Когда-то стихи этого поэта открыли Римма Казакова и Расул Гамзатов и дали путёвку в литературу нескольким из них .
Однако судьба Андрея Черненко сложилась так, что более 30 лет он писал  в стол, поскольку связал свою жизнь со сферой, далекой от литературы. Вот несколько его стихотворений, в которых он ещё 30 лет назад по-своему прочувствовал и осмыслил трагедию самой страшной из войн, пережитых нашим народом.

Последний. 9 мая

Плясал подвыпивший старик.

Каблук впечатывал упруго.

Плясал последний фронтовик.

Единственный - на всю округу.

Выстанывал на взлёте - «...ах»!

В тельняшке, выцветшей от стирки.

Зажав пустой рукав в зубах,

Как ленточки от бескозырки.

Как он упрямо дробь ведёт,

Сопротивляясь притяженью!

И, Бог с ним, что земной полёт, в конечном счёте,

Есть паденье.

Жаль, что житуха вот скупа

И не отпустит ни минуты.

Минута - и еще стропа оборвана у парашюта.

Старик плясал совсем один - среди гусей,

Жары и скуки. Копался в огороде сын.

Сноха ворчала.

Спали внуки. Кум бегал с рюмкой: «Миру - мир»!

«Граница наша - на запоре»!

А он всё каблуком дробил. Словно затаптывая горе.


Почти забытые

Лес тих, как сон. Лёд звонок, как струна.

На синий наст легли

Косые тени. И - церковка, по грудь занесена.

И чудится, что встала на колени.

Здесь неприютно. И живут одни старухи, -

Одинокие до жути.

Старухи - лишь во плоти, а по сути - молоденькие вдовушки войны. Их память - точно братская могила.

Тоску их ни за что не утолить.

На всех одной Победы не хватило.

Лишь Бога тут сумели поделить.

Попа здесь нет - уже который год, как помер поп,

Но не осиротели.

Антипову Людмилу бабий сход избрал попом -

И при уме, и в теле.

Я был однажды на молитве той.

И просто плакал, стоя на пороге,

Слёз не стесняясь, - дело тут не в Боге, а в том,

ЧТО пели в церковке

Пустой, где в палец толщиной зияли щели,

Где лик Христа пронизывал

Тоской. «Землянку» пели. «Эх, дороги» пели.

И, еле слышно, - «Боже, упокой».

Я был когда-то на молитве той.

Лес тих, как сон. Лёд звонок, как струна.

На синий наст легли косые тени.

И - церковка, по грудь занесена.

И чудится, что встала на колени.



Как тяжела плита...

В братской все люди братья. Как тяжела плита...

Не развести объятья. Не разомкнуть уста.

Не провести на обмане. Не разлепить ресниц.

Слева от Бога - Ваня. Справа от Бога - Фриц.

А в блиндаже у Бога души их пьют портвейн.

Справа, конечно, за Волгу.

Слева, понятно, - за Рейн.

Пусть на седьмом стакане Бог падает

С трона ниц: «Прости меня, раб мой Ваня!

Прости меня, раб мой Фриц!»

Сидят они - рядом. Близко... Что могут они сказать? Плевать им на обелиски! На Божию благодать.

Что им до баб, до званий? Что им до крика птиц?

Прахом стал добрый Ваня. Пеплом стал гордый Фриц.

И прорастают в бурьяне из чёрных пустых глазниц:

 лопух конопатый - Ваня, камыш долговязый - Фриц.

Молчание - как проклятье. Так тяжела плита...

Не развести объятья. Не разомкнуть уста.

 © Андрей Черненко