Валерия Новодворская, Ленин, Сталин, революция

...Помните, в пьесе Горького «На дне» старый Актер в жалкой ночлежке, цитируя Беранже, произносит с пафосом девиз русской интеллигенции: «Господа, если к правде святой мир дорогу найти не умеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой!»

Это очень на нас похоже. Интеллигенции мало справедливости юридического толка, то есть равенства всех перед законом, мало и гуманизма (а его было навалом в той дофевральской жизни «под гнетом» монархии).Русской интеллигенции нужна была Правда, да еще святая, да еще на этой грешной Земле. То есть утопия. Даже по Беранже к такой шикарной жизни мир дорогу найти не умел (и слава Богу, а то и эмигрировать русской интеллигенции было бы некуда). Значит, должны были найтись безумцы: меньшевики, анархисты, эсеры, которые обеспечили бы стране вместо реальной жизни хотя бы сон золотой. Хоть ненадолго. И обеспечили.

Роль Оле-Лукойе с разноцветным зонтиком и спринцовкой, полной сладкого молочка для того, чтобы слиплись веки, суждено было сыграть Керенскому. Золотой сон: республика, Учредилка, Временное правительство; барышни с красными бантами, брат царя, требующий для своего восхождения на трон мандата Учредительного Собрания; 8-часовой рабочий день, право голоса для женщин; выборы в Учредилку по партийным спискам, европейские права и свободы, – длился 8 месяцев. Почти летаргия...

Пробуждение было ужасным настолько, что мы задним числом прикидываем: а не следует ли судить судом совести и Керенского, и Блока, и Виктора Чернова, главного правого эсера, и восторженных, безумных нигилистов, которые ввергли нас в то, в чем мы родились, прожили и, скорее всего, умрем? Не преступники ли они все, включая Милюкова и Набокова?

Современники тех давних бурь, которых накрыло историческим цунами и которые обладали способностями к анализу и обобщению, поэты и историки вроде Бердяева и Каннегиссера[1], судили о восьми месяцах Утопии почти в тех же выражениях, что Беранже. Каннегиссер, чья короткая и блестящая жизнь завершилась расстрелом и чье мужество удивило даже чекистов, оставил нам четыре строчки, стоящие исторического трактата:«И возле могильного входа, в блаженном и радостном сне, мы вспомним: Россия, Свобода, Керенский на белом коне».

А на самом деле Керенский никогда к лошади даже и не подходил... Он был позер и фразер, ради красного словца и широкого жеста не пожалевший целую страну. Мягкий, интеллигентный царь[2]самоустранился с готовностью, загубив страну своей непоследовательностью.Политик-романтик, безответственный революционер и трепач, Керенский угробил Россию в силу бездарности, неумения заниматься делом и считать хотя бы на два хода вперед.Он вел себя как герой-любовник на сцене, но не смог понять и увидеть, что у его спектакля уже был режиссер!Сосредоточенный, неумолимый, лишенный жалости и эмоций, все считающий, как бездушная машина...

Спасителя для России не нашлось...Христа, если и был, то потеряли... Хотя апостолы, безусловно, были. Честно сражавшиеся и отдавшие жизнь, не уступившие, не сломленные.Такие, как тот же Леонид Каннегиссер, да и Николай Гумилев тоже, адмирал Колчак, доктор Боткин, пошедший на смерть вместе с царской семьей и своим маленьким пациентом Алексеем. Отказавшиеся сотрудничать с большевиками и погибшие в застенках ВЧК интеллигенты; офицеры, священники, верующие. Митрополит Вениамин, Любовь Новосильцева, белые офицеры, павшие в бою, а не отплывшие «за кордон», связная Белого Движения Мария Захарченко, племянница генерала Кутепова, оставившая последний патрон для себя.

Ленин

Спасителя не нашлось, а вот Антихрист был. Классный Антихрист, Демиург Ада, в который он удачно и,кажется, необратимо превратил Россию. Настолько необратимо, что над Кремлем горят красные звезды, как визитная карточка абсолютного Зла, а сам Демиург лежит почище всякого Хеопса в пирамиде на главной площади страны.

8 месяцев кадеты, октябристы из «радикалов», прогрессисты и энесы (по убеждениям левые, но по действиям безобидные народники дотеррористического периода, то есть мечтатели и донкихоты), от самого правого: князя Львова – до самого Керенского – делали вид и даже верили в то, что они чем-то управляют и что-то направляют, что они легитимны и признаны страной, что они правопреемники Госдумы. Они верили в то, что можно оседлать цунами пугачевщины ХХ века.

Но во главе этой жуткой стихии(не щадившей не только старых капитанов и их жен, но и капитанских дочек); стихии, развязавшей не без помощи социалистических «учителей» классовый террор против дворян, вообще имущих классов и сословий, да и просто против грамотных людей, стоял отнюдь не Пугачев.А стоял человек-компьютер, фанатик, умевший не увлекаться, разрушитель, движимый чувством мести и холодным пафосом утопизма.

Его враги просто жили, ситуативно барахтаясь, беспорядочно нанося удары; он же, В.Ульянов, аватара Зла, играл. Играл на всех досках сразу, не гнушаясь и краплеными картами, и переменой правил во время игры. А когда это было нужно, он смешивал фигуры, сбрасывал их с доски и бил доской по голове и гроссмейстера напротив, и зрителей, и арбитров матча.

«…Усаживаемся на самой высокой точке. Ландшафт беспредельный, неописуемая красота...Я настраиваюсь на высокий стиль и уже готова начать декламировать Шекспира, Байрона. Смотрю на Владимира Ильича: он сидит, крепко задумавшись, и вдруг выпаливает: "А здорово гадят меньшевики!"» (Эссен М. М. Встречи с Лениным накануне и в дни первой русской революции.)

Нет другой такой исторической фигуры, относительно которой так бы заблуждались современники, потомки, историки, писатели, драматурги и политики. Еще можно понять бедолаг-коммунистов (от которых генетически пошли шестидесятники), которые,попав в сталинскую печь, от горя и бедствий вообразили, что под Лениным было бы прохладнее. И тут же возник ряд мифов: о том, что Ленина извратил Сталин, о «добром дедушке Ленине», о «социализме с человеческим лицом», который он якобы планировал и в который, кажется, искренне верили Млынарж, Горби, да и сам Дубчек со товарищи. Да и теперь, пожалуй, есть некие «еврокоммунисты», и итальянские, и французские, которые продолжают верить. Сам Оруэлл верил, пока в 30-е годы, явившись спасать Испанию от Франко, не попал в лапы коммунистов, управляемых из Кремля. Прошедшие лагеря и чудом уцелевшие партийцы мечтали о том, чтобы кончилась сталинская эра и вернулись бы они к «ленинским нормам».

Сталин, конечно, монстр, но он строил свой концлагерь не на пустом месте. Ленин сделал для него вполне приличный котлован. Тот самый «Котлован» Платонова пополам с его же «Чевенгуром». Слабо было недоучке Сталину с прошлым семинариста и «бандюгана», над которым потешались ученые марксисты в Париже за незнание языков, уничтожить цивилизацию на 1/6 части суши. Сталин бы не сумел сохранить адское древо Утопии и протащить его через революцию 1905 года, войну 1914 года, Февраль, Гражданскую войну, Кронштадт, НЭП, Рапалло.Ленин был лучшим загробным учеником Макиавелли. И все теплые воспоминания о добреньком «дедушке» совершенно ложны.

«…Был правша.Слабым не был, но не был и особенно сильным. Физической работой не занимался. Вот разве на субботнике. Еще помню – починил изгородь, когда были в ссылке. На прогулках не очень быстро утомлялся. Был подвижной. Ходить предпочитал. Дома постоянно ходил по комнате, быстро из угла в угол, иногда на цыпочках "из угла в угол". Обдумывал что-нибудь. Почему на цыпочках? Думаю, отчасти, чтобы не беспокоить, в том числе в эмиграции, когда снимали комнату, не беспокоить и хозяев квартиры. Но это только отчасти. Кроме того, наверное, еще и потому, что такой быстрой бесшумной ходьбой на цыпочках создавалась еще большая сосредоточенность. Лежать определенно не любил. Скованности в движениях не было, так же, как и дрожания или судорог. Движения не мягкие, но они не были и резкими, угловатыми.
Ходил быстро. При ходьбе не покачивался и руками особенно не размахивал.
Неуклюжим не был, скорее ловкий. Беспорядочности и суетливости в движениях не было. На ногах был очень тверд».(Из ответов Н.К.Крупской на вопросы Института мозга.)

Ленин

Как это ни странно, ближе всего к правде истории сталинская баллада (им инспирированная) о двух соколах на одном дубу: «первый сокол – Ленин, другой сокол – Сталин». Сообщники, соратники. А когда первый сокол ослабел (в 1922 году), второй его заклевал. У них, стервятников, акул, грифов так принято. Закон стаи. Слабых добивают. «Письмо к съезду»– это попытка хищника послабее апеллировать к шакалам помельче, чтобы справиться с хищником-победителем. Тоже не слабый прием. Могло бы сработать, если бы Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Радек и остальные фигуранты будущих расстрельных процессов не были идиотами и навалились бы на Сталина, вернув Ленину власть.

А о смерти он не думал, как всякий атеист. И в поединке со Сталиным он отнюдь не архангел Михаил, «поборающий» Змия, Нечистого, Сатану. Ленин же сказал раз и навсегда самое худшее: «Нравственно то, что способствует победе коммунизма»... Умный циник, он не удостаивал общество лжи, он говорил правду и откровенно глумился и над гуманистами, и над Западом, и над историками.

Он всех «развел», потому что имел дело с теми, кто против него был как «плотник супротив столяра», по словам хозяина Каштанки. То есть они все оказались «лохами». В Ленине было очень мало человеческого: ни страстей, ни любви, ни детей, ни романов(не считая «желтых» сплетен об Инессе Арманд, отношения с которой были эгоистичны и мимолетны. Блажь. Отдушина).

Может,лишь юношеская любовь к брату Саше? Вряд ли...Но если все же это и так, то родственные чувствабратьев Ульяновых дорого обошлись России и человечеству: Владимир уничтожил казнившую Сашу страну, не разбирая правых и виноватых.

«…небольшого роста, плотный, короткая шея, круглое красное лицо, бороду и усы бреет, нос слегка вздернутый, острый взгляд, лысый, цвет волос – рыжий, высокий лоб, почти всегда носит на руке непромокаемую накидку...» (Из описания Ленина в ориентировке, разосланной Московским Охранным отделением для ареста Ленина в 1908 году.)

И эта эпидемия Зла, эта пандемия оказалась похуже чумы, оспы, СПИДа, «испанки». Все жертвы в Китае, Кампучии, Лаосе, все издержки испанской Смуты; бесчисленные попытки (с сотнями тысяч жертв) внедрить марксизм в Африке и Латинской Америке, половина (как минимум) ответственности за Вторую мировую; все несчастья, казни, пытки и восстания в Восточной Европе – все это мировое Зло тоже пошло-поехало от страшных талантов Владимира Ильича.

Он был настоящим Мастером Разрушения; Сталин – только его угрюмый подмастерье и кое-чего нахватавшийся ученик. Многие приемы он усвоил: хватило, чтобы «развести» Рузвельта и Черчилля, хватило на Ялту, на пакт «Молотов – Риббентроп», на интриги против «ленинской гвардии», которую он передушил, как хорек – «курей» их же руками, поодиночке. А так он тупо шел по ленинским рельсам. Много ли надо ума, чтобы в середине XXвека создать и страхом, железом, кровью держать государство, использующее методы фараонов Xв.до н. э.?

Ленин

У дьявола тоже бывают ученики с вилами и сковородками наперевес. Но ад надо построить. Так, чтобы вошедшие оставляли упованья. Чтобы «с вечностью пребывал наравне».Ленин – это было редкостное сочетание умной холодной головы, безжалостного холодного сердца и рук, которые он,в отличие от Понтия Пилата,никогда даже для вида не пытался омыть. Кем же надо быть, чтобы даже не притворяться чистеньким?Надо распять – распнем. И не скажем, что неповинны в крови праведника сего.

С 1917 года и до конца в каждой второй статье Ленина – призыв к массовому террору. Он требует крови спокойно, как колбасник, приготовляющий кровяную колбасу. И в последних своих документах он твердит все о том же, о крови и смерти. На смертном одре твердит.

Однако он считал, что убийство должно быть функциональным. Убивать же Бухарина, Троцкого, Каменева, Пятакова, Сокольникова было не в интересах революции. Личные же интересы Сталина, требовавшие истребления конкурентов, ибо иначе он не мог возвыситься, будучи последним среди равных, должны были показаться Ленину верхом глупости и бесхозяйственности. У него было другое отношение к кадрам. Стальная, гипнотическая воля, огромный интеллект, дар политика и демагога – все это делало «Ильича» непререкаемым, харизматическим лидером. До него было не достать, его было не опровергнуть. Оставалось ссылаться на его наследие, что иные убогие левые умы продолжают делать и сегодня, не найдя за без малого век более мощного авторитета.

Поэтому ересь Бухарина или Троцкого Ленину была не опасна. Он мог спокойно послушать, последнее слово было за ним. Сухой и черствый циник, прагматик до мозга костей, Ленин мог показаться близким и родным только от большой беды, в сталинских лапах. Он и детишек (показатель!) терпеть не мог,только одно у них и спрашивал: «А ты станешь настоящим большевиком?» Больше в детях этого фанатика ничего не интересовало.

«…Если слушал музыку, то на следующий день чувствовал себя плохо. Обычно уходил после первого действия. Видела раз, как они чуть не подрались с Богдановым, схватились за палки и озверело смотрят друг на друга (в особенности Ильич). Вообще был горячка.

Азарт на охоте – ползанье за утками на четвереньках. Зряшнего риска – ради риска – нет. В воду бросался первый. Ни пугливости, ни боязливости.Смел и отважен». (Из ответов Н.К.Крупской на вопросы Института мозга.)

Ленин

К несчастью, Ульянову нужна была не власть. Не власть, не деньги, не слава. Иначе он не стал бы увечить и ломать Россию, а сделался бы президентом и правил 4-5 сроков, до смерти. Ему нужно было «мысль разрешить», по Достоевскому,ему нужна была утопия. Несосчитанные десятки миллионов живых, теплых людей, которые погибли из-за него от голода, пуль, на полях Гражданской войны, в застенках, просто мешали ему строить его Чевенгур. Нет, Ленин не был садистом типа Сталина, он не наслаждался муками жертв.

Все было значительно хуже. Ленин воспринимал людей абстрактно, как некую функцию. Они ему были не интересны. Для его Утопии старое человечество, отягченное корыстью и себялюбием, не годилось. Значит – в отвал. Широкий жест экспериментатора. Ленин не был чудовищем, он был мыслящей машиной. А еще говорят, что роботы никогда не правили людьми...Вот вам вариант, задолго до Айзека Азимова, вот вам и нашествие интеллектуалов-марсиан, спокойно и без эмоций питающихся человеческой кровью.

«…Чем больше представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».(Из выступления В.И.Ленина на Политбюро 19 марта 1922 г.)

Стоит оценить то, чего достиг этот суперкомпьютер за не очень долгую жизнь. Написал кучу трудов, где изысканно высмеял и перечеркнул все человеческое, что было придумано на Земле, за нефункциональность или несоответствие его Утопии (томов 20). В остальных 30 с лишним томах он откровенно и цинично объяснил, как скрутить страну в бараний рог, и оставил практическое пособие для всех автократоров и строителей тоталитарного государства (как для прихода к власти, так и потом).

Ленин создал партию-фалангу, партию-нож, которая должна была мягко войти(как в масло) в любое общество и уничтожить «буржуазную» цивилизацию. На Ленине оправдалось шуточное изречение философа и юмориста Феликса Кривова: «Там, где не справятся Гог и Магог, нужен один демагог».

Он, в отличие от Николая II, Гумилева и других романтиков, прекрасно понимал, к чему приведет война. Он был, наверное, лучшим провокатором в истории планеты. Что «империалистическая» война будет превращена его партией в гражданскую, он сразу понял. А должен был предвидеть царь.

И вся военная и пропагандистская машина Империи проиграла злой воле одного человека, потому что этот человек понимал реальность и умел приноровиться к ней! Он знал и про бесперспективность этой войны, и прото, что французы воспользуются «русскими баранами» для своих целей, и про разлагающее действие окопов, и про страшную силу винтовки в руках вчерашнего крестьянина.

И когда это понадобилось, Ленин, не понимавший даже смысла слов «честь» и «Родина», легко воспользовался разработками Генштаба (уже немецкого) и, обведя вокруг пальца и немцев, с комфортом приехал в Россию в пломбированном вагоне (а денег они ему сколько надавали!).Большевики одни высказались против войны (и хотя по диким мотивам, но оказались правы). И когда война надоела народу до чертиков, комми обещали мир (а кадеты, октябристы и Временное правительство не догадались и все тянули волынку про «верность союзникам»).

«…Власть большевиков в Москве поддерживается, главным образом, латышскими батальонами...Я все еще стараюсь противодействовать усилиям союзников и поддерживаю большевиков. Однако я был бы признателен за получение инструкции насчет того, оправдывает ли общее положение трату больших сумм в наших интересах?» (Из писем посла Германии графа фон Мирбаха канцлеру Бетману-Гольвегу и министру иностранных дел фон Кюльманну.)

«…Пожалуйста, тратьте большие суммы, так как весьма в наших интересах, чтобы большевики оставались у власти. Фонды Рицлера в вашем распоряжении. Если нужны еще деньги, пожалуйста, телеграфируйте сколько».(Из ответа фон Кюльмана фон Мирбаху.)

Ленин

Апрельские тезисы – это была огромная дерзость и Октябрьский переворот – тоже. По сути, это был блеф. Но противники были плохие игроки, и никакая карта им помочь не могла. И Ленин сорвал банк. Он знал, что сорвет. Он видел, что страну некому защищать. И все 8 месяцев он создавал силовые структуры (Красная гвардия, Советы солдатских и матросских депутатов, а Рабочие и Крестьянские Совдепы – в запасе, но ведь и они давно были при винтовках, это за четыре-то года войны!).

Что мог противопоставить ему Керенский, правивший в пределах Зимнего Дворца? Речи на митингах? Ха-ха. На насилие надо было ответить насилием, и залить этот вулкан мятежа и бунта можно было только кровью. Большой кровью. Сами виноваты. Монархию рано было отвергать. Хотя бы конституционную.

Корнилов был единственным решением. Он бы усмирил. У него были и армия (и воля тоже играла не последнюю роль), и способности вождя, и желание предвосхитить большевистский удар. Но Керенский хотел остаться чистеньким и побоялся замарать ручки. И, проиграв страну, кинулся спасать свою личную жизнь и писать мемуары. Это уже было непростительно.

Поле битвы осталось за Лениным. Чем же он взял? В самом Ленине не было ни одной национальной традиции:ни славянской, ни скандинавской, ни Дикого Поля, ни ордынской, ни византийской. Чистый человек invitro. А на страну он бросил дикие силы и разнузданную мощь двух кочевнических, хищнических традиций: Дикого Поля и Ордынской.

Бродяги, алкаши, люмпены, бандиты, уголовники, идейные анархисты, поэты бунта вроде Багрицкого, сельские батраки, лодыри (будущие комбеды), неудачники – вся эта армия была поставлена Лениным под ружье (и их было не «Двенадцать», а больше) и брошена против людей работящих, зажиточных и успешных.

Страшны силы распада и аннигиляции, но Ленин сумел управиться с этой опасной стихией, нейтрализовав лживыми посулами интеллигенцию и даже заставив этих безответственных идеалистов работать на себя (Маяковский, Есенин, Багрицкий; масса художников и архитекторов; отчасти даже Блок и Грин, а до этого Леонид Андреев и Максим Горький).

Дать чужую землю крестьянам, а потом отобрать у них в ходе продразверстки последнее зерно; отдать немцам Украину (предав украинских товарищей), но заключить Брестский мир; измордовать независимую Грузию (с 1918 по 1921 год!), но втащить ее в СССР, а Польшу и Финляндию отпустить, потому что этот кусок было не проглотить: «панская» Польша побила Тухачевского и его свору.

В этих парадоксах весь Ленин. Релятивист и реалист, но все в целях сохранения Утопии. А если люди не могут стать ангелами, то надо отрубить им ноги: авось полетят, от корысти и частной собственности отвыкнут. Не полетели, стали уродами, инвалидами, до сих пор на обрубках ползают. В мире, созданном Антихристом, иначе не бывает. Политический и социальный геноцид стал практикой, бытом России.

«…Речи о равенстве, свободе и демократии в нынешней обстановке – чепуха...Я уже в 1918 году указывал на необходимость единоличия, необходимость признания диктаторских полномочий одного лица с точки зрения проведения советской идеи. Все фразы о равноправии – вздор».(В.И.Ленин. Собр. Соч. т.30.)

Взяли только 25% в Учредилке? Снимем караул, сами разойдутся. А назавтра повесить на дверь Таврического дворца замок. Постоят и уйдут. Демонстрацию – расстрелять. Сотнями тысяч расстреливать ученых, студентов, предпринимателей, землевладельцев, банкиров, зажиточных крестьян и просто инакомыслящих. За чай с печеньем и разговоры, как Таганцева и его «заговорщиков». Истреблять монахов и священников (конкуренты в ловле душ!) под корень, баржи с офицерами топить в Белом море. Чисто марсианские масштабы истребления земной жизни. Если кто не успел убежать или опоздал на философский пароход. Кто не спрятался, он не виноват. Рабочие, крестьяне и попутчики из интеллигенции победнее (учителя, врачи, инженеры, ученые, словом, «спецы») могли еще пожить. Если приспособились и согласились работать на победителей.

«…Надо тотчас провести массовый террор, расстрелять и вывести сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.п. Ни минуты промедления. Надо действовать во всю; массовые обыски. Расстрелы за хранение оружия. Массовый вывоз меньшевиков и ненадежных». (В.И.Ленин. Собр. Соч. т. 35)

«…Суд должен не устранить террор, обещать это было бы самообманом и обманом, а обеспечить и узаконить его принципиально, ясно, без фальшии без прикрас». (В.И.Ленин. Собр. Соч. т. 27)

«…Необходимо провести массовый беспощадный террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь...»(В.И.Ленин. Собр. Соч. т. 29.)

Ленин

Что такое был НЭП? Нет, военный коммунизм, конечно, – это идеал. Но страна не потянула на идеал, Кронштадт («братишки» восстали!) был последним звонком. И Ленин понял: их скинут. Надо извернуться, обмануть, пусть будущие жертвы накормят и оденут своих палачей.

И ведь захотели поверить (вопреки ленинским статьям о продолжении террора и «временном отступлении»), и поверили, и впряглись. Спасли большевикам власть, накормили, и одели, и обули. Что жажда жизни и нежелание бороться за достойную жизнь делают!

Накопили резервы и для будущей индустриализации (продавать все зерно до последнего и менять на станки), и для коллективизации (а откуда бы в колхозах взялись скот и инвентарь, да и кое-какое посевное зерно и хаты для сельсоветов, если бы все это не отняли у законных хозяев в ходе «раскулачки»?).Это на тему известного анекдота «Приносить веревку с собой или там выдадут?» У кого не было – выдали; у кого была – с собой принес. Ленин организовал новое монгольское иго, новый половецкий полон. Только вместо копий, стрел и сабель – маузеры, пулеметы «Максим» и газы, которыми Тухачевский травил крестьян.

Число «Зверя» оказалось вовсе не «666», а «1917»[3]. И я не верю, что если бы Ленин пожил еще, мы избежали бы тоталитарного сталинского варианта. Когда в 1928 году возникли «ножницы» между рентабельным сельским хозяйством и убыточной государственной промышленностью, а крестьяне отказались продавать государству хлеб, ибо оно не давало товаров, было только два варианта. Первый: раскулачивать, запугивать, добивать, чтобы рады были, что не в ГУЛАГе, а в ГУЛАГе радовались пайке;ломать жизнь до основ, чтобы стереть даже память.

Это сделает Сталин. И Ленин сделал бы. Потому что второй вариант таков: отпустить и промышленность. Приватизация. Нэпманы у руля. А самим уйти. Если страна сама себя кормит, если есть собственники, никто не будет терпеть комиссаров. Кому они нужны? Ленин не вернул бы жизнь назад. Фанатики на это не идут. Такого не бывает.

Ленин предусмотрел все: он создал постмодернистскую Инквизицию – ВЧК[4], психологию осажденной крепости, вечные поиски(а если не находишь, то и создание) врагов, зомбирование, программирование на Зло и Абсурд, новую арифметику(2x2=5)... Мясорубка, которую нельзя остановить, не разнеся ее в клочья. Перемалывающая даже тех, кто крутит ручку.

Ленин разобрался даже с Западом. Всех развел, и немцы после Рапалло признали СССР, и бизнес стал хватать концессии (потом будет считать убытки). Железная ленинская формула: «Они не только продадут нам ту веревку, на которой мы их же повесим, они дадут нам ее в кредит».

Ленин позволил себе все, даже пытки в чрезвычайках, даже ад на Соловках. И все сошло с рук. И умер в своей постели.

Он отбросил Россию в третье тысячелетие до рождества Христова. С пирамидами, живым богом – фараоном, рабством и презрением к обычным людям. И, положа руку на сердце, можем ли мы сказать, что мы избавились от Ленина в нем, в своем сердце? Я иногда вспоминаю эту песню. Песню, которая казалась всем такой обычной и которая звучит теперь столь зловеще:

День за днем идут года

Зори новых поколений, –

Но никто и никогда

Не забудет имя ЛЕНИН.

Ленин всегда живой,

Ленин всегда с тобой –

В горе, в надежде и радости.

Ленин в твоей весне,

В каждом счастливом дне,

Ленин в тебе и во мне!



Будь он проклят.



Опубликовано в журнале "Медведь" №96, 2006

[1]Леонид Каннегиссер – поэт-социалист, убивший чекиста Урицкого в Питере, где тот играл роль Дзержинского местного разлива.

[2]И, заметим, не очень умный и дальновидный.

[3]Интересно, что 6+6+6 = 1+9+1+7 = 18.

[4]Забавно, как сегодня нынешние силовики молятся на бюстики Дзержинского и называют себя «чекистами», не понимая, что это синоним слова «палач».


1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.

16.07.2013
автор: Валерия Новодворская



Ну вот и кончились дедовские имения, поля, луга, дубравы, Герасимы вместе с Муму, фонтаны и пруды, золотые рыбки, надменный, нездешний вызов мраморных колонн и портиков, нарядная, талантливая праздность. Мы спускаемся с аристократических вершин на грешную разночинскую землю. Такого с нами еще не случалось.

Диссидентский опыт Достоевского слишком рано вырвал его из социума, задолго до того, как он успел приобрести статус. И – кончилась былая скромная жизнь, жизнь сына лекаря, в перспективе студента. Началась совсем другая, яркая, жизнь мученика и триумфатора. А статус раскаявшегося каторжника остался при нем до гроба. Что необыкновенно авантажно сочеталось со статусом литератора, властителя дум, пророка.

С Антоном Павловичем Чеховым мы хлебнем обыкновенной, затоптанной, заплеванной, приземленной человеческой жизни. Мы хлебнем и затрещин, и пинков, и плевков, и совершенно неромантической, постыдной бедности. И этот страстный и страстной путь, путь из разночинцев в интеллигенты, Антон Павлович Чехов пройдет до конца – вместе со всей страной, чье нормальное состояние – погибель, и которую от этого вечно должен был кто-нибудь спасать. И вместе с сословием, которое, выйдя из разночинцев и едва успев обеспечить себе кусок хлеба с маслом и образование, заболело душевно и долгим искусом и бдением у постели России обеспечило себе и справедливые проклятия потомков, и благословение Отечества. Да и время позднее на дворе, 1860 г. Маленький Антон – ровесник Великих реформ, они станут расти вместе, и будет уже земство, и не будет крепостных; самые главные несправедливости будут разрешены, и можно будет уйти домой, в частную жизнь и там покопаться. Вот только частная жизнь self-made интеллигенции окажется не очень-то счастливой.

С 1860 г. по 1904-й – эти 44 года чеховской жизни были самыми мирными, самыми беспечальными, самыми сытыми и комфортными в бурной действительности вечно мятущейся России. Безвременье – это же счастье. Смолкают трубы, стихает топот эпох, уходят в конюшню пожевать овса кони Апокалипсиса, а Всадники спешиваются, идут в трактир, пьют и закусывают и ни к кому не пристают до следующей побудки. До 1905 года.

Так на что же Чехов и его поколение потратили эту краткую передышку, этот отпуск, данный Временем? На страдания, конечно, ибо удел интеллигенции и ее предназначение – страдать. Волга впадает в Каспийское море, лошадь кушает овес и сено, и ведь это чеховский учитель словесности из одноименной повести захлебнется пошлостью и обыденностью этих фраз, и ему захочется бежать туда, где, может быть, Волга впадает в Тихий океан, а лошадь кушает котлеты и бараний бок с кашей.

В жизни Антона Павловича было много мысли и боли, но крайне мало событий. Семья была многодетная, небогатая, самая «пошлая» и «мещанская»: отец Чехова, купец жалкой третьей гильдии, держал бакалейную лавку. Он отдал сына в классическую гимназию, но заставлял помогать в лавке; Антоше же это было в тягость, и он страстно возненавидел эту часть рыночной экономики: торговлю. Таганрог – городишко пыльный и заплесневевший, и именно с него списана прокисшая чеховская провинция. Гимназист отсылает свои пока еще юмористические, но уже полные желчи скетчи и фельетоны в столичные юмористические журналы. Еще одна роль интеллигента: соглядатай, провокатор, изгой, он должен «бичевать нравы» и идти против течения, то есть против жизни, против ее конформизма и самодовольства.

Продолжение -здесь:
http://www.medved-magazine.ru/articles/Skromnoe_ob...dvorskaya_o_Chekhove.2696.html

Валерия Новодворская, история, Русь, Иван III

Необходимость – жесткая, бездушная, государственная необходимость выживания и самоопределения Руси, ее позиционирования перед лицом как вечно опасной, агрессивной Степи, так и перед лицом уходящего вперед, за горизонт, Запада, скручивала и ломала княжества и города.Киевская Русь становилась воспоминанием, легендой, золотым несбыточным сном.

От московских Даниловичей XIV века до великого князя Ивана III XV века пройдет полтора столетия. За это время много крови и много воды утечет…пока еще не в подземелья Лубянки, о чем знает XX век, но в другие московские подземелья, достаточно мрачные, где уже завелись застенки и заплечных дел мастера.

Ордынская традиция цвела пышным цветом: на гуманной некогда Славянской Руси уже применяли пытки и построили множество темниц. Причем не где-нибудь в медвежьих углах, а в Москве, которая почти задушила в теплых братских объятиях все области и княжества, уже не смевшие на деле пользоваться оставшейся у них dejureсвободой. После Твери и присоединения Ярославля в 1463 году все были ученые и все понимали, что конфедерация у них – управляемая, и дифференциация управляемая, и суверенитет управляемый. Регионы, или княжества, становились слишком бедными, чтобы конкурировать с богатой и сильной Москвой. Эффективность Руси, ее конкурентоспособность, которая базировалась на «внутрикняжественной», межрегиональной конкуренции между Псковом и Тверью, Черниговом и Владимиром, Суздалем и Москвой, кончилась. Москва сгребла к себе в закрома лучших ремесленников, купцов, художников, кондотьеров (воины-наемники). Собственно, у Ивана III уже не было дружины. У него была армия, регулярная, хорошо обученная, дисциплинированная, несвободная и ненавидящая свободу. Рабы чувствуют себя комфортно, когда рабство становится не случайностью, а государственным институтом, не эпизодом, а правилом. У полудохлых княжеств, имевших независимости не больше, чем страны Варшавского Договора имели ее на фоне СССР, не было средств предложить такие же зарплаты, доходы, которые предлагала Москва. А когда нет возможности привлечь мозги, лучшие кадры и инвестиции, тогда начинается экономический упадок и остается одно: торговать сырьем. В XVвеке торговали мехами – валютой Руси, пенькой, дегтем, лесом, рыбой, икрой. А из Москвы уже нельзя было открепиться. После того как знаменитый Дмитрий Донской за 2 года до Куликова поля, в 1378 году, казнил боярина Ивана Вельяминова за намерение взять открепительный талон и трудоустроиться в другом княжестве, «отъезд» из Москвы даже ее элиты стал рассматриваться как государственная измена (со вполне советскими санкциями). Никто не мог покинуть эту новую «черту оседлости», и, значит, великому князю не было нужды напрягаться и стараться удерживать элиту и средний класс мудростью, славой, деньгами, хорошим менеджментом и офшорными льготами. Можно было вкладывать деньги в силовиков, чтобы что-нибудь у кого-нибудь еще отнять и увезти, и ничего самостоятельно не придумывать. В XV веке стало ясно: гибкий и четкий механизм политической и экономической конкуренции разладился, и отныне Москва будет тоже жить вывозом сырья и отчасти грабежами: ведь у полусвободных княжеств можно было отнять казну, ценности, накопленные украшения и золото с серебром. Военная добыча пополняла московские фонды, нашу будущую Грановитую палату, коллекцию чужих колоколов и наши иконостасы (ведь и редкие, самые лучшие иконы обдирали и тащили к себе московские победители). Так что напрасно Михаил Швыдкой пытался вернуть назад смародерствованные нами в Германии в 1945 году картины. Здесь не отдают, здесь только берут. И коли что с возу упало, значит, пропало.


Продолжение -здесь:
http://www.medved-magazine.ru/articles/Posledniy_d...leriya_Novodvorskaya.2788.html

автор: Евгений Додолев


Тэги:
Евгений Додолев, Константин Эрнст, Андрей Макаревич, Александр Любимов, Наталья Негода

Фото из архива автора

Дружба — понятие историческое. В том смысле, что, проходя сквозь историю (построения бизнеса, или карьеры, или даже целой страны с ее новыми чертами и стилем жизни), дружба становится совершенно другим понятием. Какими мы были двадцать или даже тридцать лет назад? Что в нас осталось от тех людей, предположим, 1989 года? А что исчезло навсегда? Об этом очерк известного московского журналиста Евгения Додолева.


НЕБОЛЬШОЙ ОАЗИС В БОЛЬШОЙ ДЕРЖАВЕ

«В каждой шутке есть доля шутки», – добавляю я, упоминая о Константине Львовиче Эрнсте как о самом значительном своем телевизионном достижении. И еще вспоминаю игривые вирши Андрея Макаревича: «В этом мире случайностей нет и крайне редки совпаденья». Костя с раннего детства мечтал снимать кино. Но стал ТВ-боссом и ТВ-мастером. Так совпало. Потому что в середине восьмидесятых нас познакомила Наташа Макаревич, младшая сестра основателя «Машины времени», который жил тогда в одном дворе с Константином. Я, в свою очередь, познакомил Костю с Александром Любимовым. И оказался Эрнст в «Останкино»…

Весь наш нынешний истеблишмент родом из Питера. И руководитель самого могущественного отечественного телеканала в своих интервью тоже любит пробросить, что, мол, вырос на Восьмой линии Васильевского острова. Ну так и есть. Рос. И вырос. Стал Большим.

Только он такой же ленинградец, как, например, рожденный в СССР Юрий Шевчук. Потому что родился-то будущий матадор российского ТВ в хрущевке на «Соколе», в семье перспективного сельхозвельможи Льва Константиновича Эрнста. Назвали его Костей в честь дедушки. Потом отца, профессора Эрнста, перевели в Ленинград. А когда в восьмидесятые его в очередной раз повысили и он стал вице-президентом ВАСХНИЛ, семья переехала в белокаменную и Костя вновь стал москвичом.

Рассказывая мне о новичке в нашей тогдашней компании, Наташа категорично заявила: «Ну с этим ты точно не сойдешься. Совсем вы разные. Вам даже поговорить не о чем будет».

Угу. Закончили мы этот день на Костиной кухне в компании его подружек. Через неделю мы с ним вдвоем уехали. Каникулярничать в Крым. В незабвенный Никитский ботанический сад, где на территории благоухающего заповедника в ту пору располагался уникальный мини-пансионат для сельхозакадемиков, и, естественно, Костин отец, второй человек в академии, имел возможность переруливать свою квоту на единственное чадо.

Райский оазис в бумагах ВАСХНИЛ, по всей видимости, числился как полигон для выращивания чудесных мегаперсиков, кража коих из-под носа недокормленных сторожевых овчарок и вооруженных дробовиками пьяниц охранников была одним (но, увы, не единственным) из наших экстремальных крымских развлечений. И ездили мы туда до тех пор, пока не рухнула страна, в которой только и возможно было существование столь нерентабельных и по-пелевински невероятных заведений, как дом отдыха в Никитском саду.

Эрнст был мастером ситуации, он умел администрировать отношения даже в масштабе застолья. Никто не роптал

Ночные набеги утилитарной основы не имели. Кормили академиков в приватной столовке не то чтобы изысканно, но вполне по советским меркам деликатесно. Сельхозэлита гурманствовала по чину и профилю своего позиционирования, так что витаминов и калорий хватало. Кражи носили исключительно спортивный характер: бесплатный аттракцион с умеренным риском получить порцию дроби или укус разъяренного пса.

Во время дневной прогулки, возвращаясь из сельского магазинчика с бутылками приторной «Изабеллы» вдоль периметра секретного лабораторного сада, мы находили «точку входа» – место, которое казалось подходящим для персик-авантюры.

Отправлялись на «жатву» после полуночного купания в запретной зоне на мысе Монтедор. Плескание в темноте, с одной стороны, вымывало хмель, а с другой, учитывая безрассудное ныряние среди хищно отточенных скал заповедника, – поднимало уровень адреналина на «операционный уровень».
Продолжение можно прочесть здесь:
http://www.medved-magazine.ru/articles/article_161.html

Сергей Сергеевич жил себе и не мучился.

Крепкий мужчина после сорока, у него еще ничего не болело. Спортом он не занимался. Выпивал, как правило, только в пятницу, но иногда и в среду, четверг и понедельник, много не пил, так, двести-триста водочки с пивом было его нормой. По его теории, пить пиво с водкой правильно потому, что пиво дает стремительный результат, выступает как ускоритель, но и выводит алкоголь быстро. А работал С.С. вице-президентом банка по связям с госорганами, т.е. выпивая с чиновниками, он коррумпировал их по мере возможности.

Платили ему хорошо. Не олигарх, конечно, но конверт он получал очень пухлый, а еще бонус, соцпакет и карту на представительские расходы. Единственным неудобством была сама работа – т.е. ежедневные обеды и ужины с нужными людьми. Иногда ему даже казалось, что он стал машиной для переработки деликатесов. С.С. любил водочку, селедочку, огурец и котлеты, а вот суши, устриц, омаров и прочих лангустинов он твердо, в отличие от своих клиентов, ненавидел.

С женским полом С.С. был в состоянии полного и мирного сосуществования. Жену любил, но спал в кабинете уже лет пять. Иногда посещал с партнерами сауны, где можно было получить полный пакет интим-услуг и оплатить это с корпоративной карты. Ну а любви или хотя бы серьезного романа он категорически не ждал, из-за хлопотности процесса. Хотя легкие романы у С.С., конечно, случались. Любимым контингентом были секретарши его руководителей, отношения с ними складывались легко, они все любили дорогие рестораны, куда их не водили кавалеры, и мелкие подарки (типа трусов «Ла Перла», с последующей примеркой, или новый мобильный). Размышляя о своей тяге к секретаршам, он пришел к выводу, что, используя их по назначению, он получал как бы дополнительный бонус в виде того, что он таким способом имел еще и начальников своих. Пустячок, а приятно…

В какой-то поездке в очередной филиал он познакомился в ресторане с девушкой Машей. С.С. в тот вечер не скучал, он любил один посидеть за выпивкой, без разговоров. Машу он приметил сразу, было в ней что-то яркое, хотя тип ее был не его. Ему нравились невысокие брюнетки с большой грудью и попой стульчиком. А вот Маша была блондинкой без груди, со спортивной фигурой с тяжелыми ногами, раскачанными при езде на велосипеде или коньках. Смотрела она прямо, без кокетства и ужимок, выпивала аккуратно, пластика ее рук радовала естественностью, а отсутствие выпендрежа в одежде и косметике говорило о том, что девушка психически здорова и не закомплексована. Ресторан был приличным, музыканты играли крепко и пели весь набор русского шансона с энтузиазмом. С.С. танцевать не любил, живот и потеря квалификации не поднимала его от стола уже много лет – выглядеть, как Богатырев в «Родне», ему не хотелось. И тут он решил совершить поступок удивительной креативности – спеть со сцены песню Лозы «Плот», слова которой знал смолоду, а петь любил и умел.

Быстро договорившись с музыкантами, он запел и заметил, что Маша обернулась и слушала с широко раскрытыми глазами. После первой песни пришел успех, видимо, страсть прорвалась наружу, по просьбе гостей С.С. спел для Маши «Листья желтые» и «Таганку» и понял, что у него есть свой «зритель».

Через десять минут объявили «белый танец» и С.С. загадал, что если Маша его пригласит (а он этого страстно хотел), то он бросится в пляс несмотря ни на что. Он зажмурился и тут же ощутил на своем плече чью-то мягкую руку, а голос с легкой хрипотцой позвал его в круг. Сам танец он не помнил, только чувствовал ее крепкие и нежные объятия. Он вспотел, нес ей какую-то чепуху, она почему-то смеялась, запрокидывая голову, шея ее была вся в красных пятнах, волнение ее он чувствовал всеми своими органами. Слияние двух лун произошло одномоментно. Танго закончилось, компания Маши переезжала в ночной клуб добавить огня, С.С. попрощался с девушкой, телефон не взял, поскольку утром уезжал в Москву, а пригласить в номер не решился, боясь отказа. Самолюбия ему смолоду было не занимать.

Уже в самолете С.С. почувствовал, как ему жалко терять это знакомство. Маша не вышла из головы и на следующий день. Будучи человеком твердым, С.С. решил найти ее в чужом городе, имея в арсенале только имя и род ее занятий. Двадцать телефонных звонков, и вот телефон Маши на столе. Короткий перекур – и голос Маши в трубке. Напомнив ей о вчерашнем танце, он почувствовал, что омерзения у нее он не вызывает, а следующие десять минут разговора убедили, что надо развивать успех.

Теперь он звонил ей по несколько раз в день, иногда после водочки пел ей в трубку песни, в общем, вел себя не по возрасту и зрелому уму. Через свою структуру он передал девушке мобильный телефон для спецконтактов в любое время. Он убедил Машу прилететь к нему на выходные, и она согласилась без условий.

В дорогом пансионате, где его знали как друга директора, он взял двухкомнатный номер с двумя кроватями и общей гостиной, С.С. давал этим понять, что секс не главная его цель, хотя подарок говорил об обратном. Вот такой дуализм с фрейдистской подоплекой.

На вечер была запланированная баня, что слегка взволновало С.С. – все-таки баня не оперный театр, надо будет раздеться, а фигурой он был своей всегда недоволен. Но все прошло неплохо, без происшествий, С.С. обратил внимание, что Маша не осматривает его с подозрением, а наоборот, оказалось, что ей нравится, как выглядят бывшие борцы. После бани в номер принесли ужин, они пили, много смеялись, С.С. рассказал о себе, почти не скрывая ничего. Маша тоже простодушно поведала о маме, папе и кавалере Пете, который около нее уже четыре года, она привыкла к нему, но не любит, иногда спит с ним без особого удовольствия, замуж не хочет. Меж тем после бани и ужина ему захотелось спать, и они разошлись по комнатам.

Утром, после пьянки, он всегда был мрачным, неразговорчивым и долго входил в ритм дня. Маша спала, накрывшись с головой, безмятежно, одеяло немного сползло. С.С. увидел ее крепкий зад и ногу, она была гладкой, без растительности, с крупной ступней, тщательно обработанной в салоне. Долго стоял под душем, долго брился, делал это очень старательно. Она, проснувшись, вела себя очень естественно, не смущалась своей ненакрахмаленности, быстро приняла душ и вышла в халате на завтрак. Через пару часов она уезжала – решили быть в номере. Маша пила чай, не болтала, С.С. тоже молчал, смело гладил ее по голове – вот и вся эротика романтической встречи. Она уехала, С.С. вернулся домой, заперся в кабинете и стал ждать, когда она приземлится и можно будет услышать ее голос. Картинка с ее лицом в голове не проходила. Видео было, а звука не было. Прошел уже час после прилета – телефон молчал, два часа – телефон молчал, он стал лихорадочно звонить в аэропорт, со страхом думая об ужасном. Но самолет успешно прилетел, он позвонил ей домой, дома ответили, что ее нет, будет завтра. Телефон молчал, всю ночь он не спал, рисовал страшные картины, дождавшись утра, позвонил ей на работу, услышал ее голос и вместо облегчения начал орать. На том конце провода были не готовы к такому повороту и после небольшой паузы ответили громко и отчетливо – «пошел ты на хрен, чего орешь». Это его как-то успокоило. После сумбурных объяснений выяснилось, что Маша была у подруги, телефон забыла включить, соответственно отзвонить тоже забыла, была в ней, оказывается, юношеская нечуткость.

С.С. поехал на работу, поболтался там и решил выехать в выходные с Машей в Будапешт. Визы не надо, еда хорошая – почти Европа. Опять позвонил Маше, предложил – ей понравилось, она в Будапеште не была. В пятницу вечером они встретились в Шереметьево, быстро прошли формальности, С.С. выпил пару рюмок, а Маша купила какое-то говно в дьюти-фри. В самолете сидели рядом для близости, и близость была школьной. Он трогал ее, она тоже – сплошное электричество. Гостиница была хорошей, кровать одна, быстрый совместный душ – и уже без всяких прелюдий естественно произошло то, чего оба они страстно желали. Потом началось путешествие по большому кругу. Ресторан на Дунае, суп-гуляш в железном котелке, гусиная печень и много-много водки, потом – казино, где Маша ставила с восторгом и явным удовольствием. Она орала на дилеров, била копытами, С.С. смотрел на нее, радостную и возбужденную, и был счастлив. В пять часов утра уставшие, но довольные, они вернулись домой, и замертво упали в постель без сил. Потом был еще целый божественный день и еще одна ночь, они не разлучались, были рядом все сутки.

Через несколько дней после возвращения Маша позвонила С.С. и сообщила, что приезжает в Москву на выставку и десять дней будет здесь. Новость была оглушительной. Предвкушая встречу, С.С. спланировал все по-взрослому, снял номер в «Паласе» на десять дней, а дома сообщил о длительной поездке в составе делегации банка. Собрал вещи и переехал в «Палас», где зажил с Машей на полную катушку.

Днем она была на выставке, зато вечером и ночами она принадлежала ему. Он радостно делился с ней всем, чем мог и умел. Кормил ее всегда в новых местах, покупал ей книги (она в этом плане была стерильна), ходил с ней в кино, в караоке-бар и казино каждый день, где оба радовались, выигрывая, и бесились в проигрыше. Много лежали, узнавая друг друга. С.С. чувствовал себя хорошо, и количество секса, получаемого в таком количестве, только его окрыляло. Все было так хорошо, что от счастья становилось страшно.

За день до отъезда С.С. не пошел на работу и ждал в гостинице свою девочку с легким нетерпением. Чтобы время шло быстрее, он спустился в ресторан слегка выпить и скоротать время. В холле он наткнулся на знакомую секретаршу, перешедшую в другую контору. Воспоминания о ней остались приятные, и он позвал ее перекусить в ресторан – она всегда любила покушать даже про запас, выбирала долго, хотела всего и много. Выпивая с ней и болтая ни о чем, он неожиданно потерял бдительность и напился. Телефон звонил, он не слышал, телефон брала бывшая знакомая и из вредности говорила Маше, что С.С. занят, подойти не может. Сколько длилось это, С.С. не помнил, когда он пошел отлить, он заметил в холле Машу, которая с хмурым лицом пила чай и смотрела на него бешеными глазами. Она, оказывается, наблюдала за ним и этой сукой, но подойти не желала. С.С. что-то объяснял ей, говорил, что эта баба ему никто, но голова его работала не очень. Он вернулся к столу, чтобы рассчитаться, но как-то завяз за столом, телефон звонил, тварь опять говорила Маше неприятные слова, все шло не так. В конце концов, Маша подошла к столу, взяла С.С. за рукав и стала уводить его в номер. В номере он заснул по пьяной привычке и когда проснулся в два часа ночи, он увидел Машу, которая пила вино и плакала. Он не любил плачущих женщин и начал орать на нее, что она дура, что та тварь ему никто, что он любит ее и все подозрения глупы и если она не понимает его души, то пусть валит откуда пришла. Маша быстро собрала вещи и пошла к двери на выход, С.С. не удерживал ее. Она ушла, он лег спать.

Проснувшись уже утром, он с ужасом понял, что сделал, и ей стал звонить, но телефон не отвечал. Вернувшись домой с подарками, купленными по дороге из гостиницы, он заперся у себя в кабинете и звонил, звонил, звонил, но абонент был недоступен. Весь день телефон Маши молчал и только вечером раздался звонок, и родной голос сказал «это я». С.С. стал говорить срывающимся голосом, что он мудак, что все не так, что он скучает и готов приехать к ней хоть сейчас. Что-то растаяло в воздухе, и погода в их совместном мире заладилась, как бывает только после грозы или страшного ливня. Она тоже ругала себя за несдержанность, но это было уже неважно. Они перезванивались ежечасно, шептали друг другу слова на птичьем языке, понятном только им, строили совместные планы…

Как-то так получилось, что С.С. пообещал Маше поехать с ней в горы на лыжах, которые он совсем не признавал. Обещать было, конечно, глупо, дома его бы совсем не поняли… Он начал с трудом объяснять, почему не может поехать, обещал придумать что-нибудь потом, на старый Новый год. Но Маша решила планов не менять и поехать с подругой на неделю в горы, а по программе, нарисованной С.С., действовать уже потом.

Она позвонила ему по прилету, рассказала, как провела день, целовала его в трубку. На следующий день была какая-то суета, дел не было, он выпил, и, когда ехал домой, позвонил Маше. Что-то в ее голосе ему сильно не понравилось, это была Маша, но не наша. Разговор получился коротким и очень скованным, как бы под контролем. Он позвонил еще раз и стал требовать объяснений. Его убило, что он услышал. Маша зомбированным металлическим голосом сказала, что они должны расстаться, она встретила человека, который предложил ей выйти за него замуж, уехать в Италию, и это будет хороший выход для всех нас. С.С., не веря своим ушам, стал орать, что она тварь, что она не может с ним так поступать, что это невыносимо, но голос на той стороне был холоден и непробиваем.

С.С. был растерян, черная туча висела в его голове, он все звонил, орал, выбирал самые отвратительные и мерзкие слова, плакал. Она выключила телефон, а он пришел домой. Жена была на даче. С.С. выпил с ходу бутылку любимого «Русского стандарта» – без пива и закуски – и сидел молча за столом, набирая и набирая Машин номер, но абонент был недоступен. Он пытался объяснить себе, почему его любимая девочка так с ним поступила, но не смог.

В последующие дни он не спал, играл, ходил в притон, где девушка, которая должна была своей любовью вылечить его от боли, слушала его бред про дрянь, что бросила его, зачеркнула его жизнь, убила его. Приезжал домой под утро, опять пил, и звонил, звонил, звонил. О своем горе он разговаривал со всеми – дилерами, барменами, официантами, нищими, старыми любовницами, они все звонили ей со своих телефонов, посылали ей сообщения – но Машин телефон молчал. На третьи сутки он решил найти отель, где она должна была жить – где конкретно, он не знал, – ночью он приехал в интернет-кафе и стал изучать все места, где катаются на лыжах в Турции – к удивлению, их оказалось немало, поиски были безрезультатными…

Меж тем до формального приезда Маши остались сутки, нужно было что-то делать, но что – уму непостижимо. С.С. решил пойти в Сандуновские бани вернуть себе человеческий облик, пригласив с собой профессиональную массажистку тайской национальности. Тайка была маленькая, коротконогая, но с огромным достоинством – она не знала русского, а по-английски С.С. мог заказывать только еду, такси и кока-колу. В бане тайка помыла С.С., как мама в корыте в раннем детстве, побрила трехдневную щетину, долго делала усмиряющий гнев массаж, потом за умеренный бонус сотворила минет с одновременным массажем предстательной железы. Для С.С. это явилось неожиданностью, но в этот период новое ощущение было не ко времени. Потом они долго пили и ели, т.е. пил и ел С.С., тайка сидела на корточках и меняла тарелки. До прилета Маши оставалось три часа. С.С. опять напился, рассказывал тайке страдания, она слушала и, казалось, очень сочувствовала ему всем своим тайским сердцем. Наговорившись, он мягко заснул под ее нежными руками, проснувшись только от звонка мобильного телефона. Звонила Маша. С.С. ответить сразу не смог. Он боялся, а вдруг она перестанет звонить и выключит телефон, но сделать с собой ничего не получалось, она звонила, С.С. молчал, на двадцатый раз, собравшись с духом, он нажал «сенд», хриплый неметаллический голос сказал «привет». С.С. не смог ответить, онемев и остолбенев одновременно. Маша что-то говорила ему, что хочет его увидеть, соскучилась, любит его, поняла, что ошибалась. Голос у С.С. пропал, он боялся и не верил, что это все о нем, что она обращается к нему, что это не сон, но тут его прорвало. Он начал орать в трубку, что она тварь, шлюха поганая, и много-много другого, весь свой груз четырехдневного бреда был выстрелян в трубку, вся боль, ненависть, обида – все было в этом монологе в течение десяти минут. Телефон был выключен, мосты взорваны, обратной дороги не было. Тайка испуганно жалась в углу, не понимая, что случилось с таким добрым господином. С.С. пошел в душ, где круговые струи должны были успокоить его взорвавшееся сердце. Выпив до этого уже немало, он споткнулся и разбил себе нос о кафель и на некоторое время потерял сознание, Тайка услышала грохот, забежала в душ и увидела С.С. в крови и заверещала как кузнечик. Приложив мокрое полотенце, она пыталась остановить кровь, понимая, что если этот белый господин крякнет здесь в душе, ее вышлют из России и все ее братья и сестры подохнут с голоду в их тайской деревне возле Пхукета. Но господин, слава богу, открыл глаза и стал судорожно искать телефон. Телефон не пострадал, он опять зазвонил, и Маша с твердой решимостью требовала свидания и продолжала плакать. Голос С.С. ей не понравился, от распухшего носа и выпитого дикция была нарушена и все последующие переговоры вела тайка, благо Маша знала английский прилично. Она быстро выяснила, что произошло, они обсудили схему лечения и место пребывания тела С.С. Следующий раунд переговоров прошел так же драматично, С.С. орал на Машу, Маша плакала и хотела увидеть его хотя бы на пять минут. Тайка собрала свои манатки, одела С.С. и заклеила нос его пластырем. Он дал ей пятьсот долларов за моральный ущерб.

С.С. ехал в Шереметьево со злобной решимостью убить эту тварь сразу, без объяснений. По дороге в Шереметьево он купил цветы, чтобы сразу совместить убийство и похороны. Ехали долго, телефон не выключали, выяснение подробностей ее блядского поведения было обстоятельным. Размер члена этого наследного макаронника оказался самым безобидным из его исследования. Маша говорила, что он ей не понравился, вино заказывал неправильное, рассказывал скучно, много волос на теле, он весь был какой-то шерстяной. На вопрос С.С., “а какого хрена тогда в койку прыгаешь с гиббоном, тварь?”, ответа не было. Видимо, закодировал, сука рваная, сказала Маша. Вот я сейчас приеду и раскодирую тебя, поганка, на всю жизнь запомнишь!

В Шереметьево у табло стояла его солнце, луна, день и ночь, свет в окне – в спортивном костюме, бледная, как мел, его девочка. Увидев его с разбитой мордой, она побежала к нему, спотыкаясь и плача, он подхватил ее, они обнялись, целуя друг друга. Потом вышли на улицу и начали второй акт. Во втором акте начало было следующее. Он отдал ей букет любимых желтых роз, а потом сразу ударил по роже, сильно и больно. Она не отстранилась, приняла удар как наказание заслуженное. С.С. потух, сдулся, сгорбился и сразу стал старым, с черными кругами под глазами. Сбитый летчик – вот так выглядел наш герой. Через сорок минут он понес ее сумку и лыжи, она с красной щекой и желтыми розами плелась сзади. Сил уже не было ни на что. Перед спецконтролем они молча попрощались. С.С. поехал домой, жена была дома, тихо стрекотала стиральная машина. Он поговорил с ней о пустяках, лег в супружескую кровать, поцеловал жену в плечо и понял, что та жизнь уже кончилась, а в этой еще будет много и всякого.



Иллюстрация: Денис Петруленков

http://www.facebook.com/photo.php?v=10200429341215035&l=879771521738327493

Жакет собран из 134-х шестиугольных мотивов размером 8 х 7 см, соединенных между собой при вязании последнего ряда согласно схеме-выкройке. Для выравнивания линии горловины использованы 3 половинки мотива. Обратите внимание, что мотивы соединяют крайними из 3-х арочек.

Гранатовые бусинки ввязывают по 6 штук в 1-м ряду каждого мотива (это отмечено серыми точками на схеме). Бусины можно заменить крупным бисером подходящего цвета.

Оригиналы схем в большом формате можно скачать здесь:
http://gaanna.ru/page/zhaket-s-granatovymi-businkami
.....................................................................................................................



2.

09 февраля 2014 г.

ИТАР-ТАСС

Фонд борьбы с коррупцией Алексея Навального опубликовал внушительное исследование на тему, сколько стоила Олимпиада в Сочи и сколько приблизительно на ней украдено. Стоит она 1,5 трлн рублей, из них лишь 3,5% — действительно частные инвестиции, и это дороже даже летней Олимпиады в Пекине.

«Этот проект не против Олимпиады, — пишет Алексей Навальный. — Он за Олимпиаду и против воровства».

Должна сказать, что я таки против Олимпиады. Северная страна Россия проводит зимнюю Олимпиаду в субтропиках, потому что Путин любит Сочи. Россия, с ее убитой инфраструктурой, нищими школами и разоренным больницами, вкладывает деньги в бессмысленно-показушный большой спорт. Власть нагибает крупный бизнес, чтобы он строил спортивные объекты, но никак не поощряет его, чтобы он спонсировал науку и образование. Трудно себе представить, на мой взгляд, более деструктивное поведение. Еще раз: вся абсурдность проведения зимней Олимпиады в субтропиках не сводится к воровству. Есть, к сожалению, вещи, которые пострашнее коррупции. Но начнем по порядку — и с малого.

Сочи — субтропический город. Соответственно, пять ледовых дворцов, построенных в Сочи — это одноразовые сооружения. Они нужны только для Олимпиады, никаких дальнейших тренировок там не будет, к тому же Сочи — слишком небольшой город, чтобы иметь постоянную потребность в таких огромных сооружениях. Еще раз: дело даже не в том, сколько они стоили (в 2-4 раза выше мировой нормы), сколько в том, что эти деньги выкинуты на ветер.

Далее, из-за того, что Сочи — субтропический регион, гостиницы Сочи находятся на берегу. А олимпийские трассы — в горах. Проблема транспортировки людей от гостиниц до гор в нормальной стране в такой ситуации остановит кого угодно — ведь речь идет об одновременной доставке на соревнования нескольких десятков тысяч человек в течение получаса.

В России эта проблема решена строительством знаменитой совмещенной автомобильной и железной дороги «Адлер-Красная поляна». Эта железная дорога, без сомнения, может привезти на открытие любое число пассажиров, но проблема в том, что эта дорога, как и ледовые дворцы, одноразовая.

Она нужна только затем, чтобы в течение нескольких дней Олимпиады перевезти пассажиров в горы, и больше ни зачем не нужна. При этом каждый километр этой дороги стоит 200 млн долларов. По подсчетам журнала «Эсквайер», вместо асфальта эту дорогу можно было бы намазать слоем черной икры толщиной 1,1 см. Американская программа по доставке и эксплуатации марсохода Curiosity обошлась в 3 раза дешевле, чем стоимость этой дороги. И опять-таки. Дело даже не в том, что каждый километр этой, в общем-то, рядовой горной дороги стоит столько же, сколько километр нового французского сверхвысокого моста Виадук Вийо, чуда инженерного искусства, опоры которого выше Эйфелевой баши, — а в том, что она еще и бесполезна.

Помимо проблемы климата, в Сочи есть еще проблема географии. Сочи — это узкая полоска вдоль берега. Это узкая полоска, где построена первоклассная недвижимость, лучшая в России, именно поэтому она перенаселена.

Где же строить объекты для Олимпиады? В Сочи было единственное незастроенное место — Имеретинская долина. Она была не застроена потому, что при советах в ней запрещалось строительство капитальных сооружений. Запрещалось потому, что Имеретинская долина — это болото.

Капитальные сооружения можно построить и там, но это чудовищно дорого. Поэтому, когда Владимир Путин сообщил, что из пяти ледовых дворцов в Имеретинке три будут «разборными» и после окончания Олимпиады переедут в другое место, это не могло вызвать ничего, кроме гомерического хохота. Сваи, забитые для укрепления этого бездонного болота, стоят дороже всех«разборных» дворцов вместе взятых. (Кстати, были более дешевые проекты схватывания грунта с помощью химических добавок, но от них отказались.)
Продолжение можно почитать здесь:
http://www.ej.ru/?a=note&id=24373

Пишет Ilya Varlamov (zyalt)
2014-02-08 13:22:00


Титры
Вчера мы все смотрели потрясающее открытие олимпиады в Сочи. К сожалению, авторы этого шоу остались за кадром. Кроме Константина Эрнста больше никого и не вспомнили. Многие еще Путина благодарили. Исправляемся. Вот люди, которые сделали вчера этот большой праздник:

Константин Эрнст - главный креативный продюсер церемоний и автор сценария
Георгий Цыпин — художник-постановщик и автор сценария, ранее он работал в Метрополитен-опера, Ла Скала и Большом театре
Андрей Болтенко — режиссер-постановщик и автор сценария
Андрей Насоновский — исполнительный продюсер церемоний и гендиректор Агентства
Ирина Прохорова — исполнительный директор
Джеймс Ли — специалист по подвесным конструкциям, работавший на Олимпиаде в Лондоне
Сильвия Хейес — режиссер-постановщик, известная крупными постановочными номерами в цирке Shangai
Фил Хайс — хореограф воздушных гимнастов, директор воздушных постановок в Лондоне-2012
Натан Рай — хореограф, постановщик номеров в мюзиклах «Иисус Христос — суперзвезда», «Мама миа»
Шана Кэролл — хореограф, постановщик Цирка дю Солей
Натали Симрад — главный визажист Цирка дю Солей
Ким Баррет — художник по костюмам шоу Цирка дю Солей и фильмов «Человек-паук», «Три короля», «Облачный атлас».

Ксения Собчак - официальный предсказатель церемонии
Дмитрий Медведев - взял огонь на себя
Путин - пробил тему, дал денег

Максим Кантор. Фото из личного архива

Странное дело: два года свергали власть (программы нового строя не придумали, но приложится); написали несметное число статей (содержание не запомнилось, но, в целом, ярких); произвели тьму мелких каверзных действий (“синие ведерки”, поддержка бандеровцев, гениталии, прибитые к брусчатке, танцы в храме); произвели сотни искрящихся имен (совершили эти люди нечто или нет, неважно); заклеймили собственную историю (никакой другой не знаем, ну и пусть); боролись за свободу (правда, за свою, не народную, - зато искренне).

Трудились каждый день – очень много людей работало, и эти люди получали зарплату. Митинги, брифинги, капустники, редакционные летучки, пятиминутки и деловые завтраки – так прошли годы.

Штабы партий, выборы, пикеты, депеши, доносы.

Одних доносов написано, полагаю, не намного меньше, чем в печально памятные годы – что ни газетная колонка, то донос.

Сделано немало. Денег на это ушло не меньше, думаю, чем на Олимпийские игры. Денег жаль, можно было строить детские сады, Словом, трудились: если сложить в одну кучу все газетные колонки и речи – Эльбруса не надо.

Пришел один Эрнст - и всех победил. Один.

За час человек сделал никчемной работу тысяч. Помимо прочего, открытие игр - лучший образец современного искусства; в содержательном отношении превосходит митинги.

Исключительно обидно.

Мир остался таким, каким был до Олимпиады. Природа капитализма, классовый конфликт – как были, так и остались, их никто не отменил. Но этого никто отменять даже и не собирался. Конфликт развивался в иной плоскости - в вопросах качественной пропаганды.

То был конфликт декораций: поменять освещение, перекрасить подиум. В сущности, те, кто называют себя "креативным классом" - специалисты по производству декораций, иного не умеют. В течение нескольких лет много людей занимались декоративным творчеством на любительском уровне, а потом пришел профессионал.

Несколько лет подряд показывали очень некачественное шоу, плохой провинциальный цирк - многие были недовольны, а кому-то и нравилось: все-таки лучше, чем ничего. Пусть хоть так, посмеемся, спляшем, но было понятно - в столице лучше делают.

А потом показали столичное представление. Большой Театр всегда превосходит районный дом культуры. Это оскорбительно, но это факт.

Читайте далее: http://izvestia.ru/news/565430#ixzz2slqFQjnA

Ну что ж, дорогие коллеги, посмотрели мы открытие XXII зимней Олимпиады. Постановка была определенно хороша. Понятно, что я не про куклы-талисманы и не про кошмарный комментарий на канале Россия-1. Я про саму постановку, про мега-спектакль, который мы показали трем миллиардам жителей Земли. Это было достойно. И точно в смысле выбора приоритетов. В сущности, был дан ответ на вопрос «Что Россия явила миру?». Или чуть иначе: «Что у России есть действительно мирового уровня?». Нам-то это известно давно: история и культура. Ну и космос еще. А больше нам на мировом уровне хвастаться нечем. Это объективно так, и тут нет ничего обидного. Вот у бразильцев – футбол и кофе. А у нас – литература, балет и искусство. Разница только в одном: бразильцы это понимают, и вкладывают главные средства именно в футбол и кофе. Может уже и нам пора догадаться, что не в нефтянке счастье?..

Теги Сочи-2014


Игорь Порошин объясняет, почему церемония открытия Олимпиады – символ полной интеллектуальной остановки современной России.

Зимние Олимпийские Игры – одно из самых чудесных изобретений человества. Под этим небом, кажется, больше нет ни одного всемирного сбора людей, который бы так мягко внушал мысль о том, как этот мир мал и уютен. В сущности, он похож на лесную избушку, укутанную снегом. Хорошо жить в такой избушке.

Кроме того, Зимние Игры без надрыва внушают нам мысль о значимости отдельного человека. О важности того, что он делает. Несмотря на глупое и необратимое разбухание олимпийской программы, это в меньшей степени касается зимы. Здесь есть время рассмотреть румяное лицо чемпиона и даже призеров. Порадоваться за них. Послушать музыку гимна. Подумать, обсудить увиденное.

Это не бестолковая суета летних Игр, когда все внимание, в конечном счете, обращается к нервному щелканию медального счетчика, а лица сотен чемпионов сливаются в одно. И оно, разумеется, оказывается лицом Уссейна Болта. Лыжник, ползущий в горку среди сонной, добродушной природы, – одна из самых умиротворяющих аллегорий человеческой жизни.

То, что Россия не собирается проводить зимние Игры такими, какими мы их знаем, стало уже понятно в тот момент, когда мы их получили. Сочи – самое южное, самое теплое пристанище Белых Олимпиад за всю их историю. Это уже давно обсудили. Сочи-2014 стали не просто самыми дорогими зимними Играми, а самым затратным спортивным событием в истории мира, – это предстоит обсуждать еще долго. И не только на просторах интеренета, но, боюсь, и в душных залах заседаний судов. То, что Россия разрушит образ церемоний открытий Зимних Игр, было практически неизбежно.

Этот образ непрочный. Он сложился совсем недавно, начиная с Альбервилля (92-й год). У нас зимы слишком много. Поэтому русский человек ругает зиму почем зря. Между тем, для огромной части человечества снег что Пальма-де-Майорка для Шуфутинского – символ исключительно другой, конечно же, лучшей жизни. Там хорошо, где нас нет. Открытие зимних Игр (Альбервилль, Лиллехаммер, Нагано, в меньшей степени – Турин) стали особым зрелищным жанром – счастливым сном человечества о снеге на размытом этнографическом фоне. Спектаклем без попыток впихнуть в него весь учебник истории страны с эпическими обобщениями о национальной миссии. Это как раз предписывается постановщикам открытий летних Игр.

Казалось неизбежным, что Россия разрушит образ церемоний открытий зимних Игр Ретвит

Сочи мог продолжить, развить эту традицию постановок открытия зимних Игр. Три русских балета «Щелкунчик», «Спящая красавица» и «Лебединое озеро» – великие дары России миру. «Щелкунчик» стал всемирным знаком зимы и его праздников. «Спящая красавица» и «Лебединое озеро» очень близки сновидческому духу церемоний зимних Игр. Как и все великое искусство, это истории об отношениях сна и яви, мечты и реальности. Перед этими историями все равны – и дети, и самые яростные реформаторы искусства. Эти сказки можно переворачивать, растягивать, кромсать на части или вовсе никак не трогать. Через них можно рассказать обо всем – о вере, любви, исторических подвигах. Не обязательно только в танце. Сами истории помогают сохранять структуру рассказа, дисциплинируют мысль. Но куда там – мы не ищем легких путей.

С первой секунды церемонемейстеры Сочи дали понять, что они будут творить именно на территории летних Игр – мощными и размашистыми жестами. И поначалу это нисколько не расстроило.

Девочка засыпает с русской азбукой. Азбука падает из рук и страницы раскрываются. А – это, собственно, азбука с изображением Кирилла и Мефодия. В – вертолет Сикорского.

«Русская азбука» – лучшее наше пропагандистское сочинение в жанре короткого видео, которое мне доводилось видеть. До сих пор емкое патриотическое высказывание в России существовало исключительно в двух регистрах – застенчивого пустомельства и кабацкого погрома в духе Аркадия Мамонтова. Любопытно, сколько человек получили увечья в результате споров над Русской Азбукой? Но портрет победителя спора восхищает. В нем есть все то, чего нет в русской официальной идеологии – воля, вкус, дерзость, принципы. Одним словом – Выбор.

Пикет казаков на Большой Морской улице Петербурга получил по голове буквой Н. Н – это, конечно, наш Владимир Владимирович Набоков. А Ш – это ни разу не ваш Шолохов. Ш – это Шагал. Русский балет – не ходульный Григорович, а, конечно же, Дягилев, ни одного балета, на самом деле, не сочинивший. Гомосексуалист, между прочим. А книжку в руках держит несоверешеннолетняя. Но понятно, что на суде истории Дягилев сшибает одним щелчком любую госдуру с ее законами одноразового использования.

В азбуке нашлось место шалостям. У – ушанка. Нежным, только нам внятным привязанностям: Ё – ёжик Юрия Норштейна. Великолепному имперскому произволу: мы присвоили витебского еврея Марка Шагала, прожившего 12 из 97 своих лет на территории современной России. И даже строгому учительскому назиданию нашлось место. Каюсь: почему Пушкин – Ъ, я не смог сообразить без интернета.

Подумалось: как здорово, как лихо Сочи стартовал! Но тут на экране второго канала телевидения Черногории, где я смотрел трансляцию, случилась реклама. Черногория находится в зоне уверенного влияния России, поэтому я не удивился, что реклама русская. Она была только очень длинной. Под завывание музыки примерно к 700 голливудским блокбастерам актер Машков на ладье высадился туда, где его встретил человек, похожий на актера Безрукова. Закоанчилось все Н.С. Михалковым в белой каске. Я упустил только, чья это реклама была – Газпрома или Сбербанка. Хотел спросить: а что в этот момент в России показывали?

«Русская азбука» – лучшее наше пропагандистское сочинение в жанре короткого видео Ретвит

Реклама с Безруковым, к счастью, не забрала ни секунды парада команд. Но несколько притупила свежесть восприятия главного события – спектакля на стадионе. Он, как и рекламный ролик, тоже оказался уроком истории. Растянутым как раз примерно на академический час. Ну что ж, век живи – век учись, если ты не помнишь, почему Пушкин – твердый знак русского языка.

Итак, история России – это. Вначале был Северный Ядовитый океан. Потом он оттаял в одном месте. В результате чего появилась возможность построить собор с луковками и немножко водить хороводы странным существам, на людей справедливо не похожих. Затем от нелюдей произошел энергичный император. Человеком его сделало голландское платье. Платье помогло построить ему чудесный город. Он был предназначен для балов. Танцевали в Петербурге очень красиво и долго. Под музыку молдавского композитора Евгения Доги. Но потом зазвучал Шнитке и с неба ударила революционная молния. Все испугались. Так ты пойди-ка попляши! – услышали красивые господа. Пора России и за работу браться. Все окрасилось красным цветом и появились люди в касках. Только теперь они не были Н.С. Михалковым. Работа шла дружно. Много дел сделали. Потом, правда, тучи снова нахмурились и загудели железными насекомыми.

Но зато когда все опять расцвело красным цветом – во жизнь пошла! Так со Старыми песнями о главном, в том же красном цвете – до самого сегодня. Очнувшаяся, наконец, от многовекового анабиоза девочка Любовь, с ее чудесным букварем, застала Россию в момент высшего счастья. Наконец, россияне после изматывающих балов и не менее изматывающей индустриализации приступили к самого приятному занятию на свете – стали жениться и делать детей.

Подобно Игорю Талькову, я долго силился понять, что означает эта финальная сцена. Этот прощальный загул, где спутались люди, кони, знаки. Что это – отчаянная попытка людей, погибающих под тяжестью собственного замысла, ухватиться за краешек одежды гения Феллини? Отсыл к главному визуальному гуманистическому высказыванию ХХ века – его хороводу в финальной сцене «8 ½»? Все хреново, противоречия жизни непреодолимы и все, что у нас остается: всем – униженным и оскорбленным, богатым и бедным, женам брошенным и женам еще не брошенным, обманутым мужьям и мечущимся художникам взяться за руки и водить хоровод. Или это такой же отчаянный, с испугу прорыв к христову «плодитесь и размножайтесь»? Но почему слово «СВАДЬБА» И «ДЕТИ» написано конструктивистским шрифтом, придуманным как раз в ту пору, когда в России, смеясь, громили и грабили христовы церкви?

И почему словами «СВАДЬБА» и «ДЕТИ» отмечена та эпоха, когда наша страна уверенно вошла в число мировых лидеров по количеству разводов и абортов, а население, если иногда и прибывало, то только благодаря тем, кто эти слова на русском произносил с сильным акцентом?

Жанр линейного исторического эпоса в формате академического часа – опаснейшее предприятие, обреченное на досадные умолчания, нелепые оговорки и символические конфузы. Все это можно преодолеть, заглушить хор зануд с их мелкими вопросами, только ошеломляющей художественной точностью.

Взятая в аренду у создателей церемонии Открытия Олимпиады в Сиднее и переименованная в абстрактную, неохватную русскую Любовь, девочка в австралийском оригинале была Алисой в Стране Чудес. Алиса, если вы помните, в своем волшебном сне поминала антиподов. То есть буквально – австралийцев. Для Алисы антиподы были символом удаленности от мира. Она не добежала до них в своем сне, проснулась. В финале Открытия Сиднейской Олимпиаде Алисе устраивают свидание с Австралией: вот, Алиса, это мы – те самые, антиподы. Мы и есть Страна Чудес – но ты не спишь. Эта страна – явь. Мы ее построили – твои, Алиса, дети. Метафора точна, понятна и потому она сработала на 100 процентов. И идите вы к черту с вашими претензиями по поводу освещения вопроса геноцида аборигенов в Стране Чудес.

Придумщики сочинского шоу прячутся от зануд ровно за ту же завесу грезы, называя представление «Снами о России». В нем только нет свободы и безумия сна. Безумие этого сна разве в том, что он тютелька в тютельку совпадает с самым серым, скукоженным представлением западного мещанина о России. За вычетом, разумеется, ГУЛАГа и бандитов. Это колыбельная для тех, кого Александр Солженицин (не попавший в букварь) называл «образованцами». Баю-баюшки-баю – война и мир, русский авангард, лебединое озеро – ты ложися на краю, прийдет серенький волчок, не укусит за бочок. Мы теперь Би-Эм-Даблю в Калининграде собираем и хаус играем. А картинка? А-а, какая у нас телекартинка – не хуже лондонской. Мы твои прилежные ученики, Страна Чудес, Лучший из Миров. Спи, малыш, не бойся.

Я долго силился понять, что означает эта финальная сцена Ретвит

Что ж, задача понятна. В послевоенную эпоху, которую устроители сочинского шоу, представили как самую светлую в нашей истории (причем буквально), это называлось «низкопоклонство перед Западом». За это выгоняли с работы и давали сроки.

Не к этому мы, разумеется, призываем. Просто в больших заботах о влиятельном мировом большинстве забыто меньшинство. 100 миллионов телезрителей в России. С Моденой, Клермон-Ферраном и Цинциннати все понятно, а какое сообщение предлагалось считать в фейерверковом небе Сочи, скажем, Благовещенску? Что мы? Куда идем и зачем? Какую мысль нужно прожить в этом часовом кувыркании над русской историей?

Пожалуй, самый значительный ляп сочинской церемонии Открытия Олимпиады, это первые слова председателя Оргкомитета Дмитрия Чернышенко. Он начал так: «Наш город (т.е. Сочи – прим.И.П.). уникален».

Ни одного даже крохотного подтверждения уникальности Сочи представлено не было. «О, Петербург!» – глядя на экран, прокомментировал новый посетитель бара, где я смотрел Открытие. Понятно. Тяжело создать мифологию территории, которая в нынешнем ее смысле не существует и ста лет. Да и зачем? Ведь единственное, что случилось в русской истории – это площадь перед собором Василия Блаженного и Петербург. И, в общем, ничего и не случится больше. Поэтому будет правильно, если ты, дорогой зритель, сразу же после окончания нашей трансляции купишь билет в один из двух русских эдемов. Устроишься для начала официантом или продавцом магазина сети гаджетов, а там – как пойдет. В любом случае, пойдет лучше, чем в Благовещенске. Нормально мы тут живем. В Питере, правда, море холодное. А в Москве работы навалом, но моря нет вовсе. Но ничего, денег накопишь – поедешь на море. Тратить. В Сочи. Теперь здесь весело. Все есть.

Нет, не это думали сказать церемонемейстеры Сочи-2014. Никак не хотели они обидеть своих зрителей в России – самых любимых зрителей. Но получилось обидно. Потому что очень честно.

Начавшаяся с великолепной Русской Азбуки и развернувшаяся в визуально совершенное, звеняще пустое представление для интуриста, Церемония Открытия Олимпиады-2014, на самом деле, точно доложила о состоянии современной России. Режим полной остановки. Интеллектуальный блэк-аут.

Сто, двести или пусть хоть всю тысячу лет – пусть историки спорят – волей русской истории, ее культуры был поиск смыслов, работа со смыслами, рождение новых смыслов. Пусть некоторые из них и вели к катастрофам. Не блеск «картинки», не гармония формы – тут Россия никогда не была чемпионом.

Россия больше не умеет работать со смыслами. Или не хочет. Или боится. Страх тому виной или бесплодие. Возможно, беспрецедентно активная работы пищеварительного тракта от мыслей отвлекает. Сто раз правы сочинители церемонии Открытия про настоящее время. Россия ведь, действительно, никогда не жила так хорошо. Не отрыгивала так часто. Со смыслами потом разберемся. После Олимпиады.
Открытие Олимпиады в Сочи. Как это было
«Русские приятно удивили». Как церемония открытия смотрелась с трибуны

Фото: REUTERS/Pool
Автор

Игорь Порошин

Пусть всем будет хорошо!Радости!Покоя!/Успеха!

Полностью текст можно почитать и посмотреть здесь:
http://www.livemaster.ru/topic/64426-lyubimye-arom...sovetskaya-epoha?vr=1&inside=0

Любимые ароматы наших бабушек и мам (чем пахла советская эпоха) |

Первая советская парфюмерия появилась в 20-х годах прошлого века. Производство было основано на старинных фабриках французской парфюмерии, которые существовали в России с 19-го века.



Любимые ароматы наших бабушек и мам (чем пахла советская эпоха)

Елизавета Тенькова (baby-buket1)
Любимые ароматы наших бабушек и мам (чем пахла советская эпоха) |


1.

Первая советская парфюмерия появилась в 20-х годах прошлого века. Производство было основано на старинных фабриках французской парфюмерии, которые существовали в России с 19-го века.



2.


«Товарищество Брокар и К°» ведет свою историю с 1864 года. Ее основатель Генрих Брокар, француз по происхождению, потомственный парфюмер и открыватель технологии получения концентрированных духов, признан создателем русской парфюмерной школы. К началу 20 века фабрика стала «Империей Брокара»- крупнейшим производством в Европе.

В 1914 году Брокар был «Придворным Поставщиком Русского Императорского и Испанского Королевского дворов», обладателем 8 золотых медалей на международных выставках.


3.

В 1882 году на Всероссийской художественно-промышленной выставке из цветочного одеколона фирма Брокара представила фонтан, который вызвал настоящий фурор у публики, его назвали «Душистый Генрих». В 1889 году на всемирной выставке в Париже Брокар получил золотую медаль за создание духов «Персидская сирень». Он создал эти духи в подарок жене ко дню их серебряной свадьбы.

Именно Врубель довел до совершенного мастерства чистяковскую систему рисунка. Он в равной мере блестяще владел всеми графическими материалами. Подтверждением того служат иллюстрации к «Демону» М.Ю.Лермонтова. С поэтом художника сближало то, что оба лелеяли в своей душе идеал гордого, непокорного творческого характера. Сущность этого образа двойственна. С одной стороны, величие человеческого духа, с другой - безмерная гордыня, переоценка сил личности, которая оборачивается одиночеством. Врубель, взявший на свои хрупкие плечи бремя «демонической» темы, был сыном негероического времени. У «Демона» Врубеля больше тоски и тревоги, чем гордости и величия. В листе «Демон в келье Тамары» выражением таинственного покоя овеяно ясное и непроницаемое лицо героини. Мастерство Врубеля непостижимо. Форма лица осязаема, как в скульптуре, сделано это легкими касаниями кисти, нежной светотенью, только кое-где и чуть-чуть дополненной легкими штрихами. Иллюстрации к «Демону» - вершина мастерства Врубеля-графика. Они создают впечатление красочности, хотя исполнены черной акварелью. Лист «Пляска Тамары» удивителен своей цветистостью, переливчатым узором. Художник без помощи красок передал эффект расписных ковров, цветных галунов, сверкания восточной пляски. Это достигается богатством тональных переходов в пределах черно-белой шкалы и верно найденными отношениями.


2.

Переходы у Врубеля от темного к светлому прерывисты: каждый фрагмент тени или света имеет собственное очертание, внутренний контур. Костюм пляшущего черкеса испещрен мельчайшими деталями, каждая имеет свою силу тона - все вместе они создают ощущение многоцветных градаций темного и светлого.

Подобные эксперименты Врубель называл поисками «техники», но в этом понятии сосредоточено не просто высокое умение. Волшебная техника Врубеля давала возможность воплотить его видение Природы. В замечательном рисунке «Несется конь быстрее лани» автор захватывающе передал стремительный бег коня. Отрывистыми штрихами он подчеркнул динамику бега: горные уступы изображены стремительно летящими в обратном направлении. У Врубеля цвет подчинен рисунку. Чувство самоценной красоты цвета было у него в высочайшей степени развито. Тем не менее, его постоянно мучила идея создания эквивалента многоцветности в монохромной гамме - от темного к светлому. Стихийного, отдельного от формы цвета у Врубеля не было. Он пишет цветом переход одного тона в другой, твердо устанавливая границы: цветовые массы у него являются элементами, строящими форму. Уникальны рисуночные портреты мастера, которые он предварительно создавал как бы в своем воображении, сообщая им собственный душевный настрой, дотошно оформляя свой замысел в технически совершенном графическом произведении.





1.

Вот что писали о графическом мастерстве Врубеля его современники: Н.П.Ге: «Изумительная обрисованность, кристаллообразность его техники. Какой другой художник, совершенно отвергая помощь стушевки и приблизительности, каждый тон, каждый чуть заметный нюанс ограничивал тончайшими, чуть заметными, но все же определенными контурами?» А.П.Иванов: «У Врубеля, прежде всего, поражает совершенно особенное понимание формы предметов поверхности, их ограничивающие, изобилуя резкими изломами, образуют дробное сочетание сходящихся под двугранными углами плоскостей; их контуры представляют собой ломаные линии, прямые или близкие к прямым, и весь воспроизводимый образ носит странное сходство с грудой сросшихся друг с другом кристаллов». Особую красоту рисункам Врубеля придают богатые градации темного и светлого. Игра пятен различной светонасышенности создавала иллюзию красочного ковра.



3.

На рисунках с натуры, более простых по сюжету, подобный прием вытекал из созерцания реальных предметов. Врубель начинал с прокладки основных пятен - от темных к светлым. В светлых местах прикосновениями острого карандаша намечал детали и наносил штриховые арабески, которые строили форму и несли в себе неповторимое очарование врубелевского почерка. Иногда оставлял часть листа нетронутым. Тональные отношения были найдены так безошибочно, что белая бумага становилась органичной частью изображения. Изощренная техника позволила ему создать очередной шедевр «Жемчужная раковина». Это маленькое чудо искусства. Для Врубеля природа воспринималась как пещера сокровищ, и в переливах раковины он увидел разлитое в природе волшебство.
Полностью текст можно прочитать здесь:
http://vrubel-world.ru/malo-risovalshik.php
.....................................................................................................................

Михаил Врубель. Подборка рисунков карандашом

Одновременно с картинами Врубель работал над рисунками к сочинениям Лермонтова, в том числе и к поэме "Демон". В течение полувека не находилось художника, который бы хоть сколько-нибудь достойно воплотил могучий и загадочный образ, владевший воображением Лермонтова. Только Врубель нашел ему равновеликое выражение в иллюстрациях, появившихся в 1891 году. С тех пор «Демона» уже никто не пытался иллюстрировать: слишком он сросся в нашем представлении с Демоном Врубеля - другого мы, пожалуй, не приняли бы.


4.

Переводя на язык графики главные сюжетные коллизии литературного текста, создавая портреты ее героев, художник творит свой мир. Врубель предваряет новое требование к прочтению источника, выдвинутое позже художниками "Мира искусства" и сформулированное Дягилевым. Единственным смыслом иллюстраций он провозгласил ее полную субъективность, то есть выражение собственного индивидуально-неповторимого взгляда на литературное произведение. Но иллюстрации Врубеля не могут быть сведены к субъективному комментарию. Оставаясь верным поэту в сюжете, художник пользуется поэмой как подспорьем для выражения ведущих тем собственного творчества — вечных метафизических загадок любви, смерти, бессмертия. Это находит отражение и в станковом характере рисунков. Каждый из них, выполненный черной акварелью, в руках мастера приобретающей богатство многокрасочной живописной палитры, тяготеет к картине, поскольку обладает внутренней значительностью, сюжетно-образной, декоративно-стилистической завершенностью, досказанностью, противопоказанной иллюстрации.

Полностью прочитать текст можно здесь:
http://silverage.ru/makvrurer/

Случайно написались эти два больших имени рядом. Но если вдуматься — рядом стоять им и подобает, несмотря на несоизмеримость их талантов, полнейшую противоположность личных черт и несходство жизненных путей… Врубель, страдалец порывистый и нежный, гордый до ребячества, страстный до безволия и разгула, гениальный до болезни, и — Рерих, баловень судьбы, уравновешенный до черствости, упорный, как хорошо слаженная машина, гениально здравомыслящий и добродетельный до абсолютного эгоизма!.. Врубель всегда горяч, пламенен, одержим любовью всеозаряющей, даже тогда, когда в припадках болезненной ненависти искажает судорожной злобой лик своего Демона. Рерих всегда холоден, неизменно, жутко нем даже тогда, когда хочет быть ласковым и осветить человеческим чувством каменную пустынность седых далей.


10.

Врубель — весь сверкающий, изломанный, мятущийся в поисках неутомимых, в грезах вихревых, в любви, взыскующей чуда, в созерцании зыбкости форм и красочных трепетов, весь в напряженном движении, зоркий, тончайший, ослепительный. Рерих — сумрачный или холодно-цветистый, странно спокойный, уверенно прокладывающий свой путь по дебрям неподвижным, среди скал приземистых и валунов, на берегах, где все застыло, где все из камня — и люди, и облака, и цветы, и боги… И тем не менее… Уж одно то, что их можно противополагать друг другу, мученика Врубеля, долго не признанного, до конца дней не понятого, распятого медленным распятием позорного недуга, и плодовитого, сразу прославленного удачника Рериха, даже в дни революции избравшего счастливый жребий и ныне блистающего в стране долларов, уж одно то, что это сопоставление не кажется неуместным, а как-то само собой напрашивается, доказывает, что есть нечто в творчестве обоих, на глубине какой-то, не на поверхности, роднящее их, сближающее и дающее право говорить о них одним языком.


9.

Оба они — потусторонние. Кто еще из художников до такой степени не на земле земной, а где-то за тридевять царств от действительности, и притом так, будто сказка-то и есть вечная их родина — jenseits vom Guten und Bösen? Оба они — горние и пещерные: волшебствуют на вершинах, для которых восходит и заходит не наше солнце, и в таинственных гротах, где мерцают самоцветные камни невиданных пород. С этих вершин открываются дали таких древних просторов, в этих гротах такое жуткое безмолвие… Если спросить Рериха, что он больше всего любит, он ответит: камни. Сказочным окаменением представляется мне мир Рериха, и краски его ложатся твердые, словно мозаика, и формы его не дышат, не зыблются, как все живое и преходящее, а незыблемо пребывают, уподобляясь очертаниями и гранями своими скалам и пещерным кремням.

И в живописи Врубеля есть начало каменное. Разве не из хаоса чудовищных сталактитов возник его «Сидящий Демон», написанный еще в 1890 году, т. е. непосредственно после того, как были им созданы эскизы — увы, невыполненные — для росписи Владимирского собора, продолжение гениальное замыслов Александра Иванова (акварели на библейские темы). Не высечен ли из камня, десятью годами позже, и врубелевский «Пан», седокудрый, морщинистый, зеленоглазый леший-пастух, могучий, огромный, невероятный, веющий всеми древними истомами страстных таинств? Такой же и «Богатырь» Врубеля в зарослях дремучего бора, изваянный вместе с конем своим страшилищем из глыбы первозданной.

Нечеловеческие, не дружные с естеством земным образы манили и терзали Врубеля, и язык красок, которым он воплощал эти образы, — сверкание волшебных минералов, переливы огненной стихии, затвердевшей в драгоценном камне. Недаром наука магов суеверно чтит природу камней, считая их обиталищем гениев; заклинательными формулами, обращенными к ним, наполнены фолианты герметистов и алхимиков. Искусство Врубеля возродило мудрость этих естествоиспытателей чуда. Он вещал о чудесном. Чтобы явить нам апостолов, Христа и плачущую над Его гробом Богоматерь, чтобы рассказать о красоте истерзанной падшего Духа, которым он всю жизнь бредил, он приносил из магических подземелий пригоршни небывалых кристаллов и с гор недосягаемых лучи довременного солнца.

Врубелю нужны были стены, стены храмов для осуществления декоративных пророчеств, наполнявших его душу. Один раз, в самом начале творческой дороги, ему удалось добиться этого права, и то, что он осуществил, — красота непревзойденная: я говорю о Кирилловской росписи. Но никто не понял. И даже много лет спустя, когда самые благожелательные наконец увидели, все же оценить не сумели. В восторженных статьях, на страницах «Мира искусства» 1903 года, и Александр Бенуа (сначала уличавший Врубеля в «ломании» и «гениальничании»), и Н. Н. Ге ставят ему в укор как раз наиболее прозорливое в этих фресках — близость византийской традиции — и отдают предпочтение алтарным иконам, написанным под впечатлением венецианского кватроченто, Чима да Конельяно и Джованни Беллини. Между тем именно в византизме молодого Врубеля сказался его гений. Он почуял — первый, одинокий, едва выйдя из Академии, никем не поддержанный, — что родники неиссякаемые «воды живой» таятся в древней нашей живописи и что именно через эту живопись православного иератизма суждено и нам, маловерным и омещанившимся, приобщиться истинно храмовому религиозному искусству: и декоратиз-му его и мистической духовности.

Это было в начале 80-х годов. До того Врубель, по окончании университета, учился года четыре в Академии, где приобрел славу образцового рисовальщика. Классные работы Врубеля: композиции «Из римской жизни», «Натурщица» (1883) (собрание Терещенко в Киеве) и др. — действительно мастерство исключительное. Но Академии он не окончил и никогда больше не воспользовался школьным своим стилем. Все дальнейшее его творчество — убежденное отрицание академического канона.

Врубель был гений. Ему не пришлось мучительно преодолевать приобретенных навыков. Новая вдохновенно личная форма далась ему по наитию. Когда профессор Прахов обратился к двадцатичетырехлетнему ученику Чистякова с предложением реставрировать роспись заброшенной церкви Кирилловского монастыря близ Киева, этот ученик, еще ничего не создавший, был уже зрелым мастером, готовым на подвиги. Во главе целой артели подмастерий он. лихорадочно принялся за гигантский труд (древняя монастырская стенопись XII века оказалась в таком виде, что надо было все создать заново). В один год нарисовал он более 150 огромных картонов, которые и были исполнены помощниками, и написал собственноручно: Сошествие Св. Духа на Апостолов в своде на хорах, а ниже — Моисея, Надгробный плач в аркосолии паперти, две фигуры ангелов с рипидами — в крестильне, и над входом в нее — Христа, и четыре образа для иконостаса: Спасителя, Богоматери, Св. Кирилла и Св. Афанасия.

Для меня несомненно, что роспись Кирилловской церкви — высочайшее достижение Врубеля, и притом достижение глубоко национальное, что бы ни говорили о нерусском (польском) происхождении художника и его эстетическом космополитизме. Гениальное искусство всечеловечно, но гений оттого и гений, что умеет подслушать внушения великой нации. Его духом творит народ и в его духе себя обретает. Дело тут не в византийском каноне, — ведь обращались к нему и будут обращаться многиехудожники в стране, где до сих пор еще жива ремесленная традиция иконописания, — а в пламенном претворении художественной сущности взлелеянного столетиями церковного нашего искусства. Я подчеркиваю — художественной, ибо с точки зрения чисто религиозной, православной, вероятно, далеко не безупречен Врубель. Я вовсе не хочу сказать, что в нашу безбожную эпоху он возвысился до того идеала народной святости, которым насыщено творчество изографов-схимников старины. Конечно нет. То, что выразил Врубель, если покопаться придирчиво, — я не знаю, окажется ли таким же благостным, как те серебристые и бархатистые краски, которыми он написал «Сошествие Св. Духа» и «Надгробный плач». По крайней мере на меня от всех ликов Врубеля-иконописца, из всех этих зрачков, пристальных, немыслимо расширенных, огромных, веет потусторонней жутью, что сродни соблазнительному пафосу его вечного спутника — Демона. Нет, я говорю о Врубеле-художнике, не о Врубеле-мистике, о художнике до крайности субъективном и в то же время — вот здесь-то и диво! — угадавшем сверхличный лад искусства, завещанного народными веками. Самое же поразительное в византийстве Врубеля та свобода, с какой он пользуется иератической формой, насыщая ее своей мечтой и обнаруживая жизненность застылых, мертвенных, как нам представлялось еще недавно, канонов. Что создал бы Врубель, если бы ему дана была возможность продолжить гениальный юношеский опыт, если бы хоть немного поняли его тогда… Если бы!

Окончив работу в Кирилловской церкви, он сразу стал готовиться к новому, еще большему подвигу, к росписи Владимирского собора, которой тоже заведовал Адриан Прахов. В киевском собрании Терещенко сохранилось множество акварелей, проектов этой росписи, — огненный след невоплощенного чуда. Они были изданы лет пятнадцать назад «Золотым руном». Еще острее и необычайнее отразилась в них прозорливая фантазия Врубеля, роскошь красочного замысла и линейного ритма сочетались с неизъяснимо-страдальческим эзотеризмом: преображенная плоть, сияние радуг надмирных, лучи и нимбы запредельного света, струящиеся складки легких риз и взоры, грозные, жуткие, узревшие несказанное… Но был один недостаток в проекте Врубеля: гениальность. С этим недостатком не могли примириться ни Прахов, ни его покровители из сановного духовенства. Заказ был передан Виктору Васнецову, которым тогда начали восторгаться. Врубелю поручили только украсить орнаментом часть пилонов. Он вдохновенно выполнял и эту задачу (в конце 80-х годов), превратив мотивы византийского и древнерусского узоров в какую-то прихотливую сказку-симфонию растительно-суставчатых форм и научив многому Васнецова, который умело использовал и врубелевский орнамент, и его реставрацию Кирилловских фресок, использовал именно так, как требовалось, чтобы толпа «приняла». Васнецов-то был достаточно не гений для этого. И невольно спрашиваешь себя, не явилась ли первая несправедливость по отношению к Врубелю, на которого решительно никто не обращал внимания, в то время как пелись дифирамбы Васнецову, не явилась ли эта обидная неудача исходной точкой всего последующего его мученичества? Современники не позволили ему слагать молитвы в доме Божием, и уязвленная гордость его стала все чаще обращаться к тому Духу тьмы и ненависти, который в конце концов испепелил его воображение, довел до безумия и смерти. Творческое равновесие было утрачено, заветная цель отодвинулась куда-то, начались и житейские невзгоды, борьба за кусок хлеба и, главное, сознание своей непонятости, беспросветного, обидного одиночества. Даже «Мир искусства» отвергал сначала его картины (не был принят на выставку 1899 года и «Богатырь»), а критика просто молчала о нем, как будто и не было его вовсе, до той минуты, когда (после падшего «Демона») стали опрокидываться на его голову ушаты насмешек и идиотских нравоучений.

Как бы то ни было, Врубель не сдался. Он не изменил ни своей никому не доступной манере, ни призванию декоратора в «большом стиле». Нищенствовал, но не писал того, что требовал современный вкус. Лучшим доказательством, что он умел «быть как все», может служить вполне реалистский, приближающийся к Серову, портрет Арцыбушева. Какой прославленной знаменитостью сделался бы он, захоти только множить эти «портреты портретовичи», как выразился один остроумец. Он не захотел, предпочел работать для себя и отдавать задаром фантастическое свое «гениальничание» нескольким меценатам, у которых хватало смелости удивлять знакомых необычайностью Врубеля. Московская денежная знать заказывала ему панно для особняков в декадентском стиле, входившем тогда в моду. Он брался с увлечением за эту стенную живопись, неистощимый в композиции, ослепительный в красках, не уступающий ничего из своих художественных убеждений и расплачиваясь за свое упорство частыми неудачами у заказчиков. Так создались «Суд Париса» (1894), триптих, напоминающий, пожалуй, Пюви де Шаванна, затем серия декоративных композиций на сюжет «Фауста» для Морозовых («Полет Фауста и Мефистофеля», «Фауст и Маргарита» и др.), три панно «Времена года» (1897), неподражаемо-сказочная «Царевна Лебедь» (1899). Тогда же написаны им гигантские панно для Нижегородской выставки: «Принцесса Греза» и «Микула Селянинович» (1896), торжественно не принятые, выдворенные вон с выставки по приговору академического ареопага.

Необыкновенна плодовитость Врубеля в эту пору жизни, т.е. с 90-го года, когда он переехал в Москву, и до страшного приступа душевной болезни в 1902-м. Он берется за все, что дает ему повод утолить свою страсть к волшебному орнаменту и излить сердце красотой сказочной. Он работает усердно в гончарной мастерской села Абрамцева, возрождая вместе с М. Якунчиковой и Е. Поленовой русский кустарный стиль, и овладевает в совершенстве техникой нежных майоликовых полив («Камин», «Купава», «Морские царевны»), расписывает «талашкинские» балалайки, создает декорации для «Царя Салтана» мамонтовской постановки. Он пишет былинные картины («Садко», «Богатырь»), пейзажи с цветами и животными («Сирень» — 1901, «Кони» — 1899), портреты жены, артистки Забелы-Врубель, с которой навсегда соединила его «Волхова» из «Садко» Римского-Корсакова, иллюстрирует Лермонтова (1891) и Пушкина (1900) (изумительная акварель «Тридцать три богатыря»)… Всего не перечислишь.

Но сверкающей нитью через творчество столь разностороннего мастера — скульптора, гончара, монументального декоратора, станкового живописца, театрального постановщика — проходит мысль-бред: Демон, «Дух гордости и красоты, дух ненависти и глубокого сострадания, истерзанный и великолепный дух», как талантливо определил однажды А. Бенуа (цитирую на память).

Десять лет прошло после первого воплощения этого рокового образа (первого ли?). С тех пор у каменного, пещерного Демона go-го года выросли гигантские крылья из павлиньих перьев и чело украсилось мерцающей опалами диадемой, и лик стал соблазнительно страшен. Молодой «Демон» Врубеля кажется мускулистым, мужественно-грузным титаном, только что возникшим из волшебных недр природы и готовым опять войти в нее, исчезнуть в родимом хаосе. На картине 1903 года перед нами Дух, вкусивший всех отрав греха и наслаждения, созерцавший Бога и отверженный Богом, околдованный роскошью своего одиночества, Серафим-гермафродит, проклятый и проклинающий, простертый беспомощно, судорожно-угрюмый. Свое ли угаданное безумие хотел выразить художник в этом символе страстной гордыни? Возможно. Но возможно, что не только призраком собственной муки являлся для него этот спутник жизни…


8.

Праздно было бы гадать. «Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь, — говорит Достоевский, — тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». Достоевский все же пишет «дьявол» с маленькой буквы, Врубель написал с большой.


7.

Я увидел Врубеля в том же 1902 году на выставке «Мира искусства». Он привез свою картину из Москвы, где она была выставлена только несколько дней. Художник все не решался признать ее законченной. В Петербурге началась та же пытка. Не успели повесить холст, как Врубель принялся опять переписывать.


6.

Ежедневно до двенадцати часов, когда было мало публики, он сосредоточенно «пытал» своего Демона, стирал и накладывал краски, менял позу фигуры, усложнял фон, переделывал больше всего лицо, в конце концов, может быть, искомкал кое-что. Это уж было не творчество, а самоистязание. Спустя два месяца его поместили в больницу для душевнобольных.


3.

Случалось с ним «это» и прежде, но не в такой острой форме. Позже еще два раза возвращался Врубель к жизни и немедленно брался за кисти. В эти светлые перерывы создано им немало замечательных холстов и огромное количество рисунков. Каждый раз ему казалось, что теперь-то и начнется «настоящее». Особенно плодовит был 1904 год, когда художник жил в московской лечебнице доктора Усольцева. Написаны были два автопортрета, портреты семьи Усольцева, портрет жены (на фоне пейзажа с березами) и два или три других, акварель «Путь в Эммаус», эскизы «Иоанна Предтечи» и «Пророка Иезекииля», «Ангел с мечом и кадилом» и др. Совершенно исключительная по перламутровой прелести небольшая картина «Жемчужина» написана им в этот же период и несколько позже — превосходный, до жути выразительный портрет поэта Брюсова, оставшийся неоконченным (1906), — кажется, последняя работа перед смертью, наступившей только в 1910 году, — и портрет жены художника в лиловом платье «с камином» (1904), тоже неоконченный.


2.

Можно наполнить целую книгу анализом этого призрачного портрета (лицо едва намечено), так полно отпечатлелся на нем лихорадочный темперамент Врубеля-живописца, боготворившего трепеты формы, волшебство земного праха, чудесные его отдельности, изломы тканей, мозаику светотени, мятежные неясности цвета. Здесь он не «каменный», а огненный и дымный. Но какая точность наблюдения в этой фантасмагории серо-фиолетового шелка, вспыхивающего розовыми бликами. Какое мудрое внимание к мелочам и какое свое отношение ко всему, что тысячу раз делали другие. Зная все секреты академического совершенства, Врубель непостижимо дерзко подходит к натуре «с другого конца», забывает начисто уроки Академии и творит какую-то легенду бликов, линий и плоскостей. За много лет до кубистов Врубель обращался с формой не менее самовластно, чем они, деформируя, если надо, анатомию тел и ракурсы, дробя на тонко очерченные фрагменты пересекающиеся поверхности предметов.


5.

«Кристаллообразной» назвали его технику, и действительно может казаться, что от «кристаллов» Врубеля до «кубов» Меценже один шаг. Но если вдуматься, кажущееся сходство сведется на нет и даже обратится в противоположность. Ведь кубизм, по сущности своей, сугубо материалистский формализм. Он оставляет природе одни объемы и плоскостные сечения, дабы лучше передать вещественную математику форм. Он стереометричен, он абстрактен, отнюдь не психологичен и не декоративен. Приемы Врубеля, напротив того, именно психологичны и декоративны. Его нисколько не занимают объемы, как таковые. Он ломает обычную цельность зрительного восприятия, чтобы сообщить формам трепет как бы изнутри действующих сил. Он одушевляет. Для него материя словно вечно рождается из хаоса, его мир — становление, неразрывно связанное с человеческой мыслью и с человеческой роскошью красоты.


4.

В этом искусствовоззрении безусловно сказалось изучение художником византийско-русской изографии: линейная иконописная узорность вытекает из требований декоративных и иератических. Иконописец не мог изображать природу реально, во-первых, потому что хотел вызвать образом не впечатление яви, а потустороннюю грезу, иную землю и небо иное; во-вторых, потому что византийская традиция вышла из украшения плоскости, стены храма, иконной доски, пергаментного листа и была враждебна трехмерной иллюзии (отсюда и обратная перспектива): тут вопрос стиля… Теми же мотивами отчасти руководствуется Врубель. Он не хочет быть «натуральным», сознательно отступая от видимости явной во имя правды магической. И так же стремится он к украшению плоскости, не только к изображению на плоскости.


1.

Кубизм произошел, главным образом, от страстной преданности Сезанна третьему измерению, глубине в картине. Разложение формы на «кубы» — последствие этого устремления от плоскости холста в трехмерность, а впоследствии даже в «четвертое измерение». Врубель, наоборот, скорее графически разрешает задачу, от трехмерности тяготеет к двум измерениям и, если не побояться метафоры, можно сказать, что склонен идти еще дальше в этом направлении, тяготеет кодному измерению, к точке, т. е. к средоточию не физической, а духовной природы… Я решусь утверждать, что чем больше измерений в живописи, тем она дальше от духа, и потому во все эпохи искусство священное, иератическое, словно боялось трехмерного пространства. И Врубель инстинктивно чуждался сезанновской глубины и в стремлении к своей внемирной, духовной, демонической выразительности упирался в «точку». Не этой ли «точки» болезненно допытывался он, переделывая без конца искривленный лик своего «Демона», углубляя провалы чудовищно раскрытых глаз, словно в их выпуклых зрачках, изнутри озаренных, воистину средоточие неизреченной духовности? О, конечно, путь опасный эти врубелевские глаза, эта жажда абсолюта в живописи. Художнику не дозволено выходить ил трехмерности. Он смеет лишь удаляться от нее до известной степени. Пикассо, выскакивающий.в гинтоновское четвертое измерение, кажется безумцем. Врубель, загипнотизованный безмерностью демонского взгляда, погиб в безумии. Ослепительные драгоценности приносил он из своих заклятых пещер и лучи ослепительные с гор обрывистых. И сам ослеп. Навсегда.

Серия сообщений "импрессионизм":
Часть 1 - Английский художник-импрессионист ХХ в. Эдвард Брайен Сигоу (Edward Seago)
Часть 2 - Работы художника James Jacques Joseph Tissot= (ч.3)
...
Часть 12 - Художник-импрессионист Джулиан Олден Вейр
Часть 13 - Душа природы. Художник неоимпрессионист Вячеслав Шевченко
Часть 14 - Сергей Маковский. ВРУБЕЛЬ И РЕРИХ
Часть 15 - Мне утром солнце улыбнулось... Художник Timothy Easton.
Часть 16 - Albert Maria Lebourg (1849-1928 г.г.)
...
Часть 42 - Звезда из прошлого Ида Рубинштейн
Часть 43 - Пьер Огюст Ренуар(1)Период Лиз 1841-1981
Часть 44 - Картина дня "На мостках"

В Париже Левитан увидел картины Мане, но не запомнил их. Только перед смертью он оценил живопись импрессионистов, понял, что он отчасти был их русским предшественником, - и впервые с признанием упомянул их имена. Последние годы жизни Левитан проводил много времени около Вышнего Волочка на берегах озера Удомли. Там, в семье помещиков Панафидиных, он опять попал в путаницу человеческих отношений, стрелялся, но его спасли...
Чем ближе к старости, тем чаще мысль Левитана останавливалась на осени. Правда, Левитан написал несколько превосходных весенних вещей, но это почти всегда была весна, похожая на осень. В "Большой воде" затопленная разливом роща обнажена, как поздней осенью, и даже не покрылась зеленоватым дымом первой листвы. В "Ранней весне" черная глубокая река мертво стоит среди оврагов, еще покрытых рыхлым снегом, и только в картине "Март" передана настоящая весенняя яркость неба над тающими сугробами, желтый солнечный свет и стеклянный блеск талой воды, каплющей с крыльца дощатого дома.

Самые мягкие и трогательные стихи, книги и картины написаны русскими поэтами, писателями и художниками об осени. Левитан, так же как Пушкин и Тютчев и многие другие, ждал осени, как самого дорогого и мимолетного времени года. Осень снимала с лесов, с полей, со всей природы густые цвета, смывала дождями зелень. Рощи делались сквозными. Темные краски лета сменялись робким золотом, пурпуром и серебром. Изменялся не только цвет земли, но и самый воздух. Он был чище, холоднее, и дали были гораздо глубже, чем летом. Так у великих мастеров литературы и живописи юношеская пышность красок и нарядность языка сменяется в зрелом возрасте строгостью и благородством. Осень на картинах Левитана очень разнообразна. Невозможно перечислить все осенние дни, нанесенные им на полотно. Левитан оставил около ста "осенних" картин, не считая этюдов. На них были изображены знакомые с детства вещи: стога сена, почернелые от сырости; маленькие реки, кружащие в медленных водоворотах палую листву; одинокие золотые березы, еще не обитые ветром; небо, похожее на тонкий лед; косматые дожди над лесными порубками. Но во всех этих пейзажах, что бы они ни изображали, лучше всего передана печаль прощальных дней, сыплющихся листьев, загнивающих трав, тихого гудения пчел перед холодами и предзимнего солнца, едва заметно прогревающего землю.

Исподволь, из года в год, у Левитана развивалась тяжелая сердечная болезнь, но ни он, ни близкие ему люди не знали о ней, пока она не дала первой бурной вспышки. Левитан не лечился. Он боялся идти к врачам, боялся услышать смертный приговор. Врачи, конечно, запретили бы Левитану общаться с природой, а это для него было равносильно смерти.
Левитан тосковал еще больше, чем в молодые годы. Все чаще он уходил в леса, - жил он в лето перед смертью около Звенигорода, - и там его находили плачущим и растерянным. Он знал, что ничто - ни врачи, ни спокойная жизнь, ни исступленно любимая им природа не могли отдалить приближавшийся конец. Зимой 1899 года врачи послали Левитана в Ялту. В то время в Ялте жил Чехов. Старые друзья встретились постаревшими, отчужденными. Левитан ходил, тяжело опираясь на палку, задыхался, всем говорил о близкой смерти. Он боялся ее и не скрывал этого. Сердце болело почти непрерывно.
Чехов тосковал по Москве, по северу. Несмотря на то, что море, по его собственным словам, было "большое", оно суживало мир. Кроме моря и зимней тихой Ялты, казалось, ничего не оставалось в жизни. Где-то очень далеко за Харьковом, за Курском и Орлом лежал снег, огни нищих деревень мигали сослепу в седую метель; она казалась милой и близкой сердцу, гораздо ближе беклиновских кипарисов и сладкого приморского воздуха. От этого воздуха часто болела голова. Милым казалось все: и леса, и речушки - всякие Пехорки и Вертушинки, и стога сена в пустынных вечерних полях, одинокие, освещенные мутной луной, как будто навсегда позабытые человеком.
Больной Левитан попросил у Чехова кусок картона и за полчаса набросал на нем масляными красками вечернее поле со стогами сена. Этот этюд Чехов вставил в камин около письменного стола и часто смотрел на него во время работы.
Зима в Ялте была сухая, солнечная, с моря дули тепловатые ветры. Левитан вспомнил свою первую поездку в Крым, и ему захотелось в горы. Его преследовало воспоминание об этой поездке, когда с вершины Ай-Петри он увидел у своих ног пустынное облачное небо. Над головой висело солнце, - здесь оно казалось гораздо ближе к земле, и желтоватый его свет бросал точные тени. Облачное небо дымилось внизу в пропастях и медленно подползало к ногам Левитана, закрывая сосновые леса.
Небо двигалось снизу, и это пугало Левитана так же, как пугала никогда неслыханная горная тишина. Изредка ее нарушал только шорох осыпи. Шифер сползал с откоса и раскачивал сухую колючую траву. Левитану хотелось в горы, он просил отвезти его на Ай-Петри, но ему в этом отказали - разреженный горный воздух мог оказаться для него смертельным.
Ялта не помогла. Левитан вернулся в Москву. Он почти не выходил из своего дома в Трехсвятительском переулке. Двадцать второго июля 1900 года он умер. Были поздние сумерки, когда первая звезда появляется над Москвой на страшной высоте и листва деревьев погружена в желтую пыль и в отсветы гаснущего солнца.
Лето было очень поздним. В июле еще доцветала сирень. Ее тяжелые заросли заполняли весь палисадник около дома. Запах листвы, сирени и масляных красок стоял в мастерской, где умирал Левитан, запах, преследовавший всю жизнь художника, передавшего на полотне печаль русской природы, - той природы, что так же, как и человек, казалось, ждала иных, радостных дней.

Эти дни пришли очень скоро после смерти Левитана, и его ученики смогли увидеть то, чего не видел учитель, - новую страну, чей пейзаж стал иным потому, что стал иным человек, наше щедрое солнце, величие наших просторов, чистоту неба и блеск незнакомых Левитану праздничных красок. Левитан не видел этого потому, что пейзаж радостен только тогда, когда свободен и весел человек. Левитану хотелось смеяться, но он не мог перенести на свои холсты даже слабую улыбку.
Он был слишком честен, чтобы не видеть народных страданий. Он стал певцом громадной нищей страны, певцом ее природы. Он смотрел на эту природу глазами измученного народа, - в этом его художественная сила и в этом отчасти лежит разгадка его обаяния.
(1937)
Целиком повесть можно почитать здесь:
http://isaak-levitan.ru/paustovsky7.php
.....................................................................................................................
"Левитан любил русскую природу фанатически, почти исступленно, и благодаря своей особой чуткости и нервной проникновенности он сумел вобрать в себя все мысли и чувства, которым горели его сверстники и товарищи. Претворив их в своем индивидуальном, ему одному присущем лиризме, он выразил все это в своих картинах, отразивших искания целого поколения. Он был самым большим и самым мудрым мастером русского пейзажа." (Грабарь И. Э.)
.....................................................................................................................
Посмотреть этот раздел полностью можно здесь:
http://isaak-levitan.ru/master.php
Исаак Левитан. Пейзажи. Лучшие картины, шедевры
За свою двадцатилетнюю творческую деятельность Левитаном было создано несколько сотен картин и множество подготовительных этюдов. На нашем сайте представлена большая часть работ, созданных художником. На этой странице вы можете увидеть самые известные картины Левитана, признанные шедевры, составившие его славу. Многие из них знакомы вам с самого детства, а, некоторые, вы, возможно, увидите впервые. Однако, каждая из этих работ в свое время становилась целым событием в культурной жизни России. Михаил Нестеров, друг Левитана, писал: "В те годы каждое появление новой картины Левитана было его торжеством. О нем говорили, им восхищались. Счастье становилось на его сторону, ибо он был признанный мастер".


1.


2.


3.


4.


5.

Встреча не предвещала ничего хорошего. Когда на следующее утро Левитан с Кувшинниковой сели на косогоре и раскрыли ящики с красками, в деревне началось смятение. Бабы зашмыгали из избы в избу. Мужики, хмурые, с соломой в волосах, распояской, медленно собирались на косогор, садились поодаль, молча смотрели на художников. Мальчишки сопели за спиной, толкали друг друга и переругивались.
Беззубая баба подошла сбоку, долго смотрела на Левитана и вдруг ахнула:
- Господи Сусе Христе, что ж эго ты делаешь, охальник?
Мужики зашумели, Левитан сидел бледный, но сдержался и решил отшутиться.
- Не гляди, старая, - сказал он бабе, - глаза лопнут.
- У-у, бесстыжий, - крикнула баба, высморкалась в подол и пошла к мужикам. Там уже трясся, опираясь на посох, слезливый монашек, неведомо откуда забредший в Чулково и прижившийся при тамошней церкви.
- Лихие люди! - выкрикивал он вполголоса. - Чего делают - непонятно. Планы с божьих лугов снимают. Не миновать пожару, мужички, не миновать бяды. - Сход! - крикнул старик с вытекшим глазом. - Нету у нас заведения картинки с бабами рисовать! Сход!
Пришлось собрать краски и уйти.
В тот же день Левитан с Кувшинннковой уехали из слободы. Когда они шли к пристани, около церкви гудел бестолковый сход и были слышны визгливые выкрики монашка:
- Лихие люди. Некрещеные. Баба с открытой головой ходит.
Кувшинникова не носила ни шляпы, ни платка.
Левитан спустился по Оке до Нижнего и там пересел на пароход до Рыбинска. Все дни он с Кувшинниковой просиживал на палубе и смотрел на берега - искал места для этюдов. Но хороших мест не было, Левитан все чаще хмурился и жаловался на усталость. Берега наплывали медленно, однообразно, не радуя глаз ни живописными селами, ни задумчивыми и плавными поворотами.
Наконец в Плесе Левитан увидел с палубы старинную маленькую церковь, рубленную из сосновых кряжей. Она чернела на зеленом небе, и первая звезда горела над ней, переливаясь и блистая. В этой церкви, в тишине вечера, в певучих голосах баб, продававших на пристани молоко, Левитану почудилось столько покоя, что он тут же решил остаться в Плесе.
С этого времени начался светлый промежуток в его жизни. Маленький городок был беззвучен и безлюден. Тишину нарушали только колокольный звон и мычание стада, а по ночам - колотушки сторожей. По уличным косогорам и оврагам цвел репейник и росла лебеда. В домах за кисейными занавесками сушился на подоконниках липовый цвет. Дни стояли солнечные, устойчивые, сухие. Русское лето, чем ближе к осени, тем больше бывает окрашено в спелые цвета. Уже в августе розовеет листва яблоневых садов, сединой блестят поля, и вечерами над Волгой стоят облака, покрытые жарким румянцем.
Хандра прошла. Было стыдно даже вспоминать о ней. Каждый день приносил трогательные неожиданности - то подслеповатая старуха, приняв Левитана за нищего, положит ему на ящик с красками стертый пятак, то дети, подталкивая друг друга в спину, попросятся, чтобы их нарисовать, потом прыснут от смеха и разбегутся, то придет тайком молодая соседка-староверка и будет певуче жаловаться на свою тяжелую долю. Ее Левитан прозвал Катериной из "Грозы" Островского. Он решил вместе с Кувшинниковой помочь Катерине бежать из Плеса, от постылой семьи. Бегство обсуждалось в роще за городом. Кувшинникова шепталась с Катериной, а Левитан лежал на краю рощи и предупреждал женщин об опасности тихим свистом. Катерине удалось бежать.

До поездки в Плес Левитан любил только русский пейзаж, но народ, населявший эту большую страну, был ему непонятен. Кого он знал? Грубого училищного сторожа "Нечистую силу", трактирных половых, наглых коридорных из меблированных комнат, диких чулковских мужиков. Он часто видел злобу, грязь, тупую покорность, презрение к себе, к еврею.
До жизни в Плесе он не верил в ласковость народа, в его разум, в способность много понимать.\ После Плеса Левитан ощутил свою близость не только к пейзажу России, но и к ее народу - талантливому, обездоленному и как бы притихшему не то перед новой бедой, не то перед великим освобождением.

В эту вторую поездку на Волгу Левитан написал много полотен. Об этих вещах Чехов сказал ему: "На твоих картинах уже есть улыбка". Свет и блеск впервые появились у Левитана в его "волжских" работах - в "Золотом Плесе", "Свежем ветре", "Вечернем звоне". Почти у каждого из нас остались в памяти еще с детства лесные поляны, засыпанные листвой, пышные и печальные уголки родины, что сияют под нежарким солнцем в синеве, в тишине безветренных вод, в криках кочующих птиц. В зрелом возрасте эти воспоминания возникают с поразительной силой по самому ничтожному поводу - хотя бы от мимолетного пейзажа, мелькнувшего за окнами вагона, - и вызывают непонятное нам самим чувство волнения и счастья, желание бросить все-города, заботы, привычный круг людей, и уйти в эту глушь, на берега неизвестных озер, на лесные дороги, где каждый звук слышен так ясно и долго, как на горных вершинах - будь то гудок паровоза или свист птицы, перепархивающей в кустах рябины. Такое чувство давно виденных милых мест остается от "волжских" и "осенних" картин Левитана.

Жизнь Левитана была бедна событиями. Он мало путешествовал. Он любил только среднюю Россию. Поездки в другие места он считал напрасной тратой времени. Такой показалась ему и поездка за границу. Он был в Финляндии, Франции, Швейцарии и Италии. Граниты Финляндии, ее черная речная вода, студенистое небо и мрачное море нагоняли тоску. "Вновь я захандрил без меры и границ, - писал Левитан Чехову из Финляндии. - Здесь нет природы".
В Швейцарии его поразили Альпы, но вид этих гор ничем не отличался для Левитана от видов картонных макетов, размалеванных крикливыми красками. В Италии ему понравилась только Венеция, где воздух полон серебристых оттенков, рожденных тусклыми лагунами.
Целиком повесть можно читать -здесь:
http://isaak-levitan.ru/paustovsky6.php
...................................................................................................................
"Осень на картинах Левитана очень разнообразна. Невозможно перечислить все осенние дни, нанесенные им на полотно. Левитан оставил около ста "осенних" картин, не считая этюдов. На них были изображены знакомые с детства вещи: одинокие золотые березы, еще не обитые ветром; небо, похожее на тонкий лед; косматые дожди над лесными порубками. Но во всех этих пейзажах, что бы они ни изображали, лучше всего передана печаль прощальных дней, сыплющихся листьев, загнивающих трав, тихого гудения пчел перед холодами и предзимнего солнца, едва заметно прогревающего землю..." (Паустовский К.)
.....................................................................................................................
Хронология жизни Исаака Левитана. Даты и события в жизни художника



Исаак Левитан в детстве Юный Левитан

Могила Левитана на Новодевичьем кладбище Могила Левитана


На этой странице представлены основные события в личной и творческой жизни Левитана в хронологической последовательности. Обозначены знаковые вехи в жизненном пути мастера и даты создания главных произведений. Большую подробную творческую биографию мастера читайте в разделе "Биография".

1860 - родился 18 августа 1860 года, в посаде Кибарты (ныне Кибартай, Литва), близ станции Вержболово, Сувалкской губернии, в семье железнодорожного служащего.

1860-е годы - получает домашнее образование. Кроме Исаака, в семье еще трое детей (две дочери и сын).

1870 - семья Левитанов переезжает в Москву.

1873 - Левитан поступает в Московское училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ) в 1-ый "оригинальный" класс.

1874 - переведен во 2-ой, "головной" класс училища. Начинает заниматься в пейзажной мастерской у Алексея Саврасова. Знакомство в Михаилом Нестеровым.

1875 - умирает мать Левитана. Начало дружбы с Антоном Чеховым и его братом Николаем Чеховым.

1877 - умирает отец Левитана. На ученической вставке училища впервые выставляются пейзажи Левитана - "Вечер" и "Солнечный день. Весна".

1877 - 6 апреля - первый отклик на пейзажи Левитана в печати. 2 июня - получает "малую серебряную медаль" за этюд маслянными красками.

1879 - на 10-й ученической выставке экспонируется пейзаж "Вид Симонова монастыря", который бользуется большим вниманием. Совет преподавателей училища зачисляет Левитанана стипендию генерал-губернатора Москвы В.А.Долгорукого.

1880 - январь - П.Третьяков приобретает картину Левитана "Осенниий день. Сокольники".

1880-1883 - Левитан живет под Москвой в Останкино и дешевых московских гостиницах.

1883 - вместе с Константином Коровиным работает на этюдах в Звенигороде.

1884 - принят в число экспонентов Товарищества передвижных художественных выставок (ТПХВ).

1885 - совет преподавателей исключает Левитана из училища "за непосещение классов", предлагая ему получить диплом неклассного художника.

1885 - учавствует в создании декораций к феерии А.Н.Даргомыжского "Русалка". В апреле совершает неудачную попытку самоубийства. Пишет пейзаж "Река Истра" и дарит его Чехову.

1886-1889 - живет в Москве, в номерах "Англия" на Тверской улице.

1886 - первая поездка в Крым (март-май). Лето проводит у Чеховых в имении Бабкино. Знакомство с С.П.Кувшинниковой.

1887 - первая поездка на Волгу (май месяц), неудачная и разочаровывающая.

1888-1889 - вторая и третья поездки на Волгу. В Плесе Левитан создал некоторые из своих шедевров.

1890 - получает премию Московского общества любителей художеств МОЛХ за картину "Тишь".

1890 - П.Третьяков приобретает картины Левитана "После дождя. Плес" и "Вечер. Золотой Плес". Первая поездка за границу (Берлин, Париж, Ницца, Бордигера, Ментона, Венеция, Флоренция). Лето вместе с С.П.Кувшиникой в четвертый раз проводит на Волге (Плес, Юрьевец, Кинешма).

1891 - принят в члены Товарищества передвижных художественный выставок. На XIX передвижной выставке картина Левитана "Тихая обитель" пользуется огромным успехом. На выставке-аукционе в пользу голодающих крестьян проданы пейзажи, выставленные Левитаном.

1892 - создает знаменитую мрачную трилогию - "Владимирка", "У омута", "Над вечным покоем". Направляет для русского отдела Всемирной Колумбовой выставки в Чикаго знаменитую картину "Вечерний звон" ("Вид монастыря накануне праздника"). Зимой Валентин Серов пишет в его мастерской его портрет.

1893 - живет и работает под Вышним Волочком, близ озера Удомля.

1894 - дарит Павлу Третьякову картину "Владимирка". Вторая поездка за границу (Вена, Ницца, озеро Комо, Париж).

1895 - создает ряд шедевров яркого, праздничного характера - "Март", "Свежий ветер. Волга", "Золотая осень".

1896 - в Мюнхене на международной выставке с успехом экспонируются картины Левитана. Поездка по Ладожскому озеру в поисках "мотива для новой песни". На Всероссийской промышленно-художественной выставке в Нижнем Новгороде экспонируются картины Левитана.

1897 - тяжело заболевает (расширение аорты, порок сердца). Создает картину "Весна. Большая вода". Третья поездка за границу (Вена, Северная Италия, Швейцария, Германия). В ноябре избран действительным членом мюнхенского Сецессиона.

1898 - 23 августа собрание Академии художеств присваивает Левитану звание академика. Май-июнь - четвертая поездка за границу (Наугейм, Мюнхен, Париж). 1 сентября - начинает преподавать в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.

1900 - по рекомендации врачей едет в Крым. Гостит в Ялте у А.П.Чехова. В русском отделе Всемирной выставки в Париже экспонируются пейзажи Левитана.

1900 - умирает 22 июля 1900 года в Москве...



1.


2.

Левитан работал еще робко. Французы же работали смело, упорно. Им помогало чувство личной свободы, культурные традиции, умная товарищеская среда. Левитан был лишен этого. Он не знал чувства личной свободы. Он только мог мечтать о ней, но мечтать бессильно, с раздражением на тупость и тоску тогдашнего российского быта. Не было и умной товарищеской среды. Со времени поездки на юг к обычной хандре Левитана присоединилось еще постоянное воспоминание о сухих и четких красках, о солнце, превращавшем в праздник каждый незначительный день человеческой жизни.
В Москве солнца не было. Левитан жил в меблированных комнатах "Англия" на Тверской. Город за ночь так густо заволакивало холодным туманом, что за короткий зимний день он не успевал поредеть. В номере горела керосиновая лампа. Желтый свет смешивался с темнотой промозглого дня и покрывал грязными пятнами лица людей и начатые холсты.
Снова, но уже ненадолго, вернулась нужда. Хозяйке за комнату приходилось платить не деньгами, а этюдами. Тяжелый стыд охватывал Левитана, когда хозяйка надевала пенсне и рассматривала "картинки", чтобы выбрать самую ходкую. Поразительнее всего было то, что ворчание хозяйки совпадало со статьями газетных критиков. - Мосье Левитан, - говорила хозяйка, - почему вы не нарисуете на этом лугу породистую корову, а здесь под липой не посадите парочку влюбленных? Это было бы приятно для глаза.

Критики писали примерно то же. Они требовали, чтобы Левитан оживил пейзаж стадами гусей, лошадьми, фигурами пастухов и женщин. Критики требовали гусей, Левитан же думал о великолепном солнце, которое рано или поздно должно было затопить Россию на его полотнах и придать каждой березе весомость и блеск драгоценного металла.

После Крыма в жизнь Левитана надолго и крепко вошла Волга. Первая поездка на Волгу была неудачна. Моросили дожди, волжская вода помутнела. Ветер гнал по ней короткие скучные волны. От надоедливого дождя слезились окна избы в деревне на берегу Волги, где поселился Левитан, туманились дали, все вокруг съела серая краска. Левитан страдал от холода, от скользкой глины волжских берегов, от невозможности писать на воздухе.
Началась бессонница. Старуха хозяйка храпела за перегородкой, и Левитан завидовал ей и писал об этой зависти Чехову. Дождь, барабанил по крыше, и каждые полчаса Левитан зажигал спичку и смотрел на часы. Рассвет затерялся в непроглядных ночных пустошах, где хозяйничал неприветливый ветер. Левитана охватывал страх. Ему казалось, что ночь будет длиться неделями, что он сослан в эту грязную деревушку и обречен всю жизнь слушать, как хлещут по бревенчатой стене мокрые ветки берез. Иногда он выходил ночью на порог, и ветки больно били его по лицу и рукам. Левитан злился, закуривал папиросу, но тотчас же бросал ее, -кислый табачный дым сводил челюсти.
На Волге был слышен упорный рабский стук пароходных колес, - буксир, моргая желтыми фонарями, тащил вверх, в Рыбинск, вонючие баржи. Великая река казалась Левитану преддверием хмурого ада. Рассвет не приносил облегчения. Тучи, бестолково теснясь, неслись с северо-запада, волоча по земле водянистые подолы дождей. Ветер свистел в кривых окнах, и от него краснели руки. Тараканы разбегались из ящика с красками. У Левитана не было психической выносливости. Он приходил в отчаяние от несоответствия между тем, что он ожидал, и тем, что он видел в действительности. Он хотел солнца - солнце не показывалос. Левитан слеп от бешенства и первое время даже не замечал прекрасных оттенков серого и сизого цвета, свойственных ненастью.

Но в конце концов художник победил неврастеника. Левитан увидел прелесть дождей и создал свои знаменитые "дождливые работы": "После дождя" и "Над вечным покоем". Картину "После дождя" Левитан написал за четыре часа. Тучи и оловянный цвет волжской воды создали мягкое освещение. Оно могло исчезнуть каждую минуту. Левитан торопился.
Картины Левитана требуют медленного рассматривания. Они не ошеломляют глаз. Они скромны и точны, подобно чеховским рассказа"; но чем дольше вглядываешься в них, тем все милее становится тишина провинциальных посадов, знакомых рек и проселков.
В картине "После дождя" заключена вся прелесть дождливых сумерек в приволжском городке. Блестят лужи. Облака уходят за Волгу, как низкий дым. Пар из пароходных труб ложится на воду. Баржи у берега почернели от сырости. В такие летние сумерки хорошо войти в сухие сени, в низкие комнаты с только что вымытыми полами, где уже горят лампы и за открытыми окнами шумит от капель и дико пахнет заброшенный сад. Хорошо слушать игру на старом рояле. Его ослабевшие струны звенят, как гитара. Темный фикус стоит в кадке рядом с роялем. Гимназистка сидит в кресле, поджав ноги, и читает Тургенева. Старый кот бродит по комнатам, и ухо у него нервно вздрагивает - он слушает, не застучат ли в кухне ножи.
С улицы пахнет рогожами. Завтра - ярмарка, и на Соборную площадь съезжаются телеги. Пароход уходит вниз по реке, догоняет дождевую тучу, закрывавшую полнеба. Гимназистка глядит вслед пароходу, и глаза ее делаются туманными, большими. Пароход идет к низовым городам, где театры, книги, заманчивые встречи.
Вокруг городка день и ночь мокнут растрепанные ржаные поля. В картине "Над вечным покоем" поэзия ненастного дня выражена с еще большей силой. Картина была написана на берегу озера Удомли в Тверской губернии. С косогора, где темные березы гнутся под порывистым ветром и стоит среди этих берез сгнившая бревенчатая церковь, открывается даль глухой реки, потемневшие от ненастья луга, громадное облачное небо. Тяжелые тучи, напитанные холодной влагой, висят над землей. Косые холстины дождя закрывают просторы.

Никто из художников до Левитана не передавал с такой печальной силой неизмеримые дали русского ненастья. Оно так спокойно и торжественно, что ощущается как величие.
Вторая поездка на Волгу была удачнее первой. Левитан поехал не один, а с художницей Кувшинниковой. Эта наивная, трогательно любившая Левитана женщина была описана Чеховым в рассказе "Попрыгунья". Левитан жестоко обиделся на Чехова за этот рассказ. Дружба была сорвана, а примирение шло туго и мучительно. До конца жизни Левитан не мог простить Чехову этого рассказа.
Левитан уехал с Кувшинниковой в Рязань, а оттуда спустился на пароходе вниз по Оке до слободы Чулково. В слободе он решил остановиться. Солнце садилось в полях за глинистым косогором. Мальчишки гоняли красных от заката голубей. На луговом берегу горели костры, в болотах угрюмо гудели выпи.
В Чулкове было соединено все, чем славилась Ока, - вся прелесть этой реки, "поемистой, дубравной, в раздолье муромских песков текущей царственно, блистательно и плавно, в виду почтенных берегов". Ничто лучше этих стихов Языкова не передает очарования ленивой Оки. На пристани в Чулкове к Левитану подошел низкий старик с вытекшим глазом. Он нетерпеливо потянул Левитана за рукав чесучового пиджака и долго мял шершавыми пальцами материю.
- Тебе чего, дед? - спросил Левитан.
- Суконце, - сказал дед и икнул. - Суконцем охота полюбоваться. Ишь скрипит, как бабий волос. А это кто, прости господи, жена, что ли? - Дед показал на Кувшинникову. Глаза его стали злыми.
- Жена, - ответил Левитан.
- Та-ак, - зловеще сказал дед и отошел. - Леший вас разберет, что к чему, зачем по свету шляетесь.
.Целиком эту повесть можно прочитать -здесь:
http://isaak-levitan.ru/paustovsky5.php
....................................................................................................................
"Около картин Левитана невольно вспоминаются слова Чехова из рассказа "Дом с мезонином": "На миг на меня повеяло очарованием чего-то родного, чего-то знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве..." (Федоров-Давыдов А.А.)
.....................................................................................................................
Многие из этих произведений находятся в музеях далеких маленьких городов, а потому мало знакомы нашему зрителю. Надеемся, что знакомство с ними откроет вам новые грани в таланте Исаака Левитана и принесет вам немало радостных и удивительных впечатлений. "Левитан - это художник, который так ясно, таким чистым, таким пленительным голосом спел свою песню о русской природе, что противоречивых толкований его творчества мы почти не встречаем в литературе. И трудно даже встретить зрителей, которые, подходя к его произведениям, не попадут под обаяние его редчайшей способности передавать все оттенки, все особенности характерных признаков и черт природы средней полосы России..." (Иогансон Б.В.)
Этот раздел можно посмотреть здесь:
http://isaak-levitan.ru/good.php


1.


2.


3.


4.


5.


6.

Левитан был выходцем из гетто, лишенного прав и будущего, выходцем из западного края-страны местечек, чахоточных ремесленников, черных синагог, тесноты и скудности. Бесправие преследовало Левитана всю жизнь. В 1892 году его вторично выселили из Москвы, несмотря на то, что он уже был художником со всероссийской славой. Ему пришлось скрываться во Владимирской губернии, пока друзья не добились отмены высылки. Левитан был безрадостен, как безрадостна была история его народа, его предков. Он дурачился в Бабкине, увлекался девушками и красками, но где-то в глубине мозга жила мысль, что он парий, отверженный, сын расы, испытавшей унизительные гонения.
Иногда эта мысль целиком завладевала Левитаном. Тогда приходили приступы болезненной хандры. Она усиливалась от недовольства своими работами, от сознания, что рука не в силах передать в красках то, что давно уже создало его свободное воображение. Когда приходила хандра, Левитан бежал от людей. Они казались ему врагами. Он становился груб, дерзок, нетерпим. Он со злобой соскабливал краски со своих картин, прятался, уходил с собакой Вестой на охоту, но не охотился, а без цели бродил по лесам. В такие дни одна только природа заменяла ему родного человека, - она утешала, проводила ветром по лбу, как материнской рукой. Ночью поля были безмолвны - Левитан отдыхал такими ночами от человеческой глупости и любопытства.
Два раза во время припадка хандры Левитан стрелялся, но остался жив. Оба раза спасал его Чехов. Хандра проходила. Левитан возвращался к людям, снова писал, любил, верил, запутывался в сложности человеческих отношений, пока его не настигал новый удар хандры.
Чехов считал, что левитановская тоска была началом психической болезни. Но это была, пожалуй, неизлечимая болезнь каждого требовательного к себе и к жизни большого человека. Все написанное казалось беспомощным. За красками, наложенными на полотно, Левитан видел другие - более чистые и густые. Из этих красок, а не из фабричной киновари, кобальта и кадмия он хотел создать пейзаж России - прозрачный, как сентябрьский воздух, праздничный, как роща во время листопада.
Но душевная угрюмость держала его за руки вовремя работы. Левитан долго не мог, не умел писать светло и прозрачно. Тусклый свет лежал на холстах, краски хмурились. Он никак не мог заставить их улыбаться.

В 1886 году Левитан впервые уехал из Москвы на юг, в Крым. В Москве он всю зиму писал декорации для оперного театра, и эта работа не прошла для него бесследно. Он начал смелее обращаться с красками. Мазок стал свободнее. Появились первые признаки еще одной черты, присущей подлинному мастеру, - признаки дерзости в обращении с материалами. Свойство это необходимо всем, кто работает над воплощением своих мыслей и образов. Писателю необходима смелость в обращении со словами и запасом своих наблюдений, скульптору - с глиной и мрамором, художнику - с красками и линиями.
Самое ценное, что Левитан узнал на юге, - это чистые краски. Время, проведенное в Крыму, представлялось ему непрерывным утром, когда воздух, отстоявшийся за ночь, как вода, в гигантских водоемах горных долин, так чист, что издалека видна роса, стекающая с листьев, и за десятки миль белеет пена волн, идущих к каменистым берегам. Большие просторы воздуха лежали над южной землей, сообщая краскам резкость и выпуклость.
На юге Левитан ощутил с полной ясностью, что только солнце властвует над красками. Величайшая живописная сила заключена в солнечном свете, и вся серость русской природы хороша лишь потому, что является тем же солнечным светом, но приглушенным, прошедшим через слои влажного воздуха и тонкую пелену облаков.
Солнце и черный свет несовместимы. Черный цвет - это не краска, это труп краски. Левитан сознавал это и после поездки в Крым решил изгнать со своих холстов темные тона. Правда, это не всегда ему удавалось. Так началась длившаяся много лет борьба за свет. В это время во Франции Винсент Ван Гог работал над передачей на полотне солнечного огня, превращавшего в багровое золото виноградники Арля. Примерно в то же время Клод Моне изучал солнечный свет на стенах Реймского собора. Его поражало, что световая дымка придавала громаде собора невесомость. Казалось, что собор выстроен не из камня, а из разнообразно и бледно окрашенных воздушных масс. Надо было подойти к нему вплотную и провести рукой по камню, чтобы вернуться к действительности.
Левитан работал еще робко. Французы же работали смело, упорно. Им помогало чувство личной свободы, культурные традиции, умная товарищеская среда. Левитан был лишен этого. Он не знал чувства личной свободы. Он только мог мечтать о ней, но мечтать бессильно, с раздражением на тупость и тоску тогдашнего российского быта. Не было и умной товарищеской среды. Со времени поездки на юг к обычной хандре Левитана присоединилось еще постоянное воспоминание о сухих и четких красках, о солнце, превращавшем в праздник каждый незначительный день человеческой жизни.
В Москве солнца не было. Левитан жил в меблированных комнатах "Англия" на Тверской. Город за ночь так густо заволакивало холодным туманом, что за короткий зимний день он не успевал поредеть. В номере горела керосиновая лампа. Желтый свет смешивался с темнотой промозглого дня и покрывал грязными пятнами лица людей и начатые холсты.
Снова, но уже ненадолго, вернулась нужда. Хозяйке за комнату приходилось платить не деньгами, а этюдами. Тяжелый стыд охватывал Левитана, когда хозяйка надевала пенсне и рассматривала "картинки", чтобы выбрать самую ходкую. Поразительнее всего было то, что ворчание хозяйки совпадало со статьями газетных критиков. - Мосье Левитан, - говорила хозяйка, - почему вы не нарисуете на этом лугу породистую корову, а здесь под липой не посадите парочку влюбленных? Это было бы приятно для глаза.
Полностью всю повесть можно почитать здесь:
http://isaak-levitan.ru/paustovsky4.php
.....................................................................................................................
"Никто из художников до Левитана не передавал с такой печальной силой неизмеримые дали русского ненастья. Оно так спокойно и торжественно, что ощущается как величие. Осень снимала с лесов, с полей, со всей природы густые цвета, смывала дождями зелень. Рощи делались сквозными. Темные краски лета сменялись робким золотом, пурпуром и серебром. Левитан, так же как Пушкин и Тютчев и многие другие, ждал осени, как самого дорогого и мимолетного времени года." (К.Паустовский)
.....................................................................................................................
Пастели Левитана. Работы художника в технике пастели. Статья А.А.Федорова-Давыдова
"Работы Левитана, выполненные пастелью, не были до сих пор предметом специального изучения. В лучшем случае некоторые из них рассматривались в общем потоке творчества художника. А между тем он превосходно владел пастелью. Быть может, именно в пастельных работах с особой силой раскрывается тончайшее понимание Левитаном цвета, его эмоциональной выразительности. В пастели, с ее штрихами карандаша, как-то особенно ясно видишь свободу живописных приемов художника, их легкость. Достигнутая в результате огромного труда, техника выступает здесь перед зрителем, как бы шутя и играя, во всем обаянии изящной свободы. Пастель позволяет с особой близостью воспринять работу художника, словно она совершается на наших глазах. Мы непосредственно ощущаем здесь живой трепет его почерка, как бы движение его руки.
Целиком статью Фёдорова-Двыдова о пастелях Левитана можно почитать здесь:
http://isaak-levitan.ru/pastel.php



1.

Годы учения в Училище живописи и ваяния окончились. Левитан написал последнюю, дипломную работу - облачный день, поле, копны сжатого хлеба. Саврасов мельком взглянул на картину и написал мелом на изнанке: "Большая серебряная медаль". Преподаватели училища побаивались Саврасова. Вечно пьяный, задиристый, он вел себя с учениками, как с равными, а, напившись, ниспровергал все, кричал о бесталанности большинства признанных художников и требовал на холстах воздуха, простора. Неприязнь к Саврасову преподаватели переносили на его любимого ученика - Левитана. Кроме того, талантливый еврейский мальчик раздражал иных преподавателей. Еврей, по их мнению, не должен был касаться русского пейзажа, - это было делом коренных русских художников. Картина была признана недостойной медали. Левитан не получил звания художника, ему дали диплом учителя чистописания. С этим жалким дипломом вышел в жизнь один из тончайших художников своего времени, будущий друг Чехова, первый и еще робкий певец русской природы.
На сарае в деревушке Максимовке, где летом жил Левитан, братья Чеховы повесили вывеску: "Ссудная касса купца Исаака Левитана". Мечты о беззаботной жизни, наконец, сбылись. Левитан сдружился с художником Николаем Чеховым, подружился с чеховской семьей и прожил три лета рядом с нею. В то время Чеховы проводили каждое лето в селе Бабкине около Нового Иерусалима.
Семья Чеховых была талантливой, шумной и насмешливой. Дурачествам не было конца. Каждый пустяк, даже ловля карасей или прогулка в лес по грибы, разрастался в веселое событие. С утра за чайным столом уже начинались невероятные рассказы, выдумки, хохот. Он не затихал до позднего вечера. Каждая забавная человеческая черта или смешное слово подхватывались всеми и служили толчком для шуток и мистификаций. Больше всех доставалось Левитану. Его постоянно обвиняли во всяческих смехотворных преступлениях и, наконец, устроили над ним суд. Антон Чехов, загримированный прокурором, произнес обвинительную речь. Слушатели падали со стульев от хохота. Николай Чехов изображал дурака-свидетеля. Он давал сбивчивые показания, путал, пугался и был похож на чеховского мужичка из рассказа "Злоумышленник", - того, что отвинтил от рельсов гайку, чтобы сделать грузило на шелеспера. Александр Чехов - защитник - пропел высокопарную актерскую речь.
Особенно попадало Левитану за его красивое арабское лицо. В своих письмах Чехов часто упоминал о красоте Левитана. "Я приеду к вам, красивый, как Левитан", - писал он. "Он был томный, как Левитан".

Но имя Левитана стало выразителем не только мужской красоты, но и особой прелести русского пейзажа. Чехов придумал слово "левитанистый" и употреблял его очень метко. "Природа здесь гораздо левитанистее, чем у вас", - писал он в одном из писем. Даже картины Левитана различались, - одни были более левитанистыми, чем другие.
Вначале это казалось шуткой, но со временем стало ясно, что в этом веселом слове заключен точный смысл-оно выражало собою то особое обаяние пейзажа средней России, которое из всех тогдашних художников умел передавать на полотне один Левитан.
Иногда на лугу около бабкинского дома происходили странные вещи. На закате на луг выезжал на старом осле Левитан, одетый бедуином. Он слезал с осла, садился на корточки и начинал молиться на восток. Он подымал руки кверху, жалобно пел и кланялся в сторону Мекки. То был мусульманский намаз. В кустах сидел Антон Чехов со старой берданкой, заряженной бумагой и тряпками. Он хищно целился в Левитана и спускал курок. Тучи дыма разлетались над лугом. В реке отчаянно квакали лягушки. Левитан с пронзительным воплем падал на землю, изображая убитого. Его клали на носилки, надевали на руки старые валенки и начинали обносить вокруг парка. Хор Чеховых пел на унылые похоронные распевы всякий вздор, приходивший в голову. Левитан трясся от смеха, потом не выдерживал, вскакивал и удирал в дом.
На рассвете Левитан уходил с Антоном Павловичем удить рыбу на Истру. Для рыбной ловли выбирали обрывистые берега, заросшие кустарником, тихие омуты, где цвели кувшинки и в теплой воде стаями ходили красноперки. Левитан шепотом читал стихи Тютчева. Чехов делал страшные глаза и ругался тоже шепотом, - у него клевало, а стихи пугали осторожную рыбу.
То, о чем Левитан мечтал еще в Салтыковке, случилось, - игры в горелки, сумерки, когда над зарослями деревенского сада висит тонкий месяц, яростные споры за вечерним чаем, улыбки и смущение молодых женщин, их ласковые слова, милые ссоры, дрожание звезд над рощами, крики птиц, скрип телег в ночных полях, близость талантливых друзей, близость заслуженной славы, ощущение легкости в теле и сердце.

Несмотря на жизнь, полную летней прелести, Левитан много работал. Стены его сарая - бывшего курятника - были сверху донизу завешаны этюдами. В них на первый взгляд не было ничего нового - те же знакомые всем извилистые дороги, что теряются за косогорами, перелески, дали, светлый месяц над околицами деревень, тропки, протоптанные лаптями среди полей, облака и ленивые реки.
Знакомый мир возникал на холстах, но было в нем что-то свое, не передаваемое скупыми человеческими словами. Картины Левитана вызывали такую же боль, как воспоминания о страшно далеком, но всегда заманчивом детстве. Левитан был художником печального пейзажа. Пейзаж печален всегда, когда печален человек. Веками русская литература и живопись говорили о скучном небе, тощих полях, кособоких избах. "Россия. Нищая Россия, мне избы черные твои, твои мне песни ветровые, как слезы первые любви".
Из рода в род человек смотрел на природу мутными от голода глазами. Она казалась ему такой же горькой, как его судьба, как краюха черного мокрого хлеба. Голодному даже блистающее небо тропиков покажется неприветливым. Так вырабатывался устойчивый яд уныния. Он глушил все, лишал краски их света, игры, нарядности. Мягкая разнообразная природа России сотни лет была оклеветана, считалась слезливой и хмурой. Художники и писатели лгали на нее, не сознавая этого.

Левитан был выходцем из гетто, лишенного прав и будущего, выходцем из западного края-страны местечек, чахоточных ремесленников, черных синагог, тесноты и скудности. Бесправие преследовало Левитана всю жизнь. В 1892 году его вторично выселили из Москвы, несмотря на то, что он уже был художником со всероссийской славой. Ему пришлось скрываться во Владимирской губернии, пока друзья не добились отмены высылки. Левитан был безрадостен, как безрадостна была история его народа, его предков. Он дурачился в Бабкине, увлекался девушками и красками, но где-то в глубине мозга жила мысль, что он парий, отверженный, сын расы, испытавшей унизительные гонения.
.....................................................................................................................

Исаак Левитан. Фотографии художника
Полностью этот раздел можно посмотреть здесь:
http://isaak-levitan.ru/photo.php
Исаак Левитан жил и творил в то прекрасное время, когда каждая фотография была редким произведением искусства и представляла большую ценность. На этой странице вы можете увидеть практически все известные фотографии Левитана от юности до последних лет жизни. Кроме этого, представлены несколько портретов Левитана, выполненных другими художниками. Современники вспоминали о Левитане, как о человеке, красота которого выражалась во всем - не только в его работах, но и в его внешности, словах и поступках. Михаил Нестеров писал: "Появление Левитана в Большом театре, красивого своей серьезной восточной красотой, останавливало на себе внимание многих, и, полагаю, не одно сердечко билось тогда трепетно..."


1.


2.


3.


4.

2014 » Февраль » 7
Нефертити. Царица.



Вспомним очередную легенду о царице Нефертити, которая была неимоверно красива. Она у фараона Эхнатона была единственной супругой. При раскопках легенды только пополнились небылицами. Но хочется заметить, что имеются и достоверные факты не только о жизни, но и о любви, и ее кончине. Некоторые из них мы рассмотрим на этом блоге.
Царица Нефертити не египтянка.

Всегда ошибочно считали, что она египтянка. Но это далеко не так. Она произошла из страны ариев. А они преклонялись перед богом Солнца. Жила в этой стране одна принцесса. Звали ее Тадучепа. Ее по чисто политическим соображениям отдали замуж за фараона Аменхотепа III. 15-летнюю принцессу обменяли на несметные богатства: золото, серебро, слоновая кость. Ее привезли в город Фивы, в гарем фараона, где она получила новое имя Нефертити. Но вскоре фараон умер. И красавица по наследству досталась молодому Аменхотепу IV.

Он полюбил иноземку всем сердцем. Фараон распустил весь гарем и сделал супругу помощницей в управлении государством. Слова любви своей возлюбленной не сходили с его уст. Во второй половине XV века до н. э. образовалась, так сказать, «верхушка» жрецов. Огромные богатства принадлежали этой «верхушке». Плюс ко всему они были самыми образованными. Они могли составлять звездные карты, могли предугадать разливы Нила, прекрасно знали геометрию. Имея огромные богатства и отличные знания, жрецы стали навязывать свои требования царскому правительству.

Но вот интересный факт. Фараон объявил существующих богов неверными и культивировал бога Солнца — Антона. Все имущество в храмах отобрали, а храмы закрыли. Он переехал в новую столицу и назвал ее Ахетатон, что означало «горизонт Антона». Он нарек себя новым именем — Эхнатон. Чары царицы Нефертити Это было очень смело! Это был крайне смелый шаг. По существу, это была религиозная реформа. Из всех бывших глав государства, а их было 350, никто не осмеливался на такой шаг. И все это под действием чар своей супруги.

В истории муж Нефертити значится как самый гуманный правитель. И вот Эхнатон приступил к строительству новой столицы. Из камня белого цвета был воздвигнут шикарный храм Антона. А столица была заложена в красивейшей долине. Вдохновителем на дела глобальные была супруга фараона. А если расшифровать имя Нефертити, то оно будет звучать так — «Нефер-Нефер-Антон», что переводится как « ликом подобная солнцу». Ученые, проводившие раскопки, установили, что настоящей правительницей в этом царстве была именно Нефертити.

А победа над могущественными жрецами, старых египетских богов Египта, говорит о неукротимой ее политической власти. Спад политического могущества царицы Нефертити Молодая супружеская пара жила счастливой жизнью. Их жизнь протекала в роскоши. У них родилось шесть дочерей. В середине 1357 года до н. э. завершилось строительство Ахетатона. В то время, это была самая мощная и красивая постройка античного мира. Но фараон неожиданно назначил своим соправителем мужа своей старшей дочери. Политическое могущество Нефертити стало меркнуть.

Что побудило к такому решению фараона, навсегда осталось тайной. Есть утверждение, что красавицу — царицу окружало большое число поклонников. Она осмелилась родить еще трех дочерей, но от разных отцов. Вероятно — это и было причиной размолвок фараона и Нефертити. Когда проводились раскопки на руинах бывшей столицы, то был найден бюст Нефертити изготовленный придворным скульптором Тутмесом. Интересный факт в том, что она изображена с одним оком.

Здесь имеется предположение, что это месть художника, за то, что она не была с ним взаимна. Немного имеется сходство с Клеопатрой. Ее младшая дочь вышла замуж за фараона Тутанхатона. Интересный факт — ему было всего одиннадцать лет. Скоро новый правитель переселяется обратно в Фивы. Он культивирует старых богов и получает новое имя – Тутанхамон. В возрасте 20 лет он умирает. Через 3300 лет археолог Картер нашел эту гробницу. Кроме мумии, в ней находились шедевры искусства.

Они получили название «сокровища гробницы Тутанхамона». Драматический закат символа уважения Сама царица Нефертити, согласно официальной версии умерла, когда ей исполнилось в 34 года. В это время свирепствовала эпидемия чумы. Интересный факт — ее усыпальница не найдена до сегодняшнего дня! Но ученые шаг за шагом восстанавливают жизнь прекрасной женщины. У Нефертити в Египте, оказывается, имелась соперница. Археологи расшифровали надписи и изображения на плитах. Царь с царицей Нефертити изображались, как неразлучная и счастливая пара.

Они стали символом уважения в государстве. Французские археологи нашли интересные и неоспоримые доказательства того, что в доме правителей произошла драма. Были найдены таблички со старательно стертым именем Нефертити. Или профиль самой царицы, замазанный красками. Такое могло произойти только по указу царя. Царицу изгнали, она жила за городом и воспитывала будущего фараона — Тутанхамона. Теперь стало фигурировать женское имя Кийа. Это и была другая женщина фараона. Подтверждение этому древний сосуд, на котором написано имя фараона и его второй жены Кийа.

При такой заурядной внешности она не могла стать знаменитой красавицей, хотя и заменила место жены и красавицу, женщину — легенду, которой была Нефертити. А Кийа стала младшим фараоном. Но незадолго до смерти фараон отверг и эту жену. Нефертити умерла в Фивах. Когда умер Эхнатон, Египет стал культивировать старого бога . Вместе с богом солнца было проклято имя Нефер – Нефер - Атон. Вот и причина, по которой царица Нефертити была не внесена в летопись. Погребение ее было скромным, но в народе она осталась символом красоты и счастья.


1.


2.


3.


4.

Цитаты Жванецкого Цитаты Жванецкого·

Veröffentlicht am 20.08.2013



К своим 75 годам Михаил Михайлович Жванецкий давно перестал быть просто писателем, просто сатириком, просто комментатором крупных и мелких явлений повседневности и просто исполнителем своих рассказов в зрительных залах и на телевидении. Это живой мудрец.

Одесса, удивительный город у моря, со своей непростой историей оказался большим родильным домом для сотен талантливых людей. Иначе и быть могло, когда в одном месте селились люди разных национальностей. В отличие от мифического Вавилона они не стали тратить силы на строительство башни непонятного назначения, но зато стали прекрасно понимать друг друга, заговорив на особом одесском языке. Артисты, писатели, поэты, музыканты, художники из Одессы стали фигурами в культуре России и других стран. Должен же был среди них появиться и просто мудрец? Он и появился.

Сначала вслед за Аркадием Райкиным страна начала повторять «вкус специфический», «закрой рот, дура, я уже все сказал», «шутки шутками, но могут быть и дети». Страна не знала, что это придумал Жванецкий. А потом на сцену вышел невысокий лысый человек с потрепанным портфелем. Страна спросила себя: «Нормально, Григорий?» и сама же ответила: «Отлично, Константин!»

В юбилейном концерте Жванецкий непременно прочтет собственную классику и что-то новенькое. Вместе с ним зритель увидит Геннадия Хазанова, Романа Карцева, Клару Новикову, Олега Табакова, Надежду Бабкину и многих других почитателей его таланта. И это только избранные почитатели. Всех Зал имени Чайковского просто не вместит.