, оперная певица, солистка ташкентской капеллы. Мама певицы Азизы.


ЭЛЬДАР РЯЗАНОВ (18 ноября 1927 — 30 ноября 2015)
Кинорежиссер, сценарист, поэт. Народный артист СССР.


ВЛАДИМИР ЖЕЛЕЗНИКОВ (26 октября 1925 — 3 декабря 2015)
Писатель, кинодраматург, автор повестей "Чудак из пятого "Б", "Чучело". Соавтор сценариев кинокартин "Чудак из пятого "Б", "Чучело", "Русский бунт" и других.


ИГОРЬ КАШИНЦЕВ (17 июня 1932 — 11 декабря 2015)
Актер театра и кино, народный артист РСФСР


ГАЛИНА ОРЛОВА (17 января 1949 — 18 декабря 2015)
Актриса кино. Фильмы: "Весенняя сказка", "Цирк зажигает огни", "Здравствуйте, я ваша тетя!", и другие. Жена кинодраматурга Александра Миндадзе.

http://sadalskij.livejournal.com/2513820.html

Хью Лори (Hugh Laurie) – джентльмен с английским юмором

Когда в 2007 году по нашему ТВ начался показ культового сериала "Доктор Хаус", я долго не могла понять где я видела раньше актера, который играет главную роль...:) Посмотрела я пару серий этого сериала и перестала его смотреть. Не понравился, может быть потому, что я только закончила смотреть свой самый любимый медицинский сериал "ER - Скорая помощь" и все еще находилась под сильным впечатлением.

Только спустя некоторое время, включив в очередной раз диск с моим любимым сериалом "Дживс и Вустер" по произведениям Пэлема Вудхауза, я поняла что моего обожаемого Берти Вустера и Грегори Хауза играет один и тот же артист - Хью Лори...:))

Начало здесь

28 декабря 1925 года повесился Сергей Есенин.

«Москва кабацкая»

В июле 1924-го вышла в свет книга Есенина «Москва кабацкая», - цикл, написанный, по его признанию, под влиянием пушкинского «На большой мне, знать, дороге умереть Господь сулил...»

Низкий дом без меня сутулится.
старый пёс мой давно издох.
На московских изогнутых улицах
умереть, знать, судил мне Бог.

Здесь нет поэтизации разгула, романтики блатной жизни, того очарования порока, которое присуще, например, «Цветам зла» Бодлера, — кабацкая атмосфера изображена Есениным с душевной болью. В этих «кабацких» стихах, в сущности, мало кабацкого. За эпатирующим названием скрываются многие лирические стихотворения, грустные и жалобные.

Грубым дается радость,
Нежным дается печаль.
Мне ничего не надо,
мне никого не жаль.

Жаль мне себя немного,
Жалко бездомных собак.
Эта прямая дорога
Меня привела в кабак.

Что ж вы ругаетесь, дьяволы?
Иль я не сын страны?
Каждый из нас закладывал
За рюмку свои штаны.

Интересны воспоминания современника Есенина Н. Никитина о том, как поэт выступал с чтением «Москвы кабацкой» в Ермаковке (московской ночлежке).

Ермаковка

Там были бродяги, воры, беспризорники, проститутки. Есенин, избалованный успехом, был уверен, что здесь его с этими стихами примут на ура. Но не тут-то было. Обитатели ночлежки смотрели и слушали холодно, недоброжелательно, мрачно. Они его явно не принимали. И чем надрывнее становился голос Есенина, тем явственнее вырастала стена между слушателями и поэтом.
Такой приём со стороны ермаковцев психологически совершенно понятен. Как могли они воспринять весь тот бытовой материал, где всё так было близко им и в то же время ненавистно до отвращения? И Есенин наконец это понял.

Шум и гам в этом логове жутком,
и всю ночь, напролёт, до зари,
я читаю стихи проституткам
и с бандитами жарю спирт.

Слушатели становятся всё мрачнее... И вдруг поэт резко поворачивает ручку штурвала. Он начинает читать совсем другие стихи — о судьбе, о чувствах, о рязанском небе, о крушении надежд золотоволосого паренька, об отговорившей золотой роще, о своей удалой голове, о милых сёстрах, об отце и деде, о матери, которая выходит на дорогу в своём ветхом шушуне и тревожно поджидает любимого сына, о том, что он всё-таки приедет к ней на берега Оки. «Не такой уж горький я пропойца, чтоб тебя не видя, умереть».
Что сталось с ермаковцами в эти минуты! У женщин и мужчин расширились глаза. В окружавшей его теперь уже большой толпе плакала девушка в рваном платье, да что она, плакали и бородачи, и отпетые воры, и прожжённые бандиты. Им тоже в их пропащей жизни не раз мерещились и родная семья, и всё то, о чём не можешь слушать без слёз. Есенин разбередил их святые чувства и они плакали слезами очищения. Никитин пишет: «В ночлежке словно стало светлее. Словно развеялся смрад нищеты и ушли тяжёлые, угарные мысли. Вот таким был Есенин. С тех пор я поверил в миф, что за песнями Орфея шли даже деревья...»

Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в Бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта — ласкать и корябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.

«Снова пьют здесь, дерутся и плачут...» Поёт А. Новиков.

«Любимая! Меня Вы не любили...»

Всеволод Мейерхольд был давно влюблён в жену Есенина Зинаиду Райх.

На одной из вечеринок он спросит поэта: «Если мы поженимся, сердиться на меня не будешь?» Есенин, ломаясь, поклонился Мейерхольду в ноги: «Возьми её, сделай милость. По гроб тебе благодарен буду». («Свою жену легко отдал другому»)

Выйдя замуж за Мейерхольда (он был старше её на 20 лет), Зинаида Райх обрела всё: профессию, славу, благополучие. Её очень любил второй муж, он заботился о её детях, сделал её ведущей актрисой своего театра, она стала хозяйкой дома, который всегда был полон самыми блестящими людьми того времени.

Но вот что говорил об этом хорошо знавший её А. Мариенгоф: «Мне кажется, что у неё другой любви не было. Помани её Есенин пальцем — она бы от Мейерхольда убежала без зонтика в дождь и град».
  Во всяком случае, они продолжали встречаться всю жизнь.

Часто эти встречи кончались бурными объяснениями. Одно из них позже вылилось у Есенина в стихотворение «Письмо к женщине», написанное уже в 1924 году, адресованное Зинаиде Райх.

Вы помните,
Вы всё, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.

Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел -
Катиться дальше, вниз...

Любимая!
Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя растрачивал в скандалах.

Сегодня я
В ударе нежных чувств.
Я вспомнил вашу грустную усталость.
И вот теперь
Я сообщить вам мчусь,
Каков я был,
И что со мною сталось!

Простите мне...
Я знаю: вы не та -
Живете вы
С серьезным, умным мужем;
Что не нужна вам наша маета,
И сам я вам
Ни капельки не нужен...

Когда гроб с Есениным опускали в могилу, Райх, обнимая его детей, кричала: «Сказка моя, жизнь моя, куда ты уходишь?» А Мейерхольд тихо повторял: «Ты же обещала, обещала...»

Спустя 10 лет после смерти Есенина Райх подарит близкой подруге свою фотографию с надписью: «Накануне печальной годовщины мои печальные глаза тебе как воспоминание о самом главном и самом страшном в моей жизни — Сергее».

 
Так что неправ был поэт, когда писал: «Любимая, меня Вы не любили». Его любили все женщины, с кем когда-либо сводила судьба. И никогда его не забывали.

«Я хожу в цилиндре не для женщин...»

Летом 1921 года по приглашению советского правительства в Россию приезжает Айседора Дункан.

Бунтарка по духу, она всегда испытывала симпатию к нашей стране, и Октябрьская революция стала для неё воплощением той силы, что способна перевернуть мир и придать ему новые формы, которые она тщетно искала на сценах европейских театров. Дункан открыла принципиально новое искусство танца. Она первая отказалась от пуантов, от стесняющих движения балетных трико и пачек и вошла в историю как танцовщица-босоножка. Она умела блистательно танцевать всё то, что люди говорят, пишут, играют, рисуют.
 

Есенину было 26, Дункан — 43, когда они встретились.
 

С первой же минуты они не могли отвести глаз друг от друга.

Айседора погрузила пальцы в есенинскую шевелюру и, смешно коверкая слова, громко произнесла: «За-ла-тая га-ла-ва...» Так они «проговорили» весь вечер на разных языках (Есенин не владел ни одним иностранным, Айседора понимала все, кроме русского). Они объяснялись мимикой, жестами, через переводчика. Дункан всюду в доме развесила плакаты: «Я лублу Есенин», «Целую следы твоих ног» и т. д. А Есенин английский не хотел учить принципиально: «боюсь запачкать чужим свой, родной». Но они, казалось, отлично понимали друг друга.

Это была встреча людей одной человеческой породы, одного типа. Оба искали, чего в мире нет, строили свою жизнь по образцу выстроенных ими воздушных замков, оба были талантливы сверх меры, эмоциональны, безудержны, бесшабашны.
Её особняк на Пречистенке стал с тех пор и есенинским пристанищем.

Им завидовали. О них сплетничали, злословили. Мол, Есенин влюблён не в Дункан, а в её мировую славу. Намекали, что от неё ему нужна не любовь, а сытая жизнь. В московском кабаре артисты распевали частушки:

Не судите слишком строго,
наш Есенин не таков.
Айседур в России много -
мало айседураков!

Есенин кипятился, стучал кулаком и кричал: «Я влюблён, влюблён в Дункан! Люблю и буду любить!» И действительно любил — насколько был способен любить женщин. Отношения их не были однако идилличными. Есенин свои чувства выражал различно: то казался донельзя влюблённым, не оставляя её ни на минуту на людях, то наедине обращался тиранически грубо, вплоть до побоев и обзыванья самыми площадными словами. В такие минуты Изадора (как он её называл) бывала особенно терпелива и нежна с поэтом, стараясь всяческими способами его успокоить.
Дункан решила показать Есенину мир: Европу, Америку, и организовала с этой целью совместные гастроли. Они зарегистрировались в загсе, взяв двойную фамилию. Есенин смеялся: «Я теперь Дункан!» Дункан хохотала: «Теперь я буду настоящая толстая русская жена!»

 Заокеанский рай произвёл на Есенина гнетущее впечатление. В письмах к друзьям он писал:

«Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце... О нет, Вы не знаете Европы! Во-первых, Боже мой, такая гадость однообразия, такая духовная нищета, что блевать хочется...
Что сказать мне вам об этом ужасающем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Здесь кроме фокстрота ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот.

Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, а на искусство начхать – самое высшее здесь мюзик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Никому здесь это не нужно. Здесь все выглажено, вылизано и причесано так же почти, как голова Мариенгофа. Птички какают с разрешения и сидят, где им позволено. Ну, куда же нам с такой непристойной поэзией? Это, знаете ли, невежливо так же, как коммунизм. Порой мне хочется послать все это к ебенейшей матери и навострить лыжи обратно. Пусть мы нищие, пусть у нас холод и голод, зато у нас есть душа, которую там за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину…»

Дункан не очень заботилась о внешнем впечатлении, как человек, уверенный в себе и чувствующий себя в этом мире как дома. Одевалась она более чем просто. Есенин же был всегда безукоризненно элегантен.

Он, рождённый в деревне, всегда был настороже, ни на минуту не забывая о необходимости играть нужную роль. Отсюда и цилиндр, и манто от берлинского портного, и модные лакированные штиблеты. Цилиндр был для него символом ухода из деревенщины в мировую славу.
 

Георгий Иванов вспоминал, как встретился с Есениным в берлинском ресторане: «Швейцар подал ему широкое, короткое чёрное пальто и цилиндр. Поймав мой удивлённый взгляд, он ухмыльнулся: «Люблю, знаете ли, крайности. Либо лапти, либо уж цилиндр и пальмерстон» Он лихо нахлобучил цилиндр на свои кудри: «Помните, как я когда-то у Городецкого в плисовых штанах, подпоясанных золотым ремешком, выступал? - Есенин смеётся. - Умора! На что я тогда похож был! Ряженый!» - Да, конечно, ряженый. Только и сейчас, в Берлине, в этом пальто, которое он почему-то зовёт «пальмерстоном», и цилиндре у него тоже вид ряженого. Этого я ему, понятно, не говорю».
Но, как пишет Есенин в одном из стихотворений: «Я всё такой же. Сердцем я всё такой же».

Я иду долиной. На затылке кепи,
В лайковой перчатке смуглая рука.
Далеко сияют розовые степи,
Широко синеет тихая река.

Выйду за дорогу, выйду под откосы —
Сколько там нарядных мужиков и баб!
Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы...
«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?

К черту я снимаю свой костюм английский.
Что же, дайте косу, я вам покажу —
Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,
Памятью деревни я ль не дорожу?

Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.
Хорошо косою в утренний туман
Выводить по долам травяные строчки,
Чтобы их читали лошадь и баран.

В этих строчках — песня, в этих строчках — слово.
Потому и рад я в думах ни о ком,
Что читать их может каждая корова,
Отдавая плату теплым молоком.

Я хожу в цилиндре не для женщин -
В глупой страсти сердце жить не в силе,-
В нем удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле.

Средь людей я дружбы не имею,
Я иному покорился царству.
Каждому здесь кобелю на шею
Я готов отдать мой лучший галстук.

Есенин сочувствовал всему живому и страстно любил животных. Достаточно вспомнить его стихи: «Для зверей приятель я хороший...», «Не обижу ни козы, ни зайца...», «Я пришёл целовать коров...», «И зверьё, как братьев наших меньших...», «Стих мой душу зверя лечит...», «Дай, Джим, на счастье лапу мне...»

В разговоре с Георгием Ивановым поэт признавался: « Вот еще животные. Лошади, коровы, собаки. С ними я всегда, с самого детства, дружил. Любил и жалел. В десять лет я еще ни с одной девушкой не целовался, не знал, что такое любовь, а целуя коров в морду, просто дрожал от нежности и волнения. Ноздри мягкие и губы такие влажные, теплые, и глаза у них до чего красивые! И сейчас еще, когда женщина мне нравится, мне кажется, что у нее коровьи глаза. Такие большие, бездумные, печальные. Вот как у Айседоры...».

«За свободу в чувствах есть расплата»

Принято считать, что у Есенина было огромное количество женщин. Это миф. Было огромное количество стихов о любви, а это не одно и то же. Писатель Герман, более известный под псевдонимом Эмиль Кроткий, однажды услышал от поэта: «Женщин триста-то у меня поди было?» - задал ему вопрос Есенин и засмеялся. Собеседник не поверил. «Ну, тридцать», - резко сбавил цифру Есенин. «И тридцать не было», - сказал Кроткий. «Ну... - помолчал Есенин, - десять». «На этом, - пишет Кроткий, - и помирились. «Десять, пожалуй, было, - подвёл черту и поэт».

Много женщин меня любило.
Да и сам я любил не одну.
Не от этого ль темная сила
Приучила меня к вину.

Не больна мне ничья измена,
И не радует легкость побед,
Тех волос золотое сено
Превращается в серый цвет.

Мариенгоф писал о Есенине: «Обычно любят за любовь. Есенин никого не любил и все любили Есенина».
 

И любовь — не забавное ль дело?
Ты целуешь, а губы как жесть...

Этот парадокс отмечает в своих воспоминаниях и Рюрик Ивнев: «Он не мог любить никого и ничего, кроме своей Музы. При всей удивительной теплоте его лирики его любовь была беспредметна. Те, кто хорошо знал Есенина, понимали, что он никогда не любил по-настоящему ни одну женщину».

Я всегда хотел, чтоб сердце меньше
Билось в чувствах нежных и простых.
Что ж ищу в очах я этих женщин -
Легкодумных, лживых и пустых?

Удержи меня, мое презренье,
Я всегда отмечен был тобой.
На душе холодное кипенье
И сирени шелест голубой.

На душе - лимонный свет заката,
И все то же слышно сквозь туман, -
За свободу в чувствах есть расплата,
Принимай же вызов, Дон-Жуан!

Он действительно, кажется, никого не любил. Никого, кроме поэзии.

Ах, увял головы моей куст.
Засосал меня песенный плен.
Осуждён я на каторге чувств
вертеть жернова поэм.

По-настоящему, Есенин, по-моему, любил из всех своих близких — ни жён, ни любовниц, ни детей, ни мать («мать для меня нравственно умерла уже давно», - писал он Мане Бальзамовой - он до пяти лет воспитывался у деда, мать уходила из семьи, прижила на стороне ребёнка, Есенин всё это время не знал, что она его мать, думал, просто родственница, и никаких чувств к ней не испытывал). А любил он по-настоящему свою младшую сестру Шуру.

Шура (слева) и Катя

Со старшей Катей он в последние годы рассорился (она взяла у него деньги для передачи отцу и не передала, присвоила, и Есенин писал в письмах, что он её знать больше не хочет), но в письмах Шуре — столько неподдельной тревоги, заботы, беспокойства за неё, гордость за неё, восхищение её достоинствами.

Ей посвящены его стихи «Я красивых таких не видел...», «Ах, как много на свете кошек...», «Ты запой мне ту песню, что прежде...», «В этом мире я только прохожий...», «Сестра! Сестра! Друзей так в жизни мало...» - это уже в 1925 году.

Есенин с сёстрами. 1912 год. Есенину — 17, Кате — 7, Шуре — два года. Мать рано возложила на Сергея груз отцовских забот, сделав его крестным отцом девочек. Разница в возрасте была в 10 и 15 лет. Он был всегда для них больше, чем брат, - заботился, перетащил в Москву, помогал деньгами. Но Шуру любил особенно. Носил с собой её карточку. Даже как-то украл у Дункан платье, чтобы привести ей в подарок.

Сестре Шуре

Я красивых таких не видел,
Только, знаешь, в душе затаю
Не в плохой, а в хорошей обиде —
Повторяешь ты юность мою.

Ты мое васильковое слово,
Я навеки люблю тебя.
Как живет теперь наша корова,
Грусть соломенную теребя?

Запоешь ты, а мне любимо,
Исцеляй меня детским сном.
Отгорела ли наша рябина,
Осыпаясь под белым окном?

Что поет теперь мать за куделью?
Я навеки покинул село,
Только знаю — багряной метелью
Нам листвы на крыльцо намело.

Знаю то, что о нас с тобой вместе
Вместо ласки и вместо слез
У ворот, как о сгибшей невесте,
Тихо воет покинутый пес.

Но и все ж возвращаться не надо,
Потому и достался не в срок,
Как любовь, как печаль и отрада,
Твой красивый рязанский платок.

16 (29марта) 2011 года исполнилось 100 лет со дня рождения Шуры — Александры Есениной. На её могиле на Ваганьково в этот день было море цветов.
 

«Не бродить, не мять в кустах багряных...»

И всё-таки была у Сергея Есенина настоящая любовь. Это была первая любовь поэта - Анна Сардановская, ставшая причиной его первой попытки суицида в 1912 году.

Анна Сардановская (справа) и Маня Бальзамова, односельчанки Есенина

Они встречались и позже, когда в июне 1916-го Сергей, получив краткосрочный отпуск с военной службы, приезжал в родное село.

В июле 1916-го она ему писала: «Спасибо тебе, пока ещё не забыл Анны, она тебя тоже не забывает». Но через два года Сардановская вышла замуж и в апреле 1921-го умерла от родов. Один из друзей записал рассказ Есенина весной 1921-го, связанный с известием о смерти Сардановской: «У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Всё рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю её. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил».
 

В темной роще на зеленых елях
Золотятся листья вялых ив.
Выхожу я на высокий берег,
Где покойно плещется залив.

Много лет я не был здесь и много
Встреч веселых видел и разлук,
Но всегда хранил в себе я строго
Нежный сгиб твоих туманных рук.

Я бродил по городам и селам,
Я искал тебя, где ты живешь,
И со смехом, резвым и веселым,
Часто ты меня манила в рожь.

Безо шва стянулась в сердце рана,
Страсть погасла, и любовь прошла.
Но опять пришла ты из тумана
И была красива и светла.

В голосах обкошенного луга
Слышу я знакомый сердцу зов.
Ты зовешь меня, моя подруга,
Погрустить у сонных берегов.

Анне Сардановской посвящено и пленительное стихотворение Есенина «Не бродить, не мять в кустах багряных...»  (видеоклип)

«Когда-то у той вон калитки...»

В январе 1925 года Есенин пишет поэму «Анна Снегина». Не случайно эту вещь о 1917 годе, о революции в деревне, о своём дезертирстве, словом, поэму о времени, он назвал этим нежным женским именем. В основу её легло воспоминание об одной безответной, но счастливой любви его юности, о том времени, когда «у той вон калитки мне было 16 лет...»

Как ни странно, но истинное счастье любви поэт испытывал, когда эта любовь была как бы несостоявшейся, не материализовавшейся, не воплощённой в её грубые земные формы.
Основная загадка есенинской любовной лирики, может быть, и кроется в том, что при всей своей разгульной жизни, при всём хулиганстве, при всём том, что «много девушек я перещупал, много женщин в углах прижимал», - поэт не отдал тёмным страстям свою юношескую мечту об идеальном женском образе, созданном в самых целомудренных глубинах души.

«Весна». В. Борисов-Мусатов

Ещё в стихотворении «Сукин сын» он писал:

Но припомнил я девушку в белом,
для которой был пёс — почтальон...

Не у каждого есть свой близкий,
но она мне - как песня была,
потому что мои записки
из ошейника пса не брала...

И в «Анне Снегиной» продолжается эта ностальгическая тема:

Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет.
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: "Нет!"

Далекие милые были!..
Тот образ во мне не угас.
Мы все в эти годы любили,
Но мало любили нас.

Самые светлые воспоминания жили в душе поэта о тех женщинах, которые ласково говорили ему: «нет». Образ не женщины-любовницы увлекал его, не женщины-жены, а женщины-мечты, женщины-песни.

Светит месяц. Синь и сонь.
Хорошо копытит конь.
Свет такой таинственный,
Словно для Единственной —
Той, в которой тот же свет
И которой в мире нет.

Прототип главной героини поэмы — Лидия Ивановна Кашина, владелица поместья в Константиново.
 

Кашиной было 26 лет.

У неё был муж генерал и двое детей. А Есенину было всего 16.

Мать Сергея ворчала: «Не пара она тебе, нечего ходить к ней. Ишь, нашла, с кем играть!» В память о том лете 1917-го и о каком-то прощании, ведомом только ему одному, Есенин через год написал стихотворение, посвящённое Лидии Кашиной:

«Зелёная причёска...»  (видеоклип)

Лидия Кашина в отличие от героини «Анны Снегиной» никуда не эмигрировала. После того, как новая власть отобрала у неё усадьбу на Белом Яру, она переехала в Москву. Работала переводчицей, машинисткой, стенографисткой.

Об отношениях её с Есениным в то время можно судить по есенинскому письму осени 1918 года, адресованному А. Белому, вернее, по адресу на конверте: «Скатертный переулок 20. Лидии Ивановне Кашиной для Сергея Есенина».

Продолжение: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post198923171/
 

Зеленый цвет – символ финансовой энергии. Поэтому для обряда понадобятся симпатичные новенькие зеленые носочки. Их нужно вначале постирать, ведь вода смывает любую лишнюю информацию.

Читать далее…

Зима в качестве декоратора. Щедра на белила, не скупа на серебро. «Волшебницей зимой весь мир преобразован…» Сугробы, иней, снегопад — нехитрый набор меняет города до неузнаваемости или просто делает прекраснее.

Белое на белом. Белокаменный Суздаль в белом снегу. Древний город за свою историю пережил 1016 зим. Столица княжества просто обязана обладать величием. Суздалю царственность придают 200 памятников архитектуры. На улицах и сейчас конные повозки встречаются наравне с автомобилями. Дух древнего города сохраняют из столетия в столетие, что признало Юнеско, включив Суздаль в Список всемирного наследия.

27 декабря 1938 года погиб Осип Мандельштам.

Начало здесь

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,
И Гете, свищущий на вьющейся тропе,
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,
Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шопот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.

Нэ трэба

Осип Мандельштам был человеком культуры, её порождением. Это была его стихия. Когда стали строить каналы и осушать водоёмы, он был — как рыба, лишённая своей стихии. Эпоха культуры кончилась. Круг близких людей, для которых она была единственным кислородом, становился всё уже. Потом выкачали воздух. Пришли новые, те, что загадили Челлиниевские чаши Эрмитажа, сожгли библиотеку Блока, вознамерились разрушить старый мир до основанья. Им Мандельштам был чужд и враждебен.

Из нашей культуры десятилетиями вытравляли всё нестандартное, неординарное. Ещё Ленин некогда приравнял непонятность к антихудожественности. «Искусство принадлежит народу, - указал он. - Оно должно быть понятно массам». И простота становится для искусства обязательным требованием.

В то время, когда всё мировое искусство развивалось под знаком нарастающей сложности, когда в живопись приходили Пикассо, Дали, в поэзию — Рильке, Том Элиот, у нас усердно насаждалась простота, та, что хуже воровства. Результаты подобной политики не замедлили сказаться. Выросли поколения людей не просто не умеющих, а, что главное, не желающих понимать сложное искусство, сделав это своё непонимание предметом некой гордости. Помните, как на суде над Бродским так называемые «простые рабочие» вставали и говорили: «Я ничего не понял». Раз рабочий не понимает, значит, стихи плохие. Это был неотразимый аргумент.
Уже после гражданской войны молодые строители коммунизма стали энергично ставить культуру на место: в надстройку над базисом. Как-то, читая газеты, Мандельштам удивлённо сообщил жене: «Мы, оказывается, живём в надстройке». Его стали реже печатать: ведь надстройка должна укреплять базис, а стихи Мандельштама для этого не годились. Формула «народу это не нужно» однажды смешно прозвучала на украинском. В 1923 году Мандельштам пришёл в Киеве в отдел искусств за разрешением на свой вечер. Чиновник в вышитой рубахе отказал. А на вопрос «почему?» ответил равнодушно: «Нэ трэба». Это изречение стало потом в семье Мандельштамов поговоркой.
Полный порядок в надстройке был наведён в 1930 году, когда в газете «Большевик» появилось письмо Сталина, призывающее не печатать ничего, что бы не отвечало госзаказу. Мандельштам прочёл и сказал: «Опять «не треба», на этот раз окончательное». В стихотворении «1 января 1924 года» он пишет:

Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох,
Еще немного — оборвут
Простую песенку о глиняных обидах
И губы оловом зальют.

О, глиняная жизнь! О, умиранье века!
Боюсь, лишь тот поймет тебя,
В ком беспомощная улыбка человека,
Который потерял себя.

На лестнице Ламарка

Но ещё сильнее его протест против бездуховного детерминизма выражен в стихотворении, посвящённом знаменитому французскому натуралисту Жану Батисту Ламарку, развивавшему идеи об эволюции живой природы под воздействием внешней среды.

Жан Батист Ламарк

Ламарк располагал всё сущее по принципу лестничной иерархии: от Бога — к человеку, от человека — к четвероногим, птицам, рыбам, змеям, до самых низших организмов. Мандельштам рисует в этом стихотворении фантастическую картину нисхождения человека по ступеням эволюции живого мира.

Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.

К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням, по излогам
Сокращусь, исчезну, как Протей.

Роговую мантию надену,
От горячей крови откажусь,
Обрасту присосками и в пену
Океана завитком вопьюсь.

Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: природа вся в разломах,
Зренья нет — ты зришь в последний раз.

Он сказал: довольно полнозвучья,—
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.

И от нас природа отступила —
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в тёмные ножны.

И подъёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех…

Эта мрачная фантастическая картина по-своему сигнализировала об опасности, о зияющем под ногами человека провале в средневековье. Ю.Тынянов считал «Ламарка» гениальным пророчеством того, как человек перестаёт быть человеком. Это стихи о страшном падении живых существ, которые забыли Моцарта, отказались от мозга, зрения, слуха в этом царстве «паучьей глухоты». Это страшно, как обратный биологический процесс. «Человек-насекомое» - вот удел, который был определён нам хозяевами жизни. Да и нынешнее время заставляет не раз вспомнить «Ламарка».

«И меня срезает время...»

Мандельштам ощущал себя пленником умирающего 19 века, его «больным сыном», чувствовал себя потерянным в современности.

Холодок щекочет темя,
И нельзя признаться вдруг,-
И меня срезает время,
Как скосило твой каблук.

Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ,
И вершина колобродит,
Обреченная на сруб.

Поэт пытается оторваться от власти прошлого мира, называет ушедший век волчьим веком, а новый — веком-волкодавом, расчищающим дорогу для будущих светлых веков. Он подчёркивает свою непричастность к волчьему миру, волчьей породе.

За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей,
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе,
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
Мне в своей первобытной красе,

Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звезды достает,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет.

В этом стихотворении Мандельштам предсказал и грядущую ссылку в Сибирь, и свою физическую смерть, и своё поэтическое бессмертие.
В конце 1930 года поэт приезжает в Ленинград — город его детства и юности.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез... -

это стихотворение было напечатано в «Литературной газете» в 1932 году, а в 1945-м Илья Эренбург писал, что слышал, как его повторяла пожилая ленинградка, вернувшаяся после блокады. Как зловеще двусмыслен конец этого стиха:

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Они, эти гости, явятся в свой час, не в Ленинграде, в Москве, но он уже их ждал, он ясно видел свою судьбу. И не раз писал об этом:

Помоги, Господь, эту ночь прожить,
я за жизнь боюсь — за твою рабу...
В Петербурге жить — словно спать в гробу.

«В смешном бесстрашье, петушино диком...»

По возвращении в Москву в 1933 году Мандельштам получил неожиданный подарок: комнату в писательском доме по улице Фурманова с готовым стукачом за стеной.

Пастернак, приглашённый на новоселье, простодушно порадовался за собрата: «Ну вот, теперь и квартира есть, можно писать стихи». Мандельштам был в ярости. Никто не умел раздражать его так, как Борис Леонидович. Он не переносил жалоб на внешние обстоятельства, якобы мешающие писать стихи. Едва гость ушёл, Мандельштам в порыве негодования разделался с щедрым даром, полученным от властей, который молчаливо требовал от него ответного полона. В знак «благодарности» он написал:

Квартира тиха как бумага —
Пустая, без всяких затей, —
И слышно, как булькает влага
По трубам внутри батарей.

А стены проклятые тонки,
И некуда больше бежать,
И я как дурак на гребенке
Обязан кому-то играть.

Наглей комсомольской ячейки
И вузовской песни бойчей,
Присевших на школьной скамейке
Учить щебетать палачей...

Это проклятие квартире — выражение ужаса перед той платой, которую за неё требовали. Даром у нас ничего не давали. Ему чуждо всё, что несёт гибель душе.

Какой-нибудь изобразитель,
Чесатель колхозного льна,
Чернила и крови смеситель,
Достоин такого рожна.

Пайковые книги читаю,
Пеньковые речи ловлю
И грозное баюшки-баю
Колхозному баю пою.

И вместо ключа Ипокрены
Давнишнего страха струя
Ворвется в халтурные стены
Московского злого жилья...

Уже одного этого стихотворения было достаточно, чтобы тогда, в начале 30-х, расправиться с ним. О Мандельштаме говорили, что он «не от мира сего». Но он, как выяснилось, был именно от этого, «сего мира», в котором жил и погиб. Поэт салонный, элитарный, он оказался отзывчивее к народной судьбе, чем те, кто официально говорил от имени народа. В 1934 году он пишет стихотворение, которое стоило ему жизни, знаменитое стихотворение о Сталине, первым осмелившись выступить против вождя и начинающегося культа личности. До такой высоты из живущих тогда поэтов не поднимался никто.
Сколько сильных, смелых, прошедших царские ссылки и тюрьмы, воевавших на всех фронтах — не могли и подумать о таком поступке. Сколько поэтов, гордившихся своим романтическим прошлым, гражданским пафосом — не могли и заикнуться о чём-либо подобном. Как писал Е. Евтушенко в своей «Балладе о Мандельштаме»:

Не Маяковский с пароходным рыком,
не Пастернак в кокетливо-великом
камланье соловья из Соловков,
а Мандельштам с таким ребячьим взбрыком,
в смешном бесстрашье, петушино диком,
узнав рябого урку по уликам,
на морду, притворившуюся ликом,
клеймо поставил на века веков.

Эти невероятные стихи — не о себе — о нас, то есть обо всех и за всех:

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца...

Образ тирана, запечатлённого в этих 16 строчках, словно вырублен из цельного куска и по-своему монументален:

Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него - то малина
И широкая грудь осетина.

Эти стихи можно было бы поставить рядом с пушкинскими строчками:

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.

И лермонтовским: «страна рабов, страна господ...» Факт создания этого стихотворения был и несомненным политическим актом, и актом самоубийства.

Ворованный воздух

Но было бы упрощением считать, что именно оно навлекло погибель на Мандельштама. Этой темы он касался и раньше. Ещё в 1933 году он пишет стихотворение «Ариост», где были такие убийственные строки: «Власть отвратительна, как руки брадобрея». А ещё раньше — в 1930-м — была «Четвёртая проза», в которой он ставит диагноз нравственной деградации эпохе:
 « Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые -- это мразь, вторые -- ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю... Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей -- ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать -- в то время как отцы запроданы рябому черту на три поколения вперед».

Это писалось в 1930 году. Он должен был погибнуть ещё раньше.
Цветаева, ещё не знавшая тогда, что стихи сбываются, в феврале 1916 года предсказала трагическую судьбу Мандельштаму:

Ах, запрокинута твоя голова,
Полузакрыты глаза — что?— пряча.
Ах, запрокинется твоя голова —
Иначе.

Голыми руками возьмут — ретив! упрям!
Криком твоим всю ночь будет край звонок!
Растреплют крылья твои по всем четырем ветрам!
Серафим!— Орленок!

Мандельштам погиб не потому, что оставался в Москве, не убежав в медвежий угол, но потому, что был обречён на гибель, и никакие оды вождю уже не могли спасти его. Как поэт, внутренний диссидент, при всей своей инфантильности он подсознательно понимал свою обречённость. Не случайно ещё в 1922 году, в статье о Блоке Мандельштам заметит, что «душевный строй поэта располагает к катастрофе».
Судьба Мандельштама — едва ли не самая драматическая в русской литературе советского периода. Не потому, что ему выпал жребий более ужасный, чем многим другим его собратьям. Трагическая развязка его судьбы была такой же, как у Бабеля, Пильняка, Артёма Весёлого, Ивана Катаева — всех не перечислишь. Отличался от них Мандельштам тем, что был он, пожалуй, из них самым независимым, самым нетерпимым.

«Нетерпимости у О.М. Хватило бы на десяток писателей», - замечает в своих воспоминаниях вдова поэта. В тот самый год, когда Пастернак «мерился пятилеткой» и пытался идти в ногу с веком («но разве я не мерюсь  пятилеткой, не падаю, не подымаюсь с ней»), Мандельштам открыто провозглашал готовность принять мученический венец: «запихай меня лучше, как шапку, в рукав // Жаркой шубы сибирских степей».

Пётр Белов. Пастернак.

В отличие от Пастернака, Мандельштама ощущение своего социального отщепенчества не пугало. Наоборот, оно давало ему силу, помогало утвердиться в столь необходимом ему сознании своей правоты. Он называл себя «непризнанным братом, отщепенцем в народной семье». В категорию ненаших, пасынков России неизменно попадали лучшие её сыны. Мандельштам был ненашим в квадрате: поэтом и евреем.

Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
и ни одна звезда не говорит. -

таков диагноз, поставленный поэтом постреволюционной России. Г. Струве писал: «В поэзии Мандельштама зазвучал голос отщепенца, знающего, почему он отщепенец, и дорожащего этой своей позицией».
Политических вождей 20 века влекла поэзия. Бухарин был поклонником Пастернака, полемизировал печатно с Троцким, который был поклонником Есенина. Сталин взял себе Маяковского. И только Мандельштаму не нашлось мецената. Он был чужд властям.
В период кровавых чисток, когда газеты пестрели заголовками: «Смерть врагам народа», под которыми стояли подписи уважаемых писателей — ни в одной карательной резолюции нет подписи Мандельштама. Мы не найдём его имени среди авторов известной позорной книжки, славящей рабский труд заключённых на Беломорканале. Мандельштам был одним из немногих, кто не дал себя задурить. И когда его друг Зенкевич съездил на этот канал и написал похвальные стихи во славу, Мандельштам стал называть его "Зенкевичем-канальским"

«Поэзию у нас уважают. За неё убивают»

Пугливый от природы, как заяц, в свои часы он — смелый до отчаяния, смелый из благородства. Когда чекист Блюмкин стал хвалиться перед ним списком людей, подлежащих расстрелу — мол, все они в его власти — Мандельштам вырвал у него из рук этот список и бросил в камин, а когда разъярённый Блюмкин выхватил пистолет — с криком бросился бежать: «Он меня убьёт!» Пересказывая эту историю, почему-то упор делали на бегстве Мандельштама, якобы доказывавшем его трусость.

            Яков Блюмкин

Пил Блюмкин, оттирая водкой краги
от крови трупов, сброшенных в овраги,
а рядом — с рюмкой плохонькой малаги
стихи царапал, словно на колу,
поэт в припадке страха и отваги
и доверял подследственной бумаге
то, что нельзя доверить никому.

Все умники, набив пайками сумки,
прикинулись тогда, что недоумки,
а он ушёл в опасные задумки,
не думать отказавшись наотрез.
Трусливо на столах дрожали рюмки,
когда хвастливо тряс убийца Блюмкин
пустыми ордерами на арест.

Не те, кто красовался в портупеях,
надеясь на бессмертье в эпопеях, -
а Мандельштам, витавший в эмпиреях,
всегда ходивший чудиках-евреях
и вообще ходивший налегке,
спасая совесть — глупую гордячку,
почти впадая в белую горячку,
вскочил и вырвал чьих-то жизней пачку,
зажатую в чекистском кулаке.

(Из «Баллады о Мандельштаме» Е.Евтушенко)

В 1918 году он схватился с Блюмкиным, вырывая у того список на расстрел. Позже вместе с Ларисой Рейснер отправился к Дзержинскому, спасая от расправы незнакомого ему искусствоведа. В 1928-м, случайно узнав о предстоящем расстреле пяти стариков - банковских служащих, метался по Москве, требуя отмены приговора. Явился к Бухарину. Приговор в конце концов отменили, и Николай Иванович счел долгом известить об этом поэта телеграммой в Ялту. Хороша трусость.
Мандельштам не раз говорил жене: «Чего ты жалуешься? Поэзию уважают у нас. За неё убивают. Только у нас. Больше нигде».
Первый раз поэт был арестован в ночь с 13 на 14 мая 1934 года. При аресте присутствовала Ахматова, которая опишет потом эту страшную ночь в стихотворении «Воронеж»:

А в комнате опального поэта
дежурят страх и Муза в свой черёд.
И ночь идёт,
которая не ведает рассвета...

Опишет эту ночь ареста и Александр  Галич в своей песне «Возвращение на Итаку»:

В наш век на Итаку везут по этапу.
Везут Одиссея в телячьем вагоне...

http://www.youtube.com/watch?v=lO5tkeutB9Q (видеоклип в исполнении А.Галича)

«Губ шевелящихся отнять вы не смогли»

Мандельштама не расстреляли тогда сразу. Причиной этого «чуда» была фраза Сталина: «изолировать, но сохранить». Сталин понимал, что убийством поэта действие стихов не остановишь. Стихи уже распространялись в списках, передавались изустно. Убить поэта — это самое простое. Он хотел заставить Мандельштама написать другие стихи. Стихи, возвеличивающие Сталина. Вождь хотел, чтобы перед судом далёких потомков поэт выступил бы свидетелем его, Сталина, исторической правоты. Поэтому и пытал Пастернака по телефону: «Он мастер? Мастер?» Ему важно было в этом убедиться.

Мандельштама держали в Воронеже как заложника. Началась травля поэта, разносы в газетах. Называли троцкистом, «участником банды», писали, что его поэзия «вносит дух маразма и аполитичности». Местный воронежский поэт напечатал памфлет на Мандельштама:

...Буржуазен, он не признан,
нелюдимый, он чужак.
И побед социализма
не воспеть ему никак.

Жизнь в Воронеже была тяжёлой. Заработки кончились. Знакомые на улицах отворачивались или глядели, не узнавая. С 33-го года он был лишён возможности печататься.

Наташа Штемпель — воронежская знакомая Мандельштамов— запомнила случай, когда поэт пытался прочесть по телефону-автомату свои новые стихи следователю НКВД: «Нет, Вы слушайте, слушайте! Мне больше некому читать!» Слушателей было мало, к читателю его не допускали. В «Четвёртой прозе» Мандельштам назовёт это «литературным убийством». В это время он пишет стихотворение:

Куда мне деться в этом январе?
Открытый город сумасбродно цепок...
От замкнутых я что ли пьян дверей? –
И хочется мычать от всех замков и скрепок.

И переулков лающих чулки,
И улиц перекошенных чуланы,
И прячутся поспешно в уголки
И выбегают из углов угланы...

И в яму, в бородавчатую темь
Скольжу к обледенелой водокачке,
И, спотыкаясь, мертвый воздух ем,
И разлетаются грачи в горячке.

А я за ними ахаю, крича
В какой-то мерзлый деревянный короб:
– Читателя! советчика! врача!
На лестнице колючей – разговора б!

Это какая улица?
Улица Мандельштама.
Что за фамилия чертова -
Как ее ни вывертывай,
Криво звучит, а не прямо.

Мало в нем было линейного,
Нрава он был не лилейного,
И потому эта улица,
Или, верней, эта яма
Так и зовется по имени
Этого Мандельштама...

А вот эта самая улица-яма, о которой писал поэт:

В 1937-м в воронежской ссылке у него был шанс ухватиться за соломинку. Его заставили прочесть доклад об акмеизме, организаторы надеялись, что он отступится от Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Но Мадельштам сказал:
- Я не отрекаюсь ни от живых, ни от мертвых.

Самым загадочным, многозначительным произведением, написанным в Воронеже, многие исследователи считают «Стихи о неизвестном солдате», - произведение, соединившее в себе реальное и фантастическое, антивоенный пафос — с метафорическим осовоением теории Энштейна, связанное с идеями Ломоносова, Державина, Хлебникова, Джойса, европейской поэзией 20 века. «Стихи о неизвестном...» - это и оратория, и своеобразный реквием, плач по мёртвым и по себе, настоящая симфоническая поэма, из которой можно вычитать и грядущую мировую бойню, и создание атомного оружия, и даже атомную войну. С потрясающей силой поэт выразил сознание своего родства с миллионами безвестных жертв века-волкодава, сознание кровной связи своей судьбы с их судьбою:

Миллионы убитых задешево
Протоптали тропу в пустоте, —
Доброй ночи! всего им хорошего
От лица земляных крепостей!

Неподкупное небо окопное —
Небо крупных оптовых смертей, —
За тобой, от тебя, целокупное,
Я губами несусь в темноте —

За воронки, за насыпи, осыпи,
По которым он медлил и мглил:
Развороченных — пасмурный, оспенный
И приниженный — гений могил.

...Наливаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком:

— Я рожден в девяносто четвертом,
Я рожден в девяносто втором... —

И, в кулак зажимая истертый
Год рожденья — с гурьбой и гуртом
Я шепчу обескровленным ртом:

— Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году — и столетья
Окружают меня огнем.

Марк Шагал. Война

В этих стихах — непреложная уверенность в том, что и его — раньше ли, позже — не минет чаша сия. При всей сложности и загадочности этой мандельштамовской вещи, главный её эмоциональный настрой сводится к его знаменитой реплике, которую приводит Ахматова: «Я к смерти готов». Миллионы убитых задёшево протоптали тропу, по которой и ему предстоит пройти свой последний крестный путь.

«То был не я, то был другой»

Когда в 1937 году Мандельштамы вернулись в Москву, их квартира оказалась занята человеком, писавшим на них доносы. Разрешения остаться в столице поэт не получил. Работы не было. Он был на грани самоубийства.

Он поседел, его мучила астма. В 46 лет он производил впечатление глубокого старика.
Сталин ломал и более сильных людей. А Мандельштам вовсе не принадлежал к числу самых сильных. Доведённый до отчаяния, загнанный в угол, он решил попытаться спасти свою жизнь ценой нескольких вымученных строк. Он решил написать ожидаемую от него «Оду Сталину». Надежда Мандельштам вспоминала: «Каждый день он садился за стол и брал в руки карандаш... Просто Федин какой-то...» Не проходило и часа, как тот вскакивал и начинал проклинать себя за отсутствие мастерства. Он не был «мастером». Он был поэтом. Он ткал свою поэтическую ткань не из слов.
В конце концов долгожданная ода появилась на свет. Но чтобы написать такие стихи — не нужно было быть Мандельштамом.

И шестикратно я в сознаньи берегу,
Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы,
Его огромный путь — через тайгу
И ленинский октябрь — до выполненной клятвы...

Это был не он. Эта ода сломала его. Он утратил сознание своей правоты, которое всегда у него было абсолютным («Поэзия есть сознание своей правоты», - утверждал Мандельштам).
Он пишет примиренческие стихи, оправдывающие действительность: «я должен жить, дыша и большевея», «и, как в колхоз идёт единоличник, я в мир вхожу, и люди хороши». Это он пишет в 37 году! И это пишет человек, который первым позволил себе открытый бунт, кто проклял сияющие голенища «кремлёвского горца»!
Надежда Яковлевна считала эти настроения последствием травматического психоза, который перенёс поэт после ареста. Можно, конечно, считать это болезнью. Но тогда придётся признать, что болезнь эта была чрезвычайно широко распространена. Очень трудно жить человеку с сознанием, что вся рота шагает не в ногу, и только он один знает истину. Особенно, если эта «рота» - весь многомиллионный народ. Очень мучительно ощущать своё социальное одиночество, даже если в основе его лежит знание истины.

Но это был уже не Мандельштам. Он и сам сознавал это. «Нет, никогда ничей я не был современник, То был не я, то был другой». Это было как помрачение рассудка. После написания злополучной оды он скажет:

Скучно мне, моё прямое
дело тараторит вкось -
по нему прошлось другое,
надсмеялось, сбило ось.

Он потерял себя, свой внутренний стержень.

Нет, не спрятаться мне от великой муры
За извозчичью спину — Москву,
Я трамвайная вишенка страшной поры
И не знаю, зачем я живу.

В марте 1938-го Литературный фонд даёт Мандельштаму путёвку в подмосковный дом отдыха Саматиху. Там 2 мая его ждёт арест, затем — лагерь и смерть.
Это письмо я не могу читать без слёз:

«Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет.
Осюша - наша детская с тобой жизнь - какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь.
Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом, и его едят вдвоем? Наша счастливая нищета и стихи. Эти дни, эти беды - это лучшее и последнее счастье, которое выпало на нашу долю.
Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка - тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой слепой поводырь...
Мы, как слепые щенята, тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье, как мы всегда знали, что именно это счастье.
Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному - одной. Для нас ли — неразлучных - эта участь? Мы ли - щенята, дети, ты ли, ангел - ее заслужил? Я не знаю ничего. Но я знаю всё, и каждый день твой и час, как в бреду, мне очевиден и ясен.
Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня. Знаешь ли, как люблю. Я не успела сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе... Ты всегда со мной, и я - дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, - я плачу, плачу, плачу.
Это я - Надя. Где ты?
Прощай. Надя».
Когда писалось это письмо, Мандельштам был ещё жив. Но вскоре вернулась её посылка с тёплыми вещами - «за смертью адресата».

«О небо, небо, ты мне будешь сниться»

Всю жизнь искала Надежда Мандельштам ответ на вопрос, где и как погиб её муж, кто написал на него донос. Она, к сожалению, так этого и не узнала. Разгадка пришла полвека спустя. Автором доноса на поэта, а значит, его опосредованным убийцей был генеральный секретарь Союза писателей СССР Владимир Ставский.

Владимир Ставский

Это он в ответ на просьбу поэта дать ему какую-нибудь работу вместо помощи написал на него донос Ежову, где обвинял в том, что друзья литераторы поддерживают поэта, собирают для него деньги, делают из него «страдальца», что сам Мандельштам «лично обходит квартиры и взывает о помощи». Но этого было мало, чтобы казнить. Он добавляет: «по имеющимся сведениям Мандельштам сохранил антисоветские взгляды». Уже теплее. И вот наконец та фраза, которая стоила поэту жизни: «В силу своей психологической неуравновешенности Мандельштам способен на агрессивные действия. Считаю необходимым подвергнуть аресту и изоляции». К доносу Ставский приложил отзыв на стихи поэта Петра Павленко, автора хрестоматийного романа «Счастье», который прятался в шкафу во время допроса Мандельштама и злорадно описывал потом, как с него спадали брюки, как он смешно их подхватывал и как был жалок в своём страхе. В отзыве тот напишет, что стихи Мандельштама не представляют никакой ценности, что «язык стихов сложен, тёмен и пахнет Пастернаком».

Пётр Павленко

Мандельштамам были даны путёвки в дом отдыха, как выяснилось, для того, чтобы там удобнее было арестовать, не утруждая агентов поисками кочевого бездомного поэта. Это была западня. А наивный Мандельштам так радовался этим путёвкам. Говорил: «Значит, мне поверили», строил планы, кипел новыми замыслами... В ту ночь его увели. Им с женой не дали даже проститься — им, не разлучавшимся ни на минуту.

Следствие было формальным. Мандельштам был чист, вины не признал. Впрочем, никаких конкретных обвинений ему и не предъявили, в этом не было нужды. В ту пору он подлежал расправе за одну только «анкету», чуть ли не по каждому пункту: родился в Варшаве, еврей, беспартийный. Сын купца. Судим.

.

Последняя тюремная фотография поэта из его личного дела.

Мандельштам в кожаном пальто с чужого плеча — подарок Эренбурга. Обречённый взгляд усталого, испуганного человека, у которого отобрали всё — книги, жену, работу, свободу, а скоро отнимут и последнее — жизнь.
Мандельштам умер в далёком пересыльном лагере «Вторая речка» под Владивостоком 27 декабря 1938 года.

Лагерь «Вторая речка». В 30-е и в 60-е годы

О, небо, небо, ты мне будешь сниться!
Не может быть, чтоб ты совсем ослепло,
И день сгорел, как белая страница:
Немного дыма и немного пепла.

Мандельштам читает свои стихи: http://www.youtube.com/watch?v=KT8MIOrdlCc

Смерть Мандельштама

Надежда Мандельштам после смерти мужа вела жизнь затравленного зверя — скиталась по городам, скрывалась у друзей, вечно в нужде, в страхе ареста. Она хотела выжить, чтобы сохранить наследие поэта, донести его до нас. И это ей мы обязаны, что сейчас читаем его стихи и прозу. Умерла она в декабре 1980-го.

А инициатор и организатор ареста В. Ставский был награждён орденом «Знак почёта». Его содоносчик и тайный соглядатай на допросе П. Павленко — орденом Ленина.
Ставский в 43-м погиб на фронте. Благодаря этому факту его пытались оградить от нападок прессы. Но это ничего не меняет по сути. Остался бы жив — продолжал бы доносить на своих. Чем кончил бы — неизвестно.
Раньше, рассказывая о последних минутах жизни Мандельштама, приводили рассказ В. Шаламова «Шерри-бренди», в котором писатель на основе своего лагерного опыта художественно домысливал смерть поэта. Много было легенд, мифов. Говорили, что якобы Мандельштам читал стихи уголовникам, и те за это бросали ему огрызки еды. Даже был приписан куплет к знаменитой «Песне о Сталине» на стихи Юза Алешковского:

Для Вас открыт в Москве музей подарков,
сам Исаковский пишет песни Вам.
А нам читает у костра Петрарку
фартовый парень Ося Мандельштам.

Теперь, наконец, появилась возможность рассказать, как это было на самом деле.
Спустя полвека объявился нечаянный свидетель последних дней поэта — Юрий Илларионович Моисеенко.

После 12 лет лагерей он так был напуган пережитым, что никогда и нигде, даже в семье, не говорил об этом. Но вот прочёл в газетах о 100-летнем юбилее Мандельштама, и всплыл в его памяти блаженный жалкий старик, который «жил внутри себя» и которого называли «поэт». Не сразу, но всё же решился написать Моисеенко в «Известия». Так появилась там в 1993 году статья Э. Поляновского «Смерть Осипа Мандельштама», благодаря которой мы всё теперь знаем.
Моисеенко был соседом Мандельштама по нарам. Вот что он вспоминал о его смерти:
«Был сыпной тиф, нас заедали вши. Больных уводили, и больше мы их не видели. За несколько дней до Нового года нас утром повели в баню, на санобработку. Но воды там не было никакой. Велели раздеваться и сдавать одежду в жар-камеру. А затем перевели в другую половину помещения в одевалку, где было ещё холоднее. Пахло серой, дымом. В это время и упали, потеряв сознание, двое мужчин, совсем голые. К ним подбежали держиморды-бытовики. Вынули из кармана куски фанеры, шпагат, надели каждому из мертвецов бирки и на них написали фамилии: "Мандельштам Осип Эмильевич, ст. 58, срок 10 лет..."

Последним, кто видел поэта, - был ленинградец Дмитрий Михайлович Маторин.
- Прежде чем за носилки взяться, я у напарника спросил: "А кого несем-то?" Он приоткрыл, и я узнал - Мандельштам!.. Руки были вытянуты вдоль тела, и я их поправил, сложил по-христиански. И вот руки мягкие оказались, теплые и очень легко сложились. Я напарнику сказал еще: "Живой вроде..." Несли мы его к моргу, в зону уголовников. Там нас уже ждали два уркача, здоровые, веселые. У одного что-то было в руках, плоскогубцы или клещи, не помню. Они вырывали у мертвецов золотые коронки».

Эта смерть потрясла всех. На неё откликнулись многие поэты. Борис Чичибабин, сам 20 лет просидевший в сталинских лагерях, писал:

Жизнь — кому сито, кому — решето,
всех не помилуешь.
В осыпь всеобщую вас-то за что,
Осип Эмильевич?

Михаил Дудин:

Он был рождён не для тюрьмы,
а умер около параши,
там, на краю полярной тьмы,
где даже страх уже не страшен.

В тюрьме холодной, как сугроб,
душа от тела отлетела.
И вши к нему на гордый лоб
сползли с измученного тела.

Изгой и пасынок судьбы
унёс с собой свои печали.
И телеграфные столбы
об этой смерти промолчали.

Он был высокой правде рад
и прожил жизнь свою поэтом.
И перед жизнью виноват
был только в этом, только в этом.

«Народу нужен стих таинственно-родной»

Из воспоминаний Моисеенко мы узнали об Иване Никитиче Ковалёве, благовещенском пчеловоде, добром, смиренном, малограмотном человеке, который не прочёл ни одной строчки своего соседа по нарам, но, как верная русская няня, до последнего дня кормил больного поэта с рук. Мы узнали о приморском краеведе, историке Валерии Маркове, который нашёл могилу Мандельштама, вернее, место, где она была. А потом прошёл все склоны Второй речки, отмерил расстояние от бывшего пересыльного лагеря (там сейчас флотская часть) до каменного карьера, где заключённые сами копали могилы.

До весны поэт вместе с другими усопшими лежал непогребённый. Затем был похоронен в братской могиле. Сейчас на этом месте пролегает улица Вострецова, здесь разбит бульвар, построены жилые дома. Могилы Мандельштама нет, как нет могил Леонардо да Винчи, Моцарта. Вспоминаются его строки:

Не мучнистой бабочкою белой
в землю я заёмный прах верну.
Я хочу, чтоб мыслящее тело
превратилось в улицу, страну.

В управлении культуры Воронежа в этом году в очередной раз рассматривался вопрос «о переименовании одной из улиц города в честь поэта О. Мандельштама». (Ещё в начале перестройки, помню, кто-то из их руководства выступал по ТВ, клятвенно обещая это сделать). Прошло почти четверть века, и вот - новое заседание и очередная резолюция: «После бурного обсуждения было принято решение: «С учетом мнения жителей... вопрос о присвоении одной из улиц Воронежа имени О. Э. Мандельштама отложить. Комиссия по культурному наследию намерена вернуться к рассмотрению этого вопроса...» А воз и ныне там... А вот улица имени П. Павленко, писавшего на поэта донос, в Москве есть. Кстати, та, на которой сейчас находится музей Пастернака.

Когда-то Мандельштам писал:

Народу нужен стих таинственно-родной,
Чтоб от него он вечно просыпался
И льнянокудрою, каштановой волной —
Его звучаньем — умывался.

Именно такими, «таинственно-родными» стали для нас стихи Осипа Мандельштама. Как ни уверяли народ, что такие стихи ему «не треба», народ, - вернее, лучшая его часть, со временем разобрался, что к чему. Ахматова в дневнике писала: «И дети не оказались запроданными рябому чёрту, как их отцы. Оказалось, что нельзя запродать на три поколения вперёд. И вот настало время, когда эти дети пришли, нашли стихи О. Мандельштама и сказали: «Это наш поэт».

Памятник О.Мандельштаму в Воронеже

Полностью мою лекцию об Осипе Мандельштаме можно послушать здесь: http://rutube.ru/tracks/3838633.html?v=c1a08e5ae2f9948ac5af382cf60c9c94

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/64081.html

Моя подборка на сайте "Общественное мнение": http://www.om-saratov.ru/blogi/25-december-2015-i32256-antologiya-saratovskoi-poe

❄ ❅ ❆ ❇  С наступающим Новым Годом! ❈ ❉ ❊ ❋

 "Маленький принц"

(иврит-русский)
 

"Винни-Пух"
 

"Три мушкетера"
 

Сборник

популярных сказок
 

Рассказы, основанные

на библейских сюжетах
 

Полтора десятка

детских книг
 

Слова песен на стихи Натана Альтермана
 

Стихи Александра Пэна и других авторов
 

Недельные главы Торы в пересказе
 
 

Собрал shaulreznik 

Перед вами прописные буквы иврита. Справа от каждой буквы указана ее печатная версия.

В каждой прописной букве обозначена исходная точка, с которой следует писать букву и направление стрелочкой.

Лучший способ запомнить прописные буквы – это писать их много раз.

Конечные буквы прописью

Уроки чтения и письма

Алфавит: печатные буквы

• Как читать
• Алфавит – прописные буквы

Уроки с изучением частей речи в иврите

Местоимения

• Род и число
• Существительные и прилагательные
• Числительные
• Артикль
• У кого есть, а у кого нет?
• Урок – повторение
• Глаголы – настоящее время
• Предлоги ל и ב
• Урок – повторение
• Числа 11-19
• Предлог של
• Формы предлога ל
• Формы предлога של
• Числа 20-100
• Урок – повторение

Биркат hамазон — молитва после трапезы с хлебом

Сказано в Торе: «И будешь есть, и насытишься, и благословишь Господа, Бога твоего!» На основании этого наши мудрецы установили заповедь о благословениях на пищу. Произнося благословения до и после еды, мы тем самым признаем, что пропитание зависит от Творца, и нам следует благодарить Его за всякую пищу. Благословение также помогает нам осознать, что еда — это не самоцель, а средство, поддерживающее в нас силы для служения Творцу. Учили наши мудрецы: тот, кто читает молитву Биркат hамазон радостно и от всей души, удостоится благословения во всех своих делах.

Молитва Биркат hамазон состоит из пяти разделов: hазан («питающий»), эрэц («земля»), бонэ Йерушалаим («восстанавливающий Иерусалим»), hатов вэhамэтив («добрый и творящий добро») и hарахаман («милосердный»).

***
Прочитайте меня как строку между строк,
как прозрачный намёк, молчаливый упрёк.

Как открытая книга — ладони у лба –
нараспашку пред вами душа и судьба.

Незатейливый слог и нехитрый сюжет,
ничего в ней такого особого нет.

Незаметен неброский её переплёт.
Я писала ту книгу всю жизнь напролёт.

Все слова её немы и строчки слепы.
Не вместить ей несжатого поля судьбы.

Лист дрожит на ветру, как пустое жнивьё.
Ваши пальцы ещё не касались её.

Что там дальше? Разлука? Счастливый конец?
Или выжженный пепел разбитых сердец?..

Будет сказка банальной, классической грусть.
Пусть известно заранее всё наизусть,

я пишу, не жалея страниц о любви,
слов, нашёптанных Богом, забытых людьми,

полных шёпота леса и жара огня...
Прочитайте, поймите, простите меня!

***
  Стихи, стихи... А в жизни — как придётся.
  Ныряю в это лето, словно в Лету.
  И, может быть, мне счастье улыбнётся
  на циферках трамвайного билета.

  Трамвайное игрушечное счастье,
  как часто ты меня манило пальцем,
  бумажные раскидывая снасти,
  но я предпочитала ехать зайцем.

  Лучи зари давно уже погасли.
  Рисунок звёзд похож на милый почерк.
  Не получилась жизнь — ну и Пегас с ней.
  Ведь главное — что было между строчек.

***
Не стихи, а жалобная книга.
Мерно кружат жизни жернова.
В ожиданьи творческого мига
бродят беспризорные слова.

В этот раз природа промолчала,
нужных слов для сердца не найдя.
Никакой надежды не звучало
в похоронной музыке дождя.

В облаках, безжизненных, как вата,
как в душе, где пусто и темно –
осени намёк холодноватый
на весну, что минула давно.

Опускаю веки, словно шторы, –
не хочу я видеть этот день,
и речей, что выросли из сора,
ощущать пустую дребедень.

Нам бы объясниться на наречьи –
как там у поэта ? – «Скрым-тым-ным...»
Наше междуречье. Междувстречье
между этим светом и иным.

В памяти окно протаю снова:
заструится поднебесный свет,
и увижу мальчика родного
в человеке неизвестных лет.

Так, бывает, в улице нездешней
вдруг узнаешь прошлого черты,
будто бы в далёкой жизни прежней
здесь уже жила однажды ты.

***
На волнах лодочка качается,
струится свет из облаков.
И речь реки легко читается
меж строк похожих берегов.

Мне внятны ропоты и чаянья
ручьёв и водосточных труб,
красноречивое молчание
цветочных приоткрытых губ.

Звеня монистами и бусами,
венок сонетов лес совьёт,
и птичья песенка стоустая
свою морзянку отобьёт.

Как будто всем им свыше велено
утешить, оберечь, спасти,
укрыть волной, лесною зеленью,
на крыльях в небо унести.

Погоня за родными душами?
За альтер эго, визави?
Всего-то надо лишь прислушаться
и понимать язык любви.

***
Рисунок дня. Небрежный росчерк буден.
Заветный вензель на стекле судьбы.
Подарок фей. Кофейный штрих на блюде.
Что сбудется из этой ворожбы?

Ещё одна иллюзия издохнет.
Одною болью больше будет в срок.
Не сбудется судьба моя — и бог с ней.
Ведь главное — что было между строк.

Обычно в жизни бывает наоборот: что-то звучащее как правда на поверку оказывается ложью. Но в этой подборке мы решили пойти от обратного. Здесь собраны настолько удивительные и невероятные факты, что кажется будто такого не может быть в принципе, однако, всё это истинная правда.

Наверняка, в мире не найдется человека, который никогда не слышал о Соборе Парижской Богоматери.  Воспетый писателями, поэтами и композиторами, Нотр-Дам де Пари возвышается над городом, привлекая к себе не только своей архитектурой, но и многочисленными легендами, овевающими его. Возведенный на месте языческого святилища, Собор является превосходным образцом готического стиля в архитектуре, так популярного во Франции…   Читать далее

Начало здесь

Любовь в старости. Возможна ли она?..

О, эта летняя прохлада!
О, это зимнее тепло!
Какая горькая отрада,
когда нежданное пришло.

Люблю, когда всё против правил:
слеза в глазах у гордеца,
бессребренность у тех, кто грабил,
улыбка хмурого лица.

Привычное не удивляет.
Ценнее то, что не с руки,
что словно чудо нас цепляет
наперекор и вопреки.

О неожиданности свежесть!
Как снег на голову весной,
Сезамова засова скрежет,
любовь в обнимку с сединой!

Это чувство привычно ассоциируется с юностью, свежестью. И если любовь молодой девушки к человеку в годах сейчас уже никого не удивляет, то любовь к старой женщине представляется по меньшей мере неестественной, неправомочной. Охлаждение мужа, измена, уход к молодой сопернице, как в случае с Натальей Крандиевской и А.Толстым — история вполне типичная... Но нет правил без исключений. Таким счастливым исключением стала любовь Георгия Иванова и Ирины Одоевцевой, которые последние годы совместной жизни провели в Доме престарелых на юге Франции.

Ирина Одоевцева

Ирина Одоевцева умела быть счастливой и в старости, и всегда говорила: "Возраста не существует". До 90 лет она оставалась Женщиной: маникюр, духи, туфли на высоком каблуке... В 80 лет раскатывала по Парижу в собственном автомобиле, и у неё были ещё поклонники и обожатели. Она не молодилась, она была молодая. Георгий Иванов любил её до конца жизни и всегда восхищался ею. Говорил: "Если бы ты даже превратилась в жабу, я бы всё равно тебя любил, носил бы за пазухой и был счастлив..." Он продолжал любить жену и в старости с той же страстью, мучительной нежностью и тоской, что и в молодые годы. И в его поздних, предсмертных стихах ему удалось с удивительной непосредственностью и убедительностью передать то мучение любви, сплетённое со счастьем, то "блаженство и безнадежность", которые в старости, по Тютчеву, может быть, и обостряются до крайности, но по существу друг от друга неотделимы:

В этом томном, глухом и торжественном мире — нас двое,
больше нет никого. Больше нет ничего. Погляди:
потемневшее солнце трепещет, как сердце живое,
как живое влюблённое сердце, что бьётся в груди.

Для чего, как на двери небесного рая,
нам на это прекрасное небо смотреть,
каждый миг умирая и вновь воскресая,
для того, чтобы вновь умереть.

Для чего этот лёгкий торжественный воздух
голубой средиземной зимы
обещает, что где-то  —  быть может, на звёздах —
будем счастливы мы.

Утомительный день утомительно прожит,
голова тяжела, и над ней
розовеет закат — о, последний, быть может, —
всё нежней, и нежней, и нежней...

Конечно, после Г. Иванова приводить свои стихи — бестактность и кощунство, но всё же осмелюсь процитировать и кое-что своё на эту тему, тему многолетней любви, пронесённой сквозь годы:

В волосах — ни сединки, в глазах — ни грустинки,
и ни капли горчинки в горячей крови.
Я прошу тебя, жизнь: не меняй ту пластинку,
пусть закружит нас вальс вечно юной любви.

Всё, что бредило, зрело во мне и бродило,
лишь сумятице сердце прикажет: нахлынь! —
то теперь до последней морщинки родимо,
и качает меня твоей ласки теплынь.

***
Никто уже не смотрит вслед,
а было время — оборачивались.
Как сбросить нам заклятье лет,
в царевен снова оборачиваясь?

И, кажется, рецепт простой:
целуй меня, целуй сто раз, молю,
и стану, словно в сказке той,
я Василисою Прекрасною.

***
Как трудно оставаться тою,
к которой ты привык давно:
с летящей прядью золотою,
слепящей юной красотою,
дурманящею, как вино.

Года подсунули подмену...
Но в сутках есть волшебный час,
когда я снова, как из пены,
предстану юной и нетленной,
незаменимой, неразменной —
в лучах твоих влюблённых глаз.

***
Лелею в памяти, лелею
и греюсь, нежась и кружась.
Тобой по-прежнему болея,
лелею в мыслях ту аллею,
где шли мы, за руки держась.

Как будто бы в преддверье рая
глаза ласкает синева.
Лелею, холю, обмираю,
как бусинки, перебираю
твои бесценные слова.

Украшу губы поцелуем,
в ушах — два шёпота ночных...
Да, вот такую, пожилую,
любить взахлёб, напропалую...
Как терпят нас в мирах иных,

завистливо взирая сверху
на жаром пышущий очаг,
который и за четверть века
не остудил ещё ночлега,
не оскудел и не зачах!

Вот так бы и в минуту злую,
когда покинет бог огня,
судьбе пропевши аллилуйю,
поставить точку поцелуя
в конце угаснувшего дня.

В 92 года Ирина Одоевцева вернулась из Франции в Россию, в свой родной Петербург, единственная, кажется, из всех поэтов-эмигрантов, осуществив мечту, выраженную Бродским: "На Васильевский остров я приду умирать". Её спрашивали корреспонденты: "Как Вы смогли в таком возрасте решиться на такой шаг, так круто изменить свою жизнь?" — "Только в таком возрасте и можно рискнуть!" — шутила она.

Ирина Одоевцева на встрече с читателями (Ленинград, 1987)

"Как Вы смогли пережить своё возвращение в этот город, где прошла Ваша юность? Как у Вас не разорвалось сердце от картин былого?" Одоевцева отвечала: "Я полностью отрешилась от прошлого. Да, оно было, но сейчас его нет. Я живу только сегодняшним днём. И я счастлива".
Умерла она 14 октября 1990 года в возрасте 95 лет, прожив три года на родине. Вот строки одного из последних её стихотворений:

Хоть, бесспорно, жизнь прошла,
песня до конца допета,
я всё та же, что была:
и во сне, и наяву
с восхищением живу.

В женской поэзии тему старости затронула и прекрасно раскрыла Инна Лиснянская, которой сейчас уже  85.

Два брачных бражника, чьи крылья — нервный шёлк,
и первый выстрел почки,
и строчка дятлова, и соловьиный щёлк,
и дождика звоночки, —
весна блаженствует: приспели времена
раскрепощенья духа,
и речь открытая на улице слышна,
да я уже старуха.

Так обаятельно-легко, чуть ли не с юмором писать о старости могла только разве Крандиевская-Толстая. У Лиснянской это получается не хуже.

             Старость

Вот до снега с тобой
мы выходим на просеку,
потому что зимой
нету силушки — по снегу.

...Где до тающих дней
мы довольны берлогою —
с коробком новостей
и сторонней подмогою.

Вот и мысли летят,
словно листья отдельные,
и понять не хотят,
что уже запредельные.

Ахматова тоже сравнительно долго жила, но у неё нет этой темы. Она — вечная дама. Цветаева, писавшая: "когда я буду бабушкой, годов через десяточек, причудницей, забавницей — вихрь с головы до пяточек!", Татьяна Бек, обещавшая: "я буду честная старуха", — не успели, не стали ими. Но сполна испила из этой горестной чаши Мария Шкапская.
В  книге "Непрошедшее время" у меня есть небольшое эссе: "Собачья старость". Под этим выражением обычно подразумевают промозглое, беспросветное существование пожилых людей, одиноких, заброшенных, никому не нужных. Старость Марии Шкапской была именно такой. При жизни она выпустила пять сборников стихов (последний вышел в 1927 году) и оказалась прочно, капитально забыта. А между тем в 1923 году Флоренский ставил её вровень с Цветаевой, выше Ахматовой.

Мария Шкапская

Судя по стихам, Шкапская не была счастливой женщиной. Она с горечью и женской обидой пишет о том, что "девушкой так мало я была, а женщиной была не до конца любимой". Было отчаяние, безумие, нищета, разлуки, утраты. Она покорно несла свой крест.

Господи, всё я приемлю, —
вышла в назначенный срок,
в час предначертанный в землю
лягу в сырой уголок.

Полной отмеренной мерой
груз моей боли несу.
Сею с надеждой и верой
в жизни свою полосу.

Надежды не оправдались. С 1937 года её жизнь — одно сплошное умирание (ей тогда было 46): творческая немота, прижизненное забвение, тяжёлая болезнь мужа, потом — война, на которой без вести пропал младший сын. Подступили старость, болезни, одиночество.

Не смерть страшна. Перед её косою
душа чиста.
Нет, страшно то, что даль передо мною
пуста.

Мария Шкапская была одинока тем пронзительно студящим душу одиночеством, которого не понять непоэту. Её строки шокируют, даже пугают:

Гроб хочу с паровым отоплением,
на парче золотые отливы,
жидкость ждановскую против тления
и шопеновские к ней мотивы.

Калорифер от топки нагреется —
и в гробу отворяется дверца.
Пусть хоть кости в могиле согреются,
если в холоде умерло сердце.

В последние годы жизни её главным утешением стали собаки. В доме всегда жили пудели. Потом она увлеклась собаководством, вошла в совет московского клуба собаководов, как когда-то в президиум Петроградского союза поэтов. Умерла Шкапская странной и нелепой смертью. На выставке собак в сентябре 1952 года к ней кто-то подошёл и сказал, что пудели, прошедшие её контроль, неправильно повязаны. Она упала прямо на арене, где проходил этот собачий парад. Разрыв сердца.

Сегодня солнце всё в морщинках
и небо — как писал Каррьер.
Со мною томик Метерлинка
и неразумный фокстерьер.

И след того, за чем бессмертье,
в собачьих светится глазах, —
любви, поднявшейся над смертью,
любви, преодолевшей страх.

Как-то по ТВ прошёл сюжет: кадры из домашнего архива Георгия Вицина, запечатлевшие последние дни его жизни. Как сейчас помню: собака, стоя на задних лапах, тянет к нему свою мордочку, а он, наклонив к ней ухо, делает вид, что внимательно слушает. Его спрашивают: "Что она говорит?" Отвечает: "Говорит, что любит, что не забудет". (Он уже знал, что дни его сочтены). И серьёзно обращается к пёсьей морде: "Ты меня любишь? Правда? Ты меня не забудешь?"
Как важно это в старости — знать, что есть кому тебя помнить, вспоминать. Хотя бы собакам. Ведь пока нас помнят — мы живы. Это важно не только тем, кого помнят, но и тому, кто помнит. Это придаёт смысл его жизни, продлевает жизнь.

Один из стихотворных циклов Инны Лиснянской, посвящённый Семёну Липкину, называется "Гимн". Он — о счастливой любви в старости. Настоящее и библейская древность просвечивают одно через другое, друг друга не отменяя. Это гимн Соломону — ответ старой новой Суламифи на царскую "Песнь песней":

Я — твоя Суламифь, мой старый царь Соломон.
Твои мышцы ослабли, но твой проницателен взгляд.
Тайны нет для тебя, но, взглянув на зелёный склон,
ты меня не узнаешь, одетую в платье до пят,
меж старух, собирающих розовый виноград.

И, раздев, не узнал бы: как волны песка мой живот,
и давно мои ноги утратили гибкость лоз,
грудь моя, как на древней пальме увядший плод,
а сквозь кожу сосуды видны, как сквозь крылья стрекоз.
Иногда я тебя поджидаю у Яфских ворот.

Но к тебе не приближусь. Зачем огорчать царя?
Славен духом мужчина, а женщина — красотой.
От объятий твоих остывая и вновь горя,
наслаждаюсь я песней не меньше, чем плотью тугой,
ведь любовь появилась песне благодаря.

Почти шокирующие образы старости из второй строфы, подобранные как антонимы Соломоновым любовным эпитетам, совсем не жалость вызывают, но ощущение силы духа, способного к столь жёсткой и спокойной беспристрастности взгляда на себя со стороны, что лишь контрастнее выделяется идущий изнутри свет.

Среди космических руин
есть два сверкания во мгле:
твоих очей аквамарин
держит меня на земле.
Ах, обнимай, обнимай меня!

Уже вступает в третий круг
тысячелетье на часах.
И только нежность твоих рук
держит меня в облаках.
О, не роняй, не роняй меня!

Так непонятны времена,
так много бед в родном краю...
И лишь любовь, она одна
держит меня в раю.
О, не бросай, не бросай меня!

Светлана Лебедева написала по моей просьбе песню на эти стихи Лиснянской, и когда она прозвучала у нас на вечере, многие были поражены, что этот панегирик любви написан 80-летней женщиной своему 90-летнему мужу.

Инна Лиснянская и Семён Липкин

Ничего из любви и в старости не ушло:
ты, как прежде, нежности шепчешь мне на ушко,
и ,как Парка вдевает нитку судьбы в ушко,
так в кольцо обручальное я продеваю строку
и восторг прикрепляю к рифменному узелку:
не встречала прекрасней тебя никого на своём веку!

Нет, это не безмятежное воркование старосветских помещиков. Какие и тут порой кипят страсти! Из стихотворения "Ревность":

В уходящую спину смущённо смотрю из окна...
Твоя ревность и трогательна, и смешна.
Неужели не видишь, что я и стара, и страшна,
и помимо тебя никому на земле не нужна?

Её любовь к нему светится в каждой строчке:

Тяжело мне смотреть, как твой тяжелеет шаг,
тяжело мне слышать, как дышишь ты тяжело,
выходя на участок в семь соток, в поющий сад,
(в нашей бедной стране только сад не нищ и не наг),
я хочу невозможного, — как бы время ни шло,
был ты каждому утру, как чести и славе, рад.

Инна Лиснянская

В 1986 году Липкин попал в больницу с онкологией. Перенёс три операции. Девять месяцев находился между жизнью и смертью.

Я курю фимиам, а он пенится, словно шампунь.
Я купаю тебя в моей глубокой любви.
Я седа, как в июне луна, ты седой, как лунь,
но о смерти не смей! Не смей умирать, живи!

Она отстояла его у смерти. В "триптихе двоих" она с торжеством пишет об этом:

Там, за спиною, больничный порог,
здесь я всем сердцем пирую:
первую жизнь подарил тебе Бог,
я подарила вторую.

Я оказалась сильнее всех нянь,
и в предпасхальную сырость
я отпихнула костлявую длань
и не дала тебя выкрасть.

Радуйся жизни! Дыши и пиши,
мальчик мой седоголовый,
в этой воистину райской глуши
с видом на берег сосновый.

Но недолго оставалось ему дышать и радоваться. Семён Израилевич Липкин умер в последний день марта. В тот день Лиснянская не услышала, как он вышел в сад — ни стука палки, ничего. Смотрит — его нет. Вышла в сад — а он лежит, лицом к дому, уже возвращался. Не вернулся. Одна из последних книг Инны Лиснянской "Без тебя" посвящена памяти мужа.

Да, и в своём семействе нет пророка,
и ты ушёл настолько одиноко,
как будто меня нету и в помине.
О стариковских думал ли обидах?
Ты отдал на ходу последний выдох
ещё не оперившейся рябине.

А время прёт своим безумным ходом,
дыша давно прокисшим кислородом
и на деревьях делая насечки.
Конечно же, не без его участья
разделена я ровно на две части:
одна — в гробу, другая — на крылечке.

Встал над тобою чёрный гранит.
Необработан камень с торца.
Ангел, который меня хранит,
обрёл черты твоего лица
в нимбе седого венца.

Голосом, как окислённая медь,
он говорит мне: кончай скорбеть,
это тебе не к лицу.
Ты рождена, чтоб любить и петь
землю и славу Творцу.

Помню, ещё в 80-х годах меня поразило стихотворение Ирины Снеговой "Любовь", то, как воспринимается это чувство нами в юности и как меняется представление о главных жизненных ценностях в поздние годы. Когда я прочла его на одном из своих вечеров — оно перекрыло, перевесило собой впечатления от всего, что звучало накануне. Там старуха-соседка рассказывает о том, как любил её покойный муж сапожник.

Зимой мой хозяин тачает, бывало,
а я уже лягу, я спать мастерица.
Он встанет, поправит на мне одеяло,
да так, что не скрипнет под ним половица.

И сядет к огню в уголке своём тесном,
не стукнет колодка, не звякнет гвоздочек...
Дай Бог ему отдыха в царстве небесном!
И тихо вздыхала: "Жалел меня очень..."

В ту пору всё это смешным мне казалось.
Казалось, любовь чем сильнее, тем злее, —
трагедии, бури... Какая там жалость!
Но юность ушла. Что нам ссориться с нею!

Недавно, больная, бессонницей зябкой,
я встретила взгляд твой — тревога в нём стыла.
И вспомнилась вдруг мне та старая бабка, —
как верно она про любовь говорила!

Юность слепа, нетерпелива, резка, жестока.

Отвергаю рай, где проститутка свеча!
Выбираю ад, где ангел в снегу!
                                                      (Л.Губанов)

Старость мудра, терпима, добра и дальнозорка. "Большое видится на расстояньи".

Я выучусь стареть и умирать.
Теперь уже мне ничего не страшно.
И помнит только старая тетрадь
про наш с тобой счастливый день вчерашний. —

писала я после смерти мамы. А великий "психотерапевт" Лариса Миллер отвечала мне в стихах:

А меня не учили стареть,
а меня умирать не учили.
Луч небесный однажды вручили
и велели сиять и гореть
каждый год, каждый день, каждый час,
не дымя, не чадя, не сгорая,
вопреки, несмотря, невзирая,
освещая и тех, кто погас.

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/200902.html                                                                   

Начало здесь.   

Поэзия не любит говорить о старости. О весенних порывах юности — да, о смерти — сколько угодно. А вот старость — это почти табу. Уж очень неаппетитная тема. Открыл её в русской поэзии Пётр Вяземский своим знаменитым стихотворением о халате, который носить уже стыдно, а выбросить — жалко:

Жизнь наша в старости — изношенный халат:
и совестно носить его, и жаль оставить;
мы с ним давно сжились, давно как с братом брат;
нельзя нас починить и заново исправить.

Как мы состарились, состарился и он;
в лохмотьях наша жизнь, и он в лохмотьях тоже,
чернилами он весь расписан, окроплён,
но эти пятна нам узоров всех дороже;

в них отпрыски пера, которому во дни
мы светлой радости иль облачной печали
свои все помыслы, все таинства свои,
всю исповедь, всю быль свою передавали.

На жизни также есть минувшего следы:
записаны на ней и жалобы, и пени,
и на неё легла тень скорби и беды,
но прелесть грустная таится в этой тени.

В ней есть предания, в ней отзыв, нам родной,
сердечной памятью ещё живёт в утрате,
и утро свежее, и полдня блеск и зной
припоминаем мы и при дневном закате.

Ещё люблю подчас жизнь старую свою
с её ущербами и грустным поворотом,
и, как боец свой плащ, простреленный в бою,
я холю свой халат с любовью и почётом.

П. А. Вяземский. 1870-е гг.

Изношенный метафизический халат дорог нам даже пятнами и дырами своими, ибо всё это — наша прожитая жизнь. В этом халате нам подчас тепло и уютно, в нём тоже есть своя прелесть. Хороша старость "бодрая", "с закатом ясным":

Куда девались вы с своим закатом ясным,
дни бодрой старости моей!
При вас ни жалобой, ни ропотом напрасным
я не оплакивал утраты юных дней.

Нет, бремя поздних лет на мне не тяготело,
ещё я полной жизнью жил;
ни ум не увядал, ни сердце не старело,
ещё любил я всё, что прежде я любил.

Не чужды были мне налёты вдохновенья,
труд мысли, светлые мечты,
и впечатлительность, и жертвоприношенья
души, познавшей власть и прелесть красоты.

Но — недуги, болезни, страдания, тяготы жизни уничтожают прежнего человека, то лучшее, что в нём было:

И ум, и сердце исхудали;
побит морозом жизни цвет.
Того, которого вы знали,
того уж Вяземского нет.

Есть разве тёмное преданье
о светлой некогда судьбе,
на хладном гробе начертанье,
поминки по самом себе.

"Себя, живой мертвец, переживаю я", — пишет Вяземский, предвосхищая "Пляски смерти" Блока. Поэт ждёт избавления от постылого, затянувшегося существования, а смерть запаздывает, обманывает его ожидания.

Свой катехизис сплошь прилежно изуча,
вы бога знаете по книгам и преданьям,
а я узнал его по собственным страданьям
и, где отца искал, там встретил палача.

Вот чем я промыслом на старость награждён,
вот в чём явил свою премудрость он и благость:
он жизнь мою продлил, чтоб жизнь была мне в тягость,
чтоб проклял я тот день, в который я рождён.

Как неприглядна старость! Почему человек не увядает так же красиво и поэтично, как цветок?

Зачем не увядаем мы,
когда час смерти наступает,
как с приближением зимы
цветок спокойно умирает?

К нему природы благ закон,
ему природа — мать родная:

ещё благоухает он,
ещё красив и увядая.

Его иссохшие листки
ещё хранят свой запах нежный,
он — дар нам памятной руки
в день слёз разлуки безнадёжной.

Его мы свято бережём
в заветной книге дум сердечных,
как весть, как песню о былом,
о днях, так грустно скоротечных.

Для нас он памятник живой,
хотя он жизнью уж не дышит,
не вспрыснут утренней росой
и в полночь соловья не слышит.

Как с другом, с ним мы говорим
о прошлом, нам родном и общем,
и молча вместе с ним грустим
о счастье, уж давно усопшем.

К теме старости часто обращался и поэт 19 века Константин Случевский. Но он видел в ней и совершенно иные черты: он пишет о свободе и независимости старости, о её внутреннем свете:

Здесь счастлив я, здесь я свободен, —
свободен тем, что жизнь прошла,
что ни к чему теперь не годен,
что полуслеп, что эта мгла

своим могуществом жестоким
меня не в силах сокрушить,
что светом внутренним, глубоким
могу я сам себе светить,

и что из общего крушенья
всех прежних сил, на склоне лет,
святое чувство примиренья
пошло во мне в роскошный цвет...

Не так ли в рухляди, под хламом,
из перегноя и трухи,
растут и дышат фимиамом
цветов красивые верхи?

Константин Случевский

Однако внешне старость редко радует взор. И человек, глядя на склоне лет в зеркало, не может примириться с увиденным, с сознанием, что теперь это его облик:

Кому же хочется в потомство перейти
в обличьи старика! Следами разрушений
помечены в лице особые пути
излишеств и нужды, довольства и лишений.
Я стар, я некрасив... Да, да! Но, Боже мой,
ведь это же не я!.. Нет, в облике особом,
не сокрушаемом ни временем, ни гробом,
который некогда я признавал за свой,
хотелось бы мне жить на памяти людской!
И кто бы не хотел?..

На память невольно приходит знаменитое "Перед зеркалом" Ходасевича:

Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого,
жёлто-серого, полуседого
и всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом
танцевавший на дачных балах, —
это я, тот, кто каждым ответом
желторотым внушает поэтам
отвращение, злобу и страх?

...и Вергилия нет за плечами.
Только есть одиночество в раме
говорящего правду стекла.

Владислав Ходасевич

Однако человек способен это уродливое старческое "я" украсить цветами своей памяти, мечты, воспоминаний. Вот как это делает Случевский:

Я стар! Но разве я мечтами
о том, как здесь встречались мы,
не в силах сам убрать цветами
весь этот снег глухой зимы?

И разве в старости печальной
всему прошедшему не жить?
И не единой музыкальной,
хорошей думы не сложить?

О, нет! Мечта полна избытка
воспоминаний чувств былых...
Вот, вижу, лето! Вот калитка
на петлях звякает своих.

Июньской ночи стрекотанье...
И плеск волны у берегов...
И голос твой... и обожанье, —
и нет зимы... и нет снегов!

Ему словно вторит Фёдор Сологуб:

Но что мне помешает
воздвигнуть все миры,
которых пожелает
закон моей игры?

Живи и верь обманам,
и сказкам, и мечтам.
Твоим душевным ранам
отрадный в них бальзам. —

Это то, что называлось сологубовским солипсизмом: представление о мире как о порождении творческого я, о несуществовании бытия за пределами поэтического сознания.
Иные поэты к концу жизни что называется исписываются, исчерпывают свой творческий потенциал, начинают перепевать себя или вообще замолкают. Но есть такие, кто до глубокой старости сохраняют свежесть чувств и вдохновенность творческих порывов. Например, Фет. Незадолго до смерти он выпускает сборник стихов "Вечерние огни" — после 20 лет молчания, а затем, с промежутками в 2-3 года — ещё три небольших сборника под тем же заглавием. Пятый выпуск "Вечерних огней" вышел уже после его кончины.
Это было очень точное название — то были именно огни, свет в конце жизни, подлинное чудо возрождения: старик Фет творил так же вдохновенно, что и в молодые годы, поистине обретя новое поэтическое дыхание.

Полуразрушенный, полужилец могилы,
о таинствах любви зачем ты нам поёшь?
Зачем, куда тебя домчать не могут силы,
как дерзкий юноша,один ты нас зовёшь?

- Томлюся и пою. Ты слушаешь и млеешь;
в напевах старческих твой юный дух живёт.
Так в хоре молодом "Ах, слышишь, разумеешь?" —
цыганка старая одна ещё поёт.

И в "старческих" любовных стихах Фета было всё то же чувство влюблённости в жизнь, в её вечную красоту, осознаваемую поэтом на исходе лет с ещё большей остротой:

Ещё люблю, ещё томлюсь
перед всемирной красотою
и ни за что не отрекусь
от ласк, ниспосланных тобою.

Покуда на груди земной
хотя с трудом дышать я буду,
весь трепет жизни молодой
мне будет внятен отовсюду.

Покорны солнечным лучам,
так сходят корни в глубь могилы
и там до смерти ищут силы
бежать навстречу вешним дням.

Творчество А.Фета похоже на куст, на котором из года в год расцветают всё те же цветы.

Всё, всё моё, что есть и прежде было,
в мечтах и снах нет времени оков,
блаженных грёз душа не поделила:
нет старческих и юношеских снов.

За рубежом вседневного удела
хотя на миг отрадно и светло,
пока душа кипит в горниле тела,
она летит, куда несёт крыло.

А.А. Фет. Портрет работы И.Е. Репина (1882)

В другом облике, но в той же сущности донёс Фет до последних дней свою душу, донёс её неутомлённой, неразмененной, неувядшей. Фету как художнику была свойственна человеческая цельность. И потому и в 70 лет он мог напечатать вот такое стихотворение:

На качелях

И опять в полусвете ночном
средь верёвок, натянутых туго,
на доске этой шаткой вдвоём
мы стоим и бросаем друг друга.

И чем ближе к вершине лесной,
тем страшнее стоять и держаться,
тем отрадней взлетать над землёй
и одним к небесам приближаться.

Правда, это игра, и притом
может выйти игра роковая,
но и жизнью играть нам вдвоём —
это счастье, моя дорогая!

Фельетонисты издевались над Фетом, называя "мышиным жеребчиком". "Не везёт бедному Фету! В 68 лет писать о свиданиях и поцелуях, — иронизировал один. — Вообразите сморщенную старуху, которая ещё не потеряла способности возбуждаться, — крайне непривлекательный вид у Музы г-на Фета!"
"Представьте себе, — подтрунивал другой, — этого старца и его "дорогую", "бросающих друг друга" на шаткой доске... Представьте себе, что "дорогая" соответствует по годам "дорогому", как тут не рассмеяться на старческую игру новых Филемона и Бавкиды, как тут не обеспокоиться, что их игра может окончиться неблагополучно для разыгравшихся старичков"? А вот что писал сам Фет по поводу этого стихотворения:
"Сорок лет тому назад я качался на качелях с девушкой, стоя на доске, и платье её трещало от ветра, а через сорок лет она попала в стихотворение, и шуты гороховые упрекают меня, зачем я с Марьей Петровной качаюсь".

Ты изумляешься, что я ещё пою,
как будто прежняя во храм вступает жрица,
и, чем-то молодым овеяв песнь мою,
то ласточка мелькнёт, то длинная ресница.

Не всё же был я стар, и жизненных трудов
не вечно на плеча ложилася обуза:
в беспечные года, в виду ночных пиров,
огни потешные изготовляла муза.

Как сожигать тогда отрадно было их
в кругу приятелей, в глазах воздушной феи!
Их было множество, и ярких, и цветных, —
но рабский труд прервал весёлые затеи.

И вот, когда теперь, поникнув головой
и исподлобья вдаль одну вперяя взгляды,
раздумье набредёт тяжёлою ногой
и слышишь выстрел ты,  — то старые заряды.

Маяковский маниакально боялся старости. Он с болезненным ужасом ждал её с молодых лет. Старость страшила его больше смерти. Где-нибудь в случайной компании, за картами, совершенно на ровном месте, он вдруг слегка отворачивался в сторону, хлопал в ладоши и произносил чуть ли не радостно: "К сорока застрелюсь!" (Когда был моложе, называл другую цифру: "К тридцати пяти — обязательно!" Лиля Брик убеждала его, что он не балерина, что старость ему не страшна, что Лев Толстой и Гёте были не молодой и старый, а Толстой и Гёте. Так же и он в любом возрасте — Владимир Маяковский. Что она будет целовать каждую его морщинку. Что "позорное благоразумие", которого он так боится — не обязательно свойство старости. Л.Толстой ведь не поддался ему, ушёл. Глупо ушёл, по-молодому. Но убедить его не могла.

У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду — красивый — двадцатидвухлетний.

Владимир Маяковский

Он хотел остаться таким. "Мёртвые остаются молодыми" — назвала свой роман Анна Зегерс.
А можно относиться к своей старости с юмором, как, например, Александр Кушнер:

Выйти на улицу — целое дело.
О, неужели про всё рассказать?
Что ж, это трудно и, может быть, смело!
Нижнее надо бельё надевать,
паспорт в карман и счета, если надо
их оплатить, но заполнить сперва.
Где телефон мой мобильный? Досада:
только что видел его. Все слова
сказаны жалкие. Вот он, спасибо! —
это тебе говорю впопыхах.
И слуховой аппарат ещё, ибо
я глуховат — у меня теперь страх
есть и такой: не понять, не расслышать.
Да, кошелёк, кошелёк, кошелёк —
вот он! Так, видимо, мечутся мыши
в родах, как некто игриво изрёк.
Как я справлялся со всем этим прежде,
в юные годы — не вспомнить уже.
Или спасение было в надежде
и утешение было в душе?
В тапках, не бойся, не выйду. Ботинки
зашнуровал и пальто застегнул.
Всё! До свидания. Как в поединке,
выдержал, выжил, за двери шагнул,
лифт вызываю. Ключи не забыты.
Но возвращаюсь: платок носовой!
Что это боги на нас так сердиты?
Как не поддаться тоске мировой?

Александр Кушнер

Не правда ли, многие узнают себя в этих бытовых зарисовках? Но стоит ли "поддаваться тоске мировой" по поводу того, что всё равно  неизбежно. Ведь это, пожалуй, единственное, что мы можем противопоставить "полной гибели всерьёз" — улыбку над собой и смех сквозь слёзы.
Однажды по ТВ показали в новостях сюжет: бабулька, попавшая в автомобильную аварию, пришедшая в себя после реанимации, спросила у врача, едва очнувшись: "А бен Ладена уже поймали?" У меня тут же возник экспромт:

В реанимации, в рай не доехав,
очнувшись, спросила: "Пойман бен Ладен?"
Так вот и надо жить, кроме смеха, —
полною грудью дышать на ладан.

Всех, кто близко знал Тютчева в его последние годы, поражала его свобода от груза лет.  И. Аксаков (его зять) писал об этом: "Кроме внешних примет, Тютчев казался как бы непричастным действиям возраста: до такой степени не было ничего старческого ни в его уме, ни в его духе. Никто никогда не относился к нему как к старику." Это было не просто человеческое лицо, а какое-то неуловимое, невольно поражающее каждого сочетание линий и штрихов, в которых жил высокий дух гения. На плотно сжатых губах блуждала грустная ироническая улыбка, а глаза, задумчивые и печальные, смотрели сквозь стёкла очков загадочно, словно что-то прозревая впереди.

"Продолжаю думать о старости, — писала Аделаида Герцык. — Почему люди боятся её? Мы идём, идём, часто торопим жизнь, устремляясь к концу, и в то же время гоним от себя призрак близости его. У меня много беспорядка во всём — не только в комодах и вещах, вечно пропадающих, но и в мыслях, чувствах, — и это утомляет и мучает. В старости наступит порядок, ясность, простота — всё случайное откинется, и только тогда станет видно, как мы усложняем свою душу и жизнь, какими мешающими, ненужными вещами отягчаем её".("О старости").

Аделаида Герцык

Герцык спорит с подругой, которая боится наступления старости. "Душа притупилась, — жалуется та, — я старею, и умирает способность страдания". "Это неверно, — возражает Герцык, — старость не тупость, а покорность, освобождение от всего ненужного".
"То есть от способности чувствовать, думать, жить..." — говорит первая с горечью.
"Не чувствовать и жить, а так жить, так чувствовать, — жадно, цепко, для себя, — уже с гневом настаивает Аделаида. — Старость — благословенна, естественна, кротка, и я от души желаю тебе её как можно скорей!"
Подруга улыбается, но говорит устало: "И всё-таки старость есть умиранье. И когда ещё жива в душе память и тоска о сильном и ярком, а догорел самый огонь жизни, то..." и она умолкает. Герцык почти плачет от неумения доказать, заразить своей верой:
"Ах, это не так! Это "сильное и яркое", о чём ты сказала, ведь оно уже было, а теперь нужно другое! Пойми, не ты стареешь, не душа твоя, а только разные миги, радости, желания; они, как цветы, осыпаются и сменяются другими... Ну вот миг, когда хочется влюблённости, при луне выбежать к гимназисту на свидание, или честолюбие, или даже боль личная, — это отмирает, а не ты!" Она говорила, как будет легко уж оттого, что не станет "страха старости", этого отравляющего, стерегущего нас чувства.
"Да, но уж в Италию тогда не выбраться, — замечает подруга, зная мечту Герцык.
"И это хорошо! Станет легче, когда погаснет горячка путешествий. Ну разве тебе не хочется, чтобы всё стало окончательнее, ближе к правде? Весело становится, проще — я на себе уж чувствую это. Отпадает любовь к изощрённому, начинаешь ценить самые простые вещи: жалость, например, больше, чем остроумие, самую простую жалость, как у народа, как у детей..."

Василий Максимов. Всё в прошлом.

Под впечатлением всех этих мыслей у меня родились тогда такие строчки:

***
            Могучая евангельская старость
            и тот горчайший Гефсиманский вздох...
                                                      А.Ахматова

Счастье юных, тёмное, неверное,
как остро и жадно его жало.
Счастье старых, мирное и мерное,
знает лишь прощение и жалость.

Старость чем-то схожа с тихой пристанью,
где земное всё уже свершилось,
и она глядит светло и пристально
на волны бушующую живость.

И ещё:

Я осень люблю и в природе, и в людях,
когда успокоятся жаркие страсти,
когда никого не ревнуют, не судят,
и яркое солнце глаза уж не застит.

На кроткие лица гляжу умилённо,
их юными, дерзкими, детскими помня.
А жёлтые листья красивей зелёных,
и лунная ночь поэтичнее полдня.

Ещё один пример из классики. Наталья Крандиевская —Толстая, жена Алексея Толстого, послужившая прототипом образа Кати Булавиной в "Хождении по мукам". Она была не только долголетним спутником жизни и творческим помощником А.Толстого, но и сама по себе наделена ярким поэтическим и писательским дарованием.

Когда Наталье Крандиевской исполнилось сорок семь — в её семью вошла разлучница,  дочь наркома Людмила Крестинская, на 21 год моложе её мужа. Она и стала его четвёртой женой, на этот раз последней. В стихах Натальи Крандиевской мы читаем горькую и — несмотря ни на что — светлую историю её преданной любви и одинокой старости.

Как песок между пальцев, уходит жизнь.
Дней осталось не так уж и много.
Поднимись на откос и постой, оглядись, —
не твоя ль оборвалась дорога?

Равнодушный твой спутник идёт впереди
и давно уже выпустил руку.
Хоть зови — не зови, хоть гляди — не гляди,
каждый шаг ускоряет разлуку.

Что ж стоишь ты? Завыть, заскулить от тоски,
как скулит перед смертью собака...
Или память, и сердце, и горло — в тиски,
и шагать — до последнего мрака.

"Итак, всё было кончено. Сметено с пути всё, что казалось до сих пор нерушимым. Двадцать лет любви и сорок семь лет жизни. Таков свирепый закон любви. Он говорит: если ты стар — ты не прав. Если ты молод — ты прав и ты побеждаешь."
Разрыв с Толстым принёс Крандиевской большую боль. Она мужественно несла своё горе и одиночество, не опускаясь до дрязг, мести, сведения счётов в своих мемуарах. Она не уронила своей высоты и достоинства и продолжала его любить светло, прощающе, любить издалека.

Так тебе спокойно, так тебе не трудно,
если издалёка я тебя люблю.
В доме твоём шумно, в жизни — многолюдно.
В этой жизни нежность чем я утолю?

Отшумели шумы, отгорели зори,
день трудов окончен. Ты устал, мой друг?
С кем ты коротаешь в тихом разговоре
за вечерней трубкой медленный досуг?

Долго ночь колдует в одинокой спальне,
записная книжка на ночном столе...
Облик равнодушный льдинкою печальной
за окошком звёздным светится во мгле.

Милый, бедный, глупый! Только смерть научит
оценить, оплакать то, что не ценил.
А пока мы живы, пусть ничто не мучит,
только бы ты счастлив и спокоен был.

Наталья Крандиевская и Алексей Толстой

Как часто для нас признаком мужества служит непокорность судьбе, пресловутая борьба за своё чувство. Но разве меньше напряжения душевных сил, меньшего мужества и благородства требует решение уйти со сцены, в одиночку принять удар судьбы, выстоять, не зачеркнув прошлого, на запятнав его ничем, даже ревностью?

Зачем когтишь ты, старая, меня,
бессонницей мне изнуряешь тело,
ожогами нечистого огня?
Не им светила я, не им горела...

В стихах из цикла "Разлука" отчаяние, смятение, боль уступают перед доводами разума, перегорают в нелёгкой борьбе с самой собой, давая место врачующему покою, мудрой просветлённости чувства:

Глаза, распахнутые болью,
глядят на мир, как в первый раз,
дивясь простору и раздолью
и свету, греющему нас.

А мир цветёт, как первозданный,
в скрещенье радуги и бурь,
и льёт потоками на раны
и свет, и воздух, и лазурь.

Её не смогла сломать эта страшная личная драма, лишившая её жизнь  главного смысла.

Виноградный лист в моей тетради,
очевидец дней былых и той
осени, что в спелом винограде
разлилась отравой золотой.

Выпито вино того разлива
уж давно. И гол, и пуст, и чист
виноградник, где он так красиво
пламенел, засохший этот лист.

Те стихи, в которые закладкой
вложен он, — боюсь перечитать.
Запах осени, сухой и сладкий,
источает старая тетрадь.

В конце жизни Крандиевской выпало ещё одно испытание, ещё одна проверка на мужество. Надвигающаяся слепота растворила всё окружающее в "бесформенном скоплении теней". Но она не сломлена. Она готова принять без ропота "недуги старости и бремя слепоты". Она напишет книгу  стихов о старости, на удивление оптимистичных. Вот одно из них:

Вещи есть совсем обычные,
незаметные, привычные,
и не думаем о них.
Например, вот эта палочка,
путевод и выручалочка,
антигона всех слепых.

Мне она отныне спутница,
от любой беды заступница,
шепчет: "Стой, не торопись,
осторожно, помаленечку
отыщи ногой ступенечку
и на ней не оступись!

Я в пути твоём разведчица,
я за каждый шаг ответчица,
шарю, шарю впереди...
Здесь ложбинка, здесь обочина,
здесь тропа дождём источена,
ну а здесь — смелей иди!"

И она идёт. Она верит в свою звезду и надежду. И об этом её стихотворение, написанное в 71 год:

Давно с недугами знакома,
и старость у меня как дома,
но всё же до сердцебиения
хочу весны, её цветения,
её пленительных тревог
и радостей (прости мне Бог).

Со сроками вступаю в спор.
И до каких же это пор?
Пора бы знать, что эти сроки
неоспоримы и жестоки.
Они — как длительный конфуз
для престарелых старых муз.

Стихами горбится подушка.
Стыдись, почтенная старушка,
и "поэтических затей",

и одержимости своей!

Усни. Сложи на сердце руки,
и пусть тебе приснятся внуки,
не элегический сонет.
Увы! Сонетов больше нет.
Но есть молчанье у порога,
где обрывается дорога.

В. Д. Поленов. Бабушкин сад (1879)

Закат жизни всегда печален, но как молодо и светло звучит голос поэта:

Давно отмерена земного счастья доза,
давно на привязи табун былых страстей,
но, Боже мой, как пахнет эта роза
над койкою больничною моей!

Сразу на память приходит ахматовское, тоже написанное на закате жизни:

Всё возьми, но этой розы алой
дай мне свежесть снова ощутить!

Любовь в старости. Возможна ли она?..

Продолжение здесь.

Начало здесь.

Из рецензии С. Арутюнова на книгу  Сергея Есина «Опись имущества одинокого человека»:

«Совершенно ли нам, «культурным, образованным людям», ясно, что человек, обладающий статуэткой фавна, будет вести себя несколько иначе, нежели человек, центральным достоянием которого является скелет воблы, два зубца чеснока и початая поллитровка?»

Хотелось бы возразить. Во-первых, почему статуэтке фавна надо противопоставлять непременно воблу и поллитровку, ведь это вещи совершенно разной родовой принадлежности? Логичнее было бы дорогой и изысканной домашней утвари автора «Описи...» противопоставить какие-то предметы попроще и подешевле. Но почему же обладатель первого должен «вести себя иначе», т. е. надо думать, культурнее и аристократичнее, нежели обладатель второго?  На мой взгляд, это НИКАК не взаимосвязано. Сами по себе вещи не могут влиять на облик и поведение человека, всё зависит от нашего взгляда и отношения к ним, от того, ЧТО для нас стоит за этими вещами и таится в них. Иначе какой-нибудь новый русский, обставивший свою квартиру антиквариатом, автоматически становится выше и достойнее бедного интеллигента, живущего в типовой хрущёвке со стандартным набором мебели и посуды. Но ведь это не так. Детство и юность Андерсена прошли в нищете и убогости, но кто мог бы так как он понимать красоту и душу вещей, оживляя и одухотворяя для нас даже обычную штопальную иглу, бутылочное горлышко или старую калошу?

Одушевлённые говорящие вещи встречаем мы в рассказах Татьяны Толстой. Тапочки, например: "Клетчатые, уютные, они ждали его в прихожей, разинув рты: сунь ножку, Вова! Здесь ты дома, здесь ты у тихой пристани! Оставайся с нами! Куда ты все убегаешь, дурашка?!" ( "Охота на мамонта"). Или абажур: «молодой, пугливый, он ещё ко мне не привык», а потом «тёмный, молчаливый, но уже принятый в семью: теперь он наш, он свой, мы его полюбим» («Любишь — не любишь»). Это как роза, прирученная Лисом, ставшая для него живой и единственной. Не по хорошу мил, а по милу хорош.

Вспомним смычок и скрипку из стиха И. Анненского. Разве это была скрипка Страдивари? Нет, нам это совершенно не важно, потому что скрипка в данном случае важна не сама по себе, это образ любви, её мучения и блаженства.

Или старая кукла, которую бросают в волны водопада для забавы туристов, чья обида поэту «жалчей его собственной».
Мы открываем в его стихах "вещный мир",  близко и больно сцепленный с человеческим существованием. Шарманка, будильник, маятник и часы, "шар на нитке тёмно-алый" выступают в лирике Анненского не просто как аллегории, а как соучастники и свидетели скрытого трагизма жизни. Человек жалеет вещь, и она отвечает ему взволнованно-страстным рассказом о его же страданиях, приоткрывая всю темноту и глубину муки – так глубоко, как Анненский, – до него и после него – не заглядывал ни один поэт.

Всё ещё он тянет нитку
и никак не кончит пытку...

...Но когда б и понял старый вал,
что такая им с шарманкой участь,
разве б петь, кружась, он перестал,
оттого, что петь нельзя, не мучась? 

...Смычок всё понял. Он затих,
а в скрипке эхо всё держалось...
И было мукою для них,
что людям музыкой казалось...

Жалость к вещам. Она не имеет ничего общего с крохоборством и накопительством.
«Что вещам больно, это есть постоянное мое страдание за всю жизнь. Через это «больно» проходит нежность. Вещи мне кажутся какими-то обиженными, какими-то сиротами, кто-то их мало любит, кто-то их мало ценит. «Неженья» же все вещи в высшей степени заслуживают…» (В. Розанов)
Из этого осознания и ощущения хрупкости родной вещи вырастает бережность и нежность отношения к людям.
Когда-то отношение к вещам было другим. Было обличение мещанства в стихах Маяковского, была борьба с «вещизмом» в эпоху оттепели, гордое пренебрежение к предметам быта и домашнего уюта. Осуждались «плюшкины» и «коробочки», высмеивался «многоуважаемый шкаф», вызывал зрительские симпатии герой юного Олега Табакова, лихо рубящий дедовской шашкой полированную мебель.

Потом на смену всему этому пришли ценности Рублёвки, малиновые пиджаки, золотые унитазы... Затем — изысканные старинные вещи, музейные реликвии, унаследованные от предков дворянского рода, которые предположительно должны вызывать в нас свящённый трепет и уважительный  пиетет к их владельцам. У меня не вызывает. Как говорится, мухи отдельно, котлеты отдельно. Вещи - сами по себе, они могут радовать глаз, но ни талант, ни высокие человеческие качества заменить не в состоянии.
Кипарисовый ларец Анненского дорог ему и нам не ценностью древесины, из которой изготовлен, а тем, что там хранились заветные строки.

“Я жалкой радостью себя утешу, / Купив такую ж шапку, как у Вас...” - писал М. Кузмин в стихах, посвящённых близкому другу. Ясно, что дело для него было не в ценности меха этой шапки. И не в престижности, как для писателя из трагикомической повести В. Войновича «Шапка».

Есть ценности, которым нет цены:
Клочок бумаги с пушкинским рисунком,
Учебник первый в первой школьной сумке
И письма не вернувшихся с войны!

Есть ценности самих себя ценней:
Обычный камень с маленького пляжа,
Но по ночам его целуют, плача,
Что по сравненью с ним казна царей?

(М. Борисова)

Иногда кажется, что вещи только притворяются, что они служат человеку, а на самом деле  живут своей жизнью, накапливая собственные впечатления, наблюдая за нами по ночам... Они старше и мудрее нас, часто переживая своих хозяев. «Здесь всё меня переживёт, всё, даже ветхие скворешни...», обречённо писала Ахматова.

А порой люди переживают вещи, свою любовь и потребность в них. Как относиться к старым вещам, вышедшим из употребления и уже не способным нам служить? Выбросить как ненужный хлам? Вспоминается стихотворение питерской поэтессы Елены Елагиной:

Разбирая антресоли

Какая-то вата компрессная —
Уж слово забыто — компресс.
Давно уже неинтересная,
Как все, что похерил прогресс.

Какие-то крышки стеклянные,
Чтоб сто лет тому был компот,
И правило к ним оловянное
Из пятого класса плывет.

Какая-то дранка сапожная,
И — кто его знает — пыжи?
И всюду пылища безбожная,
И — все полетит! Черт, держи!

Едва удержали. Стремительно
Меняется облик вещей,
И сын мой глядит снисходительно
На сих протуханье мощей.

Завалы хламья запоздалые —
Отжившей эпохи следы.
“Все выкинуть!” — грозно сказала я,
О Боже! Какие труды!

Углы все расчистим старательно,
Как миру внушает буддизм,
Чтоб нас облетал по касательной
Пространственный метаболизм.

Чтоб было где аурам радужным
Неспешно и вольно мерцать
И чтоб по поверхностям падужным
Безвещно лилась благодать.

Стихотворение замечательное, но... что-то для меня в этой решительности освобождения от старья не столь однозначно. Вспоминается абажур из того же рассказа Т. Толстой, который однажды вышел из моды и из милости ещё недавно любивших его владельцев: «и он, некогда любимый, будет осмеян, низвернут, сорван, сослан, а на его место взлетит новая фаворитка: модная белая пятилопастная раскоряка. А потом, обиженный, изуродованный, преданный, он переживёт последнее глумление: послужит кринолином в детском спектакле и навсегда канет в помоечное небытие. Сик транзит глориа мунди».

А что прикажете делать? Не окружать же себя старыми, ненужными, поломанными вещами из жалости? И, тем более, не собирать же их по помойкам, как иные старики или бомжи? Есть даже специальные медицинские термины, обозначающие подобные действия: «Синдром Плюшкина» — это психологическое заболевание «силлогомания». Благодаря психиатрам Кларку, Грею и Мейнкикару болезнь получила новое название «синдром Диогена» или синдром старческого собирательства ненужных предметов.

Наверное, многие сейчас покачали головой или улыбнулись, вспомнив своих родственников более старшего поколения, которые до сих пор собирают все старые вещи: баночки, скляночки, ветошь — на всякий случай, на «черный день». Посмеяться, осудить проще всего. А вот Борис Рыжий написал пронзительное стихотворение:

***
Утро, и город мой спит.
Счастья и гордости полон,
нищий на свалке стоит-
глаз не отводит, глядит
на пустячок, что нашёл он.

Эдак посмотрит и так-
старый и жалкий до боли.
Милый какой-то пустяк.
Странный какой-то пустяк.
Баночка, скляночка, что ли.

Жаль ему баночки, жаль.
Что ж ей на свалке пылиться.
Это ведь тоже деталь
жизни - ах, скляночки жаль-
может, на что и сгодится.

Что если вот через миг
наши исчезнут могилы,
божий разгладится лик?
Значит, пристроил старик?
Где-то приладил, мой милый...

Лёгкими, неуловимыми штрихами поэт сумел здесь выразить то, что не поддаётся логическому объяснению, обозначению прозаическим словом, - человечность, нежность, бережность не только к живому, но и к неживой материи как к части вселенского бытия, когда найденная и пристроенная скляночка — своего рода бабочка Бредбери, деталь спасения мира...

У меня было когда-то стихотворение «Старые вещи»:

И дома те давно снесены,
и ушли в никуда коммуналки.
Только сны ими заселены,
чердаки, антресоли да свалки.

Этажерка, комод, абажур -
это вещи из прошлого счастья.
Новой жизни гламур и ажур
утвердились, победно их застя.

Стали чем-то ненужным, смешным -
белым слоником, старою ятью...
Что ж так мучит нам память и сны
бессердечное это изъятье!

Эти вещие души вещей!
Вещи старой любви и сиротства.
До чего ж наше время нищей!
До чего же в нём больше уродства!

Моё прошлое, ты не прошло.
Моё дальнее, как же ты близко!
В этом мире, где пошло и зло,
не поставят тебе обелиска.

Но, свидетели жизни былой,
извлечённые мной из подвала,
подтвердят перед завтрашней мглой,
что жила я, существовала...

Вещи как свидетели — порой единственные — нашего прошлого, детства, юности, родительской любви, семейных уз...

«Не мыслю — существую», полноте,
а существую лишь постольку,
поскольку эти вещи в комнате
таят в себе былого дольку.

Они меня собой заполнили,
вернули в прошлое невольно.               
И то, что я уже не помнила -
они напомнили так больно.

Порой хочется остановить мгновение, застыть в нем, как муха в янтаре.
«Как глупо ты шутишь, жизнь. Какая же я старая! Что же, вот это и было тем, пленявшим? Вся эта ветошь и рухлядь, обшарпанные крашеные комодики, топорные клеенчатые картинки, колченогие жардиньерки, вытертый плюш, штопаный тюль, рыночные корявые поделки, дешевые стекляшки? И это пело и переливалось? Горело и звало?» (Т. Толстая, «Свидание с синей птицей»).

Иллюзорный городок в табакерке, где старый одинокий ребёнок остается наедине с никому не нужными, всеми забытыми вечными вещами - выцветшими фотографиями, заезженными пластинками, пожелтевшими письмами, часами, в которых золотые дамы подносят золотым кавалерам золотые кубки...

«В мусорных баках кончаются спирали земного существования. А вы думали, где?..За облаками, что ли? Вон они, эти спирали - торчат пружинами из гнилого разверстого дивана. Сюда все и свалили. Овальный портрет милой Шуры - стекло разбили, глаза выколоты. Старушечье барахло - чулки какие-то.. . Шляпа с четырьмя временами года. Вам не нужны облупленные черешни? Нет?. . Почему? Кувшин с отбитым носом. А бархатный альбом, конечно, украли. Им хорошо сапоги чистить. Дураки вы все, я не плачу - с чего бы? Мусор распарился на солнце, растекся черной банановой слизью. Пачка писем втоптана в жижу. "Милая Шура, ну когда же... ", "Милая Шура, только скажи... " А одно письмо, подсохшее, желтой разлинованной бабочкой вертится под пыльным тополем, не зная, где присесть.
Что мне со всем этим делать? Повернуться и уйти...» («Милая Шура»)

Художник, писатель, поэт ничего не может тут изменить, ничем не может помочь, он бессилен перед жестоким и циничным законом мира.  Но его наипервейшая обязанность - высветить бытие жестким рентгеновским лучом, заглянуть, если надо, и в мусорный бак, дать жестокую правду жизни. И тогда происходит чудо возрождения, фокус бессмертия...

«Жарко. Ветер гонит пыль. И Александра Эрнестовна, милая Шура, реальная, как мираж, увенчанная деревянными фруктами и картонными цветами, плывет, улыбаясь, по дрожащему переулку за угол, на юг, на немыслимо далекий сияющий юг, на затерянный перрон, плывет, тает и растворяется в горячем полдне».

Что же говорить не о чужих случайных вещах, согретых милосердным взглядом, а о вещах близких нам людей, воплотивших в себе любовь и память?
Из рецензии С. Арутюнова: «Смирись: твоим детям завещано обновить интерьеры так, чтобы и следа твоих аминокислот не осталось в нём от тебя, породившего их. Это я не могу выкинуть отцовского пальто, вдыхая родной запах потёртого воротника из искусственного меха, мамин плащ, но что сделает с моим бушлатом мой сын, я предсказать уже не берусь. Оскудевшие чувства вряд ли остановят его справедливую руку».
А как поступите с этим вы?..

Внимание к вещам

«Имел я, помнится, внимание к вещам…»

А. Кушнер

Есть у Кушнера такое очень любимое мной стихотворение:

Кто с чем

Мандельштам приедет с шубой,
А Кузмин с той самой шапкой,
Фет тяжелый, толстогубый
К нам придет с цветов охапкой.

Старый Вяземский — с халатом,
Кое-кто придет с плакатом.

Пастернак придет со стулом,
И Ахматова с перчаткой,
Блок, отравленный загулом,
Принесет нам плащ украдкой.

Кто с бокалом, кто с кинжалом
Или веткой Палестины.
Сами знаете, пожалуй,
Кто — часы, кто — в кубках вины.

Лишь в безумствах и в угаре
Кое-кто из символистов
Ничего нам не подарит.
Не люблю их, эгоистов.