Убить дракона-4. Мать Драконов в Поднебесной
Убить дракона-5. Пальцы веером
Поиск Горы Демонов (明 鄭重 搜山圖 卷) это древняя книга с миниатюрами китайского художника Чжэн Чжун, творившего приблизительно в 1612–1648 в период династии Мин (1368–1644)
Чжэн Чжун, профессиональный живописец из Аньхоя, практиковал свое искусство в космополитическом городе Нанкине. Его миниатюры, выдержаные в сине-зеленых тонах, очень выразительны.
Поиск Горы Демонов иллюстрирует популярную легенду о боге Эрлэнге, который одержал победу над злобным, пробуждающим наводнения, драконом Лунваном — в китайской мифологии хозяином водной стихии. В этой схватке побеждены и другие демонические существа на горе Гуэнкоу в Сычуани.
Интересно, что Эрлэнг Шен (二郎神), или Эрлэнг являющийся китайским Богом с третьим видящим правду глазом посреди лба, на самом деле реальный человек, и даже не один а два (отец и сын), живших в третьем веке до н.э., причем один из них был успешным инженером-гидравликом
Согласно «Истории о Ли Бинге и его сыне об использовании рек», Ли Эрлэнг помог своему отцу Ли Бингу, по одной из версий губернатору Чэнду, в строительстве сложной ирригационной системы, которая воспрепятствовала наводнениям в Равнине Чэнду. В благодарность за последовавшее процветание области, местные жители сделали отца и сына богом Эрлэнгом.
Культ Эрлэнга стал популярным в Сычуани под патронажем более позднего императора Шу Мэн Чана (r. 934–65). В 965, когда династия Сун завоевала всю империю, храмы Эрлэнгу были установлены всюду по Китаю.

Легенда гласит, что губернатор Ли Бинг отослал своего сына, чтобы обнаружить источник наводнения. Тот провел год в безуспешных поисках виновных. Однажды, он убил тигра, защищаясь от него в пещере,после этого, пораженные его храбростью, к экспедиции присоединились еще семеро героев-охотников.
Группа исследователей наконец подошла к дому в предместьях Гуань Цоунти (современный Дуцзюанян-Сити). Они услышали крики и стенания старухи. Рыдающей женщиной оказалась Бабушкой Ван, она рассказала им, что ее внук должен был быть принесен в жертву злому дракону, который был местным речным богом и устраивал наводнения время от времени, при отсутствии жертв.
Восемь героев скрылись в Храме Божества реки и набросились на дракона, когда тот пришел за жертвой. Дракон сбежал к реке, преследуемой Ли Эрлэнгом, который в конечном счете захватил его. Бабушка Ван прибыла с железной цепью, и дракона приковали в бассейне ниже Храма Прирученного дракона. Таким образом область была спасена от наводнений.
Эти и другие бурные собтия подробно проиллюстрированы художником Чжэн Чжун в книге "Поиск Горы Демонов" в начале 17 века. А первые подобные книги о боге Эрлэнге изестны с 10 века.

Смотреть

Последний день поэта. Часть четвёртая.

Начало здесь

 

 

 

Фёдор Сологуб

 

«Я умру от декабрита»

 

 

 

Друг мой тихий, друг мой дальний,
Посмотри -
Я холодный и печальный
Свет зари.

 

Я напрасно ожидаю
Божества,
В бледной жизни я не знаю
Торжества.

 

Над землею скоро встанет
Ясный день,
И в немую бездну канет
Злая тень , -

 

И безмолвный, и печальный,
Поутру,
Друг мой тайный, друг мой дальний,
Я умру.

 

Он боялся жизни и любил Смерть, имя которой писал с большой буквы и для которой находил нежные слова. Его называли Смертерадостным, рыцарем смерти.

 

О Смерть! Я твой. Повсюду вижу
одну тебя, – и ненавижу
очарование земли.
Людские чужды мне восторги,
сраженья, праздники и торги,
весь этот шум в земной пыли...

 

У Сологуба был культ смерти. Он создавал миф о смерти-невесте, подруге, спасительнице, утешительнице, избавляющей человека от тягот и мучений.

 

 

«В самом стиле его писаний есть какое-то обаяние смерти, — пиcал Корней Чуковский. — Эти застывшие, тихие, ровные строки, эта, как мы видели, беззвучность всех его слов — не здесь ли источник особенной сологубовской красоты, которую почуют все, кому дано чуять красоту? В его стихах всегда холодно, как бы не распалялся в них небесный змий, холодно и тихо». 

 

Я холодной тропой одиноко иду,
я земное забыл и сокрытого жду, –
и безмолвная смерть поцелует меня,
и к тебе уведёт, тишиной осеня.

 

 

В поле не видно ни зги.
Кто-то зовет: "Помоги!"
Что я могу?
Сам я и беден и мал,
Сам я смертельно устал,
Как помогу? 

 

Кто-то зовет в тишине:
"Брат мой, приблизься ко мне!
Легче вдвоем.
Если не сможем идти,
Вместе умрем на пути,
Вместе умрем!"

 

портрет Ф. Сологуба работы Б. Кустодиева

 

Сологубу на этом портрете всего 44 года, выглядел же он гораздо старше своих лет. Это отмечает Тэффи в своих воспоминаниях:

«Это был человек, как я теперь понимаю, лет сорока, но тогда, вероятно потому, что я сама была очень молода, он мне показался старым, даже не старым, а каким-то древним.  Помню, в одном своем стихотворении он говорит:

Сам я и беден и мал,
Сам я смертельно устал...

Вот эту смертельную усталость и выражало всегда его лицо. Иногда где-нибудь в гостях за столом он закрывал глаза и так, словно забыв их открыть, оставался несколько минут. Он никогда не смеялся».

 

 

Однако в 1905 году (в 45 лет) в судьбе Сологуба наступает перелом: отслужив 25-летний учительский срок, он уходит в отставку и женится на Анастасии Чеботаревской. Союз их душ в браке оказался на удивление слаженным и цельным. Блок писал, что «женившись и обрившись, он разучился по-сологубовски любить смерть и ненавидеть Жизнь».

 

 

 

Счастливую жизнь семьи разрушила большевистская революция, которую Сологуб встретил в штыки, за что немедленно поплатился: семью выгнали из квартиры, реквизировав мебель и книги, лишив его учительской пенсии и прекратив печатать. С 1919 года все усилия Сологуба и Чеботаревской были направлены к тому, чтобы выехать за границу. Большевики долго не выпускали их. И когда всё наконец было улажено, назначен день отъезда, все препятствия были преодолены, и их уже ждали в Эстонии, Чеботаревская выбежала из дома и бросилась в Неву с дамбы Тучкова моста. Как потом выяснилось, от безответной любви к другому человеку. Сологуб, к счастью, этого не узнал.

 

В. Перов. Утопленница.

 

Есть ли жизнь на том свете? Наверное, нет поэта, который бы над этим не задумывался, не пытался как-то для себя ответить на этот вопрос. Фёдор Сологуб попытался сделать это буквально. После похорон жены он заперся у себя в кабинете и две недели никуда не выходил и никого не принимал. Когда же, опасаясь за жизнь и рассудок поэта, к нему заглянули, то увидели Сологуба за столом, заваленным листками бумаги с каким-то цифрами, уравнениями. «Это дифференциалы», – спокойно пояснил он. Математик по профессии, он решил с помощью дифференциалов проверить, вычислить, существует ли загробная жизнь. И проверил. И убедился, что существует. Он стал снова появляться в Доме литераторов – спокойный, даже повеселевший. Причиной хорошего настроения стала уверенность в неминуемой встрече с Анастасией. Скоро он с ней соединится. Уже навсегда.

 

 

Мой ангел будущее знает,
но от меня его скрывает,
как день томительный сокрыл
безмерности стремлений бурных
под тению своих лазурных,
огнями упоённый крыл. 

 

Я силой знака рокового
одно сумел исторгнуть слово
от духа горнего, когда
сказал: «От скорби каменею!
Скажи, соединюсь ли с нею?»
И он сказал с улыбкой: «Да».

 

Стихи, полные любви, отчаяния и тоски, посвящённые гибели Чеботаревской, позже составили сборник «Анастасия». В них — непосредственное выражение обнажённого отчаяния. По силе воздействия его можно сравнить с тютческим «денисьевским циклом».

 

Унесла мою душу
На дно речное.
Волю твою нарушу,
Пойду за тобою. 

 

Любила меня безмерно,
Всё отдала, не считая.
Любви беспредельной верный
В жертвенном пламени тает. 

 

Не спасешь меня смертью своею,
Не уйдёшь от меня и за гробом.
Ты мне — камень на шею,
И канем мы оба.

 

 

Все стихи этого цикла объединены одним всепоглощающим желанием — соединиться с любимой в ином мире.

 

 

Тебя я не устану славить,
Любовь единая моя.
Не знаю я, куда мне править,
Но мчит стремительно ладья. 

 

Незримый Кормчий не обманет.
Его словам моя рука
Повиноваться не устанет,
Хоть цель безмерно далека. 

 

Весь мир окутан знойным бредом,
Но из ущелий бытия
К тебе стремлюсь я верным следом,
Любовь единая моя.

 

 

Эти стихи воспринимаются как реквием, иногда торжественный, иногда печальный, пронзительный до дрожи.

 

Безумное светило бытия
Измучило, измаяло.
Растаяла Снегурочка моя,
Растаяла, растаяла.

 

Властительно она меня вела
Тропою заповедною.
Бесследною дорогою ушла,
Бесследною, бесследною.

 

Я за Снегурочкой хочу идти,
Да ноги крепко связаны.
Заказаны отрадные пути,
Заказаны, заказаны.

 

Я жизни не хочу, – уйди, уйди
Ты, бабища проклятая.
Крылатая, меня освободи,
Крылатая, крылатая.

 

У запертых, закованных ворот
Душа томится пленная.
Блаженная в Эдем меня зовет,
Блаженная, блаженная.

 

Снегурочка, любимая моя,
Подруга, богом данная,
Желанная в просторах бытия,
Желанная, желанная...

 

 

 

После смерти Чеботаревской началось умирание Сологуба. Он долго умирал, несколько лет. Судьба, дописав повесть его жизни, словно призадумалась, перед тем как поставить последнюю точку. "День только к вечеру хорош..." -- писал он когда-то. 

 

День только к вечеру хорош,
Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.
Закону мудрому поверьте, —
День только к вечеру хорош. 

 

С утра уныние и ложь
И копошащиеся черти.
День только к вечеру хорош,
Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.

 

Стихи последних лет отмечены знаками смирения, умиления, тихой печали.

 

Подыши еще немного
Тяжким воздухом земным,
Бедный, слабый воин Бога,
Странно зыблемый, как дым. 

 

Что Творцу твои страданья?
Кратче мига – сотни лет.
Вот – одно воспоминанье,
Вот – и памяти уж нет...

 

 

После гибели жены он прожил еще шесть лет. Последнее стихотворение, написанное за два месяца до кончины, заканчивалось такими строчками:

 

Ко всему я охладел.
Догорела жизнь моя.
Между прочим поседел,
Между прочим умер я.

 

Константин Федин вспоминал, как Сологуб как-то сказал ему: «Я знаю точно, от чего я умру. Я умру от декабрита». – «Что это такое?» – «Декабрит – это болезнь, от которой умирают в декабре». Так оно и случилось. Умер Сологуб 5 декабря 1927 года. Ему было 64.

 

Каждый год я болен в декабре,
Не умею я без солнца жить.
Я устал бессонно ворожить
И склоняюсь к смерти в декабре, -

 

Зрелый колос, в демонской игре
Дерзко брошенный среди межи.
Тьма меня погубит в декабре,
В декабре я перестану жить.

 

Умирал он долго и мучительно. И тут только выяснилось, что этот «поэт смерти», всю свою жизнь её прославлявший, совсем не любил её и боялся. Он яростно отмахивался при разговорах на эту тему: «Да мало ли что я писал! А я хочу жить!» – и до последней минуты он цеплялся за жизнь уже ослабевшими руками, шепча стихи, как молитву:

 

 

Измотал я безумное тело,
Расточитель дарованных благ,
И стою у ночного предела.
Изнурен, беззащитен и наг. 

 

И прошу я у милого Бога,
Как никто никогда не просил:
— Подари мне еще хоть немного
Для земли утомительной сил. 

 

Огорченья земные несносны,
Непосильны земные труды,
Но зато как пленительны вёсны,
Как прохладны объятья воды. 

 

У тебя, милосердного Бога,
много славы, и света, и сил.
Дай мне жизни земной хоть немного,
чтоб я новые песни сложил.

 

Но новых песен ему сложить уже не довелось.

Видеоклип на стихи Ф. Сологуба «Подыши ещё немного...»: http://www.youtube.com/watch?v=f-EJ4ZCuyqM

 

Похороны состоялись 7 декабря на Смоленском кладбище.

 

похороны Фёдора Сологуба

 

Он был похоронен неподалёку от могилы Блока, рядом с могилой своей жены, Анастасии Чеботаревской.

 

 

Незадолго до смерти, прощальным взглядом оглядываясь на прожитую жизнь, Фёдор Сологуб написал такие стихи: 

 

Я испытал превратности судеб,
И видел много на земном просторе,
Трудом я добывал свой хлеб,
И весел был, и мыкал горе. 

 

На милой, мной изведанной земле
Уже ничто теперь меня не держит,
И пусть таящийся во мгле
Меня стремительно повержет. 

 

Но есть одно, чему всегда я рад
И с чем всегда бываю светло-молод,—
Мой труд. Иных земных наград
Не жду за здешний дикий холод.

 

Когда меня у входа в Парадиз
Суровый Петр, гремя ключами, спросит:
— Что сделал ты? — меня он вниз
Железным посохом не сбросит.

 

Скажу: — Слагал романы и стихи,
И утешал, но и вводил в соблазны,
И вообще мои грехи,
Апостол Петр, многообразны.

 

Но я — поэт. — И улыбнется он,
И разорвет грехов рукописанье.
И смело в рай войду, прощен,
Внимать святое ликованье.

 

Не затеряется и голос мой
В хваленьях ангельских, горящих ясно.
Земля была моей тюрьмой,
Но здесь я прожил не напрасно.

 

 

 

Игорь Северянин

 

«Стала жизнь совсем на смерть похожа...»

 

 

В 1918 году Северянин привозит свою больную мать в приморский посёлок Тойла на берегу Финского залива, где с 1912 года регулярно проводил дачные сезоны.
В марте 1919-го Эстония была оккупирована немецкими войсками, а в феврале 1929-го после заключения Тартусского мира, утвердившего суверенитет Эстонии, он неожиданно для себя стал гражданином буржуазной республики. Так и остался поэт за кордоном – захлопнулась дверка мышеловки. 
Стремясь отмежеваться от эмигрантской среды, поэт писал: 

 

Нет, я не беженец и я не эмигрант -
тебе, родительница, русский мой талант,
и вся душа моя, вся мысль моя верна
тебе, на жизнь меня обрёкшая страна!

 

дом, где жил Северянин в посёлке Тойла

 

Оставшись без родины, король поэтов быстро утрачивает былую славу. Его всё реже печатают, тощие сборники выходят мизерными тиражами. Он изредка выступает на вечерах, занимается переводами, но это не давало достаточного заработка. Среда, в которую попал Северянин, была далека от литературной петербургской элиты: это были простые люди - плотники, рыбаки. Жил он здесь в большой нужде. Днём ловил рыбу, а ночью садился в лодку и выезжал на середину реки. И там, где его никто не слышал, он читал свои стихи звёздам, камышам и водяным лилиям. Читал и плакал.

 

 

Стала жизнь совсем на смерть похожа:
Все тщета, все тусклость, все обман.
Я спускаюсь к лодке, зябко ёжась,
Чтобы кануть вместе с ней в туман...

 

Я постиг тщету за эти годы.
Что осталось, знать желаешь ты?
Поплавок, готовый кануть в воду,
и стихи — в бездонность пустоты...

 

 

Кому-то что-то о поэте
споют весною соловьи.
Чего-то нет на этом свете,
что мне сказало бы: живи!..

 

Да, время его, по-видимому, безвозвратно прошло: у русскоязычных эмигрантов были другие проблемы, в Советском Союзе поэта давным-давно забыли, настолько неактуальны оказались его королевы, гризетки и ландо. Да и ему самому в вечном поиске средств к существованию было уже не до пажей и будуаров. В письме другу он пишет: «Положение моё здесь из вон рук плохо. Нет ни работы, ни средств к жизни, ни здоровья. Терзают долги и бессонные ночи». В эти дни он пишет «Поэзу отчаянья»:

 

 

Я ничего не знаю, я ни во что не верю,
Больше не вижу в жизни светлых ее сторон.
Я подхожу сторожко к ближнему, точно к зверю.
Мне ничего не нужно. Скучно. Я утомлен. 

 

Кто-то кого-то режет, кто-то кого-то душит.
Всюду одна нажива, жульничество и ложь.
Ах, не смотрели б очи! ах, не слыхали б уши!
Лермонтов! ты ль не прав был: "Чем этот мир хорош?" 

 

Мысль, даже мысль продажна. Даже любовь корыстна.
Нет воплотимой грезы. Все мишура, все прах.
В жизни не вижу счастья, в жизни не вижу смысла.
Я ощущаю ужас. Я постигаю страх. 

 

Когда началась Отечественная война и немцы вступили на территорию Эстонии, поэт был уже тяжело болен. Он не мог эвакуироваться как все общим порядком, с трудом передвигаясь по комнате. Северянин посылает телеграмму Калинину с просьбой прислать за ним из Ленинграда машину, писал Всеволоду Рождественскому с просьбой похлопотать у всесильного Жданова, но помощи так и не дождался. Предпринятая самостоятельно попытка уехать в Ленинград сорвалась и Северянин вернулся в Таллин. А может быть, это было и к лучшему. Кто знает, что было бы с принцем фиалок в сталинской России? Зачем стране социализма лесофеи и златополдни?
Одно из его неопубликованных до 90-х годов стихотворение называется «Поэза правительству», полное вызова, горечи и обиды:

 

 

Правительство, когда не чтит поэта
Великого, не чтит себя само
И на себя накладывает вето
К признанию, и срамное клеймо. 

 

Правительство, зовущее в строй армий
Художника, под пушку и ружье,
Напоминает повесть о жандарме,
Предавшем палачу дитя свое. 

 

Правительство, лишившее субсидий
Писателя, вошедшего в нужду,
Себя являет в непристойном виде
И вызывает в нем к себе вражду.

 

Правительство, грозящее цензурой
Мыслителю, должно позорно пасть.
Так, отчеканив яркий ямб цезурой,
Я хлестко отчеканиваю власть. 

 

А общество, смотрящее спокойно
На притесненье гениев своих,
Вандального правительства достойно,
И не мечтать ему о днях иных...

 

Итоговой для зарубежного периода стала книга Северянина «Классические розы», вобравшая стихи 20-30-х годов. 

 

В те времена, когда роились грезы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны! 

 

Классическая гамма: Мятлев, увековеченный Тургеневым. 

 

Прошли лета, и всюду льются слезы…
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне! 

 

Вертинский берёт это в свой репертуар и поёт на концертах. 

 

Но дни идут — уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп…
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!

 

Эти строки эстонцы выбьют на могильном камне Игоря Северянина.

 

 

 

Он умрёт от сердечной недостаточности в возрасте 54 лет 20 декабря 1941 года и будет похоронен на Таллинском Александро-Невском кладбище.

 

 

Его упрекали в пошлости, а он между тем лишь только подсовывал публике зеркальце, скрывая под маской лицо, искаженное гримасой невыразимой боли: «Он тем хорош, что он совсем не то, что думает о нем толпа пустая, стихов принципиально не читая, раз нет в них ананасов и авто…».

 

На восток, туда, к горам Урала,
Разбросалась странная страна,
Что не раз, казалось, умирала,
Как любовь, как солнце, как весна. 

 

И когда народ смолкал сурово
И, осиротелый, слеп от слез,
Божьей волей воскресала снова, —
Как весна, как солнце, как Христос! 

 

Это стихотворение Северянина называется «Предвоскресье». Звучит как надежда. Нам так её сейчас не хватает.

 

 

Георгий Иванов

 

"Допустим, как поэт я не умру, зато как человек я умираю..."

 

 

В первые годы эмиграции Георгий Иванов и Ирина Одоевцева, несмотря на терзавшую их ностальгию, жили вполне благополучно. 

 

 

 

Но во время войны всё изменилось. Они оказались на оккупированной территории. Русская эмиграция обвинила их — совершенно безосновательно — в сотрудничестве с немцами, и жизнь их превратилась в ад.

 

Как вы когда-то разборчивы были,
О, дорогие мои!
Водки не пили -  ее не любили -
Предпочитали Нюи...

 

Стал нашим хлебом цианистый калий,
Нашей водой -- сулема.
Что ж -- притерпелись и попривыкали,
Не посходили с ума.

 

Даже напротив - в бессмысленно-злобном
Мире --противимся злу:
Ласково кружимся в вальсе загробном,
На эмигрантском балу.

После многих мытарств и беспросветной нужды им удалось устроиться в дом престарелых «Русский дом» в Йере, на юге Франции. Но Иванову из-за высокого давления был губителен климат этой местности. Он не мог выносить тамошней жары и задыхался. Им овладела полная апатия. Он понимал, что умирает.

 

Г. Иванов. 1957 год.

 

С августа 1958-го Георгий Иванов уже почти не вставал. Сам записывать свои стихи не мог, диктовал их жене.

 

Поговори со мной еще немного,
Не засыпай до утренней зари.
Уже кончается моя дорога,
О, говори со мною, говори!

 

Пускай прелестных звуков столкновенье,
Картавый, легкий голос твой
Преобразят стихотворенье
Последнее, написанное мной.

 

 

Почти все стихи Иванов посвятит той, которую любил до самого последнего часа:

 

Ты не расслышала, а я не повторил.
Был Петербург, апрель, закатный час,
Сиянье, волны, каменные львы…
И ветерок с Невы
договорил за нас.

Ты улыбалась. Ты не поняла,
Что будет с нами, что нас ждёт.
Черёмуха в твоих руках цвела…
Вот наша жизнь прошла,
а это не пройдёт.

 

 

«Посмертный дневник» был написан им за последние шесть месяцев жизни — стихи, которые вывели его в первый ряд русских поэтов. Они звучат как исповедь — исповедь человека, предельно правдивого с самим собой.

 

Отчаянье я превратил в игру —
О чем вздыхать и плакать в самом деле?
Ну, не забавно ли, что я умру
Не позже, чем на будущей неделе?

 

Умру, — хотя еще прожить я мог
Лет десять иль, пожалуй, даже двадцать.
Никто не пожалел. И не помог.
И вот приходится смываться.

 

***
Всё в этом мире по-прежнему.
Месяц встаёт, как вставал,
Пушкин именье закладывал
Или жену ревновал.

 

И ничего не исправила,
Не помогла ничему,
Смутная, чудная музыка,
Слышная только ему.

 

***
Александр Сергеевич, я о вас скучаю.
С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.
Вы бы говорили, я б, развесив уши,
Слушал бы да слушал.

 

Вы мне все роднее, вы мне все дороже.
Александр Сергеевич, вам пришлось ведь тоже
Захлебнуться горем, злиться, презирать,
Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.

 

***
Игра судьбы. Игра добра и зла.
Игра ума. Игра воображенья.
"Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья..."

 

Мне говорят -- ты выиграл игру!
Но все равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру,
зато как человек я умираю.

 

***
Что ж, поэтом долго ли родиться...
Вот сумей поэтом умереть!
Собственным позором насладиться,
В собственной бессмыслице сгореть!

 

Разрушая, снова начиная,
Все автоматически губя,
В доказательство, что жизнь иная
Так же безнадежна, как земная,
Так же недоступна для тебя.

 

***
Душа человека. Такою
Она не была никогда.
На небо глядела с тоскою,
Взволнованна, зла и горда.

 

И вот умирает. Так ясно,
Так просто сгорая дотла —
Легка, совершенна, прекрасна,
Нетленна, блаженна, светла.

 

Над бурями темного рока
В сиянье. Всего не успеть...
Дым тянется... След остается...
И полною грудью поется,
Когда уже не о чем петь.

 

«Это сладчайшая трагическая поэзия, - писал Юрий Иваск. - Волчий ужас переводит он на язык соловьиных трелей и в мировой пустоте слышит божественную музыку. Эта музыка никого не спасёт, но она есть».

 

Прозрачная ущербная луна
Сияет неизбежностью разлуки.
Взлетает к небу музыки волна,
Тоской звенящей рассыпая звуки.

 

- Прощай... И скрипка падает из рук.
Прощай, мой друг!.. И музыка смолкает.
Жизнь размыкает на мгновенье круг
И наново, навеки замыкает.

 

И снова музыка летит, звеня.
Но нет! Не так, как прежде, – без меня.

 

Одоевцева писала в Париж, просила помочь устроить мужа в другой дом престарелых, но оттуда отвечали, что это так, капризы, что он «просто скучает по шлейфу парижских поклонников» и ничем не помогли. Третье лето Г. Иванов уже не выдержал. Он умер 26 августа в больнице г. Йера.  Как и Сологуб, в 64 года.

 

Ночь как Сахара, как ад горяча,
Дымный рассвет. Полыхает свеча.
Вот начертил на блокнотном листке
Я размахайчика в чёрном венке,
Лапки и хвостика тонкая нить...
«В смерти моей никого не винить...»

 

Был в их жизни случай, когда Одоевцева после тридцати лет супружества чуть было не ушла от Иванова к богатому поклоннику, что и обрекло его на предсмертный инсульт.
Ирина Одоевцева была очень хороша собой, до преклонных лет её окружали поклонники. И был такой драматический эпизод в их жизни в эмиграции. Однажды в неё влюбился красивый успешный богач и сделал ей предложение. Она не устояла перед соблазном шикарной жизни (с Г. Ивановым в то время они жили довольно неустроенно) и цинично (другого слова не подберу) испросила у мужа разрешения на этот брак. Г. Иванов не стал её удерживать и тут же дал развод. Однако, когда освободившаяся от брачных уз Одоевцева приехала в другой город к своему новому избраннику, оказалось, что тот ещё не был разведён. И предложил ей самой провести переговоры с его женой. Одоевцева была так поражена и оскорблена этим предложением, что тут же села в поезд и вернулась домой. Георгий радостно встретил её и ни разу ни словом не упрекнул. Только сказал: "Я сходил с ума..."
Его переживания отразились впоследствии в романе  "Распад атома":

"Женщина сама по себе вообще не существует. Она тело и отражённый свет. Но вот ты вобрала мой свет и ушла. И весь мой свет ушёл от меня. Ты уносила мой свет, оставляя меня в темноте. В тебе одной, без остатка, сосредоточилась вся прелесть мира. А я мучительно жалел, что ты будешь стара, больна, некрасива, будешь с тоской умирать, и я не буду с тобой, не солгу, что ты поправляешься, не буду держать тебя за руку. Я должен был бы радоваться, что не пройду хоть через эту муку. Между тем здесь заключалось главное, может быть, единственное, что составляло любовь. Ужас при одной этой мысли всегда был звездой моей жизни. И вот тебя давно нет, а она по-прежнему светит в окне.
Я хочу заплакать, я хочу утешиться. Я хочу со щемящей надеждой посмотреть на небо. Я хочу написать тебе длинное прощальное письмо, оскорбительное, небесное, грязное, самое нежное в мире. Я хочу назвать тебя ангелом, тварью, пожелать тебе счастья и благословить, и ещё сказать, что где бы ты ни была, куда бы ни укрылась — моя кровь мириадом непрощающих, никогда не простящих частиц будет виться вокруг тебя".

 

 

 

Угрозы ни к чему. Слезами не помочь.
Тревожный день погас, и наступила ночь. 

 

Последний слабый луч, торжественно и бледно
сиявший миг назад — уже исчез бесследно. 

 

Ночь — значит, надо спать. Кто знает — в смутном сне,
быть может, жизнь моя опять приснится мне. 

 

И, сердце мёртвое на миг заставив биться,
наш первый поцелуй блаженно повторится. 

 

Мучила ли Ирину Одоевцеву совесть по поводу своего легкомысленного — как считала она, а по сути — жестокого и предательского поступка? Скорее всего, нет.

 

 

Натура одарённая, но неглубокая, она продолжала легко идти по жизни "на высоких гнутых каблучках", радуясь её щедрым дарам: новым поклонникам, нарядам, автомобилям. “Маленькая поэтесса с большим бантом” проживет без него ещё 32 года. После Г. Иванова у неё было ещё двое мужей, значительно моложе её, которых она пережила. И только одно её стихотворение даёт надежду считать, что минуты тоски и раскаяния всё-таки приходили и к ней: 

 

Скользит слеза из-под усталых век,
звенят монеты на церковном блюде...
О чём бы ни молился человек,
он непременно молится о чуде. 

 

Чтоб дважды два вдруг оказалось пять
и розами вдруг расцвела солома.
И чтоб к себе домой прийти опять,
хотя и нет ни у себя, ни дома.

 

Чтоб из-под холмика с могильною травой
ты вышел вдруг весёлый и живой.

 

Ирина Одоевцева на могиле мужа

 

Георгий Иванов умер в 1958 году и был похоронен в Йере на местном кладбище. Только через пять лет удалось собрать деньги на перезахоронение под Парижем, там, где покоится цвет русской эмиграции. 23 ноября 1963 года прах знаменитого русского поэта перенесли на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. На могиле поставлен крест из темно-серого гранита.

 

В ветвях олеандровых трель соловья.
Калитка захлопнулась с жалобным стуком.
Луна закатилась за тучи. А я
Кончаю земное хожденье по мукам,

 

Хожденье по мукам, что видел во сне,
с изгнаньем, любовью к тебе и грехами.
Но я не забыл, что обещано мне
Воскреснуть. Вернуться в Россию — стихами.

 

 

«Допустим, как поэт, я не умру», - писал Георгий Иванов с долей сомнения. Но сегодня сомнений уже нет — не умер, не умрёт, ибо «выиграл игру» в самом прямом смысле этих слов.

 

Продолжение следует

Серия сообщений "Графика и живопись":

Часть 1 - Встречи у колодца..
Часть 2 - Символ 2014 года - ЛОШАДИ в работах СВАРОВСКИ
...
Часть 14 - Славянские образы на полотнах Бориса Ольшанского.
Часть 15 - Зеркало воспоминаний, ......
Часть 16 - Искусство на грани гипноза. Невероятно красивые анимированные картины Джорджа Редхока

Дмитрий Николаевич Шереметьев - сын крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой и графа Николая Шереметьева
О Прасковье Жемчуговой-Шереметьевой - дочери крепостного кузнеца, актрисе и графине

Deus conservat omnia... - Бог сохраняет все! - девиз с герба старинного русского графского рода Шереметевых.

Граф Дмитрий Николаевич Шереметьев

Графа Дмитрия Шереметьева никогда не могли упрекнуть ни в одном неблаговидном поступке, но его часто называли «уклончивым человеком». 14 декабря 1825 года он должен был скакать на Сенатскую площадь с тем, чтобы вывести свой полк на усмиреиие восстания и ударить по мятежникам картечью. Но граф предпочел остаться в стороне от вмешательства в кровопролитие, да, благо, тут и лошадь его, испугавшаяся свиста пуль и криков раненных людей, захромала, потом взвилась на дыбы и едва не сбросила седока. Увидев, как барону Веллио картечью оторвало руку, Шереметьев бросился помогать конногвардейцу, и вместе с ним вернулся в Фонтанный дворец, сказавшись больным горячкою. От нервного потрясения он, действительно, опасно заболел.
После декабря 1825 года, когда молодой граф Шереметев отказался стрелять в декабристов, он постепенно отошел от Двора. Положением своим и Честью дворянской он был поставлен «Царю на службу», родственными узами же - связан со многими « сиятельными мятежниками» , а по нравственным убеждениям своим - никак не мог оправдать ни пролития крови, ни насилия, с которого началось новое царствование.
Похож он был со своею матерью не только лицом, но и судьбою, озаренной светом любви, пусть и трагическим, но - светом, перевоплощенным в конце жизни в покаянное милосердие с оттенком горечи! Но любовь в роду Шереметевых часто ходила об руку с горечью. Можно увидеть это, проследив внимательно их судьбы.
Читать далее...

http://yro.narod.ru/bibliotheca/gen/RADEGONDA/radegond.html

 

Радегонда.    «Одна из самых деятельных Сестер – Радегунда*. В жизни ее деятельностью были трудовые дома и школы. Монахини ее монастыря должны были знать какое-нибудь ремесло».  Из книги «У порога Нового мира», стр. 78, МЦР, 1993.    «Святая Радегунда знала явленные притяжения…»  Из книги «Мир Огненный», т.3, §40.    «Вы могли заметить, что каждый из нас трудился о земном; даже те, кто предпочитал монастырскую жизнь, и те не обрекали себя на отшельничество. Они продолжали созидание и приносили труды на пользу человечества. Они не были златоносцами, но общались с мирянами и оставляли о себе память как миротворцы и строители». Из книги «Надземное», т.2, §412.    «Я видела женщин, которых гнали в рабство; их руки были связаны и волосы растрепаны; одна ступала разутой ногой в кровь мужа, другая наступала на труп брата. У каждого было что оплакивать, я же – я плакала обо всех. Я оплакивала своих умерших родителей и должна также оплакивать тех, кто остался в живых. Мои слезы перестают литься, мои вздохи прерываются, но ничто не может утолить мою тоску. Когда слышно дуновение ветра, я жду, не принесет ли он мне какой-нибудь вести, но ни одна тень близких людей не является мне. Целый мир отделяет меня от тех, кого я больше всего люблю. Где они? – спрашиваю я у ветра; тот же вопрос задаю я пролетающим мимо облакам. Я бы желала, чтобы хоть какая-то птица могла принести мне вести о моих близких. Ах! Если бы священный обет не удерживал меня в стенах этого монастыря, мои близкие могли бы ждать меня к себе. Я бы поехала к ним в бурное время; я бы с радостью плыла к ним во время грозы. Матросы трепетали бы, но я бы ничего не боялась. Если бы разбился корабль, я уцепилась бы за доску и все-таки продолжала бы путь; если бы мне не удалось бы найти корабельного обломка, я пустилась бы вплавь».  Рассказы святой Радегонды, переданные в стихах Венанция Фортуната.    Статуя св. Радегунды в церкви Сен-Жермен-л'Осеруа в Париже Витраж c изображением св. Радегунды в церкви Нотр-Дам в Мортемере (департамент Вьенна). Радегунда предстаёт перед Хлотарём I. Житие Радегунды. XI век. Городская библиотека Пуатье. Статуя святой Радегунды в хоре церкви Сен-Радегунде. (Аверон, Франция). Церковь Святой Радегунды. Венанций Фортунат читает свои стихи Радегунде. Лоуренс Альма-Тадема (1862). Часовня в Пуатье на месте кельи Святой Радегунды Саркофаг св. Радегунды. Пюпитр Святой Радегунды Реликварий аббатства Сен-Круа де Пуатье. Opatinja Radegunda (16. ст.)

В далеком VI веке жила в Европе женщина редкой красоты по имени Радегонда. (Радегунда)Волею судьбы она сделалась королевой франков, хотя с раннего детства мечтала только о Боге. Больше всего на свете ей хотелось стать монахиней и создать вокруг себя гармоничную атмосферу общинножития. И однажды мечта осуществилась. В городке Пуатье, что во Франции, основанном еще Юлием Цезарем, появилось аббатство святого Креста. Святая Радегонда прожила в нем тридцать лет, непрерывно излучая духовную силу и радость, и, несмотря на затворничество, заметно влияла на мирскую жизнь. Авторитет ее был огромен еще в ту, средневековую пору. Но и сегодня, как и на протяжении последующих четырнадцати столетий истории, она остается одной из самых любимых французских святых. ТЮРИНГСКАЯ ПРИНЦЕССА Меровинги - легендарная династия первых королей Франции, символом которой была пчела. Предания приписывают им необычную силу, таящуюся, как у библейского Самсона, в длинных волосах. Названные так по имени своего родоначальника Меровея, они возглавляли племя франков, бывшее союзником римских императоров. Но чем больше ослабевала Восточная Римская империя, тем чаще вожди племени нарушали договоры и захватывали плохо защищенные территории. Правда, новые хозяева не меняли установленных ранее порядков, предпочитая ассимилироваться с местным галло-римским населением. В VI веке внук Меровея Хлодвиг объединил под своим военным и политическим началом три четверти Галлии. После его смерти в 511 году огромная территория, разделенная на Нейстрию и Австразию, перешла к четырем сыновьям: Тьерри, Хлотару, Хильдеберу и рано умершему Клодомиру. В 531 году Тьерри, постоянно враждовавший с пограничным племенем тюрингов, решил, наконец, расправиться с ними, призвав на помощь братьев. Вожди франков сравняли цветущий край с землей, благополучно поделив захваченную добычу. Ссора возникла только из-за маленькой принцессы по имени Радегонда... «Это еще кто такие? – спросил Хлотар у солдат, которые привели к нему двух малолетних пленников. «Дети короля Тюрингии Бертера, мессир, - последовал ответ. - Их отец умер, ему наследовал брат Герменфрид, войска которого вы разбили. Сам он бежал с поля боя». Девчушка лет десяти, держа за руку младшего брата, смело смотрела на грозного повелителя Нейстрии. Это понравилось 34-летнему королю. «Радегонда обещает стать красавицей и хорошей королевой. И потом – знатные заложники помогут, наконец, установить мир с непокорными тюрингами», - размышлял довольный Хлотар. Однако принцесса приглянулась не только ему. Между братьями возникла перепалка, дело едва не дошло до поединка. По счастью, короли вняли увещеваниям свиты, и, поостыв, решили бросить жребий. Удача улыбнулась Хлотару. Столица Нейстрии находилась в Суассоне, но король предпочитал проводить время на вилле в Ати (Athies-en-Vermandois) близ реки Соммы. В этом комфортабельном королевском поместье с римскими термами, мозаичными полами и обширными лесными угодьями и росла будущая королева франков. Король, отметив ум девочки и тягу к знаниям, дал ей блестящее образование богатой галло-римлянки. Она не только пряла и скакала на коне, но и изучала латинскую и греческую литературу, читала и светские произведения, и церковные писания. Наделенная от природы сердечностью и состраданием, девчушка плакала над Житиями святых и тоже мечтала стать мученицей. Вокруг нее в домиках для прислуги царила нищета. Обездоленные люди с обожанием взирали на прелестную принцессу. И та, наперекор воле свиты, постоянно собирала на своей половине бедняков, отмывала их в большом котле и кормила досыта. А потом возвышала людские души, помогая нести бремя жизни: рассказывала им о Боге и зачитывала абзацы из Священного Писания. СТРОПТИВАЯ КОРОЛЕВА Восемь лет в Ати пролетели как один день, и, наконец, Хлотар, овдовевший во второй раз, назначил день свадьбы. Волна зависти обрушилась на тюрингскую принцессу. А Радегонде совсем не хотелось замуж. И она сбежала, взяв с собой преданную служанку. Только куда скроешься от очей всесильного владыки? Воины догнали ее и бережно повезли назад, к королю. Трясясь в повозке на пути в Суассон, беглянка предавалась размышлениям. Кто знает, почему всемогущая судьба уготовила ей трон? Может быть, нужно воздействовать на душу воинственного, необузданного в страстях супруга? Облегчить бремя поданных? Что ж, ради этого она согласна носить корону. Наутро после свадьбы Хлотар бросил в нее соломинку, назвав Ати и другие поместья. Этот давний меровингский ритуал означал, что королеве даровано право лично распоряжаться перечисленными владениями. И она открыла в Ати приют для убогих женщин, который часто навещала. Радегонду называют в летописях одной из лучших франкских королев. Писаная красавица, она всегда держала себя с достоинством, вникала в дела государства, вместе с Хлотаром принимала иноземных послов. Король уважал свою благочестивую супругу, прислушивался к ее советам, и, похоже, менялся к лучшему. Во всяком случае, мир с соседями по границе длился дольше обычного. Правда, периодически между королевской четой возникали ссоры. Радегонда не выносила дикие увеселения нейстрийского двора: опасные упражнения с копьями, военные смотры и шумную охоту. Особенно ей претили долгие пиры с традиционным «развлечением», когда выпускали сначала голубя, потом – сокола. Зал наполнялся пьяным гоготом, наблюдая за кровавым поединком и оседавшими на блюдах перьями. Поэтому час обеда обычно заставал Радегонду в церкви. Король делал ей самые строгие внушения, но безрезультатно. И еще она имела обыкновение тайком покидать супружеское ложе и устраиваться где-нибудь на полу, на циновке или власянице. «Это какая-то монахиня, а не королева!», - недовольно восклицал Хлотар. В ПОГОНЮ ЗА БЕГЛЯНКОЙ Король был недалек от истины: больше всего на свете Радегонда стремилась стать монахиней. И однажды мечта осуществилась. Правда, толчком послужили прискорбные обстоятельства. Как-то королева, гостившая в одном из монастырей, вернувшись в Суассон, узнала, что Хлотар убил ее брата. То ли молодой принц произнес неосторожные слова в защиту родины, как считают одни историки, то ли возглавил восстание тюрингов, как полагают другие. Как бы то ни было, супруги крепко поссорились, и пристыженный Хлотар потом долго старался во всем угодить Радегонде. Но на этот раз ее терпению пришел конец: королева твердо решила уйти в монастырь. Правда, вслух произнесла иное: она отправляется отмолить лежащую на нем кровь в Нуайан, к епископу Медару, славившемуся своим благочестием. Хлотар не возражал: ему порядком надоели слезы и упреки. Встреча произошла в соборе, где Радегонда, наконец, выплеснула долго скрываемые чувства. «Я умоляю тебя, пресвятой епископ, соверши надо мной обряд пострижения», - закричала она. Медар оказался в сложной ситуации: прежде чем выполнить просьбу, требовалось еще расторгнуть брак, совершенный по всем канонам салического права – основного закона франков. А тут еще франкские воины из эскорта королевы подняли крик: «Не смей постригать женщину, принадлежащую королю!». В храме забряцало оружие, и королева вместе со своими дамами спрятались в ризнице. Там, собравшись с мыслями, она решилась на отчаянный поступок. Накинув на плечи монашескую одежду, женщина выбежала в зал и закричала епископу: «Если ты людей боишься больше чем Бога, то будешь отвечать перед Ним, и Пастырь потребует от тебя душу твоей овцы». Мистические слова Радегонды подействовали на воображение Медара. Он расторг брак** и рукоположил ее в дьяконисы. Франкские воины, которых разыгравшаяся в стенах храма сцена повергла в смятение, не решились применить силу. А сияющая от счастья королева со словами «Я жертвую все на бедных» сняла с себя все украшения - обруч, усыпанный драгоценными камнями, застежки, бахрому своего платья, сотканную из пурпура и золотых нитей, массивный золотой пояс, и облачилась в скромный наряд. Однако король и не думал расставаться с супругой, к которой успел привыкнуть за 10 лет брака. Спасаясь от его гонцов, она бежала сначала в Тур, потом в Пуатье, писала мужу слезные письма, моля оставить ее в покое. Так в непрерывных разъездах прошло два года, но Хлотар был неумолим. Однажды он даже доехал до Тура. Но на этот раз вмешалось Провидение: рассерженный король, беседуя с епископом Тура, вдруг распростерся ниц на каменном полу. А потом, в страхе выкрикивая бессвязные слова вперемежку с фразами «Да, Господи, прости меня, Господи», пообещал больше не преследовать жену. И даже подарил ей кусок земли в Пуатье. МОНАСТЫРЬ В ПУАТЬЕ Впервые в жизни Радегонда была по-настоящему счастлива. Свое приданое и утренний дар супруга она употребила на строительство вблизи Пуатье монастыря. Отныне здесь могла найти стол и кров любая женщина, искавшая спасения от мирских страстей или от насилия в семье. Здание возводилось около пяти лет по римскому образцу: с садами, термами, портиками и молельней. Так получилось, что одна часть строения вклинивалась в городскую стену с защитными укреплениями, а другая выступала за пределы города, где лежали сады и поля. Такое расположение придавало мирному монастырю воинственный вид. И люди с религиозным пылом, присущим тому времени, говорили: «Вот строится ковчег, который убережет нас от потопа страстей и от бедствий здешнего мира!». Наконец, ориентировочно в 557 году, наступил день, вылившийся в настоящий народный праздник. Всем хотелось увидеть, как коронованная особа скроется за монастырской оградой. Королева франков торжественно шествовала по улицам в сопровождении девушек из знатных семей, пожелавших разделить с ней судьбу. За тридцать проведенных здесь лет лишь однажды она выйдет за монастырские ворота: встречать присланную ей в дар из Константинополя священную реликвию – кусочек голгофского креста, обрамленный драгоценными камнями. С этим крестом, сохранившимся до наших дней, Радегонда не расставалась никогда. Жизнь в монастыре протекала по строго заведенному порядку. Два часа в день все сестры должны были уделять литературным занятиям. Наиболее образованные из них переписывали старинные манускрипты. Остальное время распределялось между молитвами, чтением религиозных книг и рукоделием. Обычно одна из сестер читала, а остальные пряли, шили или вышивали. Были здесь и свои маленькие радости: купания в бассейнах с подогретой водой, развлечения и игры, например, в кости. Кроме того, в монастыре постоянно гостили не только духовные, но и светские лица. Аббатиса с удовольствием беседовала с ними, устраивала в их честь пиры, но сама участия в них не принимала. ПРЕДАННЫЙ ДРУГ НА ЗАКАТЕ ЛЕТ Слава о монастыре и благочестии его аббатисы постепенно распространилась по всему христианскому миру. Однажды Радегонда приняла важное решение: она рекомендовала назначить аббатисой девушку гораздо моложе себя по имени Агнесса, а сама стала простой монахиней. Так же как все, она подметала комнаты, готовила на кухне, носила воду и дрова. Тем не менее, авторитет ее был непререкаем. Сестер притягивали и ее высокое происхождение, и обширные знания, и сердечное, участливое отношение. «Вы - мои избранные дочери; вы – нежные растения, предмет моих забот; вы – очи, которыми я смотрю; вы – моя жизнь, мой покой, мое счастье», - часто говорила она им. Последние годы жизни Радегонды скрасило неожиданное появление преданного друга. Как-то монастырь посетил путешествующий по Галлии известный итальянский поэт того времени Венанций Фортунат. В лице Радегонды и Агнессы он обрел родственные души, и однажды, когда подошла пора попрощаться с гостеприимными хозяйками, они сказали: «Зачем уезжать?». И Фортунат остался, взвалив на свои плечи мужские заботы. Ведь монастырю в Пуатье принадлежали богатые земли и имения, на которые часто покушались грабители, да и зарвавшиеся феодалы старались урвать лакомый кусок. Охранить добро можно было только с помощью специального королевского диплома, дававшего право епископу отлучать обидчиков. Со свойственной итальянцам ловкостью поэт заводил при дворе полезные связи, умело выполнял поручения, сделавшись доверенным лицом Радегонды. Ему-то и поверяла она в долгих беседах грустные воспоминания о детстве, о милой Тюрингии и родных, скитавшихся где-то на чужбине. В стихах Фортуната они дошли до нашего времени. «ТЫ САМЫЙ БОЛЬШОЙ БРИЛЛИАНТ В МОЕЙ КОРОНЕ» Тридцать пять лет длилась религиозная жизнь Радегонды. К концу жизни вера ее достигла апогея, а священная реликвия святого Креста укрепляла дух. Однажды ей явился Христос и сказал: «Ты самый большой бриллиант в Моей короне. Сейчас ты у меня на коленях, но скоро будешь в сердце Моем». Когда в 587 году Радегонда умерла, ее тело, бережно обложенное травами, долго стояло в храме: нескончаемый поток верующих прощался с великой святой. Однако оно излучало благоухание. Саркофаг и сейчас находится в крипте той же церкви в Пуатье, названной позже в ее честь. Неподалеку от нее расположено уютное кафе «La grande gueule», что в переводе означает «Большая пасть». Своим названием оно обязано другой сохранившейся в народе легенде. Будто однажды в подземельях обители поселился огромный змей, нападавший на монашек. И Радегонда изгнала его с помощью Животворящего Креста и молитв. Аббатство святого Креста благополучно пережило четырнадцать веков и дошло до наших дней. Правда, сегодня от старого монастыря осталось совсем немного, а на принадлежащих ему землях, в окружении прекрасных кедров, выстроено новое, современное здание. Как и при жизни основательницы, любой гость найдет здесь хлеб и приют. Тяга людей к Радегонде огромна: паломники и туристы приезжают сюда отовсюду, называя великую святую патронессой Европы… Примечания.  * Средневековый вариант имени. В современной французской лексике употребляется другой: Радегонда (Radegonde).  ** В некоторых источниках утверждается, что брак был расторгнут не сразу. Сначала церковь зарегистрировала так называемый разъезд супругов, разделение их душ и тел. И только потом – развод.

http://yro.narod.ru/bibliotheca/gen/RADEGONDA/radegond.html

Начало здесь

 

 

«Всю жизнь он работал, не пропускал ни одного дня. Первооткрыватель новой детской литературы, оригинальный поэт, создатель учения о детском языке, критик, обладавший тонким, «безусловным» вкусом, он был живым воплощением развивающейся литературы. Он оценивал каждый день: что сделано? Мало, мало! Он писал: «О, какой труд — ничего не делать»...
Эти  «Дневники» читаются как увлекательная книга, где главное - портрет автора, его на первый взгляд счастливой, а на деле - трагической жизни».

                                                                                                            В. Каверин

 

 

О себе

25 февраля 1901 г. <...> Дневник — громадная сила,— только он сумеет удержать эти глыбы снегу, когда они уже растают, только он оставит нерастаянным этот туман, оставит меня в гимназии, шинели, смущенного, радостного, оскорбленного.

 

Июль 1907. С послезавтрева решаю работать так: утром чтение до часу. С часу до обеда прогулки. После обеда работа до шести. Потом прогулка до 10 - и спать.

 

1 января 1917. Лида, Коля и Боба больны. Служанки нет. Я вчера вечером вернулся из города, Лида читает вслух:
      — Клянусь Богом,— сказал евнуху султан,— я владею роскошнейшей женщиной в мире, и все одалиски гарема...
Я ушел из комнаты в ужасе: ай да редактор детского журнала, у которого в собственной семье так.

 

Чуковский в кругу семьи. Слева —  дочь Лида.

 

20 января 1919. Читаю Бобе былины. Ему очень нравятся. Особенно ему по душе строчка «Уж я Киев-град во полон возьму». Он воспринял ее так: Уж я Киев-град в «Аполлон» возьму. «Аполлон» — редакция журнала, куда я брал его много раз. Сегодня я с Лозинским ходили по скользким улицам.

 

14 февраля 1921. Утро — т. е. ночь. Читаю — «Сокровище Смиренных» Метерлинка, о звездах, судьбах, ангелах, тайнах — и невольно думаю: а все же Метерлинк был сыт. Теперь мне нельзя читать ни о чем, я всегда думаю о пище; вчера читал Чехова «Учитель словесности», и меня ужасно поразило то место, где говорится, что они посетили молочницу, спросили молока, но не пили. Не пили молока!!! Я сказал детям, и оказывается, они все запомнили это место и удивлялись ему, как я.

семья Чуковского за обедом

 

1 января 1922. Встреча Нового Года в Доме Литераторов. Не думал, что пойду. Не занял предварительно столика. Пошел экспромтом, потому что не спалось. О-о-о! Тоска — и старость — и сиротство. Я бы запретил 40-летним встречать новый год.

25 февраля 1922. Вчера было рождение Мурочки — день для меня светлый, но загрязненный гостями. Отвратительно. Я ненавижу безделье в столь организованной форме.

20 марта 1922. Читаю Томаса Гарди роман «Far from the Madding Crowd» — о фермере Oak'e, который влюбился. Читаю и думаю: а мне какое дело. Мне кажется, что к 40 годам понижается восприимчивость к худож. воспроизведению чужой психологии.

 

 

19 июля 1922. Весь день на балконе. Это моя дача. Сижу и загораю.

27 июля 1922. Я сижу на балконе с утра до ночи — и читаю, пишу, сортирую свои бумажки <...>

...о, сколько энергии, даром истраченной, без цели, без плана! И ни одного друга! Даже просто ни одного доброжелателя! Всюду когти, зубы, клыки, рога!
_________

Январь 1923. Вот что такое 40 лет: когда ко мне приходит какой-нибудь человек, я жду, чтоб он скорее ушел. Никакого любопытства к людям. Я ведь прежде был как щенок: каждого прохожего обнюхать и возле каждой тумбы поднять ногу.

 

5 янв. 1923. Человек рождается, чтобы износить четыре детских пальто и от шести до семи «взрослых». 10 костюмов — вот и весь человек.

 

15.02.1923. У меня большая грусть: я чувствую, как со всех сторон меня сжал сплошной нэп — что мои книги, моя психология, мое ощущение жизни никому не нужно.

 

19 марта 1923. Страшно чувствую свою неприкаянность. Я — без гнезда, без друзей, без идей, без своих и чужих. Вначале мне эта позиция казалась победной и смелой, а сейчас она означает только круглое сиротство и тоску. В журналах и газетах — везде меня бранят, как чужого. И мне не больно, что бранят, а больно, что — чужой.

 

Январь 4, пятница, 1924.  Новый Год я встретил с Марией Борисовной у Конухеса. Было мне грустно до слез. Все лысые, седые, пощипанные. Я не спал две ночи перед тем. Были мы одеты хуже всех, у меня даже манжет не было. Угощал Конухес хорошо, роскошно, он подготовил стишки про каждого гостя, которые исполнялись хором за столом; потом Ростовцев продекламировал стихи, которые и спел Конухесу; действительно, стихи прекрасные. И несмотря на то, что заготовлено было столько веселых номеров, что были такие весельчаки, как Монахов, Ростовцев, я, Ксендзовский — тоска была зеленая, и зачем мы все собрались, неизвестно.

 

16 апреля 1924. Я скупил целую аптеку аспиринов и теперь лежу в постели сутки. Здесь на Экскурсионной мне было хорошо. Я отдохнул от людей. Я не то что не люблю людей, но я не люблю себя, когда сталкиваюсь с людьми. Тон становится у меня не мой, не хороший.

Вторник 3 февраля 1925. Гельсингфорс. Сижу 5-й день, разбираю свои бумаги — свою переписку за время от 1898—1917 гг.6. Наткнулся на ужасные, забытые вещи. Особенно мучительно читать те письма, которые относятся к одесскому периоду до моей поездки в Лондон. Я порвал все эти письма — уничтожил бы с радостью и самое время. Страшна была моя неприкаянность ни к чему, безместность. <...> Я, как незаконнорожденный, не имеющий даже национальности (кто я? еврей? русский? украинец?) — был самым нецельным непростым человеком на земле. Главное: я мучительно стыдился в те годы сказать, что я «незаконный». У нас это называлось ужасным словом «байструк» (bastard). Признать себя «байструком» — значило опозорить раньше всего свою мать. Мне казалось, что быть байструком чудовищно, что я единственный — незаконный, что все остальные на свете — законные, что все у меня за спиной перешептываются и что когда я показываю кому-нибудь (дворнику, швейцару) свои документы, все внутренне начинают плевать на меня. Да так оно и было в самом деле. Помню страшные пытки того времени:

      — Какое же ваше звание?
      — Я крестьянин.
      — Ваши документы?

     А в документах страшные слова: сын крестьянки, девицы такой-то. Я этих документов до того боялся, что сам никогда их не читал. Страшно было увидеть глазами эти слова.

 

Чуковский в детстве с матерью  и сестрой

 

Помню, каким позорным клеймом, издевательством показался мне аттестат Маруси-сестры, лучшей ученицы нашей Епархиальной школы, в этом аттестате написано: дочь крестьянки Мария (без отчества) Корнейчукова — оказала отличные успехи. Я и сейчас помню, что это отсутствие отчества сделало ту строчку, где вписывается имя и звание ученицы, короче, чем ей полагалось, чем было у других,— и это пронзило меня стыдом. «Мы — не как все люди, мы хуже, мы самые низкие» — и когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал. У меня ведь никогда не было такой роскоши, как отец или хотя бы дед. Эта тогдашняя ложь, эта путаница — и есть источник всех моих фальшей и лжей дальнейшего периода. Теперь, когда мне попадает любое мое письмо к кому бы то ни было — я вижу: это письмо незаконнорожденного, «байструка». Все мои письма (за исключением некот. писем к жене), все письма ко всем — фальшивы, фальцетны, неискренни — именно от этого. Раздребежжилась моя «честность с собою» еще в молодости. Особенно мучительно было мне в 16—17 лет, когда молодых людей начинают вместо простого имени называть именем-отчеством. Помню, как клоунски я просил всех даже при первом знакомстве — уже усатый — «зовите меня просто Колей», «а я Коля» и т. д. Это казалось шутовством, но это была боль. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь — никогда не показывать людям себя — отсюда, отсюда пошло все остальное. Это я понял только теперь.

 

28 июня 1925. Я взял своих детей на озеро — и два часа мы ездили — под чудесным небом — легкий ветерок СЗ, Коля и Боба чудесно гребли — за лодкой летели какие-то сволочи-мухи, садившиеся нам на голые спины. Потом смотрели, как играют в городки...
И все же — тоска. Как будто я завтра умру.

 

11 августа 1925. Никакой стареющий человек других поколений никогда не видел так явно, как я, что жизнь идет мимо него и что он уже не нужен никому. Для меня это особенно очевидно — п. ч. произошла не только смена поколений, но и смена социального слоя. На лодке мимо окна проезжают совсем чужие, на пляже лежат чужие, и смеются, и танцуют, и целуются чужие. Не только более молодые, но чужие. Я стараюсь их любить — но могу ли?

 

25 февраля 1926. Мурины именины протекали пышно. К ней с раннего утра пришла прачкина внучка Виктя — белая и круглолицая, вялая. Они вдруг выдумали, что я — Баба Яга, которая хочет их съесть, и похитили у меня ножик для разрезания книг. Я бегал отнимать у них ножик. Они визжали и убегали — в восторге веселого ужаса. Потом мы стали прятать этот ножик в столовой — и кричать «холодно», «жарко», когда они искали его. Это было очень весело—и я был раздосадован, когда во время этой игры пришел Пиотровский.
Потом пришла к Мурочке какая-то робкая трехлетняя девочка, которая все время просидела в кресле — и боялась, когда я подходил к ней.
Потом пришел ее кумир, Андрюша. Мы играли все втроем в кораблекрушение и в разбойников. (Забыл записать, что еще до прихода Андрюши мы играли в спасение погибающих — я тонул, они вытаскивали меня из воды — и я за это давал им медаль, полтинник, прикрепленный к бумажке сургучом.) Потом пришли к Муре Агатины дети — две очень милые девочки, потом Татьяна Александровна, потом Редьки, принесли медвежонка, посуду и дивную куклу — очень художественно исполненную — русская золотушная девчонка из мещанской семьи, которых так много, напр., на Лахте. Мещане любят называть таких девчонок Тамарами.

 

Чуковский с детьми

 

13 марта. Суббота, 1926. В чем самоощущение старика? «Мое мясо стало невкусным. Если бы на меня напал тигр, он жевал бы меня безо всякого удовольствия».

 

Утро 24 февраля. 1927. Мура сегодня рожденница. Я дарю ей лото, Боба матрешек, М. Б. — домино.

 

Мурочка

 

Чуковский с младшей дочкой Машей (Мурой)

 

 

    Позвонили по телефону. Я взял трубку и сказал:
— Я вас скушаю!
    Дети страшно расхохотались.

 

 

23 августа 1927. Теперь я вижу, что отдыхать мне нельзя, мне нужен дурман работы, чтобы не видеть всего ужаса моей жизни. Когда этого дурмана нет, я вижу всю свою оголтелость, неприкаянность.

 

11 ноября 1927.  Вчера вдруг в ящике моего письменного стола проснулась бабочка, которую я считал давно умершей и только случайно не выбросил. Летает и сейчас — и бьется в замерзшие окна.
    Вчера мы снимались — у Наппеля, всей семьей. У меня чувство — предмогильное.

(до могилы ему ещё далеко — 44 года)

 

7 сентября 1928. Вчера проезжали Тулу. До чего связаны все пейзажи Тульской губернии с «Анной Карениной», «Войной и Миром». Глядишь и как будто читаешь Толстого.

 

Тульская губерния

 

Июнь 1936. Чорт меня дернул поселиться в Сестрорецком Курорте. Жарко раскаленная крыша моей комнаты,— невозможно не только заниматься, но и высидеть 5 минут. Дамочка размалеванная («я ваша почитательница») говорит за столом:
— Вы, должно быть, ужасно любите детей. Сколько замечательного вы пишете о них.
Я из ненависти к ее фальшивым ужимкам говорю:
— Нет, я терпеть не могу детей. Мне на них и смотреть противно.
— Что вы! Что вы!
— Верно вам говорю.
— Почему же вы пишете о них?
— Из-за денег.
— Из-за денег?!
— Да.
И она поверила и рассказывает кому-то на пляже: «Чуковский ужасный циник».

 

Чуковский с детьми 

 

 

 

5 сентября 1946. Я читаю: «Благонамеренные речи» Щедрина, «Записки» Г. З. Елисеева, дневник Блока,— занимаюсь с Женей и не вижу никаких просветов в своей стариковской жизни: ни одного друга, ни одного вдохновения. В сущности я всю жизнь провел за бумагой — и единственный у меня был душевный отдых: дети. Теперь меня ошельмовали перед детьми, а все, что я знаю, никому не нужно. <...>
Надо взять мою тоску измором — задушить ее непосильной работой.

 

30 декабря 1947. Квитке я написал такое поздравление:

Если бы не Детиздат,
Был бы я теперь богат,
И послал бы я друзьям
Двадцать тысяч телеграмм,
Но меня разорил он до нитки
И нанес мне такие убытки,
Что приходится, милые Квитки,
Поздравлять Вас сегодня в открытке.

 

Лев Моисеевич Квитко

 

Квитко с женой и дочерью. 1924.

 

 

28 февраля 1955. Ездил вчера к правнучке, играл с нею и с Митей в лото. Она сказала мне (тем тоном, каким говорят: «смотри, какая я хорошая девочка»): «я узнала про бабеньку и плакала вчера и немножко плакала сегодня».
И потом:
— «Тебе тоже скоро умирать. А ты поживи еще чуточку!»

 

 

 

7 марта 1955. Был сейчас у Степанова. Говорил, что хочу ставить на могиле М. Б-ны памятник — и что рядом будет моя могила. Он сказал деловито:
— Вас тут ни за что не похоронят. (Словно добавив: «вот увидите».)
Значит, надо хлопотать, чтобы похоронили именно здесь. <...> Когда теряешь друга и спутника всей твоей жизни, начинаешь с изумлением думать о себе — впервые задаешься вопросом: «кто же я таков?» — и приходишь к очень неутешительным выводам <...>. И еще одно: когда умирает жена, с которой прожил нераздельно полвека, вдруг забываются последние годы, и она возникает перед тобою во всем цвету молодости, женственности — невестой, молодой матерью — забываются седые волосы, и видишь, какая чепуха— время, какая это бессильная чушь.

 

Мария Борисовна Чуковская. Портрет И. Репина. 1909.

 

 

 

27 мая 1957.  В жизни моей было много событий, но я не записывал их в эту тетрадь. После того, как пропали десятки моих дневников, я потерял вкус к этому занятию. События были такие: 30 марта праздновали мой юбилей. 75 лет!

Хоть этот срок не шутка,
Хоть мил еще мне свет,
Шагнуть мне как-то жутко
За 75 лет.

Юбилей мой удивил меня нежностью и лаской — количеством и качеством приветствий. Поздравляли меня — меня!!! — и Университет, и Институт Горького, и Академия наук — и «Крокодил», и «Знамя», и «Новый мир», и «Пушкинский дом», и сотни детских домов, школ, детских садов,— и я казался себе жуликом, не имеющим права на такую любовь. Конечно, я понимал, что это — похороны, но слишком уж пышные, по 1-му разряду. Все в Союзе писателей думали, что меня будут чествовать по 3-му разряду (как и подобало), но столпилось столько народу (в Доме Литераторов), пришло столько делегаций, выступали такие люди (Федин, Леонов, Образцов, Всеволод Иванов и т. д.) — что вышли похороны 1-го разряда. В качестве честолюбивого покойника, я был очень счастлив и рад.
Второе событие: орден Ленина и его получение в Кремле — вместе с Никитой Хрущевым.
Милый Ворошилов — я представлял его себе совсем не таким. Оказалось, что он светский человек, очень находчивый, остроумный, и по своему блестящий. Хрущев сказал: «наконец-то я вижу злодея, из-за которого я терплю столько мук. Мне приходится так часто читать вас своим внукам». На их приветы я ответил глупой речью, которая сразу показала им, что я идиот.
Третье событие: я был приглашен правительством вместе с писателями, художниками, композиторами — на банкет под открытым небом. Ездил на правительственную дачу — заповедник — слушал речь Хрущева, длившуюся 4½ часа. <...>

 

 

[Вложен листок со стихами.— Е. Ч.]:

 

Все ждал, то опасался,
То верой был согрет.
Чего ж гляжу дождался
Я в 75 лет?

Ведь этот срок не шутка,
Хоть мил еще мне свет,
Шагнуть мне как-то жутко
За 75 лет.

Я силы в распре с веком
Прошу не для побед: —
Остаться б человеком
Мне в 75 лет.
. . . . . . . . . . .
Вдруг спросят там наивно
За розгу я иль нет.
Мне с новыми противно.
Мне — 75 лет.

Три года пережиты,
И все пока — поэт,
Хоть с прозвищем: «маститый» —
Я в 75 лет.

  Под тяжестью их груза,
  Один-другой куплет
  Сложи, старушка муза,
  Про 75 лет.

Устал я жить в надежде
На умственный рассвет;
Хоть меньше тьмы, чем прежде
За 75 лет.

 

 

9 марта 1959. Сестер насильно заставляют быть гуманными. Многие из них сопротивляются этому. В голове у них гуляет ветер молодости и самой страшной мещанской пошлости. Сейчас Коля принес мне Заболоцкого, Люша — Матисса. Даже дико представить себе, чтобы хоть одна из них могла воспринять это искусство. Словно другая планета. Кино, телевизор и радио вытеснили всю гуманитарную культуру. Мед. «сестра» это типичная низовая интеллигенция, сплошной массовый продукт — все они знают историю партии, но не знают истории своей страны, знают Суркова, но не знают Тютчева — словом, не просто дикари, а недочеловеки. Сколько ни говори о будущем поколении, но это поколение будет оголтелым, обездушенным, тёмным. Был у меня «медбрат» — такой же обокраденный. И у меня такое чувство, что в сущности не для кого писать. <...>

1 апреля 1961. День рождения: 79 лет. Встретил этот предсмертный год без всякого ужаса, что удивляет меня самого. <...>

(до смерти ещё 8 лет)

Очень интересно отношение старика к вещам; они уже не его собственность.
Всех карандашей мне не истратить, туфлей не доносить, носков не истрепать. Все это чужое. Пальто пригодится Гуле, детские англ. книжки Андрею, телевизор (вчера я купил новый телевизор) — гораздо больше Люшин, чем мой. Женя подарил мне вечное перо. Скоро оно вернется к нему. И все это знают. И все делают вид, что я такой же человек, как они. <...>

 

 

22 февраля 1962. <...> Сейчас вспомнил, как мама оберегала мою детскую нравственность: лет семи я принес откуда-то песенку:

Ах какое наслажденье
Офицера быть женой.
Муж поедет на ученье,
А ко мне придет другой.

 

Мама сказала:
— Ты не так поешь. Нужно:

И жену возьмет с собой.

 

25 сентября 1962. Я в Барвихе уже 12 дней. Умер Казакевич. Умирая, он говорил: «Не то жаль, что я умираю, а то жаль, что я не закончу романа...» Говорить это, значит не представлять себе, что такое смерть. Но и я такой же. Чорт с ним. Уж приспело время ложиться в могилу, но жалко, что не удастся подготовить шеститомник.

 

21 февраля 1963. Вот и 8 лет миновало с тех пор как скончалась моя милая Мария Борисовна. Сегодня еду на ее могилу, как всегда растерянный, без какого-нибудь единого чувства. Все мое оправдание пред нею, что скоро, очень скоро, я лягу навеки рядом с нею — и искуплю все свои вины перед нею, вольные и невольные.

 

 

Ходил с Лидой на могилу. Февральская вьюга, мгла. Постоял, подумал. На моей могиле снежок. Так ясно представляю себе Переделкино — без меня. Кое-кто будет говорить: «Это случилось, когда еще старик Чуковский был жив». Мебель дачная и книги разойдутся по внукам и детям, и, как я ни напрягаю мозги, никак не могу понять, что такое посмертная слава, и на что она нужна, и какое мертвецу от нее удовольствие. Появятся новые вещи, и наследники будут говорить:
— Это полотенце куплено еще при Корнее Иваныче.
— Нет! Что вы. Оно куплено в прошлом году.

 

12 февраля 1965. На днях получил письмо от 63-летней Е. Б. Буховой, о которой 40 лет назад я сочинил такие стихи:

Ты еще не рождалась,
Тебя еще нет.
Ты побоялась
Родиться на свет.
Ты кем-то несмелым,
Как будто во сне,
Начертана мелом
На белой стене.

 

1 апреля 1965. День моего рождения. Мне  83 года.
Поздравлений столько, что прочитать все невозможно. Вчера доктор <...>. Велено принимать 8 или 9 лекарств в день  по 3 или 4 раза и никого не принимать! Если придут поздравители, всех примут внизу — и угостят, а ко мне наверх — никого! ни в каком случае.
Вчера была Леночка Лозовская, вылепила под моим окном бабу, вот и все мое развлечение: глядеть на нее из окна.

 

1 апреля 1967. <...> В каждой телеграмме — за каждым пожеланием долголетия скрывается: «Знаем, что ты скоро помрешь».
Марина испекла гигантского Наполеона. <...>
Андроников напечатал обо мне очерк «Корней Иванович»— гиперболический, я назвал этот очерк Шиллер Шекспирович Гёте и поместил в папке, на которой Сима написал: «Быть знаменитым некрасиво».
В «Новом Мире» Колины воспоминания о Блоке. Лида подарила мне свой дневник об Анне Андреевне.

 

 

30 мая 1967. Сейчас няня «тетя Дуся» увещевала меня:
— И зачем вам работать? Надо и отдохнуть. Много ли вам жить осталось? Ну год, ну два,— не больше.
И все это—от доброго сердца.

(осталось два с половиной года)

 

30 октября 1967. Я хорошо знаю, что эта моя осень — последняя. И не дико ли, что я думаю об этом без грусти! Между тем единственное, что прочно в моем организме — мои вставные зубы. Остальное ветошь и рухлядь. А зубы какие-то бессмертные. Я — приговоренный к смерти — не «смертный», но «смертник»— и знаю, что никто не заменит мне казни — пожизненной каторгой —  «Напрасно просить: погоди!»
— и все же ликую и радуюсь. Неожиданное чувство.

 

 

 

21 февраля 1968. Ровно 13 лет со дня смерти Марии Борисовны. А я по-прежнему веду суматошливую, бестолковую — дурацки труженическую жизнь.

 

Март 1969. Март 6-ое. Вчера попал в больницу Кассирского. Персонал отличный. Врачи первоклассные. Но я очень плох. Весь отравлен лекарствами. <...>

7 марта. <...> Позор и ужас. Обнаружился сосед, который обожает телевизор. Из-за стены слышен несмолкаемый лай. Прекратится он только в 12 часов. Если бы мне хоть намекнули, что возможно соседство с таким дикарем, я предпочел бы умереть у себя на диване. <...>

24 марта. <...> Здесь мне особенно ясно стало, что начальство при помощи радио, и теле и газет распространяет среди миллионов разухабистые гнусные песни — дабы население не знало ни Ахматовой, ни Блока, ни Мандельштама. И массажистки, и сестры в разговоре цитируют самые вульгарные песни, и никто не знает Пушкина, Боратынского, Жуковского, Фета — никто.
В этом океане пошлости купается вся полуинтеллигентная Русь, и те, кто знают и любят поэзию — это крошечный пруд.

29 апреля 1969. Вчера познакомился с женою Багрицкого. Седая женщина с тяжелою судьбой: была арестована — и провела 18 лет в лагере. За нашей больничной трапезой женщины говорят мелко-бабье: полезен ли кефир, как лучше изжарить карпа, кому идет голубое, а кому зеленое — ни одной общей мысли, ни одного человеческого слова. Ежедневно читают газеты, интересуясь главным образом прогнозами погоды и программами теле и кино. <...>
Я лежал больной в Переделкине и очень тосковал, не видя ни одного ребенка. И вдруг пришел милый Евтушенко и привез ко мне в колясочке своего Петю. И когда он ушел, я состряпал такие стихи:

Бывают на свете
Хорошие дети,
Но вряд ли найдется на нашей планете
Такие, кто был бы прелестнее Пети,
Смешного, глазастого, милого Пети.

Я, жалкий обломок минувших столетий,
Изведавший смерти жестокие сети,
Уже в леденящей барахтался Лете,
Когда сумасшедший и радостный ветер
Ворвался в мой дом и поведал о Пете,
Который, прибыв в золоченой карете,
Мне вдруг возвестил, что на свете есть дети,
Бессмертно веселые, светлые дети.
И вот я напряг стариковские силы
И вырвался прочь из постылой могилы. <...>

 

Е. Евтушенко с сыном Петей

(К сожалению, судьба приёмного сына поэта Петра Евтушенко была печальной. В октябре этого года он скончался в столичной психиатрической клинике в 47 лет.)

 

 

Из «Предсмертных записок»

 

2 августа 1969. Был Евтушенко. Вместе с художником, фамилию которого я не запомнил. Читал вдохновенные стихи, читал так артистично, что я жалел, что вместе со мною нет еще 10 тысяч человек, которые блаженствовали бы вместе. Читал одно стихотворение о том, что мы должны, даже болея и страдая, благодарить судьбу за то, что мы существуем. Стихи такие убедительные, что было бы хорошо напечатать их на листовках и распространять их в тюрьмах, больницах и других учреждениях, где мучают и угнетают людей. Потом прочитал стихотворение, вывезенное им из Сибири, где он плыл на реке в баркасе, который сел на камень. Очень русское, очень народное. Был он в Казани, пишет о Ленине в 80-х годах, там секретарь Обкома дал ему один занятный документ. Стихи его совсем не печатаются. 12 редакций возвратили ему одни и те же стихи. Одно стихотворение, где он пишет, как прекрасно раннее утро в Москве, как хороша в Москве ночь — ему запретили оттого, что — значит, вы предпочитаете те часы, когда начальство спит?
Он готовился выступить в кино в роли Сирано де Бержерака. Но Ц. К. не разрешил: внезапно режиссеру было сказано: кто угодно, только не Евтушенко.
Режиссер отказался от Сирано.
Принес мне поэму об Америке.

 

Евтушенко - несостоявшийся Сирано

 

Четверг 11 сент. Вчера был Евтушенко. Читал стихи о Сирано, в которых он проклинает Баскакова, запретившего ему выступать в этой роли.
— Покуда я не буду читать эти стихи — чтобы не повредить своей книжке, но чуть книжка выйдет, я прочту их с эстрады.
Дело в том, что в Гослите вновь набирают его книгу, набор которой был рассыпан месяца 3 назад. До выхода книги «я должен воздерживаться от всяких скандалов». <...>

 

14 сент. 1969. Вчера вечером, когда мы сидели за ужином, пришел Евтушенко с замученным неподвижным лицом и, поставив Петю на пол, сказал замогильно (очевидно, те слова, которые нес всю дорогу ко мне):
— Мне нужно бросать профессию. Оказывается, я совсем не поэт. Я фигляр, который вечно чувствует себя под прожектором.
Мы удивлены. Он помолчал.
«Все это сказал мне вчера Твардовский. У него месяцев пять лежала моя рукопись «Америка», Наконец он удосужился прочитать ее. Она показалась ему отвратительной. И он полчаса доказывал мне — с необыкновенною грубостью, что все мое писательство — чушь».
Я утешал его: «Фет не признавал Некрасова поэтом, Сельвинский — Твардовского». Таня, видевшая его первый раз, сказала: «Женя, не волнуйтесь».
И стала говорить ему добрые слова.
Но он, не дослушав, взял Петю и ушел.

 

6 октября. Понедельник. Я в Загородной больнице — в 93 боксе. Др. Никифоров и Римма Алексеевна в Л-де на съезде. Очень плохо спал. Еду дали мне казенную: рыба и каша. Взяли все анализы.
Вчера Марина (правнучка — Н.К.)):
— Вы едете в больницу?
Когда у нее торжественный разговор со мною, она всегда говорит вы.
Потом подумала:
— И не вернетесь?
Последний месяц окрашен огромным событием. Маленький Митя встал на ноги и стал ходить. Бесконечные вариации поз. Влюблен в мою палку, чуть завидит, начинает энергично подвигаться к ней и ползком и пешком. Феноменально здоров, баснословно спокоен. Марина — кокетка и шельма, избалованная, но — прелестная.

 

 

21 октября. День Марии Борисовны.
Вчера пришел VI том собрания моих сочинений — его прислала мне Софья Краснова с очень милым письмом, а у меня нет ни возможности, ни охоты взглянуть на это долгожданное исчадие цензурного произвола.
Вчера был Володя Глоцер. <...>

 

Владимир Глоцер, литературовед.
Работал литературным секретарём у Чуковского и у Маршака.

 

24 октября. Ужасная ночь. (последняя запись)

 

Умер Корней Иванович 28 октября 1969 года, заразившись в больнице вирусным гепатитом. На даче в Переделкино, где писатель прожил большую часть жизни, ныне действует его музей.

 

Похоронен на кладбище в Переделкине.

 

 

«Я работал во всех литературных жанрах, — говорил Корней Чуковский, — кроме жанра доносов». Всю жизнь Корней Иванович вел дневник: это и летопись эпохи, и зарисовки о великих современниках, и откровенные размышления, которые писать в то время можно было только «в стол». Зато под ходатайствами об освобождении репрессированных писателей он бесстрашно ставил свою подпись, не отказывал в приюте возвращавшимся из сталинских лагерей.  Когда стало известно о смерти Чуковского, кто-то сказал: «Умер последний человек, которого еще сколько-нибудь стыдились».
Чтобы попрощаться с ним, собралось очень много народу. Но милиции - еще больше. В Центральный дом литераторов можно было войти только по пропускам. Власти опасались появления и возможного выступления опального Солженицына, которого Чуковский пригласил пожить у себя на даче незадолго до смерти.
Церемонию прощания торопились свернуть как можно скорее, но вдруг внесли венок от самого Косыгина, председателя Совета Министров СССР, и организаторы похорон растерялись.
После того как церемония завершилась, с оказией было получено письмо от Солженицына.

 

 

Он писал: «Когда... я узнал, что это будет долгий официальный обряд... во мне как оборвалось: я представил себе этих официальных ораторов... и почувствовал, что нет моих сил там присутствовать, что просто страшно умирать неопальным.
...Я с Вами душевно. Понимаю Ваше горе и внезапную пустоту. Корней Иванович так свежо держался, что казался уже вечным и как бы занимал престол литературного патриарха - а кто ж другой?
Мне он много и бесстрашно помог в самые тяжелые для меня месяцы. И многим помогал. Добрая ему память!».

 

Мемориальная табличка на доме в Москве, где жил Корней Чуковский

 

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/362542.html

Начало здесь

 

 

Дневники Чуковского — глубоко поучительная книга. Кажется, невозможно быть более тесно, чем она, связанной с историей нашей литературной жизни. Подобные книги в этой истории — не новость: вспомним Ф. Вигеля, Никитенко. Но в сравнении с записками Чуковского, от которых трудно оторваться, это вялые, растянутые, интересные только для историков литературы книги. Дневники Корнея Ивановича одиноко и решительно и открыто направляют русскую мемуарную прозу по новому пути.

                                                                                                                                                                                                                        В. Каверин

 

Принято считать, что «лицом к лицу лица не увидать».  Однако проницательному Корнею Ивановичу с его талантом мгновенно постигать собеседника это непостижимо удаётся.
В этой части поста вы познакомитесь с его портретами и меткими характеристиками знаменитых поэтов: Блока, Ахматовой, Пастернака, Маяковского, Волошина, И. Бродского — причём не «одномоментно», а на протяжении многих лет.

 

О Блоке

 

 

5 июля 1919. Любопытно: когда мы ели суп, Блок взял мою ложку и стал есть. Я спросил: не противно? Он сказал: «Нисколько. До войны я был брезглив. После войны — ничего». В моем представлении это как-то слилось с «Двенадцатью». Не написал бы «Двенадцати», если бы был брезглив.

 

 

14 декабря 1919. Сегодня я впервые заметил, что Блок ко мне благоволит. Когда на заседании о картинах я сказал, что пятистопный ямб не годится для трагедии из еврейской жизни — что пятистопный ямб - это эсперанто — он сказал: «Мудрое замечание». Сообщил мне, что в его шуточном послании ко мне строчку о Брюсове сочинила его жена — «лучшую в сущности строчку». В «Двенадцати» у нее тоже есть строка: «Шоколад миньон жрала».
Я спросил, а как же было прежде?— А прежде было худо: «Юбкой улицу мела».  А у них ведь юбки короткие.

 

26 июня 1919. «Вечер Блока». Блок учил свои стихи 2 дня наизусть — ему очень трудно помнить свои стихи. Успех грандиозный — но Блок печален и говорит:
— Все же этого не было! — показывая на грудь.

 

 

22 декабря 1920. Вчера на заседании Правления Союза Писателей кто-то сообщил, что из-за недостатка бумаги около 800 книг остаются в рукописи и не доходят до читателей. Блок (весело, мне): — Вот хорошо! Слава Богу!

 

1 мая 1921. Поездка в Москву. Блок подъехал в бричке ко мне, я снес вниз чемодан, и мы поехали. Извозчику дали 3 т. рублей и 2 фунта хлеба. Сидели на вокзале час. У Блока подагра. За два часа до отбытия, сегодня утром он категорически отказался ехать, но я уговорил его. Дело в том, что дома у него плохо: он знает об измене жены, и я хотел его вытащить из этой атмосферы. В вагоне мы говорили про его стихи.
— Где та, которой посвящены ваши стихи «Через 12 лет».— Я надеюсь, что она уже умерла. Сколько ей было бы лет теперь? Девяносто? Я был тогда гимназист, а она — увядающая женщина.

 

Ксения Садовская, героиня блоковского цикла «Через 12 лет»

 

Об Ахматовой: «Ее стихи никогда не трогали меня. В ее «Подорожнике» мне понравилось только одно стихотворение: «Когда в тоске самоубийства»,— и он стал читать его наизусть. Об остальных стихах Ахматовой он отзывался презрительно:
      — Твои нечисты ночи. -
      Это, должно быть, опечатка. Должно быть, она хотела сказать: «Твои нечисты ноги».
С нами были Алянский и еще одна женщина, которая любила слово «бесительно». Ночью было бесительно холодно.

 

12 августа 1921. Никогда в жизни мне не было так грустно, как когда я ехал из Порхова — с Лидой — на линейке мельничихи — грустно до самоубийства. Мне казалось, что вот в Порхов я поехал молодым и веселым, а обратно еду — старик, выпитый, выжатый — такой же скучный, как то проклятое дерево, которое торчит за версту от Порхова. Серое, сухое — воплощение здешней тоски. Каждый дом в проклятой Слободе, казалось, был сделан из скуки — и все это превратилось в длинную тоску по Алекс. Блоку. Я даже не думал о нем, но я чувствовал боль о нем — и просил Лиду учить вслух англ. слова, чтобы хоть немного не плакать. Каждый дом, кривой, серый, говорил: «А Блока нету. И не надо Блока. Мне и без Блока отлично. Я и знать не хочу, что за Блок». И чувствовалось, что все эти сволочные дома и в самом деле сожрали его — т. е. не как фраза чувствовалась, а на самом деле: я увидел светлого, загорелого, прекрасного, а его давят домишки, где вши, клопы, огурцы, самогонка и — порховская, самогонная скука. Когда я выехал в поле, я не плакал о Блоке, но просто — все вокруг плакало о нем. И даже не о нем, а обо мне. «Вот едет старик, мертвый, задушенный — без ничего». Я думал о детях — и они показались мне скукой. Думал о литературе — и понял, что в литературе я ничто, фальшивый фигляр — не умеющий по-настоящему и слова сказать. Как будто с Блоком ушло какое-то очарование, какая-то подслащающая ложь — и все скелеты наружу.— Я вспомнил, как он загорал, благодатно, как загорают очень спокойные и прочные люди, какое у него было — при кажущейся окаменелости — восприимчивое и подвижное лицо — вечно было в еле заметном движении, зыблилось, втягивало в себя впечатления. В последнее время он не выносил Горького, Тихонова — и его лицо умирало в их присутствии, но если вдруг в толпе и толчее «Всемирной Литературы» появляется дорогой ему человек — ну хоть Зоргенфрей, хоть Книпович — лицо, почти не меняясь, всеми порами втягивало то, что ему было радостно. За три или четыре шага, прежде чем подать руку, он делал приветливые глаза — прежде чем поздороваться и вместо привета просто констатировал: ваше имя и отчество: «Корней Ив.», «Николай Степ.», произнося это имя как здравствуйте. И по телефону 6 12 00. Бывало, позвонишь, и раздается, как из могилы, печальный и густой голос: «Я вас слушаю» (никогда не иначе. Всегда так). И потом: Корней Иваныч (опять констатирует). Странно, что я вспоминаю не события, а вот такую физиологию. Как он во время чтения своих стихов — (читал он всегда стоя, всегда без бумажки, ровно и печально) — чуть-чуть переступит с ноги на ногу и шагнет полшага назад; — как он однажды, когда Любовь Дм. прочитала «Двенадцать» — и сидела в гостиной Дома Искусств, вошел к ней из залы с любящим и восхищенным лицом. Как лет 15 назад я видел его в игорном доме (был Иорданский и Ценский). Он сидел с женою О. Норвежского Поленькой Сас, играл с нею в лото, был пьян и возбужден, как на Вас. Острове он был на представлении пьесы Дымова «Слушай Израиль» и ушел с Чулковым, как у Вяч. Иванова на Таврической, на крыше, он читал свою «Незнакомку», как он у Сологуба читал «Снежную Маску», как у Острогорского в «Образовании» читал «Над слякотью дороги». И эту обреченную походку — и всегдашнюю невольную величавость — даже когда забегал в «Дом Лит.» перехватить стакан чаю или бутерброд — всю эту непередаваемую словами атмосферу Блока я вспомнил — и мне стало страшно, что этого нет. В могиле его голос, его почерк, его изумительная чистоплотность, его цветущие волосы, его знание латыни, немецкого языка, его маленькие изящные уши, его привычки, любви, «его декадентство», «его реализм», его морщины — все это под землей, в земле, земля.
Самое страшное было то, что с Блоком кончилась литература русская. Литература это работа поколений — ни на минуту не прекращающаяся — сложнейшее взаимоотношение всего печатного с неумирающей в течение столетий массой — и... (страница не дописана.— Е. Ч.)
В его жизни не было событий. «Ездил в Bad Nauheim». Он ничего не делал — только пел. Через него непрерывной струей шла какая-то бесконечная песня. Двадцать лет с 98 по 1918. И потом он остановился — и тотчас же стал умирать. Его песня была его жизнью. Кончилась песня, и кончился он.

 

(Нигде не встречала таких пронзительных, трогательных, исповедальных, хватающих за сердце строк — как эта панихида по Блоку. По силе чувства личного горя их можно сравнить разве что с цветаевским циклом Блоку).

4 января, 1924. А дома у меня большая неприятность. Розинер, наконец, напечатал мою «Книжку о Блоке», но в такой ужасной обложке, что я обратился в суд. Это просто издевательство над Блоком.

25 декабря 1956. Сейчас перечел «Записные книжки» Блока (Медведев — редактор). Там упомянута Минич — и о ней ссылка: «поэтесса». Я знал ее; это была невысокого роста кругловатая девушка, подруга Веры Германович. Обе они влюбились заочно в Блока и жаждали ему отдаться. Поэтому считались соперницами. Германович написала ему любовное письмо, он возвратил его ей и написал сверху: «Лучше не надо». Или «пожалуйста, не надо».

 

девушка 20-х годов

 

 

О жене Блока

 

3 марта 1925. Видел вчера (2-го в понед.) Любовь Дмитр. Блок. Или она прибедняется, или ей, действительно, очень худо. Потертая шубенка, не вставленный зуб, стоит у дверей в Кубуче — среди страшной толчеи, предлагает свои переводы с французского. Вдова одного из знаменитейших русск. поэтов, «Прекрасная Дама», дочь Менделеева! Я попытаюсь устроить ей кое-какой заработок, но думаю, что она переводчица плохая.

7 марта 1926. А третьего дня на лестнице Госиздата встретил «Прекрасную Даму» Любовь Дмитриевну Блок. Служит в Госиздате корректоршей, большая, рыхлая, 45-летняя женщина. Вышла на площадку покурить. Глаза узкие. На лоб начесана челка. Калякает с другими корректоршами.
      — Любовь Дмитриевна, давно ли вы тут?
      — Очень давно.
      — Кто вас устроил? Белицкий?
— Нет. Рыков. Рыков написал Луначарскому. Луначарский Гехту, и теперь я свободна от всяких хлопот. Летом случалось вырабатывать до 200 р. в месяц, но теперь, когда мы слились с Москвой, заработок уменьшился вдвое. — Того чувства, что она «воспетая», «бессмертная» женщина, у нее не заметно нисколько, да и все окружающее не способствует развитию подобных бессмысленных чувств.

 

«Прекрасная дама» - уже, увы, в кавычках

 

 

 

 

О Пастернаке

 

Пастернак и Чуковский на первом съезде Союза писателей в 1934 году

 

24 февраля 1932. На следующий день я был у Корнелия Зелинского. Туда пришел Пастернак с новой женой Зинаидой Николаевной. Пришел и поднял температуру на 100°. При Пастернаке невозможны никакие пошлые разговоры, он весь напряженный, радостный, источающий свет. Читал свою поэму «Волны», которая, очевидно, ему самому очень нравится, читая, часто смеялся отдельным удачам, читал с бешеной энергией, как будто штурмом брал каждую строфу, и я испытал такую радость, слушая его, что боялся, как бы он не кончил. Хотелось слушать без конца — это уже не «поверх барьеров», а «сквозь стены». Неужели этот новый прилив творческой энергии дала ему эта миловидная женщина? Очевидно, это так, п. ч. он взглядывает на нее каждые 3—4 минуты и, взглянув, меняется в лице от любви и смеется ей дружески, как бы благодаря ее за то, что она существует.

 

 

30 марта 1932. У подъезда бывшей квартиры Пастернака вижу женскую длинную фигуру, в новомодном пальто, которое кажется еще таким странным среди всех прошлогодних коротышек. Она окликает меня. Узнаю в ней бывшую жену Пастернака, которую видел лишь однажды. Она тоже идет к Б. Л. и ждет грузина, чтоб пойти вместе. Грузин опоздал. Мы идем вдвоем, и я чувствую, что она бешено волнуется. «Первый раз иду туда,— говорит она просто. — Как обожает вас мой сын. Когда вы были у нас, он сказал: я так хотел, чтобы ты, мама, вышла к Чуковскому, что стал молиться, и молитва помогла». Пришли. Идем через двор. У Пастернака длинный стол, за столом Локс, Пильняк с Ольгой Сергеевной, Зинаида Николаевна — (новая жена Пастернака), А. Габричевский, его жена Наташа (моя родственница по Марине), брат Пастернака, жена брата и проч. Через минуту после того, как вошла Евг. Вл.,— стало ясно, что приходить ей сюда не следовало. З. Н. не сказала ей ни слова. Б. Л. стал очень рассеян, говорил невпопад, явно боясь взглянуть нежно или ласково на Евг. Вл.  Пильняки ее явно бойкотировали, и ей осталось одно прибежище: водка. Мы сели с ней рядом, и она стала торопливо глотать рюмку за рюмкой, и осмелела, начала вмешиваться в разговоры, а тут напился Габричевский — и принялся ухаживать за ней — так резво, как ухаживается только за «ничьей женой». З. Н. выражала на своем прекрасном лице полное величие. Разговоры были пошловатые. <…> С Пастернаком у меня никакого контакта не вышло, З. Н. тоже поглядывала на меня враждебно, как будто я «ввел в дом» Евг. Вл. Габричевский заснул. Наташа принялась обливать его холодной водой. Пастернак смертельно устал. Мы ушли: Локс, Евг. Вл. и я. По дороге она рассказала о том, что Пастернак не хочет порывать с нею, что всякий раз, когда ему тяжело, он звонит ей, приходит к ней, ищет у нее утешения («а когда ему хорошо, и не вспоминает обо мне»), но всякий раз обещает вернуться. <…> Локс все время молчал — и скоро ушел. Теперь я понял, почему З. Н. была так недобра к Евг. Вл. Битва еще не кончена. Евг. Вл. — все еще враг.

 

 

 

10 мая 1955. Гуляя с Ираклием, встретили Пастернака. У него испепеленный вид — после целодневной и многодневной работы. Он закончил вчерне роман — и видно, что роман довел его до изнеможения. Как долго сохранял Пастернак юношеский, студенческий вид, а теперь это седой старичок — как бы присыпанный пеплом. «Роман выходит банальный, плохой — да, да,— но надо же кончить» и т. д. Я спросил его о книге стихов. «Вот кончу роман — и примусь за составление своего однотомника. Как хотелось бы всё переделать,— например, в цикле «Сестра моя жизнь» хорошо только заглавие» и т. д. Усталый, но творческое, духовное кипение во всем его облике.

 

 

9 сентября 1957. У меня с Пастернаком — отношения неловкие: я люблю некоторые его стихотворения, но не люблю иных его переводов и не люблю его романа «Доктор Живаго», который знаю лишь по первой части, читанной давно. Он же говорит со мной так, будто я безусловный поклонник всего его творчества, и я из какой-то глупой вежливости не говорю ему своего отношения. Мне любы (до слез) его «Рождественская звезда», его «Больница», «Август», «Женщинам» и еще несколько; мне мил он сам — поэт с головы до ног — мечущийся, искренний, сложный.

 

7 января, среда, 1958. За час до этого был у меня Пастернак. Постарел, виски ввалились — но ничего, бодр. Я сказал ему, что из-за его истории я третий месяц не сплю. Он: «А я сплю превосходно». И с первых же слов: «Я пришел просить у вас денег. 5000 рублей. У меня есть, но я не хочу брать у Зины. И не надо, чтобы она знала».
Очевидно, деньги нужны Ольге Всеволодовне. Я лишь вчера получил 5000 в сберкассе и с удовольствием отдал ему все.
Он разговорился:
— Ольге Всев-не не дают из-за меня переводческой работы в Гослите. Ту, что была у нее, отобрали.
По словам Т. Вл., Пастернак не читает газет, не читал о себе в советской печати ни одной строки — всю информацию дает ему О. В-на.

 

 

3 февраля 1958.  Был у Пастернака. Он лежит изможденный — но бодрый. Перед ним том Henry James. Встретил меня радушно — «читал и слушал вас по радио — о Чехове, ах — о Некрасове и вы так много для меня... так много...» — и вдруг схватил мою руку и поцеловал. А в глазах ужас... «Опять на меня надвигается боль — и я думаю, как бы хорошо умереть... (Он не сказал этого слова). Ведь я уже сделал в жизни все, что хотел. Так бы хорошо».

 

Корней Чуковский поздравляет Бориса Пастернака с вручением Нобелевской премии. Октябрь 1958 года.

 

23 апреля 1959. За это время я раза три виделся с Пастернаком. Он бодр, глаза веселые, побывал с «Зиной» в Тбилиси и вернулся помолоделый, самоуверенный.
Говорит, что встретился на дорожке у дома с Фединым — и пожал ему руку — и что в самом деле! начать разбирать, этак никому руку подавать невозможно!

 

 

27 апреля 1959. Бедный Федин. Вчера ему покрасили забор зеленой краской — неужели ради этого забора, ради звания академика, ради оффициозных постов, которые ему не нужны, он вынужден продавать свою совесть, подписывать бумаги.

 

К. Федин, бывший друг Пастернака

 

23 мая 1960. Болезнь Пастернака. Был у меня вчера Валентин Фердинандович Асмус; он по три раза в день навещает П-ка, беседует с его докторами, и очень отчетливо доказал мне, что выздоровление П-ка будет величайшим чудом, что есть всего 10% надежды на то, что он встанет с постели. Гемоглобин ужасен, рое — тоже. Применить рентген нельзя.

 

 

31 мая 1960. Пришла Лида и сказала страшное: «Умер Пастернак». Час с четвертью. Оказывается, мне звонил Асмус.

 

 

Хоронят его в четверг 2-го. Стоит прелестная, невероятная погода — жаркая, ровная,— яблони и вишни в цвету. Кажется, никогда еще не было столько бабочек, птиц, пчел, цветов, песен. Я целые дни на балконе: каждый час — чудо, каждый час что-нибудь новое, и он, певец всех этих облаков, деревьев, тропинок (даже в его «Рождестве» изображено Переделкино) — он лежит сейчас — на дрянной раскладушке глухой и слепой, обокраденный — и мы никогда не услышим его порывистого, взрывчатого баса, не увидим его триумфального... (очень болит голова, не могу писать). Он был создан для триумфов, он расцветал среди восторженных приветствий аудиторий, на эстраде он был счастливейшим человеком, видеть обращенные к нему благодарные горячие глаза молодежи, подхватывающей каждое его слово, было его потребностью — тогда он был добр, находчив, радостен, немного кокетлив — в своей стихии! Когда же его сделали пугалом, изгоем, мрачным преступником — он переродился, стал чуждаться людей — я помню, как уязвило его, что он — первый поэт СССР — неизвестен никому в той больничной палате, куда положили его,—
И вы не смоете всей вашей  черной кровью
Поэта праведную кровь.
(Нет, не могу писать, голова болит.)

 

 

 

18 марта 1962.  Лида рассказывает, что на ее книжке, изданной в «Библиотеке путешествий», была поставлена марка издательства «Б П». Велели марку убрать, так как испугались, как бы кто не прочел — Борис Пастернак.

 

 

Об Ахматовой

 

14 февраля 1922. Был вчера у Ахматовой. Сегодня только я заметил, какая у нее впалая «безгрудая» грудь. Когда она в шали, этого не видно.

 

 

 

 

(Какая удобная вещь однако! В старости помогала спрятать полноту, в молодости - впалую грудь. И какой зоркий, надо заметить, Корней Иванович! До него никто ещё этой детали в Ахматовой не разглядел:)

 

26 марта 1922. — А рецензии вы читали. Рецензию обо мне. Как ругают!
Я взял книгу и в конце увидел очень почтительную, но не восторженную статью Голлербаха. Бедная Анна Андреевна. Если бы она только знала, какие рецензии ждут ее впереди! — Этот Голлербах,— говорила она,— присылал мне стихи, очень хвалебные. Но вот в книжке о Царском Селе — черт знает что он написал обо мне. Смотрите! — Оказывается, в книжке об Анне Ахматовой Голлербах осмелился указать, что девичья фамилия Ахматовой — Горенко!! — И как он смел! Кто ему позволил! Я уже просила Лернера передать ему, что это черт знает что!
Чувствовалось, что здесь главный пафос ее жизни, что этим, в сущности, она живет больше всего.
— Дурак такой! — говорила она о Голлербахе.— У его отца была булочная, и я гимназисткой покупала в их булочной булки,— отсюда не следует, что он может называть меня... Горенко.
Чтобы проверить свое ощущение, я сказал поэтессе, что у меня в Студии раскол между студистами: одни за Ахматову, другие против.
— И знаете, среди противников есть тонкие и умные люди. Например, одна моя слушательница с неподвижным лицом, без жестов, вдруг, в минувший четверг, прочитала о вас доклад — сокрушительный,— где доказывала, что вы усвоили себе эстетику «Старых Годов», курбатовского «Петербурга», что ваша Флоренция, ваша Венеция — мода, что все ваши позы кажутся ей просто позами.
Это так взволновало Ахматову, что она почувствовала потребность аффектировать равнодушие, стала смотреть в зеркало, поправлять челку, и великосветски сказала:
— Очень, очень интересно! Принесите мне, пожалуйста, почитать этот реферат.
Мне стало страшно жаль эту трудноживущую женщину. Она как-то вся сосредоточилась на себе, на своей славе — и еле живет другим.

23 дек. 1922. Она показала мне свою карточку, когда ей был год, и другую, где она на скамейке вывернулась колесом — голова к ногам, в виде акробатки:
— Это в 1915. Когда уже была написана «Белая Стая»,— сказала она.
Бедная женщина, раздавленная славой.

 

 

29 марта 1923. У Ахматовой. Щеголев. Выбираем стихотворения Некрасова. Когда дошли до стихотворения:

В полном разгаре страда деревенская,
Доля ты русская, долюшка женская,
Вряд ли труднее сыскать! —

Ахматова сказала: «Это я всегда говорю о себе». Потом наткнулись на стихи о Добролюбове:

Когда б таких людей
Не посылало небо —
Заглохла б нива жизни.

Щеголев сказал: «Это я всегда говорю о себе». Потом Ахматова сказала: — Одного стихотворения я не понимаю.— Какого? — А вот этого: «На красной подушке первой степени Анна лежит». Много смеялись.

 

 

14 мая 1923. Я показал ей мои поправки в ее примечаниях к Некрасову. Примечания, по-моему, никуда не годятся. Оказывается, что Анна Ахматова, как и Гумилев, не умеет писать прозой. Гумилев не умел даже переводить прозой, и когда нужно было написать предисловие к книжке Всем. Лит., говорил: я лучше напишу его в стихах. То же и с Ахматовой. Почти каждое ее примечание — сбивчиво и полуграмотно. Напр.: Добролюбов Николай Александрович (1836—1861) современник Некрасова и имел с ним более или менее общие взгляды.
— Клейнмихель главное лицо по постройке...
— Байрон имел сильное влияние как на Пушкина, так и на Лермонтова.
Я уже не говорю о смысловых ошибках. Элегия — «форма лирич. стихотв.» и т. д. В одном месте книги, где у меня сказано: «пьесы ставились», она переделала: «одно время игрались».
Я не скрыл от нее своего мнения о ее работе и сказал, что, должно быть, это писала не она, а какой-то мужчина.
— Почему вы так думаете. Мужчина нужен только чтобы родить ребенка.

14 ноября 1923. Оказалось, что в трамвае у нее не хватает денег на билет (трамвайный билет стоит теперь 50 миллионов, а у Ахматовой всего 15 мил.). «Я думала, что у меня 100 мил., а оказалось десять». Я сказал: «Я в трамвае широкая натура, согласен купить вам билет».— «Вы напоминаете мне,— сказала она,— одного американца в Париже. Дождь, я стою под аркой, жду, когда пройдет, американец тут же нашептывает: «Мамзель, пойдем в кафе, я угощу вас стаканом пива». Я посмотрела на него высокомерно. Он сказал: «Я угощу вас стаканом пива, и знайте, что это вас ни к чему не обязывает».

 

18 янв. 1924. Замечательно эгоцентрична Ахматова. Кини попросил меня составить совместно с нею и Замятиным список нуждающихся русских писателей. Я был у нее третьего дня: она в постели. Думала, думала и не могла назвать ни одного человека!
Вот список для Кини, который составил я: Виктор Муйжель, Ольга Форш, Федор Сологуб, Ю. Верховский, В. Зоргенфрей, Ник. С. Тихонов, М. В. Ватсон, Иванов-Разумник, Лидия Чарская, Горнфельд, Римма Николаевна Андреева (сестра Леонида Андреева) и Ахматова. <...>

 

30 июня 1955. Ахматова была как всегда очень проста, добродушна и в то же время королевственна. Вскоре я понял, что приехала она не ради свежего воздуха, а исключительно из-за своей поэмы. Очевидно, в ее трагической, мучительной жизни поэма — единственный просвет, единственная иллюзия счастья. Она приехала — говорить о поэме, услышать похвалу поэме, временно пожить своей поэмой. Ей отвратительно думать, что содержание поэмы ускользает от многих читателей, она стоит за то, что поэма совершенно понятна, хотя для большинства она — тарабарщина. Ахматова делит весь мир на две неравные части: на тех, кто понимает поэму, и тех, кто не понимает ее.

 

 

24 февр. 1962. Сейчас была у меня Ольга Николаевна Высотская; принесла воспоминания о Мейерхольде, с которым она жила в Териоках. Бывшая красавица — сейчас ей не меньше 80 — и все же остались повадки и манеры красавицы. После Мейерхольда она сошлась с Гумилевым и имела от него сына Ореста, который теперь... заведует мебельной фабрикой. Он сводный брат Левы Гумилева, сына Анны Ахматовой  О. Н. говорит, растягивая гласные; моталась при большевиках в разных городишках и селах, ставя самодеятельные спектакли, получает 33 рубля ежемесячной пенсии.

 

Ольга Высотская с сыном Орестом

 

 

 

6 июня 1963. Давно я не писал дневника. Между тем у меня дважды (две среды подряд) была Ахматова, величавая, медлительная, но с безумными глазами: ее мучает, что Сергей Маковский написал о ее отношениях с Гумилевым какую-то неправду. «Он не знал первого периода нашего брака».

 

7 декабря 1964. Ахматова в Италии — это фантастика.

У нее

Нет косточки неломаной,
Нет жилочки нетянутой,—

и вдруг в Италии, где ее коронуют.

 

Анна Ахматова в Италии на вручении ей премии Этна Таормина. Декабрь 1964.

 

 

7 июня 1924. Ахматова говорит обо мне:
— Вы лукавый, но когда вы пишете, я верю, вы не можете соврать, убеждена.—
Она больна, лежит извилисто, а на примусе в кухне кипит чайник.

 

 

(здесь вроде не очень извилисто, но более подходящей фотографии не нашла:)

 

27 мая 1965 . Звонила вчера Анна Ахматова. Я давал ей по телефону разные довольно глупые советы насчет ее предстоящего коронования. И между прочим рассказывал ей, какой чудесный человек сэр Изайа Берлин, какой он добрый, сердечный и т. д.
И вдруг Лида мимоходом сказала мне, что А. А. знает Берлина лучше, чем я, так как у нее в 40-х годах был роман с ним в Ленинграде (или в Москве), что многие ее стихи («Таинственной невстречи») посвящены ему, что он-то и есть инициатор ее коронования. А он очень влиятелен и, конечно, устроит ей помпезную встречу.
Какой у нее, однако, длинный донжуанский список. Есть о чем вспоминать по ночам.

 

фотография Ахматовой, подаренная Лидии Чуковской

 

5 марта 1966. Сегодня 5 марта. Умерла от пятого инфаркта в Домодедове. От Лиды скрывают: Лида только что перенесла припадок аритмии, зверский. Боюсь, как бы она не сорвалась с места и не уехала в Ленинград на похороны. С Ахматовой я был знаком с 1912 г.— стоит передо мною тоненькая, кокетливая, горбоносая девушка, в которую я больше верю, чем в эту рыхлую, распухшую, с болезненным лицом старуху. Наши слабоумные устроили тайный вынос ее тела: ни в одной газете не сообщили ни звука о ее похоронах. Поэтому в Союзе собралась случайная кучка: Евтушенко, Вознесенский, Ардов, Марина, Таня, Тарковский и др. Тарковский сказал:
— Жизнь для нее кончилась. Наступило бессмертие.

 

 

6 октября 1967. Был у меня Семен Липкин — очень умно говорил об Ахматовой. Как-то поздно вечером она позвала его к себе— «по очень важному делу»,— сказала в телефон. Он, встревоженный, поспешил приехать. «Вот» и она показала ему статью во фр. газете. Липкин читает: статья восторженная. Ахматова негодует: «Какая мерзость». Оказывается, в статье сказано, будто Гумилев разошелся с нею.— «Нет, это я кинула Гумилева. А в этой подлой статье...»

 

 

О И. Бродском

 

2 июля 1965. Кома предложил мне подписаться под телеграммой к Микояну о судьбе Бродского. Я с удовольствием подписал — и дал Коме десять рублей на посылку телеграммы. Там сказано, будто Бродский замечательный поэт. Этого я не думаю. Он развязный.

 

 

6 января 1966. Был Иосиф Бродский. Производит впечатление очень самоуверенного и даже самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты о нем он не поблагодарил. Его любовь к английской поэзии напускная, ибо язык он знает еле-еле. Но человек он в общем приятный. Говорит очень почтительно об Анне Ахматовой.

 

 

 

 

О Волошине

 

 

Сентябрь 1923. 22 дня живу я в Коктебеле и начинаю разбираться во всем. Волошинская дача стала для меня пыткой — вечно люди, вечно болтовня. Это утомляет, не сплю. Особенно мучителен сам хозяин. Ему хочется с утра до ночи говорить о себе или читать стихи. О чем бы ни шла речь, он переводит на себя.— Хотите, я расскажу вам о революции в Крыму? — и рассказывает, как он спасал от расстрела генерала Маркса — рассказывает длинно, подробно, напористо — часа три, без пауз. Я Макса люблю и рад слушать его с утра до ночи, но его рассказы утомляют меня,— я чувствую себя разбитым и опустошенным. Замятин избегает Макса хитроумно — прячется по задворкам, стараясь проскользнуть мимо его крыльца — незамеченным. Третьего дня мы лежали на пляже с Замятиным и собирали камушки — голые — возле камня по дороге к Хамелеону. Вдруг лицо у 3амятина исказилось и он, как настигнутый вор, прошептал: «Макс! Все пропало». И действительно, все пропало. По берегу шел добродушный, седой, пузатый, важный — Посейдон (с длинной палкой вместо трезубца) и чуть только лег, стал длинно, сложно рассказывать запутанную историю Черубины де Габриак, которую можно было рассказать в двух словах. Для нас погибли и камушки, и горы, мы не могли ни прервать, ни отклонить рассказа — и мрачно переглядывались. Такова же участь всех жильцов дачи. Особенно страшно, когда хозяин зовет пятый или шестой раз слушать его (действительно хорошие) стихи. Интересно, что соседи и дачники остро ненавидят его. Когда он голый проходит по пляжу, ему кричат вдогонку злые слова и долго возмущаются «этим нахалом».— «Добро бы был хорошо сложен, а то образина!» — кудахтают дамы.

 

7 октября 1923. Волошин не разговаривал ни с кем шесть лет, ему естественно хочется поговорить, он ястребом налетает на свежего человека и начинает его терзать. Ему 47 лет, но он по-стариковски рассказывает все одни и те же эпизоды из своей жизни, по нескольку раз, очень округленные, отточенные, рассказывает чрезвычайно литературно, сложными периодами, но без пауз, по три часа подряд. Не знаю почему, меня эти рассказы утомляли, как тяжелые бревна. Самая их округленность вызывала досаду. Видно, что они готовые сберегаются у него в мозгу, без изменения, для любого собеседника, что он наизусть знает каждую свою фразу. С наивным эгоизмом он всякий случайный разговор поворачивает к этим рассказам, в которых главный герой он сам: «Хотите, я расскажу вам о революции в Крыму?» — и рассказывает, как он, Макс, спасал большевистского генерала Маркса от расстрела — ездил в Керчь вместе с его женой — и выхлопотал генералу облегчение участи. Стихи Макса декламационны, внешни, эстрадны — хорошие французские стихи — несмотря на всю свою красивость, тоже утомляли меня. Человек он очень милый, но декоративный, не простой, вечно с каким-то театральным расчетом, без той верхней чуткости, которую я люблю в Чехове, Блоке, в нескольких женщинах. Живет он хозяином, магнатом, и походка у него царственная, и далеко не так бесхозяйствен, как кажется. Он очень практичен — но мил, умен, уютен и талантлив. Как раз в эти годы он мучительно ищет большого стиля— нашел ли он его, не знаю. Его нарочито русские речи в стихах — звучат по-иностранному.
Его жена Мария Степановна, фельдшерица, обожает его и считает гением. Она маленького роста, ходит в панталонах. Человек она незаурядный — с очень определенными симпатиями и антипатиями, была курсисткой, в лице есть что-то русское крестьянское. Я в последние дни пребывания в Коктебеле полюбил ее очень — особенно после того, как она спела мне зарю-заряницу. Она поет стихи на свой лад, речитативом, заунывно, по-русски, как молитву, и выходит очень подлинно. Раз пять я просил ее спеть мне это виртуозное стихотворение, которое я с детства люблю. Она отнеслась ко мне очень тепло, ухаживала за мною — просто, сердечно, по-матерински. Коктебельские гостьи обычно ее ненавидят и говорят про нее всякую гнусь.

 

Волошин с женой Марией

 

6 мая 1924. Здесь в Питере Макс Волошин. Он приехал — прочитать свои стихи возможно большему количеству людей. Но успех он имеет только у пожилых, далеких от поэзии. Молодежь фыркает. Тынянов и Эйхенбаум говорят о нем с зевотой. Коля говорит: мертво, фальшиво. Коля Тихонов: «Черт знает что!» Но Кустодиев и проф. Платонов в восторге. Он по-прежнему производит на меня впечатление ловкого человека, себе на уме, который разыгрывает из себя — поэта не от мира сего. Но это выходит у него очень неплохо и никому не мешает. Вид у него очень живописный: синий костюм, желтые длинные с проседью волосы, чистые и свежие молодые глаза — дородность протодиакона. Сажусь писать ему свое откровенное мнение о его поэме «Россия».

 

 

 

 

О Маяковском

 

5 декабря 1920. Мы пообедали вчетвером: Маяк., Лиля, Шкловский и я. «Кушайте наш белый хлеб! — потчевал Маяковский.— Все равно если вы не съедите, съест Осип Мандельштам». <...> У нас (у членов «Дома Искусств») было заседание — скучное, я сбежал,— а потом началась Ходынка: перла публика на Маяковского. Я пошел к нему опять — мы пили чай — и говорили о Лурье. Я рассказал, как милая талантливая Ольга Афанасьевна Судейкина здесь, одна, в холоде и грязи, без дров, без пайков сидела и шила свои прелестные куклы, а он там в Москве жил себе по-комиссарски.
      — Сволочь,— говорит Маяк.— Тоже... всякое Лурьё лезет в комиссары, от этого Лурья жизни нет! Как-то мы сидели вместе, заговорили о Блоке, о цыганах, он и говорит: едем (туда-то), там цыгане, они нам все сыграют, все споют... я ведь комиссар музыкального отдела.
      А я говорю: «Это все равно, что с околоточным в публичный дом».

 

Маяковский и Чуковский с сыном Борисом в Куоккале.1915г.

 

Маяковский вышел — очень молодой (на вид 24 года), плечи ненормально широки, развязный, но не слишком. Я сказал ему со своего места: сядьте за стол. Он ответил тихо: вы с ума сошли. Очень не удалась ему вступительная речь: вас собралось так много оттого, что вы думали, что 150 000 000 это рубли. Нет, это не рубли. Я дал в Государств. изд. эту вещь. А потом стал требовать назад: стали говорить: Маяк. требует 150 000 000 и т. д.

 

8 декабря  1920. Маяковский забавно рассказывал, как он был когда-то давно у Блока. Лиля была именинница, приготовила блины — велела не запаздывать. Он пошел к Блоку, решив вернуться к такому-то часу. Она же велела ему достать у Блока его книги — с автографом.— Я пошел. Сижу. Блок говорит, говорит. Я смотрю на часы и рассчитываю: десять минут на разговор, десять минут на просьбу о книгах и автографах и минуты три на изготовление автографа. Все шло хорошо — Блок сам предложил свои книги и сказал, что хочет сделать надпись. Сел за стол, взял перо — сидит пять минут, десять, пятнадцать. Я в ужасе — хочу крикнуть: скорее! — он сидит и думает. Я говорю вежливо: вы не старайтесь, напишите первое, что придет в голову,— он сидит с пером в руке и думает. Пропали блины! Я мечусь по комнате, как бешеный. Боюсь посмотреть на часы. Наконец Блок кончил. Я захлопнул книгу — немного размазал, благодарю, бегу, читаю: Вл. Маяковскому, о котором в последнее время я так много думаю.

 

 

16 сентября 1928. Потом заговорили о Лиле Брик.— <...> нужна такая умная женщина, как Лиля,— сказал Тихонов.— Я помню, как Маяк., только что вернувшись из Америки, стал читать ей какие-то свои стихи, и вдруг она пошла критиковать их строку за строкой — так умно, так тонко и язвительно, что он заплакал, бросил стихи и уехал на 3 недели в Ленинград.

 

 

16 сентября 1946. 16. Были вчера у Веры Инбер. Она рассказала о Маяковском. М. пришел в какое-то кабаре вскоре после того, как Есенин сошелся с Айседорой Дункан. Конферансье — кажется Гаркави — сказал: «Вот еще один знаменитый поэт. Пожелаем и ему найти себе какую-нибудь Айседору».
М. ответил:
«Может быть, и найдется Айседура, но Айседураков больше нет».

 

14 апреля 1930. 14 апреля вечер. Это страшный год — 30-й. Я хотел с января начать писание дневника, но не хотелось писать о несчастьях, все ждал счастливого дня,— и вот заболела Мура, сначала нога, потом глаз,— и вот моя мука с Колхозией, и вот запрещены мои детские книги, и вот бешеная волокита с Жактом — так и не выбралось счастливой минуты, а сейчас позвонила Тагер: Маяковский застрелился. Вот и дождался счастья. Один в квартире, хожу и плачу и говорю «Милый Владимир Владимирович», и мне вспоминается тот «Маякоỳский», который был мне так близок — на одну секунду, но был,— который был влюблен в дочку Шехтеля (чеховского архитектора), ходил со мною к Полякову; которому я, как дурак, «покровительствовал»; который играл в крокет, как на биллиарде, с влюбленной в него Шурой Богданович; который добивался, чтобы Дорошевич позволил ему написать свой портрет и жил на мансарде высочайшего дома, и мы с ним ходили на крышу. <…> и как он влюбился в Лили, и приехал, привез мое пальто, и лечил зубы у доктора Доброго, и говорил Лили Брик «целую ваше боди и все в этом роде», и ходил на мои лекции в желтой кофте, и шел своим путем, плюя на нас, и вместо «милый Владимир Владимирович» я уже говорю, не замечая: «Берегите, сволочи, писателей».
В последний раз он встретил меня в Столешниковом переулке, обнял за талию, ходил по переулку, как по коридору, позвал к себе — а потом не захотел (очевидно) со мной видеться — видно, под чьим-то влиянием: я позвонил, что не могу быть у него, он обещал назначить другое число и не назначил, и как я любил его стихи, чуя в них, в глубинах, за внешним, и глубины, и лирику, и вообще большую духовную жизнь… Боже мой, не будет мне счастья — не будет передышки на минуту, казалось, что он у меня еще впереди, что вот встретимся, поговорим, «возобновим», и я скажу ему, как он мне свят и почему — и мне кажется, что как писатель он уже все сказал, он был из тех, которые говорят в литературе ОГРОМНОЕ слово, но ОДНО,— и зачем такому великану было жить среди тех мелких «хозяйчиков», которые поперли вслед за ним — я в своих первых статьях о нем всегда чувствовал, что он трагичен, безумный, самоубийца по призванию, но я думал, что это — насквозь литература (как было у Кукольника, у Леонида Андреева) — и вот литература стала правдой: по-другому зазвучат
Скажите сестрам Люде и Оле,
Что ей уже некуда деться.
И вообще все его катастрофические стихи той эпохи — и стихи Есенину — о, перед смертью как ясно он видел все, что сейчас делается у его гроба, всю эту кутерьму, он знал, что будет говорить Ефим Зозуля, как будут покупать ему венки, он видел Лидина, Полонского, Шкловского, Брика — всех.

 

 

22 апреля 1930. О Маяковском: Зощенко видел его после провала «Бани» в Народном доме. Маяковский был угрюм, растерян, подавлен. «Никогда его таким не видел. Я сказал ему «Вы всегда такой победительный».

 

Апрель 1968. Маяковский, тоскуя по биллиарду, часто приходил в Куоккале на дачу к Татьяне Александровне Богданович — играть с ее детьми в крокет. Я как сейчас слышу уверенный и веселый стук его молотка по шару. Он почти никогда не проигрывал. Ему было 23 года, гибкий, ловкий, он не давал своим партнерам ни одного шанса выиграть. Татьяна Александровна ждала гостей — Евгения Викторовича Тарле, Редьков. Она приготовила большой пирог с капустой. Разрезала его пополам и одну половину на восемь частей.
Поставила пирог на террасе и сказала:
— В. В., возьмите себе на террасе пирожок.
В. В. вскочил на террасу и взял цельную половину пирога, ту, что была не разрезана.

 

Шарж Маяковского на Чуковского

 

Продолжение здесь

<бр/><бр/> <п> <стронг стыле="цолор: ргб(255, 0, 0);">Начало <а хреф="хттп://www.liveinternet.ru/users/4514961/post375300580/" таргет="_бланк">здесь <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961__2_ (614х700, 92Кб)" хеигхт="552" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/863/125863831_4514961__2_.jpg" видтх="484" /> <п> &нбсп; <п> Эту книгу можно было бы сравнить с портретной галереей. Мы встречаем в ней портреты <стронг>Горького, Блока, Сологуба, Замятина, А. Толстого, Репина, Маяковского и многих-многих других деятелей культуры. Одни выписаны подробно, другие &мдаш;&нбсп; бегло, но и те и другие - с безошибочной меткостью. Это не воспоминания, а встречи,&нбсп; и каждая написана по живым следам, каждая сохранила свежесть впечатления. Какие-то оценки и факты биографии знаменитостей могут шокировать, но Чуковскому, знавшему их с юности и наблюдавшему с близкого расстояния, виднее. Это был человек, для которого не существовало никакой субординации, кроме субординации таланта. Странички дневника интересны прежде всего тем, что открывают нам нечто новое в классиках, позволяют увидеть их свежим взглядом, без привычного пиетета, котурнов и глянца. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О писателях <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;"> <п стыле="техт-алигн: центер;"> <бр /> Мандельштам, Чуковский, Бенедикт Лифшиц, Ю. Анненков <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О Зощенко <п> <бр /> <стронг>5 августа 1927. Два раза был у меня З<стронг>ощенко. Поздоровел, стал красавец, обнаружились черные брови (хохлацкие) &мдаш; и на всем лице спокойствие, словно он узнал какую-нб. великую истину. Эту истину он узнал из книги Ж. Марциновски &лаqуо;Борьба за здоровые нервы&раqуо;, которую привез мне из города. &лаqуо;Человек не должен бороться с болезнью, потому что эта борьба и вызывает болезнь. Нужно быть идеалистом, отказаться от честолюбивых желаний, подняться душою над дрязгами, и болезнь пройдет сама собою! &мдаш; вкрадчиво и сладковато проповедует он.&мдаш; Я все это на себе испытал, и теперь мне стало хорошо&раqуо;. И он принужденно усмехается. Но из дальнейшего выясняется, что люди ему по-прежнему противны, что весь окружающий быт вызывает в нем по-прежнему гадливость, что он ограничил весь круг своих близких тремя людьми &лт;...&гт;, что по воскресениям он уезжает из Сестрорецка в город, чтобы не видеть толпы. По поводу нынешней прессы: кто бы мог подумать, что на свете столько нечестных людей! Каждый сотрудник &лаqуо;Красной Газеты&раqуо; с дрянью в душе &мдаш; даже Радлов (который теперь ред. &лаqуо;Бегемота&раqуо;). О<стронг> Федине: &лаqуо;Рабиндранат Тагор. Он узнал, что я так называю его,&мдаш; и страшно обиделся&раqуо;.<бр /> О Л.: &лаqуо;Я вчера видел его жену. Красивая, но какая наглая!&раqуо; О себе: &лаqуо;Был я в Сестрорецком Курорте. Обступили меня. Смотрят как на чудо. Но почему? &мдаш; &лаqуо;вот человек, который получает 500 рублей&раqуо;. <п> <бр /> <стронг>23 августа 1927.Взял у меня Фета воспоминания &мдаш; и не просто так, а для того, чтобы что-то такое для себя уяснить, ответить себе на какой-то душевный вопрос,&мдаш; очень возится со своей душой человек. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_возится_со_своеи_дышои (500х692, 68Кб)" хеигхт="318" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/863/125863833_4514961_vozitsya_so_svoei_dyshoi.jpg" видтх="230" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> <стронг>30 октября 1927.&нбсп; Я пошел к Зощенке. Он живет на Сергиевской, занимает квартиру в 6 комнат, чернобров, красив, загорел. Только что вернулся с Кавказа. &лаqуо;Я как на грех налетел на писателей: жил в одном пансионе с <стронг>Толстым, Замятиным и <стронг>Тихоновым. О Толстом вы верно написали: это чудесный дурак&раqуо;. А Замятин? &лаqуо;Он &мдаш; несчастный. Он смутно чувствует, что его карьера не вытанцевалась,&мдаш; и не спит, мучается. Мы ехали с ним сюда вместе: все завешивали фонарь, чтобы заснуть... Теперь он переделывает &лаqуо;Горе от ума&раqуо; для Мейерхольда&раqуо;.&мдаш; А вы? &мдаш; А я здоров. Я ведь организую свою личность для нормальной жизни. Надо жить хорошим третьим сортом. Я нарочно в Москве взял себе в гостинице номер рядом с людской, чтобы слышать ночью звонки и все же спать. Вот вы и Замятин все хотели не по-людски, а я теперь, если плохой рассказ напишу, все равно печатаю. И водку пью. Вчера вернулся домой в два часа. Был у Жака Израилевича. Жак женился, жена молодая (ну, она его уже цукает, скоро согнет в бараний рог). У Жака были Шкловский, Тынянов, Эйхенбаум &мдаш; все евреи, я один православный, впрочем, нет, был и Всев. Иванов. Скучно было очень. Шкловский потолстел, постарел, хочет написать хорошую книгу, но не напишет, а Всев. Иванов &мдаш; пьянствует и ничего не делает. А я теперь пишу по-нормальному &мдаш; как все здоровые люди &мдаш; утром в одиннадцать часов сажусь за стол &мдаш; и работаю до 2-х &мдаш; 3 часа, ах какую я теперь отличную повесть пишу, кроме &лаqуо;Записок офицера&раqуо; &мдаш; для второго тома &лаqуо;Сантиментальных повестей&раqуо;, вы и представить себе не можете...&раqуо;<бр /> Мы вышли на улицу, а он продолжал очень искренне восхищаться своей будущей повестью. &лаqуо;Предисловие у меня уже готово. Знаете, Осип Мандельштам знает многие места из моих повестей наизусть &мдаш; может быть потому, что они как стихи. Он читал мне их в Госиздате. Героем будет тот же Забежкин, вроде него, но сюжет, сюжет&раqуо;.<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп; &мдаш; Какой же сюжет? &мдаш; спросил я.<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп; &мдаш; Нет, сюжета я еще не скажу... Но я вам первому прочту, чуть напишется.<бр /> И он заговорил опять об организации здоровой жизни. &лаqуо;Я каждый день гимнастику делаю. Боксом занимаюсь...&раqуо;<бр /> Мы шли по набережной Невы, и я вдруг вспомнил, как в 1916 году, когда Леонид Андреев был сотрудником &лаqуо;Русской Воли&раqуо; &мдаш;он мчался тут же на дребезжащем авто, увидел меня, выскочил и стал говорить, какое у него теперь могучее здоровье. &лаqуо;Вот мускулы, попробуйте!&раqуо; А между тем он был в то время смертельно болен, у него ни к черту не годилось сердце, он был весь зеленый, одна рука почему-то не действовала.<бр /> Я сказал об этом Зощенке. &лаqуо;Нет, нет, со мною этого не будет&раqуо;. Когда он волнуется или говорит о задушевном, он произносит &лаqуо;г&раqуо; по-украински, очень мягко.<бр /> &лаqуо;Ах, я только что был на Волге, и там вышла со мною смешная история! По Волге проехал какой-то субъект, выдававший себя за Зощенко. И в него, в поддельного Зощенко, влюбилась какая-то девица. Все сидела у него в каюте. И теперь пишет письма мне, спрашивает, зачем я не пишу ей, жалуется на бедность &мдаш; ужасно! И, как на грех, это письмо вскрыла моя жена. Теперь я послал этой девице свой портрет, чтобы она убедилась, что я тут ни при чем&раqуо;. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_я_тыт_не_при__чём (604х468, 59Кб)" хеигхт="313" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/863/125863834_4514961_ya_tyt_ne_pri__chyom.jpg" видтх="404" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> <бр /> <стронг>26 ноября 1927.&нбсп; Увидел третьего дня вечером на Невском какого-то человека, который стоял у окна винного склада и печально изучал стоящие там бутылки. Человек показался мне знакомым. Я всмотрелся &мдаш; <стронг>Зощенко. Чудесно одет, лицо молодое, красивое, немного надменное. Я сказал ему: &мдаш; Недавно я думал о вас, что вы &мдаш; самый счастливый человек в СССР. У вас молодосгь, слава, талант, красота &мдаш; и деньги. Все 150 000 000 остального населения страны должны жадно завидовать вам.<бр /> Он сказал понуро: &мдаш; А у меня такая тоска, что я уже третью неделю не прикасаюсь к перу. Лежу в постели и читаю письма Гоголя,&мдаш; и никого из людей видеть не могу.&мдаш; Позвольте! &мдаш; крикнул я.&нбсп; &мдаш; Не вы ли учили меня, что нужно жить, &лаqуо;как люди&раqуо;, не чуждаясь людей, не вы ли только что завели квартиру, радио, не вы ли заявляли, как хорошо проснуться спозаранку, делать гимнастику, а потом сесть за стол и писать очаровательные вещи &мдаш; &лаqуо;Записки офицера&раqуо; и проч.?!<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп; &мдаш; Да, у меня есть отличных семь или восемь сюжетов,&мдаш; но я к ним уже давно не приступаюсь. А люди... я убегаю от них, и если они придут ко мне в гости, я сейчас же надеваю пальто и ухожу... У нас так условлено с женою: чуть придет человек, она входит и говорит: Миша, не забудь, что ты должен уйти...<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп; &мдаш; Значит, вы всех ненавидите? Не можете вынести ни одного?<бр /> &мдаш; Нет, одного могу... <стронг>Мишу Слонимского... Да и то лишь тогда, если я у него в гостях, а не он у меня... <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_когда_он_ы_меня_а_не_я_ы_него (700х528, 28Кб)" хеигхт="381" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/863/125863835_4514961_kogda_on_y_menya_a_ne_ya_y_nego.jpg" видтх="505" /> <п> &нбсп; <п> <бр /> Погода стояла снежная, мягкая. Он проводил меня в &лаqуо;Радугу&раqуо;, ждал, когда я кончу там дела, и мы пошли вместе домой. Вина он так и не купил. По дороге домой он говорил, что он непременно победит, сорганизует свое здоровье, что он только на минуту сорвался, и от его бодрости мне было жутко. Он задал мне вопрос: должен ли писатель быть добрым? И мы стали разбирать: Толстой и Достоевский были злые, Чехов натаскивал себя на доброту, Гоголь &мдаш; бессердечнейший эгоцентрист, один добрый человек &мдаш; Короленко, но зато он и прогадал как поэт. &лаqуо;Нет, художнику доброта не годится. Художник должен быть равнодушен ко всем!&раqуо; &мдаш; рассуждал Зощенко, и видно, что этот вопрос его страшно интересует. Он вообще ощущает себя каким-то инструментом, который хочет наилучше использовать. Он видит в себе машину для производства плохих или хороших книг и принимает все меры, чтобы повысить качество продукции. <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_повисит_качество_продыкции (539х700, 105Кб)" хеигхт="511" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/863/125863836_4514961_povisit_kachestvo_prodykcii.jpg" видтх="394" /> <п> (<стронг>Из комментариев Б. Сарнова: &лаqуо;Тут Чуковский попал в самый нерв, в самую болевую точку. Зощенко так мучительно и сладострастно &qуот;возился со своей душой&qуот; не только и не столько даже потому, что хотел избавиться от своей тоски, от своей ужасной болезни, сколько потому, что ощущал себя &qуот;каким-то инструментом&qуот;, который он хотел &qуот;наилучше использовать&qуот;. Именно поэтому, сделав &qуот;ставку на нормального человека&qуот; (конец августа 1927), он сомневается: правильно ли это? Да, допустим, эксперимент удастся и он станет таким, как все. Но станет ли он после этого лучше писать? Вот в чем вопрос! Болезнь свою он хочет понять не саму по себе, а как фактор, мешающий или помогающий ему быть писателем. (Отсюда, кстати, этот особый, повышенный интерес к судьбе и личности Гоголя.) И похоже, что, если он убедится, что болезнь&нбсп; помогает ему творить, он даже предпочтет остаться со своею болезнью. Эта &qуот;возня&qуот; Зощенко со своей душой, занимающая в дневниках Чуковского такое большое место и так неожиданно им интерпретируемая, дает возможность совершенно по-новому прочесть не только &qуот;Перед восходом солнца&qуот;, но и такую, думаю, до сих пор до конца еще не понятую его книгу, как &qуот;Возвращенная молодость&qуот;&раqуо;). <п> &нбсп; <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О Лидии Сейфуллиной <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <стронг><имг алт="4514961_после_заголовка (367х480, 31Кб)" хеигхт="392" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/863/125863837_4514961_posle_zagolovka.jpg" видтх="300" /> <п> &нбсп; <п> <стронг>24 февраля 1932.&нбсп; Сегодня я был у <стронг>Корнелия Зелинского, у <стронг>Сейфуллиной и у <стронг>Мариэтты Шагинян. Сейфуллина больна: у нее был удар не удар, а вроде. По ее словам, всю эту зиму она страшно пила, пьяная ходила на заседания и всякий раз скрывала, что пьяна. &лаqуо;И на это много требовалось нервной силы&раqуо;. Как-то за обедом выпила она одну всего рюмку, вдруг трах: руки-ноги отнялись, шея напружинилась &мдаш; припадок. Теперь она понемногу оправляется. Доктор прописал ей вспрыскивания и побольше ходить. Валерьян Павлович при ней неотлучно. Она очень хвалит его &мдаш; &лаqуо;не покидает своей старой жены, прогуливает ее по Москве, есть ли еще на свете такой муж?&раqуо;<бр /> 24 февраля 1927. Сейфуллина: &лаqуо;Захотела я под Анатоля Франса писать. Потому прежние мои писания &мдаш; знаю сама &мдаш; плохи. Нужно по-другому, по-культурному. Потела я год &мдаш; даже больше, сочинила, ну просто прелесть: пейзаж, завязка, все как у людей. Стала в Тюзе читать &мдаш; чувствую: провалилась! Дышит вежливо аудитория, но пейзажи мои до нее не доходят. Ужасное положение, когда кругом дышат вежливо&раqуо;. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_когда_дишат_вежливо (472х698, 54Кб)" хеигхт="402" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864047_4514961_kogda_dishat_vejlivo.jpg" видтх="272" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> Кстати: Сейфуллина была в Лувре. &лаqуо;Ходила, ходила &мдаш; ой, какая скука. Противно смотреть. У всех мадонн что-то овечье в лице. И вдруг вижу картину: лежит пьяный дед,&мдаш; ну, мужик,&мдаш; и возле него некрасивая женщина кормит какого-то дегенерата. Я думала, что это шайка хулиганов, а это &мдаш; &лаqуо;Святое семейство&раqуо;! Понравилась мне очень эта картинка, хотела купить снимок с нее, но картинка второстепенная, даже снимков с нее нет. Венеру Милосскую видела &мдаш; очень понравилась &мдаш; и вот привезла снимок&раqуо;. Снимок большой &мдаш; бюст &мдаш; и повешен он у нее над кроватью Правдухина под портретом Ленина! &лаqуо;Первый раз &мдаш; такое сочетание!&раqуо; &мдаш; говорит Правдухин. <п> <бр /> <стронг>14 мая 1928. Чтобы отвлечься, пошел к Сейфуллиной &мдаш; больна, простужена, никакого голоса, удручена. В квартире беспорядок, нет прислуги. &лаqуо;Развожусь с Валерьяной (Правдухиным)!&раqуо; Я был страшно изумлен. &лаqуо;Вот из-за нее, из-за этой &лаqуо;рыжей дряни&раqуо;,&мдаш; показала она на молодую изящную даму, которая казалась в этой квартире &лаqуо;как дома&раqуо;. Из дальнейшего разговора выяснилось, что Валерьян Павлович изменил Сейфуллиной &мдаш; с этой &лаqуо;рыжей дрянью&раqуо;, и С., вместо того чтобы возненавидеть соперницу, горячо полюбила ее. Провинившегося мужа услали на охоту в Уральск или дальше, а сами живут душа в душу &мдаш; до его возвращения. &лаqуо;А потом, может быть, я ей, мерзавке, глаза выцарапаю!&раqуо;&мдаш;шутливо говорит Л. Н. У Сейфуллиной насморк, горло болит, она говорит хриплым шепотом, доктора запретили ей выступать на эстраде целый год, она кротко говорит про рыжую: &лаqуо;Я вполне понимаю Валерьяна, я сама влюбилась в нее&раqуо;. Рыжая смеется и говорит: &лаqуо;Кажется, я плюну на все и уйду к своему мужу... хотя я его не очень люблю&раqуо;. Она родная сестра Дюкло, &лаqуо;отгадчицы мыслей&раqуо; в разных киношках,&мдаш; и сама &лаqуо;отгадчица&раqуо; &мдаш; &лаqуо;в день до 40 рублей зарабатываю &мдаш; но надоело, бездельничаю, ну вас, уйду от вас... не к мужу, а к другому любовнику&раqуо;.&мдаш; &лаqуо;Душенька, останьтесь,&мдаш; говорит Сейфуллина,&мдаш; мне будет ночью без вас очень худо&раqуо;. Отгадчица осталась. Сейфуллина смеется:
&мдаш; В первое время она, бывало, храпит во всю ивановскую, а я не сплю всю ночь напролет, бегаю по комнате, курю, а теперь я сплю, как убитая, а она не спит... лежит и страдает...<бр /> Но это едва ли. Откуда Сейфуллина может знать, что делает рыжая, если она, Сейфуллина, спит &лаqуо;как убитая&раqуо;! <п> <бр /> <стронг>15 мая 1928. Ночь. Не сплю. Сегодня увидел в трамвае милую растрепанную <стронг>Ольгу Форш. Рассказывала об эмигрантах. Ужаснее всех &мдаш; <стронг>Мережковские &мдаш; они приехали раньше других, содрали у какого-то еврея большие деньги на религиозные дела &мдаш; и блаженствуют. Заразили своим духом Ходасевича. Ходасевич опустился &мдаш; его засасывает. С нею и Лелей Арнштамом к <стронг>Сейфуллиной. С.&мдаш; одна. Рыжая уехала. Когда С. сказала ей, что ей трудно писать, т. к. она, Сейфуллина, стала стара, Форш сказала:
&мдаш; И, мать моя, разве этим местом ты пишешь. <п стыле="техт-алигн: центер;"> <бр /> <бр /> <спан стыле="цолор:#800080;">О Короленко <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;"> <п> &нбсп; <п> <стронг>28 мая, 1908. Хочу писать о <стронг>Короленке. Что меня в нем раздражает &мдаш; его уравновешенность. Он все понимает. Он духовный кадет. Иначе он был бы гений. <п> &нбсп; <п> <стронг>5 ноября 1908. Ночевал прошлую ночь у <стронг>Анненских. Рылся в библиотеке. Вижу книжку Чулкова &лаqуо;Тайга&раqуо;. На ней рукою Вл. Короленки написано: &лаqуо;В коллекцию глупостей&раqуо;. <п> <бр /> <стронг>20 июня 1910. Я познакомился с Короленкой: очарование. Говорил об Александре ИИИ. Тот, оказывается, прощаясь с киевским губернатором, громко сказал:
&мдаш; Смотри мне, очисти Киев от жидов. <п> &нбсп; <п> <стронг>15 мая, 1912. Еду я на извозчике, а навстречу Короленко на велосипеде. Он мне сказал: я езжу всегда потихоньку, никогда не гоняюсь; в Полтаве еще некоторые поехали, поспешили, из последних сил, а я потихоньку, а я потихоньку,&мдаш; и что же, приехал не позже других... Я подумал: то же и в литературе. Андреев и Горький надрывались, а Короленко потихоньку, потихоньку...<бр /> Познакомился с женой его. Ровный голос, без психологических интонаций. Душа большая, но грубая. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О Замятине <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;"> <п> &нбсп; <п> <стронг>20 янв. 1923. Ой, как скучно, и претенциозно, и ничтожно то, что читал Замятин. Ни одного живого места, даже нечаянно. Один и тот же прием: все герои говорят неоконченными фразами, неврастенически, он очень хочет быть нервным, а сам &мдаш; бревно. И все старается сказать не по-людски, с наивным вывертом: &лаqуо;ее обклеили улыбкой&раqуо;. Ему кажется, что это очень утонченно. И все мелкие ужимки и прыжки. Старательно и непременно чтобы был анархизм, хвалит дикое состояние свободы, отрицает всякую ферулу, норму, всякий порядок &мдаш; а сам с ног до головы мещанин. Ненавидит расписания (еще в &лаqуо;Островитянах&раqуо; смеется над Дьюли, который даже жену целовал по расписанию), а сам только по этому расписанию и пишет. И как плохо пишет, мелконько. Дурного тона импрессионизм. Тире, тире, тире... И вся мозгология дурацкая: все хочет дышать ушами, а не ртом и не носом. Его называют мэтром, какой же это мэтр, это сантиметр. Слушали без аппетита. <п> <бр /> <стронг>7 октября 1923. Но помимо этого тесного (скучного) круга, есть в Коктебеле около 3-х десятков приезжих &мдаш; очень пестрых, главным образом женщины &мдаш; и Замятин. Замятин привез кучу костюмчиков &мдаш; каждый час в другом, англ. пробор (когда сломался гребешок, он стал причесываться вилкой), и влюбляться в него стали пачками. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_вублятся_стали_пачками (573х700, 29Кб)" хеигхт="370" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864279_4514961_vublyatsya_stali_pachkami.jpg" видтх="303" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> Мы ходили с ним ежедневно на берег, подальше от людей, и собирали камушки. &лт;...&гт; Роман <стронг>Замятина &лаqуо;<стронг>Мы&раqуо; мне ненавистен. Надо быть скопцом, чтобы не видеть, какие корни в нынешнем социализме. Все язвительное, что Замятин говорит о будущем строе, бьет по фурьеризму, который он ошибочно принимает за коммунизм. А фурьеризм &лаqуо;разносили&раqуо; гораздо талантливее, чем Замятин: в одной строке <стронг>Достоевского больше ума и гнева, чем во всем романе Замятина. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">Об Алексее Толстом <п> <бр /> <стронг>21 января 1942.&нбсп; Вчера в Ташкент на Первомайскую ул. переехал <стронг>Ал. Н. Толстой. До сих пор он жил за городом на даче у Абдурахмановых. Я встречался с ним в Ташкенте довольно часто. Он всегда был равнодушен ко мне &мдаш; и хотя мы знакомы с ним 30 лет,&мдаш; плохо знает, что я такое писал, что я люблю, чего хочу. Теперь он словно впервые увидел меня, и впервые отнесся сочувственно. Я к нему все это время относился с большим уважением, хотя и знал его слабости. Самое поразительное в нем то, что он совсем не знает жизни. Он &мдаш; работяга: пишет с утра до вечера, отдаваясь всецело бумагам. Лишь в шесть часов освобождается он от бумаг. Так было всю жизнь. Откуда же черпает он все свои образы? Из себя. Из своей нутряной, подлинно-русской сущности. У него изумительный глаз, великолепный рус. язык, большая выдумка,&мдаш; а видел он непосредственно очень мало. Например, в своих книгах он отлично описал 8 или 9 сражений, а ни одного никогда не видал. Он часто описывает бедных, малоимущих людей, а общается лишь с очень богатыми. Огромна его художественная интуиция. Она-то и вывозит его. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961__3_ (520х392, 43Кб)" хеигхт="279" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864280_4514961__3_.jpg" видтх="370" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О Ф. Сологубе <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;"> <п> &нбсп; <п> <стронг>25 апреля 1922.&нбсп; <а хреф="хттп://nmkravchenko.livejournal.com/181490.html" таргет="_бланк"><стронг>Сологуб в пальто сел у открытого окна и стал буффонить. Очень игриво говорил он о своих плагиатах. &лаqуо;Редько,&мдаш; говорил он,&мдаш; отыскал у меня плагиат из дрянного французского романа и напечатал ен регард. Это только показывает, что он читает плохие французские романы. А между тем у меня чуть ли не на той же странице плагиат из Джордж Элиот, я так и скатал страниц пять,&мдаш; и он не заметил. Это показывает, что серьезной литературы он не знает&раqуо;. <п> <бр /> ***<бр /> Я только что сказал, что Сологуб одно время стал опускаться до плагиата. Критики Редько в &лаqуо;Русском богатстве&раqуо; напечатали статью, где указали на его литературные хищения. Оказалось, что он позаимствовал для своей повести чуть ли не целую главу из какого-то французского романа. Вскоре после этого я встретил Сологуба у Замятиных. Он по обыкновению игриво подрыгивал ножкой (в туфельке с бантиком).<бр /> &мдаш; Видали,&мдаш; спросил он у меня,&мдаш; как в &лаqуо;Русском богатстве&раqуо; осрамились ваши друзья Редьки?<бр /> &мдаш; Осрамились?!<бр /> &мдаш; Еще бы! Уличили меня в том, что я похитил четыре страницы у бульварного французского писателя... А того не заметили, что следующие четыре страницы я списал у Шарлотты Бронте. Не позор ли: знают назубок вульгарного писаку и не имеют понятия о классическом авторе. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_о_классическом_авторе (285х379, 99Кб)" хеигхт="379" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864282_4514961_o_klassicheskom_avtore.jpg" видтх="285" /> <п> &нбсп; <п> <стронг>27 ноября 1923. У него есть учительская манера &мдаш; излагать всякую мысль дольше, чем это нужно собеседнику. Он и видит, что собеседник уловил его мысль, но не остановится, закончит свое предложение.<бр /> &мдаш; Купил Тредьяковского сегодня. Издание Смирдина. Хороший был писатель. Его статьи о правописании, его &лаqуо;Остров любви&раqуо; да и Телемахида...&мдаш; И он с удовольствием произнес:
&мдаш; Чудище обло, стозевно, ...и лаяй.<бр /> &мдаш; Как хорошо это лаяй!&мдаш;сказал я.&мдаш; Жаль, что русское причастие не сохранило этой формы. Окончания на щий ужасны.<бр /> &мдаш; Да, вы правы. У меня в одном рассказе написано: &лаqуо;Пролетела каркая ворона&раqуо;. Не думайте, пожалуйста, что это деепричастие. Это прилагательное.&мдаш; Какой ворон? &мдаш;каркий.&мдаш; Какая ворона? &мдаш; каркая. Есть же слово: палая лошадь. <п> <бр /> <стронг>Апрель 1968. Анастасия Чеботаревская &мдаш; маленькая женщина с огромным честолюбием. Когда она сошлась с Сологубом, она стала внушать ему, что он гениальный поэт и что <стронг>Горький ему в подметки не годится. Началось соревнование с Горьким. Она стала издавать (крошечный) журнальчик &мдаш; специально для возвеличения Сологуба и посрамления Горького. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_посрамления_Горкого (350х274, 19Кб)" хеигхт="274" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864283_4514961_posramleniya_Gorkogo.jpg" видтх="350" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> С Васильевского острова молодожены переехали на Разъезжую. Здесь Чеботаревская создала салон, украсила комнаты с претенциозною пышностью. Помню какие-то несуразные вышивки, развешанные по стенам. Чтобы жить на широкую ногу, Сологуб превратился в графомана-халтурщика. Количество своей литературной продукции он увеличил раз в десять. Чуть ли не во все газеты и журналы он рассылал свои скороспелые рассказы и стихи. Порою доходил до плагиата. Его талант стал проявляться в его произведениях все реже. В салоне бывали <стронг>Блок, Судейкин, Судейкина, Кузмин, Тэффи, Ал. Толстой, Ал. Бенуа и др.&мдаш; Сологуб встречал их гораздо приветливее, чем это было на Васильевском,&мдаш; и вообще стал куда говорливее, чаще улыбался, открыто радуясь, что у него есть подруга. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_радыяс_что_ест_подрыга (517х700, 54Кб)" хеигхт="473" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864284_4514961_radyyas_chto_est_podryga.jpg" видтх="350" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_радыяс_что_ест_подрыга_2 (700х534, 51Кб)" хеигхт="359" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864285_4514961_radyyas_chto_est_podryga_2.jpg" видтх="470" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> На всех вернисажах, премьерах, литературных сборищах он являлся вместе с Анастасией Николаевной &мдаш; иногда даже взявшись за руки. В его лице появилось что-то наивное. Через несколько лет они оба переехали на Петроградскую сторону &мдаш; и вдруг обнаружилась ужасная вещь: Анастасия Николаевна влюбилась в НН и совершенно охладела к Сологубу. В доме начался ад. Любовь Анастасии Николаевны была без взаимности. Несчастная находила острую отраду &мдаш; приходить к знакомым и говорить им о своей безнадежной любви. Наконец не выдержала, выбежала из дому и тут же в двух шагах от квартиры бросилась в реку &мдаш; утонула. У меня в &лаqуо;Чукоккале&раqуо; есть вырезка из газеты &мдаш; объявление Сологуба об ее самоубийстве. <п> &нбсп; ***<бр /> О Чеботаревской он не вспоминал никогда. <п> &нбсп; <п> <имг алт="4514961_не_вспоминал_никогда (320х240, 64Кб)" хеигхт="240" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864286_4514961_ne_vspominal_nikogda.jpg" видтх="320" /> <п> &нбсп; <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О Бунине <п> <бр /> <стронг>6 апреля 1968. Несколько воспоминаний из очень далекого прошлого.<бр /> Огромный зал, наполненный толпою. Человек семьсот, а пожалуй, и больше. Студенты с огневыми глазами и множество наэлектризованных дам.<бр /> Все томятся страстным ожиданием. Наготове тысячи ладоней, чтобы грянуть аплодисментами, чуть только на сцене появится он.<бр /> &лаqуо;Он&раqуо;&мдаш; это Семен Юшкевич, любимый писатель, автор сердцещипательного &лаqуо;Леона Дрея&раqуо; и других столь же бурных творений, которые не то чтобы очень талантливы, но насыщены горячей тематикой. Знаменитым он стал с той поры, как его повести, рассказы и очерки стали печататься в горьковских сборниках &лаqуо;Знание&раqуо;, рядом с Горьким, Куприным и Леонидом Андреевым.<бр /> Сейчас он, постоянный обитатель Одессы, появится здесь, перед киевской публикой и самолично прочтет свой только что написанный рассказ.<бр /> Но почему он запаздывает? Прошло уже десять минут, а сцена, где стоит пунцовое кресло и столик с графином воды, все еще остается пустая.<бр /> Вот и четверть часа, а Юшкевича все еще нет.<бр /> Вместо него на эстраде возникает какой-то растерянный, дрожащий, щеголевато одетый юнец и голосом, похожим на рыдание, сообщает об ужасной катастрофе: любимый писатель прислал телеграмму, что из-за внезапной простуды он не может сегодня порадовать Киев своим драгоценным присутствием.<бр /> В зале раздается общий стон. Вздохи разочарования и скорби.<бр /> Когда они немного затихают, незнакомец торопится утешить толпу:
&мдаш; В этом зале присутствует другой беллетрист, тоже участвующий в сборниках &лаqуо;Знание&раqуо;,&мдаш; Иван Алексеевич Бунин, который любезно согласился выступить здесь перед вами с чтением своих произведений.<бр /> Публика угрюмо молчит. Юноша завершает свою грустную речь неожиданно бодрым басом:
&мдаш; Желающие могут получить свои деньги обратно.<бр /> Желающих оказывается великое множество. Все, молодые и старые, словно в зале случился пожар,&мдаш; давя и толкая друг друга, кидаются безоглядно к дверям. Каждый жаждет получить поскорее свои рубли и копейки, покуда не закроется касса.<бр /> В это время на сцене появляется Бунин с неподвижным, обиженным и гордым лицом. Не подходя к столику, он останавливается у левого края и долго ждет, когда кончится постыдное бегство ошалелой толпы.<бр /> Оставшиеся в зале &мдаш; человек полтораста &мдаш; шумно устремляются к передним местам.<бр /> Бунин продолжает стоять все в той же застывшей позе &мдаш; бледный, худой и надменный.<бр /> Начинает он со своего стихотворения &лаqуо;Пугало&раqуо;. Это единственное его стихотворение на&нбсп; гражданскую тему: прогнившее самодержавие изображается здесь в виде жалкого огородного чучела:

На з&аацуте;дворках за ригами<бр /> Богатых мужиков<бр /> Стоит оно, родимое,<бр /> Одиннадцать веков. <п> <бр /> Но иносказания не понимает никто. &лаqуо;Одиннадцать веков&раqуо;, эта точная дата возникновения абсолютизма в России осталась никем не замеченной. Всем кажется, что Бунин и вправду намерен подробно описать деревенское чучело. Человек семьдесят &мдаш; из тех, что хотели остаться &мдаш; срываются с мест и устремляются, сломя голову, к выходу.<бр /> &мдаш; Ээ! Природа и погода! &мдаш; с презрением резюмирует поэзию Бунина один из пробегающих мимо, тучный, мордастый мужчина, увлекая за собою двух кислолицых девиц. Вот и еще дезертиры, а за ними еще и еще. В зале остается ничтожная кучка. Сгрудившись у самой рампы в двух-трех шагах от оскорбленного Бунина, мы хлопаем неистово в ладоши, чтобы хоть отчасти вознаградить его за то унижение, которое он сейчас испытал.<бр /> Но он смотрит на нас ледяными глазами и читает свои стихи отчужденным, сухим, неприязненным голосом, словно затем, чтобы мы не подумали, будто он придает хоть малейшую цену нашей преувеличенно-пылкой любви.<бр /> Кончилось тем, что какой-то желторотый студент, желая блеснуть своим знанием поэзии Бунина, обратился к нему с громкой просьбой, чтобы он прочитал: &лаqуо;Каменщик, каменщик в фартуке белом&раqуо;, не догадываясь, что это стихотворение Брюсова.<бр /> То было новой обидой для Бунина. Он даже не взглянул на обидчика и горделивою поступью удалился со сцены. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_Бынин_после_текста (439х671, 70Кб)" хеигхт="459" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864287_4514961_Bynin_posle_teksta.jpg" видтх="300" /> <п> &нбсп; <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О Репине <п> &нбсп; <п> <стронг>1908. <стронг>Гинцбург рассказывал о <стронг>Репине: у него надпись над вешалкой &лаqуо;Надевайте пальто сами&раqуо;, в столовой табличка: &лаqуо;Обед в 5 час. вечера&раqуо; и еще одна: &лаqуо;Если вы проголодались, ударьте в гонг&раqуо;. В гонг я ударил,&мдаш; рассказывает Гинцбург,&мдаш; но ничего не вышло, тогда я пошел на кухню и попросил кусок хлеба. <п> <бр /> <стронг>Из комментариев Майи Пешковой: (&лаqуо;<ем>К обеду, в шесть часов вечера, оставались только близкие знакомые (столовая не могла вместить всех, кто приходил к Репину в этот день). Под удары гонга и под звуки органчика все входили в столовую. У маленького стола с хлеборезкой каждый брал себе хлеб. Места за столом определялись по жребию. Номер первый становился председателем, в его обязанности входило снимать крышки с кастрюль с кушаньями. Часть кушаний находилась в &лаqуо;волшебном сундуке&раqуо;.&нбсп; Этот сундук, выписанный Нордман из Дрездена, выполнял функции термоса и стоял у окна в столовой. Сохранились карточки меню вегетарианских обедов с правилами круглого стола. Вкусно приготовленные овощи, фрукты, блюда из различных трав (сена) &мдаш; супы, котлеты. За нарушение правил самопомощи полагалось произнести идейную речь экспромтом с трибуны, расположенной в углу столовой на возвышении, тосты не разрешались. Чем больше нарушений, тем обед получался веселее. Больше всех отличался Чуковский и Евреинов Н. Н&раqуо;). <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_Цхыковскии_сидит_слева_в_стыдии_Или_Репина_Кёккала_ноябр_1910_года__Репин_читает_сообшение_о_смерти_Толстого__На_стене_виден_неоконченнии_портрет_Цхыковского__Фотография_Карла_Былли_ (700х518, 226Кб)" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864503_4514961_Chykovskii_sidit_sleva_v_stydii_Ili_Repina_Kyokkala_noyabr_1910_goda__Repin_chitaet_soobshenie_o_smerti_Tolstogo__Na_stene_viden_neokonchennii_portret_Chykovskogo__Fotografiya_Karla_Bylli_.jpg" стыле="видтх: 546пх; хеигхт: 404пх;" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> <бр /> Чуковский (сидит слева) &нбсп;в студии Ильи Репина, Куоккала, ноябрь 1910 года. <п стыле="техт-алигн: центер;"> Репин читает сообщение о смерти Л. Толстого. На стене виден неоконченный портрет Чуковского. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_портрет_Репина__1910 (400х465, 11Кб)" хеигхт="442" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864504_4514961_portret_Repina__1910.jpg" видтх="380" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> И. Репин. Портрет К. Чуковского. 1910. <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> <бр /> <стронг>20 апр. 1910. Репин в 3 сеанса написал мой портрет. Он рассказывал мне много интересного...<бр /> Рассказывал о <стронг>Мусоргском. Стасов хлопотал, чтобы Мусоргского поместили в Военном Госпитале. Но ведь Мусоргский &мдаш; не военный. Назовите его денщиком. И когда И. Е. пришел в госпиталь писать портрет композитора &мдаш; над ним была табличка: Денщик. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_Портрет_композитора_М_П_Мысоргского_1881 (535х699, 61Кб)" хеигхт="438" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864505_4514961_Portret_kompozitora_M_P_Mysorgskogo_1881.jpg" видтх="335" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> портрет М.П. Мусоргского, 1881 год <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> <бр /> <стронг>22 июля, 1913. Пришел Репин. Я стал демонстрировать творения Крученых. И. Е. сказал ему:
&мдаш; У вас такое симпатичное лицо. Хочу надеяться, что вы скоро сами плюнете на этот идиотизм.<бр /> &мдаш;&нбсп; Значит, теперь я идиот.<бр /> &мдаш; Конечно, если вы верите в этот вздор. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_Репин_в_мастерскои__1_ (527х650, 52Кб)" хеигхт="477" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864506_4514961_Repin_v_masterskoi__1_.jpg" видтх="387" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> И.Е. Репин в мастерской в Пенатах, 1905 год <п> &нбсп; <п> <бр /> <стронг>20 июля 1924. Вспомнил о Репине: как он научился спать зимой на морозе. &лаqуо;Не могу я в комнате, это вредно. Меня научил один молодой человек спать на свежем воздухе &мдаш; для долголетия... Когда этот молодой человек умер, я поставил ему памятник и на памятнике изложил его рецепт &мдаш; во всеобщее сведение&раqуо;.<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп; &мдаш; Так этот молодой человек уже умер?<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп; &мдаш; Да... в молодых годах.<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп; &мдаш; А как же долголетие? &лт;...&гт; <п> &нбсп; <п> <стронг>7 августа 1925. Вчера приехал ко мне <стронг>Гинцбург, скульптор, привез письмо от Репина, обедал. Рассказывал много о Репине. Гинцбург между прочим рассказал:
&лаqуо;Когда-то Репин написал портрет своего сына &мдаш; Юрия. (С чубом.) Пришел к Репину акад. Тарханов и говорит: великолепный портрет! Я как физиолог скажу Вам, что вы представили здесь клинически-верный тип дегенерата... Ручаюсь вам, что и его родители тоже были дегенераты. Кто этот молодой человек?<бр /> &мдаш; Это мой сын! &мдаш; сказал Репин&раqуо;. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_пертрет_физиолога_Тарханова (477х700, 310Кб)" хеигхт="460" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864507_4514961_pertret_fiziologa_Tarhanova.jpg" видтх="314" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> И. Репин. Портрет физиолога И.Р. Тарханова. 1906. <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_портрет_сина_Урия (239х334, 12Кб)" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864508_4514961_portret_sina_Uriya.jpg" стыле="видтх: 329пх; хеигхт: 460пх;" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> И. Репин. Портрет сына Юрия. 1905. <п> &нбсп; <п> (<ем>Юрий &ндаш; сын Ильи Репина и его первой жены Веры Шевцовой.&нбсп; Талантливый художник, он действительно был человеком со странностями. Вёл аскетический образ жизни, пил, бродяжничал, лежал в психиатрических клиниках. Когда началась война,&нбсп; вместе с другими переселенцами переехал в Хельсинки. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_У__Репин_в_конце_жизни (495х700, 65Кб)" хеигхт="546" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864509_4514961_U__Repin_v_konce_jizni.jpg" видтх="386" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> Юрий Репин в конце жизни <п> &нбсп; <п> <ем>Полубезумный старик зимой и летом бродил по городу в монашеской рясе, в ермолке на голове и сандалиях на босу ногу. Еду добывал среди отбросов на городском рынке, а собственные картины бесплатно раздавал всем желающим. Потом окончательно тронулся рассудком и в 1954 году покончил&нбсп; с собой, выпрыгнув из окна четвертого этажа ночлежки, разбившись насмерть). <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <бр /> <спан стыле="цолор:#800080;">О жене Репина <п> &нбсп; <п> <стронг>28 мая, 1908. Иду я мимо дачи Репина, слышу, кто-то кричит: &мдаш; Дрянь такая, пошла вон! &мдаш; на всю улицу. Это Репина жена м-ме Нордман. Увидела меня, устыдилась. Говорят, она чухонка. Похоже. Дура и с затеями &мдаш; какой-то Манилов в юбке. На почтовой бумаге она печатает:

Настроение

Температура воды <п> <бр /> и пр. отделы, и на каждом письме приписывает: настроение, мол, вялое, температура 7&дег; и т. д. На зеркале, которое разбилось, она заставила Репина нарисовать канареек, чтобы скрыть трещину. Репин и канарейки! Это просто символ ее влияния на Репина. Собачья будка &мдаш; и та разрисована Репиным сантиментально. Когда я сказал об этом Андрееву, он сказал: &лаqуо;Это что! Вы бы посмотрели, какие у них клозеты!&раqуо; У них в столовой баночка с отверстием для монет, и надписано: штраф за тщеславие, скупость, вспыльчивость и т. д. Кто проштрафился, плати 2 к. Я посмотрел в баночку: 6 копеек. Говорю: &лаqуо;Мало же в этом доме тщеславятся, вспыливаются, скупятся&раqуо;,&мдаш; это ей не понравилось. Она вообще в душе цирлих-манирлих, с желанием быть снаружи нараспашку. Это хорошо, когда наоборот. Она консерваторша, насквозь. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961__4_ (273х599, 37Кб)" хеигхт="599" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864891_4514961__4_.jpg" видтх="273" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> Наталья Нордман-Северова, гражданская жена И. Репина <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <бр /> &нбсп;&нбсп;<бр /> <спан стыле="цолор:#800080;">О дочери Репина <п> &нбсп; <п> <стронг>20 марта 1922. Сегодня устраивал в финск. торговой делегации дочь <стронг>Репина Веру Ильиничну. Вера Ильинична &мдаш; &лт;...&гт; тупа умом и сердцем, ежесекундно думает о собственных выгодах, и когда целый день потратишь на беготню по ее делам, не догадается поблагодарить. Продавала здесь картины Репина и покупала себе сережки &мдаш; а самой уже 50 лет, зубы вставные, волосы крашеные, сервильна, труслива, нагла, лжива &мдаш; и никакой души, даже в зародыше. <п> &нбсп; <п> <стронг>21 марта 1922. Да, <стронг>Вера Репина &лт;...&гт; действительно несчастна. У нее ни друзей, ни знакомых, никого. Все шарахаются от ее страшного мещанства. Что удивительнее всего &мдаш; она есть верная и меткая карикатура на своего отца. Все качества, которые есть в ней, есть и в нем. Но у него воображение, жадность к жизни, могучий темперамент &мдаш; и все становится другим. Она же в овечьем оцепенении, в безмыслии, в бесчувствии &мдаш; прожила всю жизнь. Жалкая. <п> (<ем>Мы знаем дочь Репина Веру по знаменитому портрету &лаqуо;Осенний букет&раqуо;. Там ей 20 лет. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <ем><имг алт="4514961_Вера_Илинична_доч_20_лет (388х700, 256Кб)" хеигхт="540" срц="хттп://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864897_4514961_Vera_Ilinichna_doch_20_let.jpg" видтх="300" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> <ем>А вот какой изобразил сестру Веру&нбсп; <стронг>Юрий Репин. Мне кажется, этот портрет ближе к описанию её Чуковского) <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <ем><имг алт="4514961_Урии_Репин__Вера_Репина_сестра_доч_Репина_1_ (525х700, 286Кб)" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864900_4514961_Urii_Repin__Vera_Repina_sestra_doch_Repina_1_.JPG" стыле="видтх: 335пх; хеигхт: 447пх;" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <бр /> <спан стыле="цолор:#800080;">О Шаляпине <п> &нбсп; <п> Жалок был Шаляпин в эту среду. Все на него, как на идола. Он презрительно и тенденциозно молчал. С кем заговорит, тот чувствовал себя осчастливленным. Меня нарисовал карандашом, потом сделал свой автопортрет.<бр /> Рассказал о своей собаке, той самой, которую Репин написал у него на коленях, что она одна в гостиную внесла ночной горшок.&мдаш; И еще хвостом машет победоносно, каналья! <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_Схаляпин_с_собакои_на_коленях_ (640х474, 140Кб)" хеигхт="430" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864904_4514961_Shalyapin_s_sobakoi_na_kolenyah_.jpg" видтх="580" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> И. Репин пишет портрет Ф. Шаляпина с собакой Булькой <п> &нбсп; <п> <ем>(<стронг><ем>В феврале 1914 года<ем>, после отдыха в Финляндии, на Иматре, Шаляпин заехал к Репину и прожил у него несколько дней, позируя для большого портрета. На фотографии виден один из моментов работы Репина над этим полотном. Шаляпин удобно устроился на диване со своей любимой собачкой Булькой. Рядом стоит его слуга Нембо. Удачно начав портрет, Репин продолжал работать над ним уже после отъезда артиста из &лаqуо;Пенатов&раqуо;. Несколько раз по памяти он переписывал лицо и фигуру певца и в итоге, неудовлетворенный своей работой, уничтожил ее, написав на этом холсте в 1917 году этюд обнаженной женщины). <п> <бр /> &хеллип; Говорил монолог из &лаqуо;Наталки Полтавки&раqуо;. Первое действие. Напевал: &лаqуо;и шумить и гудить&раqуо;.&мдаш; Одна артистка спросила меня: Ф. И., что такое ранняя урна &мдаш; в &лаqуо;Евгении Онегине&раqуо;?<бр /> &мдаш; А это та урна, которая всякому нужна по утрам. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;">О творчестве <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <спан стыле="цолор:#800080;"> <п> &нбсп; <п> <стронг>21 окт. 1907. После чтения долго лежал. Думал о своей книге про самоцель. Напишу ли я её &мдаш; эту единственную книгу моей жизни? Я задумал её в 17 лет, и мне казалось, что чуть я её напишу &мдаш; и Дарвин, и Маркс, и Шопенгауэр &мдаш; все будут опровергнуты. Теперь я не верю в свою способность даже Чулкова опровергнуть, и только притворяюсь, что высказываю мнение, а какие у меня мнения? <п> &нбсп; <п> <стронг>17 июня, 1912. Чарская не пишется совсем. Я и так, я и сяк. <п> &нбсп; <п> <стронг>Май, 1919. Пишу главу о технике <стронг>Некрасова &мдаш; и не знаю во всей России ни одного человека, которому она была бы интересна. <п> &нбсп; <п> <стронг>29 марта 1922. У <стронг>Гумилева зубы были проедены на сластях. Он был в отношении сластей &мдаш; гимназист.<бр /> Однажды он доказывал мне, что стихи Блока плохи; в них сказано:

В какие улицы глухие<бр /> Гнать удалого лихача. <п> &лаqуо;<стронг>Блок, очевидно, думает, что лихач это лошадь. А между тем лихач &мдаш; это человек&раqуо;. <п> &нбсп; <п> <стронг>22 марта 1925. Дней пять назад были у меня из Москвы устроители детского балета на тему моего &лаqуо;<стронг>Мойдодыра&раqуо;. Они рассказывают, что на первом представлении к ним явились комсомольцы и запротестовали против строк: &qуот;А нечистым трубочистам &мдаш; Стыд и срам&qуот;, &нбсп; так как трубочисты &мдаш; почетное звание рабочих, и их оскорблять нельзя. Теперь с эстрады читают:

      А нечистым, всем нечистым,<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп; т. е. Чертям. <п> (<ем>Сейчас это кажется удивительным, но Все без исключения свои сказки Чуковский пробивал с боем, месяцами и даже годами. Ничего ему не давалось легко. Борьба с глупостью цензоров его страшно изматывала).&нбсп;&нбсп; <п> <бр /> <стронг>1 августа 1925.&нбсп; Оказывается, что в Гублите запретили &лаqуо;<стронг>Муху Цокотуху&раqуо;. &лаqуо;Тараканище&раqуо; висел на волоске &мдаш; отстояли. Но &лаqуо;Муху&раqуо; отстоять не удалось. Итак, мое наиболее веселое, наиболее музыкальное, наиболее удачное произведение уничтожается только потому, что в нем упомянуты именины!! Тов. Быстрова, очень приятным голосом, объяснила мне, что комарик &мдаш; переодетый принц, а Муха &мдаш; принцесса. Это рассердило даже меня. Этак можно и в Карле Марксе увидеть переодетого принца! Я спорил с нею целый час &мдаш; но она стояла на своем. Пришел Клячко, он тоже нажал на Быстрову, она не сдвинулась ни на йоту и стала утверждать, что рисунки неприличны: комарик стоит слишком близко к мухе, и они флиртуют. Как будто найдется ребенок, который до такой степени развратен, что близость мухи к комару вызовет у него фривольные мысли! <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_мыхацекотыха (700х490, 88Кб)" хеигхт="293" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864906_4514961_myhacekotyha.jpg" видтх="418" /> <п> <бр /> <стронг>6 августа, четверг 1925. Вдруг выяснилось, что у меня нет денег. Запрещение &лаqуо;Мухи Цокотухи&раqуо; сделало в моем бюджете изрядную брешь. На днях отправил Острецову такое письмо &мдаш; по поводу &лаqуо;Мухиной Свадьбы&раqуо;:  &лаqуо;В Гублите мне сказали, что муха есть переодетая принцесса, а комар &мдаш; переодетый принц!! Надеюсь, это было сказано в шутку, т. к. никаких оснований для подобного подозрения нет. Этак можно сказать, что &лаqуо;Крокодил&раqуо; переодетый Чемберлен, а &лаqуо;Мойдодыр&раqуо; &мдаш; переодетый Милюков. Кроме того, мне сказали, что Муха на картинке стоит слишком близко к комарику и улыбается слишком кокетливо! Может быть, это и так (рисунки вообще препротивные!) но, к счастью, трехлетним детям кокетливые улыбки не опасны.<бр /> Возражают против слова свадьба. Это возражение серьезнее. Но уверяю Вас, что Муха венчалась в Загсе. Ведь и при гражданском браке бывает свадьба. А что такое свадьба для ребенка? Это пряники, музыка, танцы. Никакому ребенку фривольных мыслей свадьба не внушает.<бр /> А если вообще вы хотите искать в моей книге переодетых людей, кто же Вам мешает признать паука переодетым буржуем. &лаqуо;Гнусный паук &мдаш; символ нэпа&раqуо;. Это будет столь же произвольно, но я возражать не стану. &лаqуо;Мухина свадьба&раqуо; моя лучшая вещь. Я полагал, что написание этой вещи &мдаш; моя заслуга. Оказывается, это моя вина, за которую меня жестоко наказывают. Внезапно без предупреждения уничтожают мою лучшую книжку, которая лишь полгода назад была тем же Гублитом разрешена и основ советской власти не разрушила.<бр /> Есть произведения халтуры, а есть произведения искусства. К произведениям халтуры будьте суровы и требовательны, но нельзя уничтожать произведение искусства лишь потому, что в нем встретилось слово именины.<бр /> Мне посоветовали переделать &лаqуо;Муху&раqуо;. Я попробовал. Но всякая переделка только ухудшает ее. Я писал эту вещь два года, можно ли переделать ее в несколько дней. Да и к чему переделывать? Чтобы удовлетворить произвольным и пристрастным требованиям? А где гарантия, что в следующий раз тот же Гублит не решит, что клоп &мдаш; переодетый Распутин, а пчела &мдаш; переодетая Вырубова?<бр /> Я хотел бы, чтобы на эту книгу смотрели проще: паук злой и жестокий, хотел поработить беззащитную муху и погубил бы ее, если бы не герой комар, который защитил беззащитную. Здесь возбуждается ненависть против злодея и деспота и привлекается сочувствие к угнетенным. Что же здесь вредного &мдаш; даже с точки зрения тех педагогов, которые не понимают поэзии?<бр /> &нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп;&нбсп; К. Чуковский&раqуо; <п> &нбсп; <п> <стронг>1944. Июнь на 28-ое. Ночь &лт;&хеллип;&гт; После ударов, которые мне нанесены из-за моей сказки,&мдаш; на меня посыпались сотни других &мдаш; шесть месяцев считалось, что &лаqуо;Искусство&раqуо; печатает мою книгу о Репине, и вдруг дней пять назад &мдаш; печатать не будем &мдаш; Вы измельчили образ Репина!!! Я перенес эту муку, уверенный, что у меня есть Чехов, которому я могу отдать всю душу. Но оказалось, что рукопись моего Чехова попала в руки к румяному Ермилову, который, фабрикуя о Чехове юбилейную брошюру, обокрал меня, взял у меня все, что я написал о Чехове в 1914 году накануне первой войны и теперь &мдаш; во время Второй,&мдаш; что обдумывал в Ленинской библиотеке уединенно и радостно,&мдаш; и хотя мне пора уже привыкнуть к этим обкрадываниям: обокрадена моя книга о Блоке, обокраден Некрасов, обокрадена статья о Маяковском, Евдокимов обокрал мою статью о Репине, но все же я жестоко страдаю. Если бы я умел пить, то я бы запил. Т. к. пить я не умею, я читаю без разбора, что придется &мдаш; &лаqуо;Еустаце Нецклаце&раqуо; бы Троллопе, &лаqуо;Блацк Тулип&раqуо; бы Ал. Думас, &лаqуо;Барчестер Товерс&раqуо; бы Троллопе, &лаqуо;Пассаге то Индиа&раqуо; бы Форстер*, даже Олдингтона, даже &лаqуо;Невцомес&раqуо;** Тэккерея &мдаш; и меня возмущает, какие крошечные горести, микроскопические &мдаш; по сравнению с моими, с нашими &мдаш; изображал роман ХИХ в.,&мдаш; и раз я даже хватил Троллопом оземь, когда он хотел заставить меня взволноваться тем, что богатая вдова, дочь священника, получила письмо &мдаш; вполне корректное &мдаш; от холостого м-ра Слопе'а &мдаш; и обсуждение этого эпизода отняло у автора 20 страниц,&мдаш; и сотни страниц посвящает он столь же важной проблеме - останется ли некий поп во главе богадельни для престарелых до конца своих дней &мдаш; или у него эту богадельню отнимут? Нам, русским людям, людям 1944 года, такие проблемы кажутся муравьиными, а порою клопиными. Взял я на днях и без всякого интереса прочел &лаqуо;Интернатионал Еписоде&раqуо;*** Генри Джемса и его же &лаqуо;Вашингтон Сqуаре&раqуо;, которые мне когда-то нравились &мдаш; эта регистрация мельчайших чувствованьиц даже не муравьев, а микробов,&мдаш; и почувствовал себя оскорбленным. Пожил бы этот Джемс хоть один день в моей шкуре &мдаш; не писал бы он этих вибрионад. <п> <бр /> <стронг>6 июня 1953.&нбсп; Получил от Веры Степановны Арнольд большое письмо: очень одобряет мои воспоминания о ее брате <стронг>Житкове. Я боялся, что они ей не понравятся. Сестры великих людей так привередливы. В своих воспоминаниях о <стронг>Маяковском я пишу, что был в его жизни период, когда он обедал далеко не ежедневно. Его сестре Людмиле эти строки показались обидными. &лаqуо;Ведь мы в это время жили в Москве &мдаш; и мы, и мама; он всегда мог пообедать у нас&раqуо;. Мог, но не пообедал. Поссорился с ними или вообще был занят, но заходил к Филиппову &мдаш; и вместо обеда съедал пять или шесть пирожков... Но Людмила и слушать не хотела об этом: не бывал он у Филиппова, не ел пирожков. <п> &нбсп; <п стыле="техт-алигн: центер;"> <имг алт="4514961_не_ел_пирожков (338х267, 31Кб)" хеигхт="267" срц="хттп://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/8/125/864/125864908_4514961_ne_el_pirojkov.jpg" видтх="338" /> <п стыле="техт-алигн: центер;"> Людмила Маяковская <п стыле="техт-алигн: центер;"> &нбсп; <п> <стронг>27 июня 1953. Краткая беседа с <стронг>Катаевым. &лаqуо;Как хорошо, что умерли <стронг>Треневы &мдаш; отец и сын. Они были так неимоверно бездарны. У отца в комнате под стеклом висело перо, которым Чехов написал &лаqуо;Вишневый сад&раqуо;, рядом фото: &лаqуо;Тренев и Горький&раqуо;, рядом фото: &лаqуо;Сталин на представлении &бдqуо;Любови Яровой&рдqуо;&раqуо; &мдаш; и это был фундамент всей его славы, всей карьеры!! Отсюда дома, дачи, машины,&мдаш; брр! А сын: &лаqуо;В это майское утро, которое сияло у реки, которая&раqуо;...бррбр&раqуо;.<бр /> Я вступился: &лаqуо;У сына было больше дарования, чем у отца&раqуо;. Он только рукою махнул. <п> &нбсп; <п> <стронг>13 декабря 1955. Готовя это выступление, я прочитал свою старую книжку о Блоке и с грустью увидел, что она вся обокрадена, ощипана, разграблена нынешними блоковедами и раньше всего &мдаш; &лаqуо;Володей Орловым&раqуо;. Когда я писал эту книжку, в ней было ново каждое слово, каждая мысль была моим изобретением. Но т. к. книжку мою запретили, изобретениями моими воспользовались ловкачи, прощелыги &мдаш; и теперь мой приоритет совершенно забыт.<бр /> То же и с книжкой <стронг>&лаqуо;От двух до пяти&раqуо;. Покуда она была под запретом, ее мысли разворовали. <п> &нбсп; <п> <спан стыле="цолор:#ff0000;">Продолжение здесь дневники анали з

Мелькающие со всех сторон женские ножки, пьяные поэты в обнимку с ворами и убийцами, проститутки в поисках работы и бесплатного алкоголя — таким был Париж времён Анри де Тулуз-Лотрека. Таким он любил и рисовал Монмартр конца XIX века.

«Танец в Мулен Руж». 1890.

«Что такое Монмартр? Ничего. Чем он должен быть? Всем!»

Родольф Сали, владелец кабаре «Ша Нуар»

«Внимание! Вот идёт шлюха. Но не думайте, что это какая-нибудь завалявшаяся девка. Товар первого сорта!» — разорялся у входа Аристид Брюан, известный эстрадный певец и владелец только что открывшегося кабаре «Мирлитон». Анри, ему было только 24 года, с восхищением наблюдал за Брюаном и набивавшейся сюда каждый вечер богемой.

 

Вязание пуловера (свитера) с круглой кокеткой: особенности вязания

В вязанном по кругу пуловере (свитере) с кокеткой перед, спинка и рукава соединяются на линии проймы и затем вяжутся по кругу до самой горловины. Кокетка является окатом рукава, плечом, передом и спинкой одновременно. Круглая кокетка должна включать в себя как пройму, так и плечевые скосы, поэтому круглая кокетка должна быть немного выше стандартной проймы.

Читать далее...

Когда-то очень давно, в 68 году прошлого века, я впервые попала в Москву и провела там новогодние каникулы. Это был настоящий праздник, дядя достал нам с сестрой очень много пригласительных на московские «Елки», билеты в разные театры, на балет на льду и концерт во Дворец съездов. Это был его подарок нам, мы все думали и гадали, где и как он все это достал, при тогдашнем дефиците и очередях и только многие годы спустя узнали, что в Госплане, где он работал, все это тогда можно было свободно купить. Вот он и порадовал племянниц, которых до этого не видел.

От этой поездки осталась масса приятных и радостных воспоминаний. Расскажу только об одном – концерте во Дворце съездов. Огромное впечатление произвел сам дворец на нас провинциальных девчонок, хрусталь, мрамор, эскалаторы, бархатные сиденья и даже туалеты.:)) Они были облицованы красивым белым кафелем, краны блестели, а в кабинках висели рулончики туалетной бумаги(!). И это после того, как по дороге к Кремлю, нам то и дело попадались люди с ожерельями из рулончиков с такой бумагой на шее….:)

Ошеломленные такой роскошью мы сели в зале, начался концерт. Это была «сборная солянка», но многих артистов я запомнила и потом следила за их карьерой. Очень понравился конферансье, некоторые его остроумные подводки, я помню до сих пор. Где-то ближе к концу концерта, на сцену вышла певица. Стройная, темноволосая девушка, в темном платье и с шелковой косыночкой на шее.
Конферансье назвал ее имя – Майя Кристалинская и сказал, что песня, которую она споет, это ответ на очень популярную тогда песню «А у нас во дворе».


Она запела и я сразу же узнала голос любимой певицы моей мамы, у нас было много ее пластинок. Дома мы радостно делились впечатлениями, вот тогда-то мама и рассказала мне, почему на шее у певицы была эта косынка...

Несколько лет назад мне на глаза попалась интересная статья об этом и я сделала по ней этот пост:

Майя Кристалинская

Мало кто знал, что неизменная косынка, обвивавшая шею певицы — не талисман, не новомодная придумка, которую тут же начали копировать многие женщины,
— она скрывала огромную человеческую трагедию Майи Кристалинской.

Никто не подозревал, почему так печально звучит её голос, почему так печальны порой песни, которые она выбирала для исполнения, что скрывается под её знаменитой косынкой…

Самая обыкновенная

Майя Кристалинская родилась 24 февраля 1932 года в простой московской семье.
Ни особого достатка, никаких привилегий.
Разве что жили в центре столицы, да одна из тетушек Майи была оперной певицей. Она работала в Театре Станиславского и Немировича-Данченко и жила в доме рядом с театром.
Тетя Лиля была человек компанейский и даже светский, а муж ее Павел Самойлович Златогоров долгое время возглавлял театр.
Таким образом, музыка вошла в жизнь Майи с детства. Однако нотную грамоту она освоила, став уже профессиональной певицей.
Ни о какой карьере эстрадной звезды она не задумывалась, поступила в МАИ и училась весьма успешно. Вот только в хоре пела...

Читать далее...

«Еврейские погромы: интервью с автором шокирующей книги» — Яцек Томчук (Jacek Tomczuk)

Читать далее...

Кровь Павла I стала последней в эпохе дворцовых переворотов. Несчастного императора презирал екатерининский Петербург, а участники заговора намеренно выставляли его сумасшедшим…

Читать далее...

Всех приветствую! Спешу показать вам замечательную книжку, по которой можно начать учиться шить своими руками мягкие игрушки для малышей. Не сомневаюсь, что многим пригодится. Будьте здоровы и счастливы!

Читать далее...

https://www.facebook.com/CvetiMironova/media_set?s...3741848.100000727913849&type=3

Автор мастер класса Цветелина Миронова

ШУШОН


Просили перевести
Читать далее...

 

Начало здесь.

 

Б. Мансуров.

Фото из его книги «Лара моего романа».

 

 

Уличение стихами

 

Борис Мансуров — Лине Кертман:

 

«А стихи ЛЧ из 56 и 58 г.г. о Пастернаке, которые ЛЧ не читала ни Пастернаку , ни Ахматовой (ведь Ахматова мгновенно поняла бы – в чем дело), ясно говорят о ее трагической любви к Пастернаку. Эти стихи приведены в книге «Лара…» на стр. 264, 265. Однако, для читающего и думающего эта тема постоянно высвечивается в Записках ЛЧ об Анне Ахматовой. Читали ли Вы, Лина,  эти Записки перед подготовкой «жестких» вопросов по книге «Лара…»?

 

Я не знаю, что ответила Мансурову Лина Кертман, её дальнейших возражений он не приводит, завершая дискуссию на своих репликах как бы на истине в последней инстанции, но думаю, что читала. И так же, как я, могла сделать вывод, что никакой «трагической любви ЛЧ к Пастернаку» ни в «Записках», ни в стихах Чуковской нет.
Возможно, и вопросов было больше — Мансуров вырезал откуда-то этот кусок текста, там нет ответов Кертман на его объяснения, и нигде я их найти в Сети не смогла.  Даже возникают сомнения: читала ли она их вообще? Всё это сильно смахивает на «постановочность» - подтасовки, подлоги, отсечение всего, что не входит в задуманную концепцию и пр. Думаю, что самое «жёсткое» и «неудобное» Мансуров отрезал. И это не самое большое мошенничество по сравнению с теми чудовищными поклёпами, ложью и клеветой, что встречаются в книге.

Борис Мансуров — Лине Кертман:

 

«Как мудро отмечает наша общая знакомая Татьяна Геворкян: «Понять истину об отношении поэта к адресату можно по стихам. Их надо внимательно прочитать.
Чтобы понять состояние Чуковской, видящей любовь Пастернака к Ольге, прочитайте ее стихи того периода.
Стихи Лидии Корнеевны к Пастернаку многое говорят о причине ее безумной ревности к Ольге:

 

Это сердце устало, а не я. Я-то жива еще.
У меня еще ночи и дни впереди. Я опять начинаю сначала
Старую песню. Молча прошу тебя: «Не уходи».

 

Узнав о любви поэта к Ольге, вернувшейся живой из концлагеря и находящейся в Измалкове рядом с ее кумиром, Чуковская в отчаянии пишет:

 

И каждую секунду забывая,
Зачем пришла сюда, зачем открыла газ,
Хватаясь за стены, за двери, как больная,
Я вдруг воды под краном напилась
И вспомнила, что я не пить хотела,
В десятый раз не чайник вскипятить,
А положить предел — ведь боли нет предела —
И газом жажду утолить.

 

Мансуров выдёргивает из контекста несколько строк и преподносит читателю как нечто постыдное, обличающее ЛЧ в тайной запретной любви к сопернице, которая, к её досаде, как намекает автор, «вернулась живой из концлагеря». Каково?! Это Лидия-то Корнеевна, у которой муж был расстрелян в сталинских застенках, которая постоянно слала посылки заключённым друзьям, отрывая от своей семьи последнее, те самые, что прикарманивала «Лара». Оцените подленький экивок: Ивинская вернулась из лагеря живой, и ЛЧ от этого «в отчаянии»! Ну не низость ли — писать так?! "Узнав о любви" - а раньше, до концлагеря, она о ней, что, не знала?
А теперь прочтите весь этот цикл полностью:

 

ПОПЫТКА ЛЮБВИ
(1955 - 1962)

1
От звонка до звонка
Я живу, словно лагерным сроком.
И большая рука
Прикоснется к моей ненароком.
И большие слова
Прозвучат на прощанье в передней.
И болит голова
От несбыточных сбывшихся бредней.

2
Это сердце устало,
А не я.
Я-то жива еще.
У меня еще ночи и дни впереди.
Я опять начинаю сначала
Старую песню.
Молча прошу тебя:
"Не уходи".

3
Сердце сахаром кормить,
Капельки на сахар капать.
Не звонить. Не ждать. Не плакать.
"Не расстраиваться". Жить.
Проку в этом никакого
Я не вижу, милый друг.
Жизнь - безжизненное слово.
Ты сказал пустое слово.
Опустело все вокруг.
Снова жить и верить снова?
Нет.
Но ничего другого
Не придумать, милый друг.

4
И каждую секунду забывая,
Зачем пришла сюда, зачем открыла газ,
Хватаясь за стены, за двери, как больная,
Я вдруг воды под краном напилась
И вспомнила, что я не пить хотела,
В десятый раз не чайник вскипятить,
А положить предел - ведь боли нет предела -
И газом жажду утолить.

5
Я не в окно гляжу - в свою судьбу.
Я трезвость утра прижимаю к лбу.
Ведь нелюбви твоей она сестра -
Квадратная законченность двора.

6
Я сама выбирала: свободу, а не победу.
Я сама захотела не под колеса, не в пруд,
А на волю.
Оставив себе напоследок
Разве только болезнь и бесполезный труд.
Потянулись века не разлуки и не разрыва,
А конца… Это детские игры разрыв.
А конец - что венец. Он венчает мой путь молчаливо.
Хоть я недобита, а ты еще, кажется, жив.

 

Какие чувства вызывают у нас эти строки? Какие чувства рождает в нас истинная поэзия? Сопереживание, волнение, боль, собственные воспоминания, наслаждение Словом... У Мансурова все эти ощущения отсутствуют. Его цитированье — равносильно подглядыванью в замочную скважину. Азарт охотника: ага, вот оно, жареное, нашёл, уличил! «Никому не читала...» Первооткрыватель! Здесь нет нигде посвящения Пастернаку.  Какие у Мансурова основания утверждать, что эти стихи — ему? Впрочем, что я говорю, о каких основаниях у этого автора может идти речь... Естественно, она любила и ценила БП как Поэта, как прекрасного человека, как достояние России, написала замечательные воспоминания о нём. Но это не та любовь, в которой «уличает» её  Мансуров. Это любовь-служение, любовь-поклонение, любовь, которая «не ищет своего». У неё много страстных и горьких строк , адресованных гонимому Солженицину, уехавшему из России и покончившему с собой Анатолию Якобсону,

 

своему погибшему от рук сталинских палачей мужу Матвею Бронштейну.

 

 

Не удержусь, чтобы не привести их здесь:

М.

1
Уже разведены мосты.
Мы не расстанемся с тобою.
Мы вместе, вместе - я и ты,
Сведенные навек судьбою.

Мосты разъяты над водой,
Как изваяния разлуки.
Над нашей, над твоей судьбой
Нева заламывает руки.

А мы соединяем их.
И в суверенном королевстве
Скрепляем обручальный стих
Блаженным шопотом о детстве.

Отшатывались тени зла,
Кривлялись где-то там, за дверью.
А я была, а я была
Полна доверия к доверью.

Сквозь шопот проступил рассвет,
С рассветом проступило братство.
Вот почему сквозь столько лет,
Сквозь столько слез - не нарыдаться.

Рассветной сырости струя.
Рассветный дальний зуд трамвая.
И спящая рука твоя,
Еще моя, еще живая.

 

***
Я не посмею называть любовью
Ту злую боль, что сердце мне сверлит.
Но буква "М", вся налитая кровью,
Не о метро, а о тебе твердит.

И семафора капельки кровавы.
И дальний стон мне чудится во сне.
Так вот они любви причуды и забавы!
И белый день - твой белый лик в окне.

1947

Прекрасная лирика, обязательно как-нибудь напишу о Лидии Чуковской именно как о поэте, с этой стороны её, к сожалению, мало знают. Пополню свой список этим ещё одним любимым именем. Хорошо сказал о её стихах поэт Владимир Берестов:

«…Как мне кажется, всю свою жизнь она была поэтом. Это проявлялось не только в том, что Лидия Чуковская писала стихи, но и в том, что стихи классиков нашей поэзии буквально не сходили с ее уст, со страниц любой ее работы. Даже умирая, она читала Блока. За столь долгую жизнь она могла бы написать намного больше стихов, чем оставила нам. Но дело тут не в горестных обстоятельствах времени. Просто для выражения своих чувств ей обычно хватало любимых стихов других поэтов — от Гавриила Державина до Владимира Корнилова. Свои стихи она писала лишь тогда, когда чувствовала, что никто другой таких стихов не писал и не напишет».

Есть у неё и посвящение Пастернаку:

 

28 ОКТЯБРЯ 1958 ГОДА

Я шла как по воздуху мимо злых заборов.
Под свинцовыми взглядами - нет, не дул, а глаз.
Не оборачиваясь на шаги, на шорох.
Пусть не спасет меня Бог, если его не спас.

 

Войти - жадно дышать высоким его недугом.
(Десять шагов до калитки и нет еще окрика: "стой!")
С лесом вместе дышать, с оцепенелым лугом,
Как у него сказано? - "первенством и правотой".

 

Переделкино

 

 

Пастернак высоко ценил стихи Лидии Чуковской, признавал в ней поэта. Об этом говорит и такая запись в дневнике ЛЧ от 17 июня 1947 года, где она приводит слова Пастернака:

« – Заходил как-то ко мне Корней Иванович. Я ему говорил снова о Вашей поэме. Корней Иванович мне: «Бедная Лида». А я ему: «Почему она бедная? Она живет по закону поэтов, как все мы». Вот и вышло, что я вас не пожалел».

 

Одна из редких ранних фотографий с сайта Чуковских. 

Стоят Лидия Чуковская и Николай Харджиев. Сидит Цезарь Вольпе. Март 1933. Ленинград.

 

Л. Чуковская с отцом К. Чуковским

 

Мы ничего не знаем об отношениях Чуковской и Пастернака, думаю, что никаких особых отношений и не было, кроме обычного поэтического братства, тем паче «любовного треугольника», о котором ничтоже сумняшеся пишет мемуарист-подтасовщик, пытаясь замазать грязью чистейшего человека, до моральной высоты которой ему — как до звезды небесной.
«Моральной твердыней» назвал её иронически Д. Быков в своём романе о Пастернаке. Не вижу никакого повода для сарказма. Да, твердыня, не подкопаешься.  Досадно, я понимаю. Там, где надо преклонить колени — скалят зубы. Больно и стыдно видеть Быкова в одном ряду с мансуровыми. Ведь Поэт, талантливейший человек, эх!...

«Единственное, что было мне неприятно читать, —  пишет Ирина Чайковская, - это отповедь Чуковской, “моральной твердыне”, по ироническому определению Быкова. Лидия Корнеевна Чуковская Ивинскую не любила, обвиняла ее в присвоении денег, адресованных подруге в лагерь. Вполне допускаю, что “поэты и их возлюбленные вечно витают в облаках, забывают... о долгах и обещаниях”, но стоит ли бросать камень в человека, приверженного не “поэтической”, а обычной человеческой морали и посмотревшего на ситуацию с точки зрения обобранной лагерницы?» (Нева, 2007, № 5)

Не соглашусь в одном с И. Чайковской: я бы не стала противопоставлять обычную человеческую мораль — поэтической, мораль одна и для поэтов и для непоэтов, но если уж принимать эту терминологию — то Лидия Чуковская — безусловно, поэт, поэт куда более сильный, чем Ивинская. Хоть она сама и считала свой поэтический дар скромным:

 

Маленькая, немощная лира.
Вроде блюдца или скалки, что ли.
И на ней сыграть печали мира!
Голосом ее кричать от боли.

Неприметный голос, неказистый,
Еле слышный, сброшенный со счета.
Ну и что же! Был бы только чистый.
Остальное не моя забота.

1968

 

Теперь это наша забота, чтобы этот негромкий и чистый голос расслышали.

 

Лидия Чуковская с дочерью Люшей

 

 

«Ей не надо считать себя «политической заключённой»

 

Л. Кертман — Б. Мансурову:

- Я читала «Жизнь – животное полосатое» Ирины Емельяновой. Как Вы объясняете ещё и тот факт, что Аля настойчиво пишет, что не надо ей (Ольге) считать себя «политической заключённой»? Тут я ничего не утверждаю – просто спрашиваю. Почему Аля писала так? 

А. Ахматова — Л. Чуковской:

 

«Зина – дракон на восьми лапах, грубая, плоская, воплощенное антиискусство. Сойдясь с ней, Борис перестал писать стихи, но она, по крайней мере, сыновей вырастила и вообще женщина порядочная, не воровка как Ольга… Я ненавижу эту девку, - при его жизни махинации с доверенностями в «Огоньке», за что ее посадили, теперь валютные махинации, спекулянство именем Пастернака. Это грязь, оскверняющая его могилу».

 

Мансуров делает из этих слов неожиданый вывод:

«Какая «безукоризненная и точная» осведомленность Ахматовой о всех арестах Ольги Ивинской со слов сверхчестной Лидии. За что была осуждена Ольга Ивинская в 1949 г. вы, Лина, читали в книге «Лара…», а Лидия знала это уже в 1956 г. из рассказа Надежды Адольф, которая находилась с Ольгой в концлагере, где батрачили ТОЛЬКО ПОЛИТИЧЕСКИЕ заключенные, осужденные по политической статье 58-10.
Для мошенников и фарцовщиков у «рябого диктатора» были другие лагеря».

«За что была осуждена Ольга Ивинская в 1949 г. вы, Лина, читали в книге «Лара…» - то есть в качестве доказательств, как всегда, ссылка лишь на собственную книгу, словно это истина в конечной инстанции.
«... где батрачили ТОЛЬКО ПОЛИТИЧЕСКИЕ заключенные, осужденные по политической статье 58-10.  Для мошенников и фарцовщиков у «рябого диктатора» были другие лагеря». -

Ничего подобного, батрачили вместе и те, и другие: почитайте «Колымские рассказы» Шаламова, солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ». И не случайно, думаю, Ариадна Эфрон писала: «напрасно Ивинская считает себя политической заключённой». Такими словами зря не бросаются.

 

Из «Записок об Анне Ахматовой»:

«Свой первый арест и пребывание в лагере Ивинская объясняла тем, что она – жена гонимого поэта. Для меня эта версия звучала в новинку: накануне ареста 1949 года она рассказывала мне, что ее чуть не ежедневно тягают на допросы в милицию по делу заместителя главного редактора журнала «Огонек», некоего Осипова, с которым она была близка многие годы. Осипов, объясняла мне тогда Ольга, присвоил казенные деньги, попал под суд, и во время следствия выяснилось, что в махинациях с фальшивыми доверенностями принимала участие и она. (За истинность ее объяснения я, разумеется, не отвечаю, но рассказывала она – так.)» (там же, с. 658—659).

 

 

Прервем рассказ Лидии Чуковской для еще одного свидетельства, до сих пор в печати не появлявшегося, которое приводит Иван Толстой в своей книге «Отмытый роман Пастернака. "Доктор Живаго" между КГБ и ЦРУ» (о нём речь ещё впереди).

Как рассказывала москвичка Лидия Николаевна Радлова (дочь известного художника), Ольга Ивинская в конце 40-х годов разыскивала в литературных кругах людей, которые соглашались оформлять на свое имя написание статей и внутренних рецензий для «Огонька». Рецензии эти на самом деле писали осиповские друзья, а деньги выписывались на подставных лиц, которые отдавали Осипову часть гонорара, а часть оставляли себе. Поиском подходящих «рецензентов» и занималась Ольга Всеволодовна. Ей не удалось склонить к сотрудничеству Л. Н. Радлову и ее мужа, но некоторые литераторы (один из них – впоследствии видный историк-эмигрант, другой – популярный советский пушкинист) получили лагерные сроки.

 

Иван Толстой:

 

«За что же все-таки была арестована Ольга Ивинская? Почему, как вспоминает Лидия Чуковская, «ее чуть не ежедневно тягали на допросы в милицию по делу заместителя главного редактора журнала „Огонек“», а на следствии (правда, со слов только самой Ивинской и позднее – Емельяновой) дело было повернуто по пастернаковской линии? Куда отпал огоньковский редактор Осипов? Доказала ли Ольга Всеволодовна свою непричастность к этому вопросу? Почему, если Ивинской вменялась в вину дружба с Пастернаком, самого Пастернака при этом никто не тронул?
И почему следователь вернул пастернаковские книги, изъятые при обыске, самому Борису Леонидовичу как «не имеющие отношения к делу»? Почему, если Ивинская проходила не по статье о мошенничестве, а по политической 58/10, да еще и при «близости к лицам, подозреваемым в шпионаже», ей дали всего пять лет? И по «ворошиловской» амнистии (после смерти Сталина) освободили в апреле 1953-го, то есть после трех с половиной лет заключения?
   Все эти вопросы повисают в воздухе, на них не дают ответов ни мать, ни дочь. Обрывки же протоколов допросов Ивинской, фрагменты «постановлений», «обвинительного заключения» и прочей документации, приводимые Емельяновой с обильными отточьями, зароняют лишь нехорошие подозрения в препарированности цитат, в «заинтересованности» мемуаристки».

(«Отмытый роман Пастернака»)

 

И. Емельянова читает секретные архивы по делу О. Ивинской

 

 

Лидия Чуковская:

 

«Меня потрясла степень человеческой низости и собственная своя, не по возрасту, доверчивость. К тому времени, как я доверила Ивинской деньги, вещи, книги и тем самым – в некоторой степени и чужую судьбу, я уже имела полную возможность изучить суть и основные черты этой женщины...
«Там, в лагере она познакомилась и подружилась с моим большим другом, писательницей Надеждой Августиновной Надеждиной (1905—1992). Воротившись, Ивинская ежемесячно, в течение двух с половиной лет брала у меня деньги на посылки Надежде Августиновне (иногда и продукты, и белье, и книги, собираемые общими друзьями). Рассказала я Анне Андреевне и о том, как сделалось мне ясно, что Н. А. Надеждина не получила от меня за два с половиной года ни единой посылки: все присваивала из месяца в месяц Ольга Ивинская. В ответ на мои расспросы о посылках, она каждый раз подробно докладывала, какой и где раздобыла ящичек для вещей и продуктов, какую послала колбасу, какие чулки; длинная ли была очередь в почтовом отделении и т. д. Мои расспросы были конкретны. Ее ответы – тоже.

(Как-то не вяжется эта «конкретность» и хитрая изворотливость с образом  рассеянной «витающей в облаках возлюбленной», каковой пытался представить её Д. Быков, не правда ли, - Н.К.)

  Через некоторое время я заподозрила неладное: лагерникам переписка с родными – и даже не только с родными – тогда уже была дозволена, посылки издавна разрешены, а в письмах к матери и тетушке Надежда Августиновна ни разу не упомянула ни о чулках, ни о колбасе, ни о теплом белье. Между тем, когда одна наша общая приятельница послала ей в лагерь ящичек с яблоками, она не замедлила написать матери: "Поблагодари того неизвестного друга, который... "
    Я сказала Ивинской, что буду отправлять посылки сама. Она это заявление отвергла, жалея мое больное сердце, и настаивала на собственных заботах. Тогда я спросила, хранит ли она почтовые квитанции. «Конечно! – ответила она, – в специальной вазочке», – но от того, чтобы, вынув их из вазочки, вместе со мною пойти на почту или в прокуратуру и предъявить их, изо дня в день под разными предлогами уклонялась. (Вазочка существовала, квитанции нет, потому что и отправлений не было.)
    Н. А. Адольф-Надеждина вернулась в Москву в апреле 1956 года. (...) Мои подозрения подтвердились: ни единой из наших посылок она не получила. Надежда Августиновна сообщила мне: в лагере Ивинская снискала среди заключенных особые симпатии, показывая товаркам фотографии своих детей (сына и дочери, которые были уже довольно большие к началу знакомства ее с Борисом Леонидовичем) и уверяя, будто это «дети Пастернака». Правда, симпатии к ней разделяли далеко не все: так, Н. И. Гаген-Торн (1900—1986) и Е. А. Боронина (1908– 1955), вернувшиеся из той же Потьмы, отзывались об Ивинской, в разговорах со мной, с недоумением. По их словам, начальство явно благоволило к ней и оказывало ей всякие поблажки.
«После ареста – сначала в лагере, а потом и на воле – она сочла более эффектным (и выгодным) объяснять причины своего несчастья иначе: близостью с великим поэтом. (...) Мало того, что, вернувшись в Москву, Ивинская регулярно присваивала деньги, предназначавшиеся друзьями для поддержки Н. А. Адольф-Надеждиной. Когда в 1953 году, освобожденная, она уезжала в Москву, – она взяла у Надежды Августиновны „на несколько дней“ плащ и другие носильные вещи, обещая срочно выслать их обратно, чуть только доберется до дому. Приехав домой, однако, она не вернула ни единой нитки» (там же, с. 659—660).

(«Записки об Анне Ахматовой»)

 

Надежда Адольф-Надеждина

 

 Достоверность такого портрета Ивинской подтверждается и другим источником – воспоминаниями Надежды Улановской, также отбывавшей свой срок в Потьме, через много лет записанными, уже в Израиле, на магнитофонную ленту (это свидетельство приводит Иван Толстой в своей книге о Пастернаке):
«Я о ней слышала от той сотрудницы Академии наук с 10-го лагпункта, (...) и она сказала, что Ивинская была старостой ее барака и давала на нее показания... Она знала очень многих писателей, рассказывала мне о них. Рассказывала о своих детях. А потом, когда оказалось, что она попадает под амнистию, в последние дни, когда было уже известно, что их освободят, мы особенно сблизились. Она ведь будет в Москве. (...)» (Улановская, с. 179—180).

Для Надежды Улановской возникла неожиданная счастливая возможность – послать что-то из лагеря на волю своей дочери Ирине. Она даёт Ивинской джемпер, перевязанную из старого свитера кофточку.

«Я приготовила, собрала все, что у меня было. А у меня были такие прелестные вещи. Я представляла это на Ирине. Ты же понимаешь – все, что у меня было. Но особенно мы говорили о том, как она встретится с Ириной (дочерью. – Ив. Т.), а может быть, и со Светланой (другой дочерью. – Ив. Т.), расскажет им обо мне...»

 

 

Рассказ очень большой, я его весь приводить не буду, но суть коротка: Ивинская ни с кем из детей сокамерниц не встретилась и никому ничего не вернула. Были позже встречи с обокраденными ею лагерницами, вышедшими на свободу, были её жалкие оправдания, слёзные обещания, покаянные письма, снова обещания, но вещей и денег никто не дождался.

«Таким образом, – делает Чуковская свой вывод об Ивинской, — она крала у лагерниц не только то, что им посылали из Москвы, но и то, что они через нее посылали в Москву. Улановской она объяснила свой поступок потерей адреса, а Надежде Августиновне созналась, рыдая, что отправлять мои посылки препоручила будто бы одной своей подруге, а та, злодейка, не отправляла их. Пастернак отправлял деньги и вещи своим друзьям в лагерь, Ивинская же относительно своих лагерных друзей поступала иначе.
Бессердечие Ольги Всеволодовны, которая умела прикидываться сердечной, явно сказалось и в книге собственных ее воспоминаний «В плену времени» (Чуковская, т. 2, с. 660—661).

 

 

Когда летом 1956 года Лидия Чуковская впервые рассказала о том, что знала про Ивинскую, Анне Ахматовой, реакция той была яростной:

«Анна Андреевна слушала меня молча, не перебивая, не переспрашивая. Опустив веки. Ее лицо с опущенными веками – камень. Перед этим каменным, немым лицом я как-то заново поняла, что рассказываю о настоящем злодействе.
    Заговорила она не сразу и поначалу голосом спокойным и медленным. Словно занялась какой-то методической классификацией людей и поступков.
– «Такие... – сказала она. – Такие... они всегда прирабатывали воровством – во все времена – профессия обязывает. Но обворовывать человека в лагере! – Она подняла глаза. Камень ожил. – Самой находясь при этом на воле!.. И на щедром содержании у Бориса Леонидовича... и не у него одного, надо думать... Обворовывать подругу, заключенную, которая умирает с голоду... Подобного я в жизни не слыхивала. Подобное даже у блатных не в обычае – между своими. Я надеюсь, вы уже объяснили Борису Леонидовичу, кого это он поет, о ком бряцает на своей звучной лире. Образ «женщины в шлеме»! – закончила она с отвращением цитатой из стихотворения Пастернака.
Я ответила: нет, не стану... И тут вся ярость Анны Андреевны, уже несдерживаемая, громкая, обрушилась с Ольги на меня. Она не давала объяснить, почему я не желаю рассказывать Борису Леонидовичу об Ольгиной низости, она кричала, что с моей стороны это ханжество, прекраснодушие – Бог знает что. Она схватила со стола карандаш, оторвала краешек листка от только что составленного нами списка и с помощью таблицы умножения вычислила, на сколько сот рублей обворовала меня Ольга. Когда мне удалось вставить: «Не в этом же дело!» она закричала «И в этом! и в этом! Работа профессиональной бандитки».
Она умолкла, и я решилась заговорить. Я объяснила, что не скажу Борису Леонидовичу ни слова в разоблачение Ольги по двум причинам.
Первая: мне жаль его. Не ее, а его. Если бы не моя любовь к Борису Леонидовичу, я не постеснялась бы вывести Ольгу на чистую воду перед большим кругом людей. Но я слишком люблю его, чтобы причинять ему боль. Вторая: он мне все равно не поверит. Ведь Ольгу он обожает, а о Надежде Августиновне имеет представление смутное. Ведь это мне известно, что человек она благородный и чистый и лгать не станет, а он? А он свято поверит тому, что наврет ему Ольга. Расписок и квитанций у меня нет, свидетелей я не назову. Для него мое сообщение было бы еще одним горем – нет, еще одним комом грязи. Так и никак иначе воспримет он мои слова. Что же касается до утраченных мною денег, то это мне наказание, штраф, за собственную мою вину. Ведь я-то Ольгу знаю не первый день. Неряшливая, лживая, невежественная... Мне еще в редакции так надоели ее вечное вранье, мелкие интриги, хвастливые россказни о своих любовных победах, что я, уже задолго до ее ареста, перестала общаться с ней, хотя она, по неведомым причинам, окружала меня заботами и бесстыдной лестью... Какое же я имела право, зная ее издавна, доверить ей посылки – то есть, в сущности, Надино спасенье, здоровье, судьбу?
– Вздор! – с раздражением перебила меня Анна Андреевна. – Ханжество. Вас обворовали, и вы, в ответ, чувствуете себя виноватой. Я вижу, вы настоящий клад для бандитов» (там же, с. 207—209).

Кто-нибудь в состоянии поверить, что такое можно придумать?!! Что всё это могла сочинить от начала до конца и опубликовать у нас и за рубежом Лидия Чуковская, честь и совесть русской литературы?

А ведь именно это утверждает Б. Мансуров в своей насквозь лживой книге, состряпанной им на пару с Ивинской и Емельяновой с единственной целью — оправдания перед потомками. А поскольку оправдать и опровергнуть фактами такое невозможно, то в ход идут подтасовки, наговоры, поклёпы, ложь, клевета. Авторы не гнушаются ничем. На каких же идиотов или подлецов рассчитана, простите, эта книга?!

 

 

Перед нами — первоисточник, опубликованный дневник Лидии Чуковской, её «Записки об Анне Ахматовой», где выверена каждая фраза, каждая дата, каждая деталь.

 

 

Что может Мансуров противопоставить этой очень неудобной, неприятной для Ивинской правде? Только её клеветнические измышления, поддержанные её родственниками. Причём появились они в печати лишь после смерти Чуковской и Надеждиной, когда не осталось свидетелей, что могли бы опровергнуть эту наглую ложь.

 

Б. Мансуров:

 

«Первое издание записок Чуковской об Анне Ахматовой вышло за рубежом в 1980 году в издательстве ИМКА-ПРЕСС. В нашем разговоре Митя (сын Ивинской — Н.К.) так комментировал отношения Лидии и Ольги Ивинской:
— С 1949 года, как пишет сама Чуковская, она прекратила все контакты с мамой. С 1953-го, как и раньше, Чуковская могла сама с удовольствием помогать Надеждиной, что, видимо, она успешно и делала».

Что значит «могла сама»? А раньше что, помогала «не сама»? Ивинская, что ли, «помогала» помогать? А ведь могла бы, чтобы загладить вину перед обворованным ею человеком, если б была хоть капля совести. Но куда там.

«Мама с мая 1953 года из-за отсутствия московской прописки жила в Измалкове рядом с Пастернаком и не могла ездить в Москву. С 1954-го беременная Ивинская не могла отправлять никаких посылок. О таком бесчеловечном поступке Ольги по отношению к заключенной Чуковская должна была сама известить своего кумира Пастернака (мол, с кем связался), чтобы спасти поэта от авантюристки. Лидия приходила к Пастернаку неоднократно со своими стихами и по другим поводам, но никогда не говорила ему о коварстве Ивинской».
«Просвещенный читатель, узнав, что женщина не хочет спасти дорогого ей человека от пут «воровки и лгуньи», несомненно, решит, что такая женщина либо «без ума влюблена» в дорогого человека, либо его за проступки «не уважает и люто ненавидит». Ну не хочет Лидия спасти сверхдорогого ей поэта Бориса Пастернака от пут «лживой воровки»,  и все тут! Видимо, не зря в народе говорят: «От любви до ненависти – один шаг»!»

Как ловко Мансуров переводит «стрелки» - не Ивинская виновата, что воровала, а Чуковская, что не донесла об этом Пастернаку. Но ведь та ясно объясняет своё молчание: БП всё равно «поверит не ей, а тому, что наврёт ему Ольга». Как-то не вяжется это презрительное интеллигентное молчание с логикой интриганки-клеветницы, какой пытаются выставить Чуковскую Ивинская  со-товарищи, действуя  по принципу «лучшая оборона — наступление».

Иван Толстой:

 

«К удивлению Чуковской, Надежда Адольф вскоре простила Ивинскую и на много лет сохранила к ней дружеские чувства. И это, по существу, то немногое, что может привести Ирина Емельянова в оправдание матери. Хотя в чем, собственно говоря, здесь оправдание? В том, что обманутая простила обманщицу? Так ведь это великодушие Надежды Августиновны...»

 

 

Простила — да, ещё на той очной ставке, о которой пишет Л. Чуковская. Но то, что Надеждина «на много лет сохранила к ней дружеские чувства» - известно лишь со слов Ивинской и её клана. Доказательств этому нет. Толстой поверил, мне что-то не верится. «Единожды солгавший, кто тебе поверит?»

«...великодушие Надежды Августиновны...» А может быть, это прощение — если таковое было - результат ловких манипуляций и интриг Ольги, которая могла что-то наплести жертве о Чуковской и внушить ей несуществующее, как уже делала не раз (взять хоть ту же историю с Улановской, которой она лживо обещала вернуть украденное долгие годы, жалуясь на своё бедственное положение, и делала это так убедительно , что та верила). Артистизм и лицедейство были в крови Ольги Всеволодовны, стоит хотя бы вспомнить историю с измазыванием себя сажей для изображения трупных пятен, когда она с целью шантажа разыгрывала из себя смертельно больную, о чём рассказывает в своих воспоминаниях Зинаида Нейгауз.

 

 

А вот теперь — самая наглая, самая вопиющая ложь в этой книге.

 

Окончание здесь

 

 

Начало здесь

 

встреча Б. Мансурова с И. Емельяновой в её парижской квартире.

фото Б. Мансурова

 

 

Фальшивка

 

Б. Мансуров рассказывает Л. Кертман  «нравоучительную» историю:

 

 

- В июне 2010 г. я был с женой в Вашингтоне, и Ю. Зыслин устроили встречу с читателями Новой Библиотеки, выходцами из России. За неделю было дано объявление о представлении книги «Лара моего романа. Борис Пастернак и Ольга Ивинская». Пришло около 50 наших эмигрантов, любящих Цветаеву и Пастернака. Одна задумчивая пара села на первый ряд, держа под мышкой толстенькую ношу, завернутую в газету.
Я вел рассказ о малоизвестных комментариях к стихам Бориса Пастернака, историю рождения которых знала лишь Ольга. Затем стал говорить об архиве и смысле исчезнувшего Завещания Пастернака. Задумчивая пара после уже часа встречи  обратилась: - А можно задать вопрос? Вот в Записках Лидии Чуковской (разворачивают газету и появляется том.2 Записок об Ахматовой, с закладками) написано, что Ивинская обкрадывала лагерницу и т.д.
Спрашиваю, а что пишет Чуковская о судьбе Надежды Адольф, той самой лагерницы, которую по словам Чуковской «обкрадывала Ивинская», а Чуковская защищала честь Н. Адольф перед Ахматовой?
(Непонятно, почему Чуковская должна была «защищать честь» Надеждиной пред Ахматовой? Она рассказывала Ахматовой, как Ивинская обкрадывала — и без всяких кавычек! - эту женщину, при чём здесь «честь» жертвы? Это Мансуров изо всех сил пытается спасти честь своей подзащитной Ивинской, это её «честь» под очень большим вопросом — Н.К.)
Ответ из пары: - Ведь она умерла в лагере.
Я. - Это неверно, Надежда Адольф вернулась и написала Лидии письмо в связи с наговором на Ольгу Ивинскую. Это письмо приведено в книге «Лара…». Читаю всем раздел из книги «Лара..» с письмом Надежды в адрес Лидии.
Пара:-  Такого не может быть, ведь Лидия Корнеевна очень честная, и об этом письме обязательно написала бы. Значит Надежда Адольф (НА) и вправду не вернулась из лагеря, видимо, умерла там.
Я. – Посмотрите в «Яндексе» о писательнице Надежде Адольф Надеждиной (НА), она умерла в 1992 г. НА дружила с Ольгой до последних дней, а сын Ивинской, Митя, помогал Надежде Адольф, когда она уже была немощна. Когда прочитаете биографию НА в интернете – обязательно позвоните мне (даю телефон в городке Коламбус близ Вашингтона, где мы с женой остановились).
До сих пор жду звонка от этой задумчивой пары по поводу судьбы Надежды Адольф.
Для Вас, Лина, как просили, рассказываю подробнее, т.к. материалов в книге «Лара…», видимо, недостаточно...

 

Вызывает большое сомнение это полуутверждение «пары», что «Надеждина умерла в лагере». Ведь в «Записках об Анне Ахматовой» ясно говорится, что Надеждина вернулась, и Чуковская устроила встречу между обворованной и воровкой, которая закончилась «великодушным прощением» пострадавшей своей обидчицы. Они не могли этого не знать, если читали и цитировали. А вот их утверждение: «Такого не может быть, ведь Лидия Корнеевна очень честная, и об этом письме обязательно написала бы», видимо, было, и это радует, что есть ещё люди, которых нельзя одурачить. Да, это именно так, если бы такое письмо было, Лидия Чуковская не могла бы отмолчаться, обязательно бы ответила, прокомментировала, если не публично, то в своём дневнике.

Так что же это за мифическое письмо, на которое ссылается писатель? Цитирую его книгу:

 

«Узнав о клевете Лидии Корнеевны, Ольга обратилась к Пастернаку:

— Как мне поступить? На людях все высказать Лидии Корнеевне?
Понимая, что движет Чуковской, Боря остановил меня:
— Олюшка, забудь об этом и пожалей ты ее.
И я решила не обращать внимания на клевету Лидии и ее окружения, так как понимала, что главным для меня была любовь Бори и дружба с Алей, чья «жестокая» любовь и преданность Боре не знали предела. Аля в разговоре со мной по-лагерному резко сказала в адрес литературных дам, клеветавших на меня:
— Не обращай внимания на эту бабскую ревность и злобу. Цену всем этим литераторшам я узнала в дни нобелевской травли Бори. Спасая свои…, они спрятались по норам, не сказав и слова в защиту Бори на писательских судилищах. Тебе, Оля, за то, что ты не предала Пастернака, эти бабы и семейка будут мстить всю жизнь.

(Оставим на совести Ивинской и Мансурова эти россказни, не подкреплённые, как всегда, ничем, кроме ссылок на страницы его книги. Мы не знаем, говорила ли это Аля, в каком контексте говорила, знала ли она, что её «подруга» обворовывала заключённых в лагере, среди которых могла оказаться и сама. Думаю, что не знала. И ничего этого не говорила. Или говорила не то, не о тех и не так. Читая столь наглую ложь о Лидии Корнеевне, уже с трудом верится и во всё остальное).

«Ольга Всеволодовна вспоминала:
— Боря пытался каким-либо путем вновь подружить нас с Лидией. Даже как-то просил меня передать ей главы романа на читку, но я отказалась это сделать, пока Чуковская не извинится при нем за наговоры на меня...
Как говорят в народе, у лжи оказались короткие ноги. В 1956 году Надежда Надеждина вернулась из концлагеря и, узнав о злобном навете Чуковской на Ивинскую, написала Ольге, с которой была дружна в концлагере, теплое письмо с извинениями за Лидию. Но Лидия Корнеевна опубликовала в Америке свои «Записки об Анне Ахматовой», где повторила наговоры на Ивинскую. Возмущенная Надеждина написала горькое и резкое письмо в адрес Лидии Корнеевны. Это письмо хранилось у Мити. На мои просьбы дать письмо для ознакомления Митя отвечал:
— Вам мало того, что Борис Леонидович до последних дней любил маму и доверял ей самое дорогое? Вам мало дружбы Ариадны с мамой? Разве не ясно из писем Ариадны к Пастернаку и маме, что Чуковская клеветала на Ивинскую?»

(Да, мало. Нет, неясно. Но «письмо» Митя, конечно, не даёт, не приспело время: Надеждина и Чуковская ещё жива. Надо было дождаться, пока свидетелей не останется и некому будет уличить их во лжи).

«В августе 2007 года швейцарская журналистка Елена Гаревская взяла интервью у одного из самых известных ныне европейских славистов, профессора Женевского университета, академика Европейской академии в Лондоне Жоржа Нива. Он с 1956 года был знаком с Ольгой Ивинской, встречался у нее неоднократно с Борисом Пастернаком, а в 1957–1958 годах учился в Оксфорде, где жил на пансионе у сестры поэта Лидии Слейтер-Пастернак. Вернувшись на учебу в Москву, Жорж стал желанным гостем и собеседником Пастернака и Ивинской в Измалкове. При нем разворачивались многие события, связанные с гонениями на Пастернака и Ольгу, с наговорами и сплетнями недоброжелателей.
— В мемуарах Герштейн и Чуковской много раз звучат обвинения в адрес Ивинской, — напоминает журналистка Жоржу Нива. Он отвечает:
Все эти отвратительные намеки на нечистоплотность Ивинской меня просто бесят, потому что я знал Ивинскую очень долго и наблюдал ее очень близко. Объясняю эти намеки и предвзятое отношение только ревностью. В биографии поэта, которую написал Евгений Пастернак, роль Ольги Всеволодовны всячески преуменьшена. Это не соответствует тому, что я сам видел своими глазами и ощущал: между Ольгой Ивинской и Борисом Пастернаком была удивительная гармония. Эта часть его биографии, по-моему, недооценена и в очень хорошей книге Дмитрия Быкова «Борис Пастернак».
Когда моя жена делала перевод на французский язык книги Лидии Чуковской «Воспоминания об Анне Ахматовой», то мы получили разрешение на некоторые сокращения. Я сказал дочери Лидии Корнеевны Елене Цезаревне, что одно сокращение мы проведем обязательно: это рассуждения об Ольге Ивинской, потому что я считаю их предвзятыми и совершенно несправедливыми».

 

«Рассуждения об Ольге Ивинской» - это, надо полагать, обнародование в «Записках» Чуковской бесчестных поступков Ольги Всеволодовны и нелицеприятная реакция на них Ахматовой. То есть иными словами, новоиспечённые издатели идут на подлог, самовольно взяв на себя роль цензора «Записок». Сначала Быков ссылается на двухтомник Чуковской вместо трёхтомника, где ещё не было заметок об Ивинской, чтобы запутать читателя, скрыть от него правду, теперь этот делает новое переиздание без «неудобных» для них фактов. Понятно, правда - она глаза колет.

Маленькая справка: Жорж Нива — бывший зять Ивинской,  вернее,  бывший жених Емельяновой, то есть почти родственник, человек из их клана. О какой объективности тут может идти речь?

 

 

Ирина Емельянова, Жорж Нива, Вадим Козовой

 

Вадим Козовой, Ирина Емельянова, Люба Мансурова

фото из книги Б. Мансурова "Лара моего романа"

 

 

Из книги Б. Мансурова:

«Жорж Нива не сказал, что снять наговор на Ивинскую требовала от Лидии Корнеевны сама Надежда Надеждина. Еще в 2001 году я убеждал Митю, что тысячи поклонников Пастернака во всем мире читают воспоминания Лидии Чуковской, где порочится имя Ольги Ивинской. А чудовищная заказная статья Дардыкиной, распространенная по миру, также разносит ложь о «воровке и авантюристке Ивинской, приставленной советскими властями к Пастернаку», нанизывая новую ложь на старую ложь Чуковской.

(Мансуров имеет в виду статью Натальи Дардыкиной «Любовь и предательство подруги Пастернака» («МК» 14.12.1997), в которой говорится о фактах тесного сотрудничества Ольги Ивинской с государственными и партийными органами СССР).

Тогда я вновь стал требовать у Мити дать мне прочитать письмо Надеждиной к Лидии Чуковской. Уже смертельно больной Митя сказал: «Когда умру, найдешь его в этой коробке».
Митя умер 6 июля 2004 года и похоронен рядом с мамой на кладбище в Переделкине. Ирина, сестра Мити, нашла то самое письмо Надеждиной к Чуковской».

И вот наконец это письмо, якобы от Надежды Адольф-Надеждиной — Лидии Чуковской (привожу полностью):

 

«В течение многих лет привыкнув обращаться к Вам «дорогая», не могу заменить это слово на казенное «уважаемая», поэтому начну так:

Здравствуйте, Лидия Корнеевна!

Из Вашего письма явствует, что Вы меня потеряли, поскольку я «человек без чести, лживый, лицемерный, причинивший Вам боль». Никому другому я после этого не отвечала бы. Но, помня то доброе, что Вы для меня сделали, я в ответном письме расскажу и про свою боль. Между лагерниками существует братство, как между однополчанами-фронтовиками. История с Ивинской была для меня глубокой душевной раной. <…> Самую трудную и голодную жизнь на воле я не могу сравнить с тем, что переживаешь в лагере, когда ты уже не человек, а номер. Вы этого не испытали, и я была уверена, что не испытаете. Помните наш разговор на эту тему? Поэтому Вы могли позволить себе то, что другим бы не сошло, в частности мне, у кого в биографии три тюрьмы и лагерь.
<…> Я испытала боль от удара в спину, прочитав то, что Вы написали обо мне в зарубежной печати. Вспомним все по порядку.
Согласно Вашему пожеланию я написала справку. Вы ее называете письмом. В ней говорилось, что посылок, деньги на которые собирали друзья, я не получала. Я это могу подтвердить и сейчас. Но я не могу подтвердить, что на эти деньги, как Вы мне сказали по телефону, Ивинская покупала себе духи «Красная Москва». Я этого не видела. И Вы не видели, и не можете это доказать. Если вина не доказана, у человека презумпция невиновности. Справка не предназначалась для всеобщего чтения, тем более для печати. Теперь я могу спросить: почему Вы это сделали за моей спиной, не спросив моего согласия? Зарубежный читатель подумает про меня: ну и писательница, которая по-бабьи, на уровне коммунальной квартиры, не имея других аргументов, маневрирует тряпками!
Вы сказали мне по телефону, что не измените ни одного слова, сказанного Вами Ахматовой. Но информация об Ивинской была сообщена Ахматовой Вами, в Вашей редакции. Я не говорила Вам, что Ивинская украла у меня платье и плащ. Это неправда, я сама их ей дала. У лагерников принято делиться. Вы утверждаете, что Ивинская получила срок как уголовница. Это тоже неправда. В нашем номерном лагере уголовников не было[305].
Почему я сразу не заявила свой протест? Мне пришлось бы сказать Вам много горького. Ничего не исправить — Ваша книга уже вышла. Одно меня утешало: книгу, изданную в Америке, прочтут немногие[306]. Но когда я услышала, что Ваши мемуары об Ахматовой будет печатать «Нева», тут уже я не могла молчать. Я еще раз настойчиво прошу Вас и надеюсь, что Вы уважите мою просьбу: изъять из текста все, что касается меня. Никакого отношения к Ахматовой эта история не имеет. Это личный вопрос, нельзя обсуждать его вопреки желанию потерпевшей. В комментариях к своим лагерным стихам я говорю, что в лагере мы с Ольгой дружили. Остальное никого не касается. Роль мадам Вышинской мне не подходит.
И еще. Я делаю это в память Бориса Леонидовича, который лично тепло благодарил меня за дружбу с Ольгой».

 

Б. Мансуров:

«Об этом письме Надежды Надеждиной к Лидии Чуковской, поразительном по своему благородству и степени боли, необходимо знать всем истинным поклонникам Бориса Пастернака.
Митя рассказывал мне, что после переезда из Ленинграда в Москву Надеждина приходила к Ольге Всеволодовне на Вятскую улицу. А когда Надеждина заболела, то Митя стал приезжать к ней домой, чтобы помогать по хозяйству. Надежда Надеждина умерла в 1992 году. Помню, в один из дней, когда я пришел к Ольге Всеволодовне, она сказала:
— Давайте выпьем по стопочке. Наденька умерла.
С болью и досадой читал я горькое письмо Надеждиной. Вспомнил слова Вадима Козового (второго зятя Ивинской, мужа И. Емельяновой — Н.К.), которые он сказал о Лидии Чуковской: «Даже умная женщина в ревности становится безумной, а ее жестокость не знает границ».

 

Чудовищно! Ложь и наглость зашкаливают. Это уже за границей добра и зла. Опровергать придётся почти каждую строчку этой грязной фальшивки.
Такого письма, конечно же, не существует, просто не может существовать, потому что никаких «наговоров» на Ивинскую не было. Была правда, которую Надеждина узнала после выхода из лагеря от Чуковской, была очная ставка с обокравшей её Ольгой, её крокодиловы слёзы и великодушное прощение лагерницы. Чуковская придумать всего этого не могла, это было бы слишком низко, в это не поверит никто из знавших её и читавших её книги. Однако Мансуров действительно приводит это «письмо» в своей книге.
Сразу возникает законный вопрос: а почему, собственно, это письмо оказалось у Мити? Мансуров пишет, что тот «помогал по хозяйству» заболевшей Надеждиной (она умерла в 87 лет), предположим, та отдала это письмо ему, но почему он не отправил его по адресу - Чуковской? Если б отправил — Лидия Корнеевна действительно не могла бы на него не прореагировать. Но, выходит, не отправил, а оставил себе. Или Надеждина под копирку его писала? Значит, кому-то очень нужно было заиметь эту копию?
Нет, тут одно из двух: либо письмо было состряпано кем-то из родственников Ивинской для собственной реабилитации, либо — страшно сказать — Надеждина написала его под диктовку и под нажимом. Может быть, став жертвой интриг, подкупа, шантажа, поверив наговорам на Чуковскую, мало ли возможностей заставить написать или подписать что угодно немощную старуху... Но думаю, что скорее всего оно написано И. Емельяновой (для Мансурова слог слишком литературный, сам он пишет довольно коряво).

 

 

Б. Мансуров и И. Емельянова на диване Б. Пастернака

 

А почему письмо не было обнародовано много лет и хранилось на дне потайной митиной шкатулки? Да потому что это фальшивка. Было б настоящее — им они давно бы уже козыряли, посрамив ЛЧ с её «Записками», и ксерокопию бы его опубликовали в книге, которая пестрит ксерокопиями дарственных надписей Мансурову и Ивинской. Нет, опасно, ведь можно сделать графологическую экспертизу... Лучше просто вот так, на словах: чем чудовищней ложь, тем скорее в неё поверят...
Рады, наверное, вот как ловко придумали! И  схватить за руку некому — Чуковская и Надеждина в мире ином... «Но есть и Божий суд, наперсники разврата...»

У меня нет ни тени сомнений, что письмо это — дело рук заинтересованных лиц. И этот наигранный «пафос» (на что, собственно, было бы так разъяряться Надеждиной? На правду? На человека, который в течении многих лет пытался её поддержать в лагере, отрывая от себя последнее? И с чего бы так рьяно защищать ту, которая её обирала? Непонятно, нелогично, нелепо).

И эти тонко выверенные «юридические» интонации в письме (сразу видно, без хорошо оплаченного адвоката не обошлось), вы только вслушайтесь в этот слог: «Согласно Вашему пожеланию я написала справку. Вы ее называете письмом. В ней говорилось, что посылок, деньги на которые собирали друзья, я не получала. Я это могу подтвердить и сейчас. Но я не могу подтвердить, что на эти деньги, как Вы мне сказали по телефону, Ивинская покупала себе духи «Красная Москва». (В «Записках» ни про какую «Красную Москву» ничего нет. Да и какая разница, на что она тратила уворованные деньги? - Н.К.)  Я этого не видела. И Вы не видели, и не можете это доказать. Если вина не доказана, у человека презумпция невиновности".

(Ну и логика: если не видели, как и где покупает духи, значит, вина не доказана. Да разве вина её в этом? Кстати, вполне доказанная, подтверждённая собственным признанием Ивинской. И как дико звучат в устах пострадавшей от бессовестной воровки эти слова о «презумпции невиновности», уместные скорее для родственника или адвоката обвиняемой).

 

Насколько я знаю, Надеждина по профессии была писательница и поэтесса, а не юрист. Здесь же за версту видны эти ослиные юридические уши. И этот надрывный крик между строк, который буквально слышишь: «информация об Ивинской была сообщена Ахматовой Вами, в Вашей редакции...  Я еще раз настойчиво прошу Вас и надеюсь, что Вы уважите мою просьбу: изъять из текста все, что касается меня. Никакого отношения к Ахматовой эта история не имеет. Это личный вопрос, нельзя обсуждать его вопреки желанию потерпевшей. В комментариях к своим лагерным стихам я говорю, что в лагере мы с Ольгой дружили. Остальное никого не касается».

Ну разве мы не слышим здесь голоса кровно заинтересованных лиц, которым действительно до боли важно то, чтобы разоблачающие их материалы не появлялись в печати!
Если же предположить, что писала всё-таки Надеждина, то как же она была предварительно «разогрета», настроена и дезориентирована теми, кто стоял в тот момент у неё за спиной с ручкой и бумагой! Бог знает, что ей пели в уши, что обещали, как увещевали, упрашивали-уговаривали или даже угрожали! Мы этого никогда уже не узнаем. Но то, что письмо — фальшивка, видно невооружённым глазом каждому сведущему человеку, способному хоть мало-мальски мыслить, сопоставлять факты и чувствовать интонацию.
В письме много подтасовок и передёргиваний, ссылок на телефонные разговоры с Чуковской, которые, как известно, к делу не подошьёшь, но в дневнике ЛЧ ни о каких телефонных разговорах и письмах Надеждиной не упоминается (в чём её громогласно обвиняет Мансуров, дескать, утаила, но это абсолютно не характерно для ЛЧ, и все это понимают, кроме него).

 

 

Надеждина начинает письмо с обиды на якобы какое-то предыдущее письмо Чуковской к ней: «Из Вашего письма явствует, что Вы меня потеряли, поскольку я «человек без чести, лживый, лицемерный, причинивший Вам боль». Где это письмо? Что ж и его не состряпали, ограничившись одной фразой? Чуковской-то уже нет, и даже дочери её Елены Цезаревны, которая не дала бы соврать. Если предположить, что это письмо ЛЧ было, то оно было явно ответом на какое-то другое письмо Надеждиной, вызвавшее такую реакцию, такие обидные для неё слова, но где это предыдущее надеждинское письмо? Почему его нет в митиной шкатулке? Как-то концы с концами не сходятся, господа юристы.
Ещё одна фраза, выдающая мастеров эпистолярного жанра с головой: «Между лагерниками существует братство, как между однополчанами-фронтовиками... Я не говорила Вам, что Ивинская украла у меня платье и плащ. Это неправда, я сама их ей дала. У лагерников принято делиться». Вот это как, оказывается, называется на их ивинском языке: делиться! Обобрала сокамерниц, а потом хочет заставить всех поверить, что они сами дали ей свои вещи.  Да Чуковская и не писала, что та «украла платье и плащ» у Надеждиной, вот точная цитата из «Записок...»: «она взяла у Надежды Августиновны „на несколько дней“ плащ и другие носильные вещи, обещая срочно выслать их обратно, чуть только доберется до дому. Приехав домой, однако, она не вернула ни единой нитки». Но разве это не значит то же, что «украла»?

 

Лара — агент спецслужб?

 

В письме «Надеждиной» есть место, которое меня прямо резануло: «Самую трудную и голодную жизнь на воле я не могу сравнить с тем, что переживаешь в лагере, когда ты уже не человек, а номер. Вы этого не испытали, и я была уверена, что не испытаете. Помните наш разговор на эту тему? Поэтому Вы могли позволить себе то, что другим бы не сошло, в частности мне, у кого в биографии три тюрьмы и лагерь».
А вот это уже подлость. Намекаете на сексотство Лидии Чуковской? Да кто же в это поверит, зная её книги, её статьи, поступки? Ну да, понимаю, по принципу «от такого слышу». Лучшая оборона — наступление. А вот сексотство Ольги Всеволодовны — вещь практически уже доказанная.

«О гебешных связях Ольги Всеволодовны знают многие, -  утверждает Наталья Дардыкина. - Великие современники поэта знали Ольгу Ивинскую не по ее мемуарным комплиментам самой себе. Судили по деяниям, часто, увы, не совместимым с человеческим достоинством». («МК», 28 февраля 2009)

В главке «Доходные рукописи» Н. Дардыкина пишет:

 

«Ивинская часть рукописей Пастернака вскоре после его смерти продала в Грузию за крупную по тем временам сумму — 52 тысячи рублей. Транспорт в ту пору стоил 15 копеек, а машина “Победа” — 16 тыс. рублей. В конце 90-х я писала в “МК” о том, что аукционный дом Christie’s выставил на продажу рукописи поэта, незаконно вывезенные из России. Цена лота была кругла и внушительна — 1 миллион долларов. Но протест российской стороны сделал торги невозможными. Иван Толстой приводит сенсационный факт: эта продажа все-таки состоялась! Сын Джанджакомо Фельтринелли — Карло, продолжив дело отца, приобрел рукописи у дочери Ивинской Ирины, вероятно, за солидный куш.
Значит, не ради памяти к любимому поэту шло сражение за его архив. Знал бы Борис Леонидович, что 28 его писем, в том числе к сыну, к сестре в Лондон, к писателям и философам, даже не были отправлены Ивинской, задержаны по ее воле, скоординированной крутыми советскими органами. Его послания покоились в ее бумагах, а поэт грешил на происки цензуры. О.В. вины не чувствовала и возводила себя на пьедестал в письме из лагеря к Брежневу: “Я была ему близким человеком, практически женой, другом, доверенным лицом”. Дорого стоило поэту обманутое доверие.
В “Отмытом романе Пастернака” Ивана Толстого достаточно аргументов в пользу того, что образ подруги Пастернака трудно связать с “вопросом духа” — слишком влиял на ее самочувствие и поведение “запах денег”. Иван Толстой называет крупные денежные массы, тайно привозимые на Потаповский к О.В. в рюкзаках. Из лагеря Ивинская писала Хрущеву: “Я не считаю, что за мной нет вины, поскольку она есть за Пастернаком… Я прошу установить, что роман писал сам Пастернак, сам получал гонорары способом, выбранным им самим. Нельзя представлять его невинным ягненком…”

(Невольно вспомнишь: «Невиноватая я! Он сам ко мне пришёл!»)

 

А вот что пишет Марина Загидуллина в рецензии на книгу И. Толстого
"Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ". — М., 2009) ж. «НЛО» 2009, №96:

"Автор счел необходимым восстановить факты романа Пастернака и Ивинской, уточнить отношения внутри любовного треугольника (поэт — жена — любовница), чтобы “вычислить” взаимосвязь Ивинской и КГБ. Получилось, что она была агентом влияния со стороны советской спецслужбы, хотя и агентом “хлипким” — в конце концов за решетку ее упрятали. Ивинская, по версии автора, была инструментом в руках КГБ, при этом управлять ею было нетрудно — она не чужда была стремления к красивой жизни. Таким образом, “классюша” (как Ивинская и ее дочь называли Пастернака) не столько добивался славы и признания, сколько способствовал материальной обеспеченности Ольги…

В этом втором — жестком — сценарии Ивинская выступает в качестве не только и не столько Лары из первой главки книги Толстого, сколько “воровкой” из суровых обличений Ахматовой. Как бы автор ни стремился сгладить это впечатление, сценарий неумолимо обличает и разоблачает героиню. Ее “ум” и “беззастенчивость” симультанны и однозначны — с креном в сторону второй характеристики. Это “ум” прагматичный и цепкий.
Можно ли считать, что вторая читательская реакция, воспроизведенная в этой рецензии, надуманна? Возможно. Но автор оставил неясными ответы на многие вопросы — например, куда все же делись гонорары Пастернака? Похороненный в стареньком костюме семидесятилетний писатель, по подсчетам автора книги, основанным, кстати, исключительно на документальных источниках, был обладателем солидного состояния, из которого в Россию ему в течение трех последних лет жизни была переправлена немалая часть (более 230 000 рублей, то есть эквивалент 14 автомобилей “Победа”, согласно ценовым пояснениям автора)».
Иван Толстой подчеркивает, что самому Пастернаку деньги были не нужны — и Зинаида Николаевна только презрительно смеялась, когда ее расспрашивали о “контрабандном состоянии”. Зато Ивинская и одета была в дорогие вещи, и “зажила наконец” с того момента, как завела свою “канцелярию” по переписке с европейцами — доверенными лицами и посредниками. По мнению Толстого, она подделала и распоряжение Пастернака о том, что именно ее он сделал уполномоченной по всем своим гонорарам "(с. 366—367)»

 

 

 

Иван Толстой:

«У Ивинской был несомненный литературный талант, и поэзию она любила совершенно искренне, так что книга ее воспоминаний о последних четырнадцати годах пастернаковской жизни «В плену времени» получилась (при многочисленных ошибках памяти) одной из самых жарких и приключенческих в русской мемуаристике.
Но репутация...
Ирина Емельянова поставила себе задачей отстоять честь матери от «клеветы» мемуаристов и в двух книгах – «Легенды Потаповского переулка» (1997) и «Пастернак и Ивинская» (2006) , а теперь и в третьей, «Годы с Пастернаком и без него» (2007) – выступила в ее защиту. С задачей Емельянова не справилась, и если бы «клевете» она противопоставила только рассказ о любви матери и «классюши» (как они семейно называли Бориса Леонидовича), это оставалось бы милой слабостью «Легенд Потаповского переулка» – книги во многом обаятельной, хоть и не полной.
Беда в том, что вовсе не в любви сомневались «клеветники». По большей части повторив свою же первую книгу, Емельянова во второй добавила несколько страниц и отдельных мест, посвященных борьбе за материнскую честь. Но борьба получилась конспективной и поспешной, изложенной как-то вполоборота, скороговоркой».

 

 

 

Коммерсант» 23.12.2008:

.
"Автор "Отмытого романа" здесь занимает общеинтеллигентскую "антиивинскую" позицию и не разделяет позицию "Борис Леонидович любил Ольгу Всеволодовну, значит, всякая критика в ее адрес — камень в пастернаковский огород". "Помимо общего жульничества таких условий,— пишет господин Толстой,— это еще и унижение памяти поэта: он ведь дорог не только защитникам Ивинской. И вообще, огораживание в истории литературы каких-либо запретных зон ведет к манипулированию культурой".

Загадка «милого хлама»

Но вернёмся к нашим баранам, то бишь к Мансурову, который неустанно продолжает зомбировать Кертман:

«Весной 1956 г. Надежда Адольфовна (НА) вернулась из концлагеря и встретилась с Ольгой, выяснила историю с посылками и вещами, которыми  делятся (?! - Н.К.) политзаключенные лагерницы. НА встречается с Пастернаком, которого больше, чем ЛЧ волнует истина!

ЛЧ получает от НА справки по данной проблеме.
Однако ЛЧ уже ранее все решила и пригвоздила к позорному столбу «воровку и лживую» Ольгу, что успешно внедрила в сознание Анны Ахматовой...
Если «щепетильная» ЛЧ не извинилась перед Надеждой Адольф, то перед Ольгой – и подавно... ЛЧ пишет свою книгу «Записки об Ахматовой» и заявляет Надежде Адольф, что не «изменит ни одного слова, сказанного  Ахматовой».
Лина, скажите, «бесстрашный, шепетильно-честный человек», требующий разоблачения и отмщения за НА, имеет право  не публиковать письма самой НА к ЛЧ по этой жгучей теме? Как назвать мемуариста, чихающего на слова и требования бывшего заключенного «не писать о нем ложных утверждений и говорить только правду?» 

Как назвать человека, называющего себя писателем и пишущего такую наглую вопиющую ложь? Лидия Чуковская всегда говорила и писала правду и поступала по совести. Она всегда выступала против лжи и несправедливости. Даже Быков и тот не смог не признать её «моральной твердыней». Ну кого Вы пыжитесь забросать грязью? Она к таким людям не пристаёт.
Я не буду цитировать и опровергать всю книгу Мансурова, это заняло бы очень много времени, но ещё о двух оболганных им людях хотелось бы упомянуть. Один из них - сын Бориса Пастернака Евгений, о котором Мансуров пишет с той же злобой и ненавистью, что и о ЛЧ (причина, видимо, та же — в своих «Материалах к биографии БП» он негативно отзывается об Ивинской, приводит «неудобные» факты, опровергает её ложь).

 

Евгений и Елена Пастернак за разбором архива поэта

 

Евгений Борисович Пастернак

 

Только один пример. Мансуров утверждает, что главные виновники отказа Пастернака от Нобелевской премии — его дети Евгений и Леонид (конкуренты в борьбе за архив, вернее, уже один из них, Евгений — по причине ранней смерти Леонида — Н.К.), которые, под влиянием угроз властей, пришли к отцу с этим недостойным предложением, чем вызвали его гнев и отчуждение. На самом деле главным инициатором отказа от премии Пастернака была Ивинская. (Из книги Мансурова: «Евгений Борисович стал утверждать: «Ивинская своими истериками заставила Пастернака отказаться от Нобелевской премии. Она хотела иметь заказы на переводы».) Да, именно так.

Мансуров — Кертман:

 

«Сведения «о  махинациях Ольги в «Огоньке», за что и посадили ее в 1949 г., воровстве одежды у солагерниц, покупке духов и помады на чужие деньги, переданные для посылок», о которых написала ЛЧ,  повторяла Зинаида, а также целый сонм «друзей» Большой дачи. Вся эта рать дружно предала Пастернака в дни нобелевской травли поэта.
Им адресовал строки Пастернак в сентябре 1959 г.:
«Друзья, родные – милый хлам. Вы времени пришлись по вкусу. О, как я вас еще предам: ничтожества, лжецы и трусы».

 

Ловко! Ловко переведены стрелки с «махинаций» Ольги — кстати, уже вполне доказанных —  на обвинение Пастернака в стихах родных и друзей («милый хлам»).  Мансуров самовольно зачисляет в этот условный список ненавистных ему детей и родственников поэта, главным образом Евгения. А кто его уполномочил утверждать, кого именно имел тут в виду Пастернак? Что ж дальше-то стих-е не цитирует?

 

Друзья, родные — милый хлам,
Вы времени пришлись по вкусу.
О, как я вас еще предам
Когда-нибудь, лжецы и трусы. 

 

Ведь в этом видно Божий перст
И нету вам другой дороги,
Как по приемным министерств
Упорно обивать пороги. 

 

Собственно, пороги обивала Ивинская. Именно благодаря ей вся эта кампания приобрела такой истерический и шумный характер. Ведь можно было достойно нести своё изгойство, как это уже было раньше с Ахматовой, Зощенко. Ивинская же и сыграла главную скрипку в деле уговоров Пастернака покаяться.  Стала жаловаться БП, что у неё из-за него неприятности: её лишили переводов, которые её кормили. «Тебе ничего не сделают, а от меня костей не соберёшь». И Пастернак после телефонного разговора с ней даёт две телеграммы: одну — в Стокгольм, другую в ЦК: «Дайте работу Ивинской. Я отказался от премии».
Это она со своим окружением написала покаянное письмо Хрущёву, и Пастернак, махнув рукой, его подписал. Она сама признает это в своих воспоминаниях в главе «Моя вина».

 

 

книга О. Ивинской с дарственной надписью Б. Мансурову

 

Мансуров против Толстого. Атака из темноты.

 

Второй человек, на кого Мансуров спускает всех собак своей ненависти - Иван Толстой,  написавший книгу «Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. — М., 2009).

 

 

В двух словах об этой книге.

 

 

Историк холодной войны журналист Иван Толстой писал её 20 лет.  Книга — о почти детективных приключениях рукописи романа, о всевозможных интригах и ожесточённой борьбе, которой сопровождалось присуждение Пастернаку Нобелевской премии.
В Соединенных Штатах и Европе он разыскал не только архивные документы и свидетельства секретных агентов и исполнителей, но записал воспоминания людей, напрямую вовлеченных в печатание романа Пастернака. Оказывается, к присуждению ему Нобелевской премии было причастно американское ЦРУ, именно оно напечатало первое русское издание романа «Доктор Живаго», без которого комитет не имел официального повода для рассмотрения кандидатуры соискателя.

 

Анатолий Королев, писатель, член русского Пен-клуба:

«Разумеется, сам Борис Пастернак никакого отношения к  разведывательной  чертовщине не имел, его гений всего лишь использовали как мощное оружие в холодной войне Запада и Востока. До последнего времени вся эта детективная история была окружена завесой секретности, и лишь благодаря настойчивости филолога Ивана Толстого (из знаменитого рода Толстых) тайна была раскрыта и брошена на суд общественности. Сам историк отдал разгадке 20 лет!

Что ж, надо признать операция ЦРУ увенчалась успехом. СССР получил чувствительный удар. Именно благодаря истории с Пастернаком была осознана сокрушительная сила публикаций антисоветских текстов из России на Западе. Пастернак открыл путь к целой лавине подобных изданий, которую увенчал другой сенсационный роман «Архипелаг ГУЛАГ», за который Нобелевку получил уже другой диссидент Александр Солженицын».

 

Николай Герасимов («Комсомольская правда»):

«Это очень качественное, подробное, легко читающееся исследование о судьбе «Живаго» и самого Пастернака, оказавшегося помимо воли жертвой большой политической игры, в которой не обошлось без участия разведок и глав правительств».

 

Наталья Дардыкина, («Московский комсомолец»):

«Это своеобразная эпопея, "илиада” времен могучих людей — Ахматовой, Шаламова, Лидии Корнеевны Чуковской. Их восприятие творчества и личности Пастернака предстает в книге от первого лица».

 

 

Мансуров снова идёт на приступ врага, всячески стремясь опорочить посмевшего бросить тень на его «подзащитную» Ивинскую. На каком-то деревенской сайте «Села Шапкино» он публикует обширный злобный материал под названием «ПАСТЕРНАК и «Доктор Живаго» - атака из темноты в новом столетии», применяя свои излюбленные приёмы: подтасовки, демагогию, клевету:

«Казалось, что после развала советской империи махровое невежество, зависть и злоба просоветских писателей и критиков к роману «Доктор Живаго» и Нобелевскому лауреату Борису Пастернаку сгинули навсегда. Но и в двадцать первом веке находятся «исследователи», последователи представителей той просталинской стаи, считающие роман «Доктор Живаго» никчемным, а присуждение Нобелевской премии Пастернаку в 1958 году «спецоперацией ЦРУ»!

Он отождествляет Ивана Толстого с Семичастным, с хулителями поэта, обвиняет в травле, в ненависти, в зависти и даже... в мести ему. Заводя себя, распаляется не на шутку:

«Откуда у Толстого эта неприкрытая злоба к Пастернаку? Всякому честному читателю эта  неприязнь И.Т. к замечательному поэту Пастернаку непонятна.  Неужели Толстой за кого-то мстил Пастернаку?» «Мне неизвестно, пробовал ли автор «Отмытого романа» писать прозу, но чувствуется в нем какая-то геростатова злоба графомана». «Даже непросвещенным читателям стала ясна неблаговидная задача «Отмытого романа» и его автора. Унизить гения не смог даже полугений, коим был Набоков. А что может сделать нелепый опус Ивана Толстого с немеркнущей всемирной славой Пастернака?»

Создав чёрный злодейский образ И.Толстого, Мансуров наконец подошёл к самому главному, ради чего и задумывалась вся эта грязная стряпня:
«Разоблачая» Пастернака, И.Т., конечно, в черном свете обрисовал и образ любимой женщины и музы поэта, Ольги Ивинской. Она ведь посмела написать о Пастернаке книгу, где привела его резкие слова в адрес сановных советских писателей, увешанных орденами и сталинскими премиями...»

Мели, Емеля, твоя неделя!

Иван Толстой ответом его не удостоил.

Эпилог

Мансуров торжественно заявляет, что поклялся написать свою книгу над гробом Ивинской и её сына Мити, обещав ему пересказать всё, что услышал от его матери.

 

«Делаю это в память о Мите, но в большей степени ради защиты чести самого поэта, о чем мне постоянно говорил Митя. Я всегда помню закон Бориса Пастернака: истину ищут только одиночки и порывают со всеми, кто любит ее недостаточно!»

Сколько пафоса! Это он-то - «одиночка, ищущий истину»?! С кланом лжесвидетелей за спиной? Смешно было читать такие, например, пассажи, где Мансуров «чистит себя под Пастернаком»:

«Беседуя с Ивинской о жизни Пастернака, я неожиданно обнаружил много совпадений с эпизодами моей жизни... У меня, как и у Бориса Леонидовича, была сломана правая нога: я перенес операцию, и это изменило мою походку. У меня музыкальный слух — я даже учился играть на скрипке, главной едой я тоже считаю суп. Моя привычка задаривать друзей, равнодушие к собственной одежде, постоянное нежелание что-либо покупать для себя, привычка целовать при встрече знакомых, близких по духу женщин, а также другие мелочи отдаленно напоминали привычки Пастернака».

Ну прямо «сродство душ»! Мне это напомнило выступление на литературном вечере в школе сестры Маяковского: «Лирике Володя научился у меня. Я очень лиричная».

 

Мансуров с «духовно близкими женщинами»
фото из архива автора

«Духовный наследник» Пастернака Мансуров придирается к неточностям и подтасовкам в книге его сына, но они касаются лишь отношения поэта к Ивинской, что не так уж важно в сущности, об их отношениях написано достаточно много, чтобы эти мелочи  (типа неточного перевода с английского телеграммы БП о том, хотел он или не хотел взять с собой Ольгу в заграничную поездку) могли изменить что-то в нашем представлении о характере их отношений. То же, что проделывал Мансуров, гораздо хуже и преступнее, это называется подлог и клевета.

Он упрекает Е. Пастернака в отсутствии художественного дара, но с гораздо большим основанием я могла бы это сказать о его собственной книге. Это довольно нудное подробно-протокольное повествование утомляет и не представляет интереса для «широкого круга читателя», как надеятся в аннотации, это внутренние разборки окружения Ивинской с окружением детей Пастернака, борющихся за архив и наследство.  Меня бы тоже это оставило равнодушной — мало ли пишется бездарных заказных книг — если бы не чудовищный поклёп в ней на Л. Чуковскую, оставшийся безнаказанным. За неё, всегда бросавшейся в бой на защиту обиженных и оскорблённых, никто не заступился, не защитил её честное имя.
Возможно, опус Мансурова просто остался никем не замеченным. Я бы тоже ничего не знала о нём, несмотря на мощную саморекламу, если бы не пресловутый «Ефим К», простодушно выдавший себя с головой ссылками на себя любимого. Но, прочтя, решила всё же ответить, как он того заслуживает. Ради памяти прекрасного светлого человека, имя которого ефимы мансуровы пытались смешать с грязью.

 

 

Он ведь только прикинулся страшным,
Этот мир, чтобы ты испугалась.
Осени себя счастьем вчерашним,
Вспомни братство, и море, и жалость.

Он еще над тобою заплачет,
Как мальчишка над птицей своею,
На груди полумертвую спрячет
И дыханьем своим отогреет.

Не забудь же о будущем, память,
Словно я выхожу со свечою
На крыльцо, заслоняя пламя,
Темной тропкой иду со свечою,

Заслоняя хрупкое пламя,
Еле-еле колдует пламя,
Задуваемое темнотою.

 

Это стихи Лидии Чуковской.  Лидия Корнеевна скончалась в Москве 7 февраля 1996-го года.

 

 

Вот мемориальная доска на доме, где она жила с мужем Матвеем Бронштейном, расстрелянным в сталинских застенках.

 

дом, где они жили

 

Лидия Чуковская — автор первой в России повести о сталинском терроре «Софья Петровна» (1939 г.), лауреат российских и международных премий, среди которых - премия академика Сахарова за гражданское мужество писателя, премия Свободы Французской Академии и многие другие.
Вот что говорили о ней люди, которые её знали:

(из выступлений на радио «свобода» 1982года)

 

Иван Толстой: «Есть в русской литературе удивительная семья, вписавшая в историю не фамилию даже, а просто имена с отчествами: Корней Иванович, Лидия Корнеевна, Елена Цезаревна. Всем понятно, о ком идет речь. О литераторах, сохранивших себя и свою индивидуальность вопреки всем ударам и подлостям эпохи. И когда в чье-то оправдание говорят: ''время было такое'', хочется всегда приводить в пример семью Чуковских. Они не дрогнули перед ''таким'' временем и выполнили свой литературный и гражданский долг. Интеллигентность и честь были у Чуковских самой натурой.

Имя Лидии Корнеевны неотторжимо от понятия правды. Как у Цветаевой: за словом долг напишут слово - Дон. Так и перед словом Чуковская напишут слово: честь. Лидия Корнеевна отстояла честь нашей литературы - тогда, когда это было опасно и можно было лишиться и теплой квартиры, и хорошего заработка».

 

Наум Коржавин: «Это слишком известный человек для всех, и даже облик ее чувствуется почти всеми, кто хоть чем-нибудь интересуется. Дело в том, что ее голос прозвучал для всех как голос свободного, независимого, достойного человека. Ее книги, особенно ее мемуары об Ахматовой, это ведь поразительная вещь. Это облик двух женщин, с одной стороны, не типичных для нашего века, все нивелирующего, все старающегося свести к среднему уровню, а, с другой стороны, характерных тем, что они противостоят всему этому».

Виктор Некрасов: «Но не так много есть на свете людей, к которым я бы относился с таким уважением, я бы сказал даже, в каком-то смысле, с преклонением. И она, безусловно, заслуживает этого, заслуживает, как человек абсолютной, есть такое банальное слово, кристальной честности и порядочности. Но этого мало. Есть в ней еще одно, довольно редко ныне в среде советской интеллигенции встречающееся, качество – смелость. Быть смелым, ничего не боящимся советским писателем — это почти нонсенс. А вот она такая».

 

Самуил Лурье: «Она была - скажем под протокол, для школьного учебника - последним представителем русской классической литературы. Ее великая дочь.
Догматы этой литературы вошли в ее кровь и плоть буквально: придали непобедимую силу ее характеру. Она олицетворяла эти догматы, воевала за них - одна против целой эпохи, за них положила свою долгую, грустную жизнь.
Например, она, по всей видимости, полагала, что творчество представляет собой наивысшее - причем естественное - проявление человечности...
Я  был на большом вечере в областной библиотеке Архангельска, где зал был полон просто плачущих людей. Плачущих от текстов Лидии Корнеевны. Потому что эти люди как-то инстинктивно чувствуют, это очень важно, что есть какой-то человек, у которого ни одна черта не расходится с чувством правды».

 

И закончить я бы хотела недавними строчками из статьи о Лидии Чуковской Павла Крючкова, зам. редактора «Нового мира» (Август 2015 (148) №8:

«…Не знаю, был ли я дорог ей как читатель, но стихи её любил и люблю. Дважды писал о них при её жизни. Помню, пылко назвал их однажды поэтическим молитвенником той, что всегда считала себя неверующей. В этой возвышенно-строгой, драматичной и чистой лирике — её живая душа, которая, повторю вослед за Берестовым — «не знает возрастов, а лишь удивляется им».

 

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/355077.html

 Учим иврит 1. Ивритский алфавит от «א» до «Я»

 

Учим иврит 2. Огласовки и как читают без огласовок

 

Учим иврит 3. Читаем по слогам

 

Учим иврит 4. «Мужчиной и женщиной сотворил он их» — два рода слов

 

Учим иврит 5. …И умножил их — множественное число

 

Учим иврит 6. Это не по-русски — סמיכות смихут

 

Учим иврит 7. Если можно — поконкретнее: Определённый артикль «ה» и частица «את» — что ЭТО такое?

ДАЛЕЕ

Просьба пока не читать: текст ещё в стадии редактирования!

Начало здесь

 

фото из книги Б. Мансурова «Лара моего романа»

 

Из дневника Лидии Чуковской:

— Каким же заявлением можно опровергнуть чушь? — спросила в ответ я. — Чушь тем и сильна, что неопровержима. Единственный способ, по-моему, — это молчать и работать. Ведь вот молчит же в ответ на все клеветы Ахматова — и молчит с достоинством.

 

 

Эти слова произносила Лидия Корнеевна в ответ Зинаиде Николаевне, считавшей, что подвергавшемуся травле Борису Пастернаку необходимо было писать какие-то опровержения и объяснительные письма «наверх». Да, оправдываться правому — это унизительно и недостойно. «Собака лает — караван идёт».
И всё-таки я постараюсь опровергнуть ту чушь, которая громоздится и множится теперь уже в адрес самой Лидии Чуковской, защитить светлое имя и достоинство этой талантливейшей писательницы, кристально чистого человека, всегда бесстрашно восстававшей против лжи, беззакония, несправедливости,  воплотившей в себе честь и совесть русской литературы.
Но, чтобы было понятно, о чём идёт речь, я должна отослать вас прежде к своему тексту трёхлетней давности, к эссе о Борисе Пастернаке, вернее, к той его части, где говорится о «лагерной истории» Ольги Ивинской, описанной Л. Чуковской в её «Записках об Анне Ахматовой».
Вот этот фрагмент:

 

«Бессердечная женщина, которая умело притворялась сердечной»

 

Не хочется разрушать прекрасный поэтический образ Ольги Ивинской, созданный Пастернаком в его бессмертной лирике, но правду всё-таки сказать надо. Всю правду об этой женщине, которую Пастернак не знал или не хотел знать, но которая тем не менее уже объективная реальность. Можно не доверять воспоминаниям Зинаиды Нейгауз, где та пишет о сопернице нелицеприятные вещи — всё-таки лицо пристрастное, но как не верить кристально честной и совестливой Лидии Чуковской, Варламу Шаламову («Знамя» № 2, 1992), Борису Ливанову («Москва» № 10, 1993), Сухомлиновой А.П. («Дорогие сердцу имена». - СПб: Ника, - 2011. - с. 4-26), свидетельствам многих других порядочных людей?

Лидия Чуковская работала несколько лет с Ольгой Ивинской в отделе поэзии в редакции«Нового мира».

 

 

Она пишет, что потом отдалилась от неё, так как её оттолкнули лживость Ольги, её интриги, безответственность, алчность. Позже эти её качества проявили себя в полной мере.
Чуковская высказывает сомнения в общепризнанной версии ареста Ивинской, так как та накануне сама рассказывала ей, что её таскают ежедневно на допросы в милицию по делу зам. главного редактора журнала «Огонёк» Осипова, с которым Ольга была близка многие годы. Осипов присвоил казённые деньги, попал под суд, и во время следствия выяснилось, что в махинациях с фальшивыми доверенностями принимала участие и Ивинская. В лагере она сочла более эффектным и выгодным для себя объяснять причину своего ареста близостью с великим поэтом. Она показывала сокамерницам фотографии своих детей и говорила, что это дети Пастернака. Но самое ужасное её преступление не в этом.
Вместе с Ивинской сидела подруга Чуковской Надежда Адольф-Надеждина. Когда Ивинская освободилась, она заняла у неё плащ и другие вещи, которые обещала выслать, как только доедет домой. Но ничего не выслала. Она присвоила вещи и другой женщины — Улановской — шерстяные свитера и связанную ею кофточку, которую та просила передать её дочери. И в течение пяти(!) лет брала у Чуковской деньги и продукты для передачи в лагерь Надеждиной, но, как выяснилось, всё присваивала.
Таким образом, – делает Чуковская свой вывод об Ивинской, — «она крала у лагерниц не только то, что им посылали из Москвы, но и то, что они через нее посылали в Москву. Улановской она потом объяснила свой поступок потерей адреса, а Надежде Августиновне созналась, рыдая, что отправлять мои посылки препоручила будто бы одной своей подруге, а та, злодейка, не отправляла их. Пастернак отправлял деньги и вещи своим друзьям в лагерь, Ивинская же относительно своих лагерных друзей поступала иначе». (Чуковская, «Записки об А. Ахматовой, т. 2, с. 660—661).
Когда разрешили переписку и Надеждина ни словом в письмах Чуковской не обмолвилась о её посылках, она заподозрила неладное и сказала Ивинской, что будет теперь их отправлять сама. Но та уверяла, что ей это сделать легче, ссылаясь на нездоровье Чуковской. Когда же она попросила показать квитанции — под разными предлогами увиливала. В конце концов всё раскрылось. Ивинская плакала, изворачивалась, как могла, говорила, что ей нужно было кормить детей. Надеждина её великодушно простила. Но Чуковская и Ахматова навсегда вычеркнули Ивинскую из числа порядочных людей. Ахматова ни разу не приняла её у себя, несмотря на многочисленные просьбы Пастернака, на которые она, по её выражению, «притворялась оглохшей». («... я держу границу на замке. Не желаю встречаться с этой бандиткой" - из «Записок об А. Ахматовой»).

 

А. Ахматова и Л. Чуковская

 

Когда летом 1956 года Лидия Чуковская впервые рассказала о том, что знала про Ивинскую, Анне Ахматовой, реакция той была яростной: «Такие всегда прирабатывали воровством. Но обворовывать человека в лагере! Самой находясь при этом на воле! И на щедром содержании у Бориса Леонидовича... и не у него одного, надо думать... Обворовывать подругу, заключенную, которая умирает с голоду... подобного я в жизни не слыхивала. Я надеюсь, вы уже объяснили Борису Леонидовичу, кого он поёт, о ком бряцает на своей звучной лире? Образ «женщины в шлеме»! - закончила она с отвращением цитатой из стихотворения Пастернака».

 

 

Пастернаку Чуковская всего этого не стала рассказывать, так как считала, что «он все равно не поверит... он свято поверит тому, что наврет ему Ольга». «Это бессердечная женщина, которая умело приворялась сердечной», - писала она о ней.
Крайне удивило меня, что Д. Быков в своей книге о Пастернаке все эти факты замял и «отмыл» под предлогом того, что всё это вроде как «недоказано», а Лидия Чуковская Ивинской просто «завидовала». Понятно, что ему, пользуясь архивными документами, любезно предоставленными дочерью Ивинской Ириной Емельяновой, неловко было бы писать плохо о её матери, тут как бы этический момент, но с другой стороны — нарушается не только этика, но и правда, истина. Платон мне друг, но, как говорится...

 

 

На это обратила внимание не только я. Вот цитата из книги журналиста Ивана Толстого «Отмытый роман Пастернака. "Доктор Живаго" между КГБ и ЦРУ» (М., Время, 2009):

«Можно, конечно, и не разделять страстной ахматовской нетерпимости, но довольно странно делать вид, что причины её гнева тебе не известны, если ты – пастернаковский биограф. Вот как Дмитрий Быков, автор в целом очень талантливой ЖЗЛовской книги, невинно пишет о казусе Ольги:
«Ахматова отказалась ее принять, когда Ивинская была в Ленинграде; Лидия Чуковская с ней раззнакомилась. Может быть, виновата была своеобразная ревность, а может быть, сыграли свою роль сплетни. Ходил слух, что Ивинская присваивала деньги, переданные ей для арестованной подруги. Поэты и их возлюбленные вечно витают в облаках, забывают о бытовых обязанностях, долгах и обещаниях – все это легко выдать за злонамеренность, а то и нечистоплотность» (Быков, с. 688—689).
И дальше Быков в той же манере потешается над читателем:
«Лидия Корнеевна принадлежит к числу столь безупречных людей, что, право же, для придания ее облику милых человеческих черт хочется иной раз вообразить ее не столь твердокаменной, придумать ей хоть какую-нибудь слабость вроде курения или пристрастия к анекдотам! Ничего подобного: моральная твердыня. Что удивительно, в быту она была проста, весела, остроумна, – но когда писала, ее пером водила Немезида. Нам неизвестно, действительно ли Ивинская присваивала деньги, предназначенные для арестованной подруги. Она всю жизнь отрицала это» (там же, с. 689).
А Дмитрий Быков хотел бы – чтобы признала? Впрочем, лукавство пастернаковского биографа глубже, чем кажется на первый взгляд. Он не только прикрывает от читателя чуковско-ахматовские свидетельства («нам неизвестно»), но и по-мелкому передергивает библиографию в конце своего повествования: предлагает желающим двухтомник «Записок об Анне Ахматовой» (где примечаний Лидии Чуковской об Ольге Ивинской нет) вместо трехтомника (где они есть). И не потому, что трехтомник вышел недавно (он появился за целых восемь лет до быковской книги), а потому что задача Быкова – сделать сальдо Ивинской положительным».

После смерти Пастернака Ивинская, как бы в ответ на все эти обвинения, писала в стихах:

 

 

И скажу я тебе, вздыхая,
в беспощадном сверканье дня:
пусть я грешная, пусть плохая,
ну а ты ведь любил меня!

 

Да, он любил, не верил плохому, что ему говорили о ней. Поэты способны любить созданный в их воображении образ, мало имеющий общего с реальностью. Как пел Вертинский: “Я могу из падали создавать поэмы, я могу из горничных делать королев”. Он продолжал видеть в ней своё.
Когда наше пушкиноведение клеймило Наталью Гончарову как недостойную подругу поэта, Пастернак, видимо, находя в этом какую-то аналогию с собой, писал: «Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щёголеве и позднейшем пушкиноведении, и всё было бы в порядке. А мне всегда казалось, что я перестал бы понимать Пушкина, если бы он нуждался в нашем понимании больше, чем в Наталье Николаевне». Эти строки Пастернак, казалось, написал в защиту своей любимой. Что ж, гений вправе сам выбирать себе героинь, и тут мы ему не судьи.
Воспоминания Ольги Ивинской «В плену у времени» вышли в 1978 году в Париже, потом в 91-ом — в Литве и в 92-ом — в Москве. Читаются они легко, с интересом, особенно тогда, когда не было ещё других мемуарных источников, но, как понимаешь сейчас, - там много лжи, сведений счётов с разоблачавшими и не принимавшими её людьми, неубедительных оправданий. Бог ей судья».

 

И вот спустя три года я получаю такой отклик (именно на этот фрагмент во 2 части текста, хотя приведён был уже в конце 3-ей, заключительной), от некого Ефима К.:

- Уважаемая Наталия, спасибо за интересный и написанный с любовью к Пастернаку рассказ. Но не кажется ли Вам, что Вы слишком тенденциозно относитесь к О. Ивинской? Знакомы ли Вы с книгой Бориса Мансурова "Лара моего романа"? В ней документально опровергнуты многие наветы на Ивинскую. Кроме того, там далеко не в розовом цвете представлена семья Пастернака (Зинаида Николаевна и сыновья, особенно Евгений). Интересно Ваше мнение как человека, которому Пастернак не безразличен. Вы, конечно, читали биографию Пастернака, написанную Евгением. Как Вы к ней относитесь? Есть и другие вопросы, но ограничусь теми, которые задал. Спасибо ещё раз.

 

Я ответила. Он тоже. Привожу этот диалог:

  
- Уважаемый Ефим! Книгу Бориса Мансурова ("инженера, учёного, бизнесмена"), как говорится о нём в некоторых статьях, я не читала, но, судя по анонсу, она составлена со слов самой Ольги Ивинской, а та, естественно, постаралась, видимо, опровергнуть в беседе компрометирующие её факты, но это именно факты, а не "наветы", в воспоминаниях Лидии Чуковской - честнейшего и порядочнейшего человека - они представлены достаточно подробно и убедительно. Ведь Ивинская сама призналась ей в том, что не посылала посылки в лагерь, деньги и продукты для которых в течении пяти лет давала ей Чуковская, позже была даже устроена очная ставка О.В. с освободившейся лагерницей, и Ивинская плакала и просила у неё прощения. Вы считаете, что Чуковская могла всё это придумать, т.е. иными словами, оклеветать её? У меня нет оснований не верить Чуковской, той обворованной Ивинской репрессированной, Ахматовой, В. Шаламову, всё это "документально опровергнуть" невозможно, можно лишь попытаться как-то оправдаться, объяснить свои поступки, но это не отменяет фактов. Вы называете "тенденциозным отношением" то, что я лишь изложила правду, ссылаясь на эти документальные источники. Что касается того, что Пастернак любил Ивинскую и считал её прототипом Лары, что Зинаида Нейгауз была "прекрасна без извилин" и пр. - это давно уже не новость, и обо всём этом я пишу в трёх частях своего эссе довольно подробно. Материалы к биографии Пастернака, изложенные Евгением, читала, это довольно серьёзная скрупулёзная работа. Вообще всё, что я хотела, я уже высказала в своём тексте, он достаточно объёмен, чтобы дополнять его ещё каким-то продолжением.

Понедельник, 10 Августа 2015 г. 

Ефим К:  

Уважаемая Наталия, спасибо за подробный ответ. Насколько я понимаю, у вас нет желания ни продолжать дискуссию, ни адаптировать своё эссе. И тем не менее, я решаюсь написать еще раз, даже если это обращение останется без ответа. Дело в том, что материалами Интернета (будь то эссе на сайте или выступление на "youtube") пользуется намного больше людей, чем количество людей, читающих книги. Мне кажется, что представление о людях, близких Пастернаку, которое складывается при прочтении и просмотре этих материалов, оказывается не совсем верным. Вот Вы ссылаетесь на книгу Чуковской. Нет сомнений в её высокой порядочности. Но, во-первых, Пастернак по-женски не был безразличен Чуковской, и Ивинская в какой-то степени была её счастливой соперницей. Во-вторых, "лагерница" (Надежда Надеждина) сама опровергала историю с посылками и деньгами. Не сомневаясь в честности Чуковской, можно привести также мнение о семье Пастернака Ариадны Эфрон, которая этих людей, что называется, на дух не переносила. Думаю, мнение о человеческих качествах Ариадны Эфрон мы с Вами разделяем.

Вы хорошо отзываетесь о книге Евгения Пастернака. Получилось так, что эту книгу я прочитал до того, как прочитал воспоминания Ивинской, книги Быкова, Мансурова и т.п. Вывод, который я сделал об Ивинской, был однозначен - непорядочный, нечестный, корыстный человек (непонятно было только, как могла такая женщина "вести нарезом" по сердцу Пастернака). И только прочитав другие книги, я понял, что не всё так однозначно. Да и сам Евгений Борисович предстает несколько в ином свете.
Хочу еще раз объяснить, для чего я всё это пишу. Я тоже рассказываю о поэтах (правда, очень узкому кругу слушателей - детям и друзьям). Если есть какой-то вопрос, на который существует несколько точек зрения (а "вопрос" здесь - честь и порядочность людей, близких великому поэту), то я стараюсь эти точки зрения изложить (может быть даже не становясь ни на одну из них). Ведь объективность - первое правило исследователя, не так ли?
И ещё. Мне кажется не совсем верным отвергать книгу Мансурова только потому, что он не литературовед и ведет диалоги с Ивинской. Известно, что формальное образование - далеко не всё, и мы многое знаем о Гете из его разговоров с Эккерманом, а о Бродском - из диалогов с Волковым.
Еще раз спасибо

Понедельник, 10 Августа 2015 г. 

 

- Ефим, я не понимаю, о чём Вы хотели «вести дискуссию» и в чём именно я должна, по Вашему мнению, «адаптировать своё эссе». Вы хотите упрекнуть меня в необъктивности по отношению к Ивинской на основании приведённого мною факта её моральной нечистоплотности, точнее говоря, воровства? Но я ссылаюсь на документальные источники, а Вы пытаетесь опровергнуть этот факт ссылкой на слова самой Ивинской. Мансурова я не читала, книгу которого не «отвергала», не надо передёргивать, при чём здесь его образование, просто сделала вывод из анонса, что это беседы с самой Ивинской, воспоминания которой я уже читала («В плену у времени»), вряд ли она может добавить о себе что-то новое (аналогии с Эккерманом и Волковым вряд ли здесь уместны, ведь Ивинская - не Гёте и не Бродский). Читала и воспоминания её дочери Ирины Емельяновой («Легенды Потаповского переулка»), архивом которой пользовался Д. Быков при написании своей книги о Пастернаке (именно поэтому он не мог писать объективно об этом позорном факте биографии Ивинской из этических соображений. Я же писала обо всём этом во второй части эссе, подкрепляя обширной и убедительной цитатой журналиста Ивана Толстого:http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post205825576/ (в самом конце этой части).
Кстати, мнение об Ивинской я почерпнула не только из мемуаров Е. Пастернака, но, главным образом, из «Записок об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской (трёхтомника, а не двухтомника, на который лукаво ссылается Быков, зная, что там нет примечаний об Ивинской), Вы не упомянули его в перечне прочитанных Вами книг. Не читали? Или не доверяете этому источнику? Вы пишете:
«Нет сомнений в её высокой порядочности. Но, во-первых, Пастернак по-женски не был безразличен Чуковской, и Ивинская в какой-то степени была её счастливой соперницей...»
То есть иными словами, хотите намекнуть, что Чуковская оболгала соперницу из ревности. Как можно подозревать в такой подлости человека, «не сомневаясь в его высокой порядочности»? Почему Быков так пишет, понятно, у него были на то свои причины, но почему Вы повторяете за ним эту чушь?
Дальше — больше: «Во-вторых, "лагерница" (Надежда Надеждина) сама опровергала историю с посылками и деньгами». Вы меня заинтриговали. Чуковская пишет об очной ставке двух этих женщин, о раскаянии Ивинской и прощении её Адольф-Надеждиной. Вы можете дать ссылку или привести цитату, где говорится о том, что этого не было, и Чуковская всё придумала? Боюсь, что это «опровержение» идёт опять-таки из уст самой Ивинской или её дочери, т. е. заинтересованных лиц.
«Не сомневаясь в честности Чуковской, можно привести также мнение о семье Пастернака Ариадны Эфрон, которая этих людей, что называется, на дух не переносила». Не поняла этой фразы. Какое отношение честность Чуковской, в которой Вы не сомневаетесь (но тем не менее всё время пытаетесь обвинить во лжи), имеет к мнению Ариадны Эфрон к «этим людям» - каким людям? Если Вы о членах семьи Пастернака, то я не о них, в общем-то, писала, вернее, писала о том, что имело отношение к нему самому, в его жизни и судьбе. Так в какой моей «необъективности» Вы хотите меня упрекнуть? Вы хотите, чтобы я привела иные точки зрения на поступок Ивинской? Но разве могут быть тут иные мнения, иные оценки совершённого ею? Подлость есть подлость, воровство есть воровство. Может быть лишь опровержение этого факта на основании каких-то документальных свидетельств, но Вы их не приводите, кроме намёков на необъективность и личную заинтересованность Л. Чуковской, что равносильно обвинению её в клевете, и тогда о каком уважении и уверении в её «высокой порядочности» может идти речь?

Вторник, 01 Сентября 2015 г. 

Ефим К:

Уважаемая Наталия! У меня уже был готов ответ на все Ваши вопросы и упреки (я ведь ничего не передергивал. Когда Вы представили Б. Мансурова как «инженера, учёного, бизнесмена», я решил, что Вы не хотите его читать по той причине, что в этом перечне нет литературоведа. Извините, если я не так Вас понял), когда я неожиданно обнаружил, что все ответы уже даны. Нужно только перейти по следующей ссылке: http://m-tsvetaeva.org/Раздел/О-ЦВЕТАЕВОЙ/СТАТЬИ-о-М.Ц.-и-др.поэтах/«Жесткие»-вопросы-Лины-Кертман-по-книге-«Лара-моего-романа».html?galAlbum=25

Ещё раз хочу объяснить, зачем я затеял эту дискуссию. Я представил себе человека, который хочет понять, что же действительно произошло в последние два года жизни Пастернака, и попадает на Ваше эссе или слушает Ваше выступление. Вывод, который он делает в отношении О. Ивинской, однозначен – низкий, бесчестный человек. Вы еще раз это подчеркиваете в ответе мне. «Подлость есть подлость, воровство есть воровство» - это приговор, причем не подлежащий обжалованию (обратите внимание, что в отношении Лидии Корнеевны Вы не допускаете и тени сомнения в её качествах. А ведь о её чувствах к Пастернаку говорят и её стихи, и воспоминания, взять хотя бы книгу Эммы Герштейн). Но ведь мы не прокуроры и не адвокаты. Мне просто кажется, что если есть хоть какая-то возможность сказать доброе слово о человеке (а ведь это не рядовой человек. Благодаря Ивинской у нас есть великие стихи, уж в этом-то сомнения точно нет), это нужно сделать. И поэтому мне не очень понятно то упорство, с которым Вы отказываетесь что-то изменить в Ваших материалах. Впрочем, своя рука – владыка, это давно известно.
С уважением

 

Если раньше у меня ещё были какие-то сомнения в отношении идентификации личности «Ефима», то после того, как я перешла по указанной им ссылке, эти сомнения отпали: Ефим К. и есть, конечно, тот самый Мансуров, («инженер, учёный, бизнесмен», как характеризую его не я, а многочисленные анонсы в Интернете), автор мемуара, состряпанного им на пару с Ивинской и её родственниками, причём с единственной целью: «отмыть» бесчестные поступки Ольги, снять с неё обвинения в воровстве и сексотстве и обвинить в ответ (по принципу: «а ты кто такой?!») во всех несуществующих грехах «разоблачительницу» Лидию Чуковскую. Уж очень настырен был оппонент  в своём намерении «адаптировать» моё эссе и заставить не мытьём, так катаньем «изменить свои показания» в отношении своей «подзащитной», то бишь героини книги, как-то крайне заинтересован в этом, в пиаре своего мемуара, выдавая доскональное знание его содержания, которому противоречил мой текст и этим, видимо, мешал. Начал вкрадчиво, почти льстиво, а закончил еле скрываемым раздражением моей «несговорчивостью».

 

 

О. Ивинская, дочь Ирина, Б. Мансуров и И. Емельянова

фото из книги Б. Мансурова «Лара моего романа»

 

Ссылка, в которой, по его утверждению, содержались «ответы» на мои недоверчивые вопросы, называлась: «Жесткие» вопросы Лины Кертман по книге «Лара моего романа» и была адресована писательнице Лине Кертман, с которой Борис Мансуров находился в сетевой переписке. Вот и она, оказывается, не всё приняла на веру в его книге и попыталась найти истину в споре с автором. Приведу несколько её «неудобных» вопросов с его ответами и моими ещё более «неудобными» комментариями.

 

Л.Кертман — писатель, автор нескольких книг о М. Цветаевой

 

 

Л. Кертман — Б. Мансурову:

- Обвинения Лидии Чуковской в трусости не принимаю. Она всегда была сверхчестная и порядочная. Не явившись на собрание писателей Москвы (27 окт. 1958 г. – Б.М.), где изгнали из СП Бориса Пастернака, Лидия Чуковская проявила достаточное мужество и преданность любимому поэту. И думаю, что Борис Леонидович это так и оценил.   Как раз Лидия Чуковская в разгар травли решилась прийти к Пастернаку (на дачу в Переделкине) и повидаться  с ним, и это потрясло Ахматову: она спросила, что слышно о Борисе (его состоянии) в Переделкине, имея в виду – через каких-то людей, окольным путём – и «ушам не поверила», услышав, что Лидия сама видела Бориса, сама пошла туда – потрясённо смотрела на неё и несколько раз переспросила.

- И ещё мне кажется, что Вы очень уж преувеличиваете именно влюблённость Лидии в Бориса Леонидовича и ревность. Послушать Вас – так чуть ли не ВСЕ женщины были в него влюблены!..

- Ещё вопрос. Я читала «Жизнь – животное полосатое» Ирины Емельяновой. Как Вы объясняете и ещё тот факт, что Аля настойчиво пишет, что не надо ей (Ольге) считать себя «политической заключённой»? Тут я ничего не утверждаю – просто спрашиваю. Почему Аля писала так?
От Вас, Борис Мансурович, жду разъяснений.

 

«Разъяснения» Б. Мансурова

 

 

«Уважаемая Лина.
Во всем необходимо искать истину, которая всегда КОНКРЕТНА.

Тема 1: О Лидии Чуковской (ЛЧ) – о ее влюбленности в Пастернака, жгучей  ревности к Ольге Ивинской и сверхчестности ЛЧ.
Рекомендую очень почитать записки Эммы Герштейн о треугольнике Чуковская-Пастернак-Ивинская, где описана трагедия ревности ЛЧ к Ольге...»

 

Стоп! Комментирую: в «Мемуарах» Эммы Герштейн (Санкт-Петербург, ИНАПРЕСС, 1998) нет НИ-ЧЕ-ГО «о треугольнике Чуковская-Пастернак-Ивинская» и о «трагедии ревности ЛЧ к Ольге», нет ни малейшего намёка на это, всё это басни Мансурова, рассчитывающего, видимо, на то, что читатели его книги вряд ли имеют в своих библиотеках такие массивные фолианты серьёзных литераторов, а если и имеют, и читали, то вряд ли могут упомнить, о чём там говорится на более чем пятистах страницах убористым шрифтом и поверят ему на слово. Но здесь самонадеянность г. Мансурова подвела: ведь уличить его во лжи легко, достаточно свериться по указателю имён в конце книги, где о Л. Чуковской — только уважительные ссылки на её «Записки об А. Аматовой. Об Ивинской же — самые нелестные отзывы.

 

 

«Лидия Корнеевна вела в журнале принципиальную борьбу за высокое мастерство редактора, а блондинка с помятым лицом служила секретарем и отвечала на «самотек», то есть на стихи, присылаемые со всех концов Союза в редакцию «Нового мира». Она ненавидела эту работу, держалась за нее только из-за повышенной продовольственной карточки, но и этих благ не хватало, чтобы прокормить двоих детей и мать. Она была патетически бедна, как мы все ободранна, ходила в простеньких босоножках и беленьких носочках, иногда забрызганных грязью, плохо читала стихи, писала под копирку одинаковые ответы графоманам и демонстративно восхищалась Пастернаком. Борис Леонидович это замечал и при своих уже тягостных отношениях с редактором журнала (тогда это был К. М. Симонов) утешался ласковым приемом секретарши. «Она такая милая», — говорил он Лидии Корнеевне».

(Из «Мемуаров» Эммы Герштейн).

 

 

Итак, запомним: враньё № 1.  Его будет ещё мно-о-ого. Того, что Мансуров называет «чисто конкретной истиной».
Добавлю сюда ещё одну лживую ссылку из его книги на несуществующие свидетельства:

«В начале 1954 года Ольга стала носить под сердцем ребенка от Бориса Пастернака. С этого времени ревность Чуковской к Ольге начала преступать все границы. Лидия Корнеевна распространяла небылицы о коварстве, воровстве и стяжательстве Ольги повсюду. Об этой клевете в адрес Ивинской, вызванной ревностью, говорил в фильме «Последняя любовь Пастернака» поэт Андрей Вознесенский, который часто бывал у Пастернака в Переделкине и знал о любви поэта к Ольге Ивинской[303]».

Враньё № 2. Вознесенский ничего подобного и близко даже похожего не говорит. Расчёт на то, что люди не будут разыскивать этот фильм, чтобы удостовериться? А вот я не поленилась и посмотрела, обе части. Вознесенский говорит о красоте Ивинской («очень хороша собой», «роскошная фигура»), о её оптимизме («смеющийся носик») и благотворном позитивном влиянии на поэта, о своей «мальчишеской ревности», о гостеприимном доме Пастернака, где всегда был порядок, и о многом другом, всем хорошо известном, но имя Лидии Чуковской и вся эта лагерная история даже не упоминается.

И как же Мансуров будет теперь выкручиваться?  Говорить, что это место вырезал редактор?

 

 

«Фильм режиссера Агишева «Последняя любовь Бориса Пастернака» впервые был показан в 1997 г. на канале «Культура» в цикле «Больше, чем любовь». В этом фильме Вознесенский говорит о женских кланах, ревновавших Ольгу к Пастернаку, что рождало наговоры и сплетни с целью очернить Ивинскую» (прим. На стр. 303).

Зачем же автор так бессовестно лжёт, выдавая горячо желаемое за действительное, подставляет Вознесенского, ни сном ни духом не ведавшим ни о какой «клевете» Чуковской, ни о каких «кланах», как перед этим подставлял Эмму Герштейн, приписывая ей свои грязные домыслы, наговаривает на людей, которых уже нет, не имеющих возможности ему ответить и «опровергнуть чушь».
«Женские кланы» эти выдуманы самим Мансуровым и поддакивающей ему И. Емельяновой в своих книгах, написанных в защиту матери.

 

 

«К «их кругу» можно отнести Эмму Герштейн, Агнию Барто, Нину Муравину, Елену Берковскую…

(На самом деле влюблённых в поэта женщин было гораздо больше — его все любили, но Мансурова в данном случае интересовали лишь те, кто плохо относился к Ивинской и неблагосклонно писал о ней. Таких он пытается «отстреливать», собирая тщательный компромат на них).
Конечно, наиболее яркий представитель этой очарованной поэтом женской когорты — писательница Лидия Чуковская, дочь писателя и давнего переделкинского друга Пастернака Корнея Ивановича Чуковского».

Почему же, собственно, «представитель» - этих ничем не связанных между собой женщин? Я понимаю, что Мансурову надо изобразить во что бы то ни стало Л.Ч. влюблённой в Пастернака «фанаткой», чтобы как-то мотивировать её якобы «клевету» на Ивинскую, но какие основания у него для этого? Под какой искажённой лупой он рассматривал её дневники и стихи?  Все эти гнусные намёки имеют расчёт на то, что мало кто будет отыскивать и читать упомянутые им страницы. Авось поверят на слово.  Как говорится, «клевещите, что-нибудь да останется». Так вот, чтобы ничего не осталось, чтобы ни малейшей тени сомнения у читателя не возникло в отношении личности и репутации Лидии Корнеевны Чуковской, я и отмываю сейчас эту мансуровскую грязь, грязь его наговоров и наветов на честнейшего и чистейшего человека.
Кстати, об одной из тех упомянутых писателем «фанаток» поэта, «самым ярким представителем» которых являлась якобы Чуковская. О Нине Муравиной. Причина занесения её в «чёрный список» Мансурова становится ясна, когда открываешь её воспоминания.

 

 

«Интересна малоизвестная мемуарная книга о Пастернаке Нины Муравиной «Встречи с Пастернаком» ( Нью-Йорк: Эрмитаж, 1990 ). Автор, дружившая с поэтом в России, эмигрировала из СССР в начале 70-х, сейчас живёт во Франции» (И. Панченко)
А вот что пишет Н. Муравина в своих воспоминаниях об Ивинской:

 

 

«Репутация Ольги Ивинской в литературных и окололитературных кругах была весьма сомнительной... Летом 1948 года в Москве распространились слухи о связи Пастернака с Ольгой Ивинской. Она сама их распространяла везде, где могла. Мне трудно было понять, каким образом сотрудница Суркова, которого я возненавидела за то, что он написал о Пастернаке клеветническую статью и возглавил его травлю, смогла вдруг превратиться в близкого Пастернаку человека.

Во внешности ее я не находила ничего интересного: полная, похожая на московскую купчиху, с приятно улыбающимся лицом и серыми, притворно-ласковыми глазами. Если б я не видела ее несколько раз в консерватории с Пастернаком, то не обратила бы на нее внимания.
Оказалось, что она дружит со свекровью моей троюродной сестры  и часто у них бывает. Но и там про нее говорили только одно: Люся любит деньги. Все, кто знал ее, удивлялись, что Пастернак что-то в ней нашел. Впрочем, его тогдашние стихи свидетельствуют, что он и не искал ничего серьезного. Внешность Ивинской - ее сытое, полное, раздавшееся после двух родов тело - свидетельствовала не столько о ее характере и душевном складе, сколько о том, что ни во время войны, ни после нее этой женщине не пришлось голодать».

 

 

Мансуровский клан парирует:

«Пристрастный женский взгляд редко находит во внешности и личности соперниц какие-либо достоинства, а для Муравиной Ивинская стала главным конкурентом в борьбе пусть не за тело, но за душу поэта. Пастернак-то смотрел на любимую совсем другими глазами».
Да бог с ней внешностью, в самом деле, о вкусах не спорят. Разве дело в ней?

Кто там дальше в числе крамольных «поклонниц»? Елена Берковская. Вот её «Воспоминания о Пастернаке», опубликованные В «Знамени» в 1999 году: http://magazines.russ.ru/znamia/1999/11/berkovs.html
Там тоже об Ивинской , и тоже нелицеприятно, но, как говорится, ничего личного.

 

Ну, а об Агнии Барто (это совсем смешно) мы читаем в «Дневнике» Л. Чуковской:

«Оказывается, Агния Львовна чуть не влюблена в Пастернака, «это мой идол», читает наизусть его стихи, пересказывает свои разговоры с ним и пр.

 

 

– Но, Лидия Корнеевна, скажите мне, почему, объясните мне, почему он не напишет двух-трех стихотворений – ну, о комсомоле, например! – чтобы примириться? Ведь ему это совсем легко, ну просто ничего не стоит! И сразу его положение переменилось бы, сразу было бы исправлено все».

 

 

О «безумной ревности» Л. Чуковской

 

Б. Мансуров — Л. Кертман:

- Право, эта безудержная ложь и ненависть ЛЧ в адрес Ольги Ивинской так напомнила мне изречение Вольтера: «Бурная ревность женщины совершает больше преступлений, чем корысть и честолюбие»!

Теперь Вольтером прикрывается, как фиговым листком.

Из книги Мансурова:

"В моем разговоре с Козовым на тему навета Лидии на Ольгу Ивинскую Вадим говорил:
— Ревность женщины рождает к сопернице ненависть, не знающую границ".

 

И. Емельянова, Жорж Нива, Вадим Козовой (зять О. Ивинской)

фото из книги Б. Мансурова

 

А с чего вы взяли эту ревность, с какого потолка? В дневнике Чуковской, в её воспоминаниях, «Записках об А.А.» об этом ни слова, ни намёка. Ровный, спокойный тон, такое же дружеское, уважительное отношение как к Ахматовой, да, верное служение ему (такое же, как и ей), да, восхищение его гениальностью, стенография речей поэта, записи его телефонных монологов, тревога за его судьбу.
Да, она не любила Ивинскую, с которой работала бок о бок, и не скрывала своей неприязни. Привожу несколько записей из дневника Чуковской:

 

 

28/XII 46.
"Потом дома читала стихи, данные мне Ивинской. Боже, до чего она ничего не понимает! Пошлейшие стихи преподносит мне как открытие.

 

Ивинская делает вид, что «обслуживает» меня – при полном безделии. Ей нельзя поручить, конечно, не только того, что имеет отношение к поэзии, но прочесть корректуру или дозвониться кому-нибудь – тоже. Вечно бегает по своим делам или флиртует.

7/I 47. Ольга Всеволодовна с грудой плохих стихов. Сидела до бесконечности, сплетничала. Утомила меня ужасно.

 

... делала глупости: говорила с Долматовским и читала свои стихи Ивинской.

 

Ивинская быстро улепетнула на рынок продать мыло. Не делает она ровно ничего. Она работает (очень неквалифицированно) в день полтора часа – самое большое; я – четырнадцать, пятнадцать, а получаем мы одинаково: 1200 р."

 

Нужно иметь очень бурное воображение, чтобы увидеть здесь ревность, да ещё «безумную» и «жгучую». Просто презрительное отношение к нерадивой работнице, недобросовестно относящейся к своим служебным обязанностям, не разбирающейся в поэзии, раздражение, что приходится всё делать за неё — вполне достаточно для пренебрежения и неприязни. Но не более того. «Безумная ревность» диктует совсем другие поступки, другие слова, нежели эти записи в личном дневнике.

 

Б. Мансуров — Лине Кертман:

 

«Пастернак для Лидии был кумиром. Вспыхнувшая на ее глазах его любовь к Ольге вызвала у Чуковской острое чувство ревности. Узнав в начале осени 1949-го, что Ольга ждет от Пастернака ребенка, Лидия Корнеевна прекратила все отношения с Ивинской».

Всё это домыслы автора книги (или самой Ивинской). Вот что пишет сама Лидия Чуковская:

 

«Мы работали вместе в отделе поэзии в редакции симоновского „Нового мира“. Началось с дружбы. Кончилось – еще до ее ареста – полным отдалением с моей стороны. Ивинская, как я убедилась, не лишена доброты, но распущенность, совершенная безответственность, непривычка ни к какому труду и алчность, рождавшая ложь, – постепенно отвратили меня от нее» (Чуковская, т. 2, с. 658).

 

 

Это звучит гораздо убедительнее, чем попытка Мансурова опорочить «врага».

Книга Мансурова «Лара моего романа» - не такая уж большая, в ней чуть более 300 стр. (хотя и продаётся она втридорога — где-то за тысячу: http://www.labirint.ru/books/191823/)

 

 

Из аннотации: «В воспоминаниях Б. Мансурова содержатся поистине сенсационные сведения о судьбе уникального архива Ивинской, завещании Пастернака и сбывшихся пророчествах поэта. Для самого широкого круга любителей русской литературы».

Так что же «сенсационного» в этой широко распиаренной самим автором книге (ничьих других отзывов я о ней не нашла)? Что Лидия Чуковская на пару с Ивинской была влюблена в Пастернака и из чёрной ревности-зависти оболгала счастливую соперницу? Причём именно с того момента, когда Ивинская зачала от поэта ребёнка? Ну прямо сюжет из бразильского сериала. Интересно, найдётся хотя бы один идиот, кто поверит в эту чушь?
Книжка небольшая, но лжи в ней ну о-очень много! Я устала выписывать цитаты, которые требуют опровержения. «Ох, нелёгкая это работа — из болота тащить бегемота», как писал Корней Иванович. Искать чёрную кошку в тёмной комнате, наверняка зная, что её там нет.
И снова вспомнились слова Лидии Чуковской, которые я привожу в начале поста: «Каким же заявлением можно опровергнуть чушь? Чушь тем и сильна, что неопровержима».
И всё-таки.

 

Продолжение здесь

Не всем известная мама

Неизвестного Эрика

 

Белла Абрамовна Дижур, - по профессии биолог, доктор наук, занималась генетикой. В одном из интервью Неизвестный сказал, что родом его отец был из оренбургских казаков. Белла Дижур, мама скульптора, поправила сына: не отец, а прадед Эрнста, и был он не казак, а кантонист, то-есть еврей, мальчишкой насильно взятый на службу в николаевскую армию и «отбарабанивший» там 25 лет. Его в армии крестили, а по возвращении он получил большие права как купец 1-й гильдии.

А мама скульптора до последних своих дней (она умерла в Нью-Йорке 16 февраля 2006 года, на 103-м году жизни) писала стихи, а за одну из поэтических книг даже получила престижную американскую премию. Не каждому дано перешагнуть столетний юбилей, да и не каждому выпало жить, получив две похоронки на сына, ушедшего добровольцем на фронт в 17 лет и «посмертно» награжденного орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». (Помните? – у Вознесенского: «Лейтенант Неизвестный Эрнст, / на тысячу вёрст кругом /равнину утюжит смерть /огненным утюгом...»).

ДАЛЕЕ

Густав Климт (14 июля 1862, Баумгартен — 6 февраля 1918, Вена)

— тончайший, изумительный колорист. Сразу же стоит оговориться: вся та сувенирная туристическая продукция, на которой можно увидеть испоганенные китчевые вариации, все работы «в стиле Климта» и «под Климта», весь спектр репродукций никакого представления о светоносном даровании художника не дают.

 «Девушка в кресле».

 

Имя известного австрийского художника, графика и книжного иллюстратора Густава Климта  неразрывно связано со стилем модерн, и его картины – самое яркое его проявление. Климт был одним из самых интересных и востребованных представителей мирового изобразительного искусства. Он никогда не стремился демонстрировать публике свою исключительность. Работал он тихо, спокойно, делал только то, что считал необходимым, а, между тем, на свете было не так много мастеров, которые были бы так обласканы публикой, осыпаны заказами и не испытывали материальных затруднений. В этом одна из загадок Климта.  Читать далее

Город-герой, ключ-город, бриллиантовая столица России, ожерелье государства Российского, город русской славы, с огромным числом достопримечательностей, раскинувшийся на семи холмах: все это – Смоленск. Первые упоминания о городе встречаются уже в первых русских летописях. Был основан Смоленск в 863 году. Смоленск удивительным образом совмещает в себе многое. Его жители бережно хранят наследие прошлого и чтят традиции, но, вместе с тем, упорно работают над тем, чтобы жизнь здесь отвечала самым высоким стандартам и потребностям.