Граф улыбнулся.
-Знаете, - сказал он, я вижу, что, несмотря на вашу репутацию необыкновенного человека, вы смотрите на вещи с общественной точки зрения, материальной и обыденной, начинающейся и кончающейся человеком, то есть с самой ограниченной и узкой точки зрения, возможно для человеческого разума.
- Что вы хотите этим сказать? - возразил, все более изумляясь, Вильфор. - Я вас... не совсем понимаю.
- Я хочу сказать, что взором, направленным на социальную организацию народов, вы видите лишь механизм машины, а не того совершенного мастера, который приводит ее в движение; вы замечаете вокруг себя только чиновников, назначенных на свои должности министрами или королем, а люди, которых бог поставил выше чиновников, министров и королей, поручив им выполнение миссии, а не исполнение должности, - эти люди ускользают от ваших близоруких взоров. Это свойство человеческого ничтожества с его несовершенными и слабыми органами. Товия принял ангела, явившегося возвратить ему зрение, за обычновенного юношу. Народы считали Атиллу, явившегося уничтожить их, таким же завоевателем, как и все остальные. Им обоим пришлось открыть свое божественное назначение, чтобы быть узнанными; одному пришлось сказать: "Я ангел господень", а другому: "Я божий молот", чтобы их божественная сущность открылась.
- И вы, - сказал Вильфор, удивленный, думая, что он говорит с фанатиком или безумцем, - вы считаете себя одним из этих необыкновенных существ, о которых вы только что говорили?
- А почему бы нет? - холодно спросил Граф.
- Прошу извинить меня, - возразил сбитый с толку Вильфор, - но, являясь к вам, я не знал, что знакомлюсь с человеком, чьи познания и ум настолько превышают обыкновенные познания и обычный разум человека. У нас, несчастных людей, испорченных цивилизацией, не принято, чтобы подобные вам знатные обладатели огромных состояний - так по крайней мере уверяют: вы видите, я ни о чем не спрашиваю, а только повторяю молву, - так вот, у нас не принято, чтобы эти баловни фортуны теряли время на социальные проблемы, на философские мечтания, созданные разве что для утешения тех, кому судьба отказала в земных благах.
- Скажите, - отвечал граф, - неужели вы достигли занимаемого вами высокого положения ни разу не подумав и не увидев, что возможны исключения; и неужели вы своим взором, которому следовало бы быть таким верным и острым, никогда не пытались проникнуть в самую сущность человека, на которого он упал? Разве судья не должен быть не только лучшим применителем закона, не только самым хитроумным истолкователем темных статей, но стальным зондом, исследующим людские сердца, пробным камнем, для того золота, из которого сделана всякая душа, с большей или меньшей примесью лигатуры?
- Вы, право, ставите меня в тупик, - сказал Вильфор, - я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил так, как вы.
- Это потому, что вы никогда не выходили из круга обычных жизненных условий и никогда не осмеливались вознестись в высшие сферы, которые бог населил невидимыми и исключительными созданьями.
- И вы допускаете, что эти сферы существуют, что исключительные и невидимые создания окружают нас?
- А почему бы нет? Разве вы видите воздух, которым дышите и без которого не могли бы существовать?
- Но в таком случае мы не видим тех, о которых вы говорите?
- Нет, вы их видите, когда богу угодно, чтобы они материализовались; вы их касаетесь, сталкиваетесь с ними, разговариваете с ними, и они вам отвечают.
- Признаюсь, - сказал, улыбаясь, Вильфор, - очень бы хотел, чтобы меня предупредили, когда одно из таких созданий столкнется со мной.
- Ваше желание исполнилось: вас уже предупредили, и я еще раз предупреждаю вас.
- Так что, вы сами...
- Да, я одно из этих исключительных созданий и думаю, что до сих пор ни один человек в мире не был в таком положении, как я. Державы царей ограничены - либо горами, либо реками, либо чуждыми нравами и обычаями, либо иноязычьем. Мое же царство необъятно, как мир, ибо я ни итальянец, ни француз, ни индус, ни американец, ни испанец - я космополит. Ни одно государство не может считать себя моей родиной, и только богу известно, в какой стране я умру. Я принимаю все обычаи, и говорю на всех языках. Вам кажется, что я француз, не правда ли, потому что я говорю по-французски так же свободно и так же чисто, как вы? А вот Али, мой нубиец, принимает меня за араба; Бертуччо, мой управляющий, за уроженца Рима; Гайде, моя невольница, считает меня греком. Я не принадлежу ни к одной стране, не ищу защиты ни у одного правительства, ни одного человека не считаю своим братом, и потому ни одно из тех сомнений, которые связывают могущественных, и ни одно из тех препятствий, которые останавливают слабых, меня не остианавливает и не связывает. У меня только два противника, я не скажу - победителя, потому что своей настойчивостью я покоряю их, - это время и расстояние. Третий, и самый страшный, - это мое положение смертного. Смерть одна может остановить меня на своем пути, и раньше, чем я достигну намеченной цели; все остальное я рассчитал. То, что люди называют превратностями судьбы, - разорение, перемены, случайности - все это я предвидел; некоторые из них могут задеть меня, но ни одно не может меня свалить. Пока я не умру, я всегда останусь тем же, что теперь; вот почему я говорю вам такие вещи, которых вы никогда не слышали, даже из королевских уст, потому что короли в вас нуждаются, а остальные люди боятся вас. Ведь кто не говорит себе в нашем, так смешно устроенном обществе:"Может быть, и мне когда-ниблудь придется иметь дело с королевским прокурором!"
- А разве к вам самим это не относится? Ведь раз вы живете во Франции, вы, естественно, подчинены французским законам.
- Я это знаю, - отвечал Граф. - Но когда я собираюсь в какую-нибудь страну, я начинаю с того, что известными мне путями стараюсь изучить всех тех людей, которые могут быть мне чем-нибудь полезны или опасны, и в конце концов я знаю их так же хорошо, а может быть, даже и лучше, чем они сами себя знают. Это приводит к тому, что какой бы то ни было королевский прокурор, с которым мне придется иметь дело, несомненно, окажется в более затруднительном положении, чем я.
- Вы хотите сказать, - возразил с некоторым колебанием Вильфор, - что так как человеческая природа слаба, то всякий человек, по-вашему, совершал в жизни... ошибки?
- Ошибки... или преступления, - небрежно отвечал Граф.
- И что вы единственный из всех людей, которых вы, по вашим же словам, не признаете братьями, - продолжал слегка изменившимся голосом Вильфор, - вы единственный совершенны?
- Не то чтобы совершенен, - отвечал граф, - непроницаем, только и всего. Но прекритим этот разговор, если он вам не по душе; мне не более угрожает ваше правосудие, чем вам моя прозорливость.
- Нет, нет, - с живостью сказал Вильфор, явно опасавшийся, что графу
покажется, будто он желает оставить эту тему, - зачем же! Вашей блестя-
щей и почти вдохновенной беседой вы вознесли меня над обычным уровнем;
мы уже не разговариваем, - мы рассуждаем. А богословы с сорбоннской ка-
федры или философы в своих спорах, вы сами знаете, иногда говорят друг
другу жестокие истины; предположим, что мы занимаемся социальным богос-
ловием или богословской философией; и я вам скажу следующую истину, ка-
кой бы горькой она ни была: "Брат мой, вас обуяла гордыня; вы превыше
других, но превыше вас бог".
- Превыше всех, - проговорил Граф так проникновенно, что
Вильфор невольно вздрогнул, - моя гордость - для людей, этих гадов,
всегда готовых подняться против того, кто выше их и кто не попирает их
ногами. Но я повергаю свою гордость перед богом, который вывел меня из
ничтожества и сделал тем, что я теперь.
- В таком случае, граф, я восхищаюсь вами, - сказал Вильфор, впервые
в продолжение этого странного разговора назвав своего собеседника этим
титулом. - Да, если вы на самом деле обладаете силой, если вы высшее су-
щество, если вы святой или непроницаемый человек, - вы правы, что это в
сущности почти одно и то же, - тогда ваша гордость понятна: на этом зиж-
дется власть. Однако есть же чтонибудь, чего вы домогаетесь?
- Да, было.
- Что именно?
- И я так же, как это случается раз в жизни со всяким человеком, был
вознесен сатаною на самую высокую гору мира; оттуда он показал мне на
мир и, как некогда Христу, сказал: "Скажи мне, сын человеческий, чего ты
просишь, чтобы поклониться мне?" Тогда я впал в долгое раздумье, потому
что уже долгое время душу мою снедала страшная мечта. Потом я ответил
ему: "Послушай, я всегда слышал о провидении, а между тем я никогда не
видел - ни его, ни чего-либо похожего на него, и стал думать, что его не
существует; я хочу стать провидением, потому что не знаю в мире ничего
выше, прекраснее и совершеннее, чем награждать и карать". Но сатана
склонил голову и вздохнул. "Ты ошибаешься, - сказал он, - провидение су-
ществует, только ты не видишь его, ибо, дитя господне, оно так же неви-
димо, как и его отец. Ты не видел ничего похожего на него, ибо и оно
движет тайными пружинами и шествует по темным путям; все, что я могу
сделать для тебя, - это обратить тебя в одно из орудий провидения". Наш
договор был заключен; быть может, я погубил свою душу. Но все равно, -
продолжал Граф, - если бы пришлось снова заключать договор, я
заключил бы его снова.
Вильфор смотрел на Графа, полный бесконечного изумления.
- Граф, - спросил он, - у вас есть родные?
- Нет, я один на свете.
- Тем хуже!
- Почему? - спросил Граф.
- Потому что вам, может быть, пришлось бы стать свидетелем зрелища,
которое разбило бы вашу гордость. Вы говорите, что вас страшит только
смерть?
- Я не говорю, что она меня страшит; я говорю, что только она может
мне помешать.
- А старость?
- Моя миссия будет закончена до того, как наступит моя старость.
- А сумасшествие?
- Я уже был на пороге безумия, а вы знаете правило: non bis idem;
[дважды за одно не отвечают] это правило уголовного права, и следовательно, относится к вашей
компетенции.......
Это великие строки, прошедшие века.
продолжаю изучать дальше :)
