В Петербурге в отреставрированном Шуваловском дворце вот-вот должны распахнуться двери музея Фаберже. В самом большом из его одиннадцати залов выставлены девять пасхальных яиц, принадлежавших покойному императору Николаю II. По сути, весь этот музей с четырьмя тысячами экспонатов – всего лишь обрамление для яиц, купленных 10 лет назад путинским порученцем Вексельбергом на аукционе “Сотбис” в Лондоне. Предыстория ее такова. В ноябре 2003 года Шахрай через голову Степашина поручил одной из инспекций Счетной палаты собрать данные о т.н. “царевой посылке” в Англию - 150 ящиках с личными драгоценностями царской семьи, что в январе 1917 года доплыли из Мурманска до туманного Альбиона. Когда Романовы лишились престола, их британские коронованные родственники сразу перестали их считать ровней, спрятав русские драгоценности на долгие годы в подвалах замка Бельмораль в Шотландии. В конце 70-х годов прошлого века антиквар Даниэль Вальденстейн волей случая был допущен в этот замок, в подвалах которого он увидел ящики размером с письменный стол каждый, покрытые толстым слоем паутины и пыли. На ящиках имелась надпись “Собственность Его Императорского Величества Николая II”. На вопрос о том, что находится в этих ящиках, сопровождавший его принц Чарльз небрежно ответил, что это “сокровища русского царя”, которые “приплыли в самом начале 1917 года, когда Николай понял, что дела его очень плохи”. Но каким образом яйца Фаберже из этих ящиков вдруг могли оказаться на аукционе “Сотбис”? Также никто не может объяснить, каким образом на голове королевы Елизаветы II вдруг оказалась диадема, до января 1917 года украшавшая голову российской императрицы Александры Федоровны. Уж не мародерство ли тут? Газета “Дейли Миррор” поместила рядом фотографии Елизаветы и её погибшей от рук большевиков родственницы. Не надо быть профессиональным ювелиром, чтоб заметить удивительное сходство украшений. Между тем, не существует ни одного документа, позволяющего утверждать, что ценности убитой на Урале царской семьи кто-либо завещал английской королеве. В 1998 году нынешний “оппозиционер” Немцов посылал в Лондон за принадлежащими Романовым пасхальными яйцами Фаберже своего помощника Аксючица, обещая английскому королевскому дому захоронить “останки царской семьи”. И тем самым позволить, наконец, Виндзорам возможность открыть сундуки с драгоценностями. Но никаких яиц Аксючицу тогда не отдали, а на похороны “царской семьи” не приехали ни английская королева, ни даже патриарх РПЦ МП. Видимо, после экспертиз ДНК, проведенных по просьбе императора Акихито японскими генетиками, установившими, что захороняемые кости “не царские”, они не захотели быть посмешищем заодно с Немцовым. Комиссия по реабилитации жертв политических репрессий, возглавляемая бывшим главным идеологом ЦК КПСС Яковлевым, не считала уничтожение семьи Романовых политическим убийством. А верховный суд РФ дважды в 1997 и 2000 годах, заявлял, что не станет разбираться с приговором какого-то губернского ревкома, заменявшего в Гражданскую войну сразу все ветви власти. Подобная позиция - большой подарок династии Виндзоров, не раз обращавшихся к правительству СССР с просьбой выдать документальное “свидетельство о смерти Романовых”. Ни одна из этих просьб выполнена не была. А банкирам мало протокола голосования правительства Черномырдина, признавшего останки “царскими”. Им подай решение суда, да еще и грамотное. Так что никто не получит золота, пока император Николай II не будет признан умершим по всем правилам. Ведь согласно законам Великобритании отсутствие трупа и отсутствие документов, свидетельствующих, что его хотя бы официально разыскивали, означает, что формально человек еще жив. Идиотизм советских вождей, не желавших давать справки, был куда большим основанием для Елизаветы II не показываться в Москве, чем сам факт убиения большевиками слишком богатых родственников ее семьи. Слишком богатых родичей не любят и среди монархов. В самом деле, без нашей “бедной” страны не было бы никакого Международного валютного фонда, схему работы которого сформулировал много лет назад граф Витте, а весь начальный капитал был украден у России странами Антанты в годы Гражданской войны и позднее признан “выморочным”. И не мотался бы который уж год по российским дорогам на раритетном “ролс-ройсе” принц Майкл Кентский. Стоило “кремлевским” в 2002 году всего лишь заикнуться о 5,5 тоннах золота, принадлежавших семье Романовых и хранившихся в почтенном “Беаринг-банке”, как благополучный до тех пор банк срочно объявил о своем банкротстве. А когда порыв требовать деньги назад в Москве поутих, вдруг выяснилось, что банк все же уцелел - был куплен другим голландским банком. Все попытки хотя бы оценить объемы того, что реально “забыла” Россия за пределами своей государственной границы, разбиваются не только о лень и некомпетентность кремлевской дворни. Ведь если добиться возврата хотя бы части украденного у русских “свободным миром” в Гражданскую войну, дальше невозможно будет не вернуть украденное при Горбачеве, Ельцине и Путине. В нынешней Москве убивают и за неизмеримо меньшие суммы. Источник: https://rusnation-org.livejournal.com/22157.html

Источник: https://politikus.ru/events/10559-nikto-ne-mozhet-obyasnit-kak-na-golove-elizavety-ii-okazalas-diadema-russkoy-imperatricy.html
Politikus.ru

Мы так часто слышим фразу – победа далась слишком дорогой ценой (одна на всех – мы за ценой не постоим), – что даже и не задумываемся над её смыслом. В нашем представлении цена – это 27 миллионов человеческих жизней. Однако у любой войны есть и цена в прямом смысле слова.

2 триллиона 569 миллиардов рублей – ровно столько стоила советской экономике Великая Отечественная Война; число огромное, но точное, выверенное ещё сталинскими финансистами.

Самая масштабная в мировой истории битва требовала столь же гигантского финансирования; но денег брать особо было не откуда. Уже к ноябрю 1941 года были оккупированы территории, где проживало около 40% всего населения СССР. На их долю приходилось 68% производства чугуна, 60% - алюминия, 58% - выплавки стали, 63% - добычи угля.

Правительству опять пришлось включать печатный станок; но – не в полную силу, дабы не провоцировать и без того дикую инфляцию. Количество запущенных в оборот новых денег выросло за годы войны в 3,8 раза. Это, вроде бы, и немало, хотя нелишне будет напомнить, что во время войны другой – Первой мировой – эмиссия была в 5 раз больше: 1800%.

Даже в таких суровых условиях власть старалась жить не только сегодняшним, но и завтрашним днём; война рано или поздно закончится, надо думать о будущем экономики…

Немного отвлечёмся. Переживающая тяжелые времена экономика – всё равно, как мучающийся с перепоя организм. Вброс наличности – тот же утренний опохмел. Он откладывает развязку, но усугубляет её. Понятно, потом будет только хуже; зато на какой-то период мучения отступят.

Далеко не каждый властитель найдёт в себе силы разорвать этот порочный круг. Отказ от опохмела чреват людским недовольством; а вот обратное – вызывает как раз народное умиротворение. Не надолго; до следующего похмельного утра. Так начинается запой...

В этом смысле – Сталину было проще; он не привык заигрывать со своими подданными. Да и война – оправдывала любые тяготы; тем более, что добрую часть экономического бремени власти переложили на плечи народа.

Сразу после нападения Гитлера гражданам запретили снимать со сберкнижек более 200 рублей в месяц. Были введены новые налоги и остановлена выдача ссуд. Повышены цены на алкоголь, табак и парфюмерию. У населения прекратили принимать облигации государственного выигрышного займа, одновременно обязав всех рабочих и служащих покупать облигации займов новых, военных (всего их было выпущено на 72 миллиарда рублей).

Отпуска – также были запрещены; компенсации за неиспользованный отпуск поступали на сберкнижки, но до конца войны получать их было нельзя.

Сурово, ничего не скажешь. Но по-другому поступить, наверное, было нельзя; в результате все 4 года войны госбюджет на одну треть формировался за счёт средств населения.

Но Сталин не был бы самим собой, если б не думал при этом на несколько шагов вперёд.

В 1943-м, когда до победы оставалось два долгих года, он поручил наркому финансов Звереву подготовку будущей послевоенной реформы. Работа эта велась в обстановке строжайшей секретности, полностью знали о ней только два человека: Сталин и Зверев.

У Сталина был удивительный, просто звериный нюх на толковые кадры; очень часто наверх он выдвигал людей, не успевших ещё толком себя проявить. Бывший рабочий «Трехгорки» и командир кавалерийского взвода Зверев – из их числа. В 1937-м он работал всего-навсего секретарем одного из райкомов Москвы. Но у него было высшее финансовое образование и опыт профессионального финансиста. В условиях дикой нехватки кадров (кресла освобождались почти ежедневно) этого оказалось достаточно, чтобы Зверев стал сначала зам.наркома финансов СССР, а спустя 3 месяца уже наркомом.

Как и все хорошие бухгалтера, был он очень упёртым и неуступчивым. Зверев осмеливался перечить даже Сталину. И вот – показатель отношения; Вождь не только спускал это, но и частенько с наркомом своим соглашался.

Имя Арсения Зверева сегодня известно разве что узкому кругу специалистов; в числе творцов победы оно никогда не звучит. Несправедливо это.

Война – это ведь не только выигранные сражения и битвы. Без денег любая, пусть даже самая героическая армия не способна стронуться с места. (Мало кто знает, например, что государство щедро оплачивало своим солдатам совершённые подвиги. За сбитый одномоторный самолёт летчику платили тысячу, за двухмоторный – две. Уничтоженный танк оценивался в 500 рублей.)

Несомненная заслуга сталинского наркома в том, что он сумел молниеносно перевести экономику на военные рельсы и сохранить, удержать на краю пропасти финансовую систему. «Денежная система СССР выдержала испытание войной», – с гордостью писал Зверев Сталину; и это – абсолютная правда. Четыре изнурительных года могли вовлечь страну в кризис, пострашней послереволюционной разрухи.

Даже те, кто не любил Зверева – а таких насчитывалось немало; был он человеком жёстким и властным, полностью оправдывал свою фамилию – вынужден были признавать его исключительный профессионализм.

С первых же дней работы он не стеснялся в открытую говорить о недостатках, резко диссонируя с общим тоном восторженного советского патриотизма. В отличие от других, Зверев предпочитал бороться не с мифическими врагами народами, а с неумелыми директорами и нерасторопными финансистами. Он отстаивал строгий режим экономии, добивался ликвидации потерь продукции, воевал с монополизмом.

Зверев – один из немногих, кто осмеливался спорить с самим Сталиным, и нередко вождь с ним соглашался.

В своих мемуарах нарком-министр торговли СССР Павлов (не путать с ГКЧПистом!) приводит один такой случай. В начале 1950-х Великий кормчий приказал Звереву обложить колхозы дополнительными налогами.

«Сталин полушутя-полусерьезно сказал ему:

– Достаточно колхознику курицу продать, чтобы утешить Министерство финансов.

– К сожалению, товарищ Сталин, это далеко не так, – некоторым колхозникам, чтобы уплатить налог, не хватило бы и коровы, – ответил Зверев.

Сталину ответ не понравился, он оборвал министра и сказал, что он, Зверев, не знает истинного положения дел (…) и повесил трубку… Занятая Зверевым позиция, как и следовало ожидать, вызвала раздражение Сталина.»

Гнев вождя – это было очень и очень серьезно; все знали, что Сталин скор на расправу и боялись его до рези в желудке. Тем не менее Зверев настоял на своём. Была создана целая комиссия в ЦК. Она подробно разбирала все «за» и «против», многие откровенно мандраживали, но Зверев привёл такие неубиваемые аргументы, что Сталин в итоге вынужден был признать его правоту. Более того, он согласился урезать прежний сельхозналог на одну треть…

Уже с середины войны Зверев начал постепенно восстанавливать экономику страны. За счёт режима жесточайшей экономии он добился бездефицитного бюджета на 1944 и 1945 годы и полностью отказался от эмиссии.

И всё равно – к победному маю в руинах лежала не только половина страны, но и вся советская экономика.

Без полноценной реформы – обойтись было никак невозможно; на руках у населения скопилось слишком много денег; почти 74 миллиарда рублей – в 4 раза больше, чем было до войны.

То, что сделал Зверев – ни до него, ни после повторить ещё не удалось никому; в рекордные сроки, за одну лишь неделю, из оборота было изъято три четверти всей денежной массы. И это – без каких-либо серьёзных потрясений и катаклизмов.

Спросите у стариков, какая из реформ – Зверева, Павлова или Гайдара – запомнилась им больше всего; ответ – предрешён заранее.

Обмен старых рублей на новые проводился с 16-го декабря 1947-го в течении недели. Деньги меняли без каких-либо ограничений, из расчёта один к десяти (новый рубль за старую десятку); хотя понятно, что большие суммы моментально привлекали внимание людей в штатском. С этим были связаны многочисленные махинации, когда работники торговли и общепита, спекулянты, чёрные маклеры легализовывали свои капиталы, скупая в огромном количестве товары и продукты.

Несмотря на то, что подготовка к реформе держалась в секрете (сам Зверев, согласно легенде, даже запер в ванной собственную жену, и приказал сделать то же заместителям), полностью избежать утечек не удалось.

Накануне обмена в столичных магазинах было раскуплено большинство товаров. В ресторанах – стоял дым коромыслом; денег никто не считал. Даже в Узбекистане с прилавков смели последние запасы неходовых прежде тюбетеек.

У сберкасс – выстроились очереди; при том, что вклады переоценивались вполне гуманно. До 3 тысяч рублей – один к одному; до 10 тысяч – с уменьшением на одну треть; свыше 10 тысяч – один к двум.

Впрочем, в основной своей массе люди пережили реформу спокойно; у среднестатистического советского гражданина – больших денег отродясь не водилось, да и к любым испытаниям он давно привык.

«При проведении денежной реформы требуются известные жертвы. – писалось в постановлении Совмина и ЦК ВКП (б) от 14 декабря 1947-го, – Большую часть жертв государство берёт на себя. Но надо, чтобы часть жертв приняло на себя и население, тем более, что это будет последняя жертва.»

Одновременно с реформой власти отменили карточную систему и нормирование; хотя в Англии, например, карточки продержались аж до начала 1950-х. По настоянию Зверева цены на основные товары и продукты были сохранены на уровне пайковых. (Другое дело, что прежде – их успели поднять.) В результате – продукты резко стали дешеветь и на колхозных рынках.

Если в конце ноября 1947 года килограмм рыночной картошки в Москве и Горьком стоил 6 рублей, то после реформы он упал до рубля семидесяти и рубля девяносто соответственно. В Свердловске литр молока прежде продавали по 18 рублей, теперь – по 6. Вдвое подешевела говядина.

Между прочим, перемены к лучшему этим не закончились. Ежегодно и почему-то 1 апреля (эта традиция будет нарушена лишь в 1991-м) правительство опускало цены (Павлов же с Горбачевым, наоборот, их подняли). С 1947 по 1953 годы цены на говядину снизились в 2,4 раза, на молоко – в 1,3 раза, на сливочное масло – в 2,3 раза. В общей массе продовольственная корзина подешевела за это время в 1,75 раза; даром, что ни в какое сравнение не шла с той, что уже в наше время установит Ельцин. В смысле – сталинская корзина была гораздо вместительнее.

Зная всё это, очень занятно слушать сегодня либеральных публицистов, рассказывающих ужасы про послевоенную экономику. Нет, жизнь в те времена изобилием и сытостью, конечно, не отличалась. Вопрос только, с чем сравнивать.

И в Англии, и во Франции, и в Германии – да вообще, в Европе – было в финансовом смысле ещё тяжелее. Из всех воевавших стран Россия первой сумела восстановить своё хозяйство и оздоровить денежную систему; и в этом – несомненная заслуга министра Зверева, забытого героя забытой эпохи…

Уже к 1950 году национальный доход СССР вырос практически вдвое, а реальный уровень средней зарплаты – в 2,5 раза, превысив даже довоенные показатели.

Наведя порядок в финансах, Зверев приступил к следующему этапу реформы; к укреплению валюты. В 1950 году рубль был переведён на золотую основу; его приравняли к 0,22 граммам чистого золота. (Грамм, стало быть, стоил 4 рубля 45 копеек.)

В те времена популярнейшая басня Сергея Михалкова «Рубль и доллар» (он написал её в 1952-м) о встрече двух противоборствующих валют звучала на полном серьёзе, безо всякой иронии:

«…И всем врагам назло я крепну год от года.
А ну, посторонись – Советский рубль идёт!»

Зверев не только укрепил рубль, но и снизил его отношение к доллару. Раньше курс был 5 рублей 30 копеек, теперь стал – ровно четыре. Вплоть до следующей денежной реформы 1961 года эта котировка сохранялась в неизменности.

К проведению новой реформы Зверев тоже долго готовился, но осуществить её не успел. В 1960-м, из-за тяжелой болезни он был вынужден выйти в отставку, поставив таким образом своеобразный рекорд политического долголетия: 22 года – в кресле главного финансиста страны.

22 года – это целая эпоха; от Чкалова до Гагарина. Эпоха, которая могла сложиться намного тяжелей и голоднее, если бы не Арсений Зверев… (с)

http://anisiya-12.livejournal.com/222774.html