Fugu



Lifted



Kivi

Миссис Хэнсон была привлекательной, хотя и несколько поблекшей женщиной лет сорока. Она работала коммивояжером в местности вокруг Чикаго, продавая корсеты и пояса. Много лет подряд её территория пролегала через Толидо, Лайму, Спрингфилд, Колумбус, Индианаполис и Форт Уэйн, и её перевод в район Айовы-Канзаса-Миссури был продвижением по службе, потому что её фирма имела более сильные позиции на западе от Огайо.

На востоке она была на дружеской ноге со своими клиентами и ей часто предлагали выпить или выкурить сигарету в конторе покупателя после завершения сделки. Но она вскоре обнаружила, что в её новом районе всё было по-другому. Её не только никогда не спрашивали, не хочет ли она закурить, но несколько раз на её вопрос, не будет ли кто-нибудь возражать, если она закурит, она получала полуизвинительный отказ: «Не то, чтобы я был против, но это дурной пример для работников».

«О, конечно, я понимаю».

Курение много значило для неё иногда. Она тяжело работала и сигарета давала ей возможность отдохнуть и душевно расслабиться. Она была вдовой и у неё не было близких родственников, чтобы писать им письма по вечерам, и её глаза уставали, если она смотрела больше одной кинокартины в неделю, поэтому курение стало важным знаком препинания в длинной фразе — долгом дне в дороге.

Последняя неделя её первой поездки по новому маршруту привела её в Канзас-Сити. Была середина августа и она чувствовала себя одиноко среди новых клиентов, поэтому она была рада увидеть за столом приемной в одной из фирм женщину, которую она знала в Чикаго. Она села подождать перед тем, как объявят о её приходе, и во время разговора немного разузнать о человеке, с которым она должна была встретиться.

«Он не будет возражать, если я закурю?»

«Что? О боже, ещё как будет!» — сказала её подруга. «Он жертвует деньги, чтобы поддержать закон против курения».

«О! Ну что ж, я благодарна за совет — более, чем благодарна!».

«Ты уж поосторожнее с этим в наших краях», — сказала её подруга. «Особенно с мужчинами старше пятидесяти. С теми, кто не был на войне. Один человек сказал мне, что тот, кто был на войне, никогда не возразил бы против того, что кто-то курит».

Но во время следующей остановки миссис Хэнсон встретила исключение из правила. Он казался приятным молодым человеком, но его глаза так напряженно следили за сигаретой, которую она постукивала ногтем, что сигарету пришлось спрятать. Миссис Хэнсон была вознаграждена, когда он пригласил её на ланч, и в течение часа она получила значительный заказ.

После этого он настоял на том, чтобы подвезти её к месту следующей встречи, хотя она намеревалась найти где-нибудь в окрестностях гостиницу и сделать несколько затяжек сигаретой в дамской комнате.

Это был один из тех дней, когда приходилось подолгу ждать — каждый был занят, опаздывал, а когда клиенты появлялись, казалось, что все они были похожи друг на друга: мужчины с вытянутыми лицами, из тех, что не одобряют людей, потакающих своим слабостям; или же женщины, вольно или невольно преданные идеям таких мужчин.

Она не курила с завтрака и внезапно осознала, что именно поэтому она чувствовала смутное недовольство в конце каждого визита, вне зависимости от того, насколько успешным он был.

Она произносила: «Наша фирма работает не так, как другие. Это, конечно, всё те же резинки и полотно, но мы соединяем их вместе по-другому. Тридцатипроцентный рост национальной рекламы за один год говорит сам за себя».

А про себя она думала: «Если бы только я могла сделать три затяжки, я продала бы даже старинный корсет из китового уса!»

Ей нужно было посетить ещё один магазин, но встреча там была ещё через полчаса. Было как раз достаточно времени, чтобы вернуться в гостиницу, но так как в поле зрения не было ни одного такси, она побрела по улице, размышляя: «Наверно, мне надо отказаться от сигарет. Я становлюсь наркоманкой!»

Прямо перед собой она увидела католический собор. Он казался очень высоким и внезапно ей пришло в голову: если так много дыма от благовоний поднимается ввысь к Богу, то небольшой дымок в притворе никому не помешает! Бог ведь не обидится, если усталая женщина немного покурит в притворе?

Всё же, хотя она и не была католичкой, эта мысль её покоробила. Так ли это важно, что она сможет выкурить сигарету, когда это может оскорбить множество других людей?

Ну, а всё-таки… Он бы не возражал, — продолжала она думать. В Его время ещё даже не открыли существования табака!…

Она вошла в церковь; притвор был погружен в темноту и она пошарила в сумке, чтобы найти спичку, но в сумке спичек не было.

«Я пойду и зажгу огонь от одной из их свечей», — подумала она.

Темнота нефа разбивалась только всплеском света в одном углу. Она пошла по проходу по направлению к пятну света и обнаружила, что свет шёл не от свечей и, в любом случае, должен был вот-вот погаснуть — старик как раз собирался затушить последнюю лампаду.

«Это приношения по обету», — сказал он. «Мы гасим их на ночь. Мы думаем, что для людей, которые их пожертвовали, будет больше значить, если мы сбережем их до завтра, а не будем поддерживать в них огонь всю ночь».

«Понятно».

Он загасил последнюю лампаду. Теперь в соборе не осталось света кроме электрической люстры высоко над головой и постоянно горящей лампы перед нишей для святых даров.

«Доброй ночи!», — сказал церковный сторож.

«Доброй ночи!».

«Вы, должно быть, пришли сюда помолиться».

«Да».

Он ушел в ризницу. Миссис Хэнсон преклонила колени и стала молиться.

С тех пор, как она молилась последний раз, прошло много времени. Она не совсем знала, о чем молиться, поэтому она молилась за своего работодателя и за всех клиентов в-Де-Мойне и Канзас-Сити. Когда она закончила молиться, она приподнялась с колен. Изображение Мадонны смотрело на неё из ниши, в шести футах над её головой.

Миссис Хэнсон не могла ясно рассмотреть её. Тогда она встала с колен и устало присела на краешек скамьи. Ей показалось, что Мадонна сошла вниз, совсем как в пьесе «Чудо», и заняла её место, и продавала корсеты и пояса за неё, и устала так же, как устала она. Потом несколько минут миссис Хэнсон, должно быть, спала.

Она проснулась оттого, что-то изменилось, и мало-помалу она осознала, что в воздухе появился знакомый запах, который не был запахом ладана, и ощутила боль в пальцах. Тогда она поняла, что сигарета, которую она держала в руке, была зажжена — и горела.

Всё ещё слишком сонная для того, чтобы думать, она затянулась сигаретой, чтобы пламя не погасло. Затем она взглянула вверх на нишу Мадонны, смутно видневшуюся в полутьме.

«Спасибо за огонек!», — сказала она.

Этого показалось ей недостаточно, поэтому она опустилась на колени, а дым закручивался, поднимаясь вверх от сигареты в её пальцах.

«Большое спасибо за огонек!», — сказала она.

Три вопроса. Лев Толстой

Posted: 08 Sep 2014 10:59 PM PDT

Подумал раз царь, что если бы он всегда знал время, когда начинать всякое дело; знал бы еще, с какими людьми надо и с какими не надо заниматься, а, главное, всегда знал бы, какое из всех дел самое важное, то ни в чем бы ему не было неудачи. И подумав так, царь объявил по своему царству, что он даст великую награду тому, кто научит его, как знать настоящее время для каждого дела, как знать, какие люди самые нужные, и как не ошибаться в том, какое дело изо всех самое важное. Стали приходить к царю ученые люди и отвечали различно на его вопросы.

На первый вопрос одни отвечали, что для того, чтобы знать настоящее время для каждого дела, надо составить вперед расписание дня, месяца, года и строго держаться того, что назначено. Только тогда, говорили они, всякое дело будет делаться в свое время. Другие говорили, что нельзя вперед решить, какое дело делать в какое время, а надо не отвлекаться пустыми забавами, а всегда быть внимательным к тому, что случается, и тогда делать то, что требуется. Третьи говорили, что как ни будь внимателен к тому, что случается, одному человеку нельзя всегда верно решить, в какое время что нужно делать, а надо иметь совет мудрых людей и по этому совету решать: что в какое время делать. Четвертые говорили, что бывают такие дела, что некогда спрашивать советчиков, а надо сейчас решать: время или не время начинать делать. Для того же, чтобы знать это, надо вперед знать, что случится. А это могут знать только волхвы. И потому для того, чтобы знать настоящее время для каждого дела, надо спрашивать об этом волхвов.

На второй вопрос отвечали так же различно. Одни говорили, что самые нужные царю люди это его помощники правители, другие говорили, что самые нужны царю люди это жрецы, третьи говорили, что самые нужные люди царю это врачи, четвертые, что нужнее всех людей для царя войны.

Так же различно отвечали и на третий вопрос: какое дело самое важное? Одни говорили, что самое важное на свете дело это науки, другие говорили, что самое важное дело это военное искусство, третьи говорили, что важнее всего богопочитание. Все ответы были различны, поэтому царь не согласился ни с одним из них и никому не дал награды.

Для того же, чтобы узнать вернее ответы на свои вопросы, он решил спросить об этом у отшельника, про мудрость которого шла великая слава. Отшельник жил в лесу, никуда не выходил и принимал только простых людей. И потому царь оделся в простую одежду и, не доезжая с своими оруженосцами до жилья отшельника, слез с коня и один пошел к нему. Когда царь подошел к нему, отшельник перед своей избушкой копал гряды. Увидав царя, он поздоровался с ним и тотчас же опять принялся копать. Отшельник был худ и слаб и, втыкая лопату в землю и выворачивая небольшие комья земли, тяжело дышал.

Царь подошел к нему и сказал:

— Я пришел к тебе, мудрый отшельник, просить тебя дать мне ответы на три вопроса: какое время надо помнить и не пропускать, чтобы потом не раскаиваться? Какие люди самые нужные, с какими, стало быть, людьми надо больше и с какими меньше заниматься? И какие дела самые важные и какое поэтому дело из всех надо делать прежде других?

Отшельник выслушал царя, но ничего не ответил, а плюнул в руку и опять стал ковырять землю.

— Ты уморился, — сказал царь, — дай мне лопату, я поработаю за тебя.

— Спасибо, — сказал отшельник и, отдав лопату, сел на землю.

Вскопав две гряды, царь остановился и повторил свой вопрос. Отшельник ничего не ответил, а встал и протянул руку к лопате:

— Теперь ты отдохни; давай я, — сказал он.

Но царь не дал лопаты и продолжал копать. Прошел час, другой; солнце стало заходить за деревья, и царь воткнул лопату в землю и сказал:

— Я пришел к тебе, мудрый человек, за ответами на мои вопросы. Если ты не можешь ответить, то так и скажи мне, я уйду домой.

— А вот кто-то бежит сюда, — сказал отшельник. — Посмотрим, кто это?

Царь оглянулся и увидал, что из леса, точно, бежал бородатый человек. Человек этот держался за живот руками; из-под рук его текла кровь. Подбежав к царю, бородатый человек упал на землю и, закатив глаза, не двигался, а только слабо стонал. Царь вместе с отшельником раскрыл одежду человека. В животе его была большая рана. Царь, как умел, обмыл ее и своим платком и полотенцем отшельника перевязал. Но кровь не унималась, и царь несколько раз снимал промокшую теплой кровью повязку и вновь обмывал и перевязывал рану. Когда кровь унялась, раненный очнулся и попросил напиться. Царь принес свежей воды и напоил раненого. Солнце между тем совсем зашло, и стало свежо. Царь с помощью отшельника перенес раненого человека в келью и положил на кровать. Лежа на кровати, раненый закрыл глаза и затих. Царь же так устал от ходьбы и работы, что, прикорнув на пороге, тоже заснул и таким крепким сном, что проспал так всю летнюю короткую ночь, и когда утром проснулся, долго не мог понять, где он и кто тот странный бородатый человек, который лежит на постели и пристально смотрит на него блестящими глазами.

— Прости меня, — сказал бородатый человек слабым голосом, когда увидал, что царь проснулся и смотрит на него.

— Я не знаю тебя и мне не в чем прощать тебя, — сказал царь.

— Ты не знаешь меня, но я знаю тебя. Я — тот враг твой, который поклялся отомстить тебе за то, что ты казнил моего брата и отнял у меня мое имущество. Я знал, что ты пошел один к отшельнику, и решил убить тебя, когда ты будешь возвращаться. Но прошел целый день, и тебя все не было. Тогда я вышел из засады, чтобы узнать, где ты, и наткнулся на твоих оруженосцев. Они узнали меня, бросились на меня и ранили. Я убежал от них. Но, истекая кровью, я помер бы, если бы ты не перевязал мою рану. Я хотел убить тебя, а ты спас мне жизнь. Теперь, если я останусь жив и ты захочешь этого, буду как самый верный раб служить тебе и то же прикажу сыновьям моим. Прости меня.

Царь был очень рад тому, что ему так легко удалось примириться с своим врагом, и не только простил его, но обещал возвратить ему его имущество и, кроме того, прислать за ним своих слуг и своего врача. Простившись с раненым, царь вышел на крыльцо, отыскивая глазами отшельника. Прежде чем уйти от него, он в последний раз хотел попросить его ответить за заданные ему вопросы. Отшельник был на дворе и, ползая на коленях подле вчера вскопанных гряд, сажал в них огородные семена.

Царь подошел к нему и сказал:

— В последний раз, мудрый человек, прошу тебя ответить мне на вопросы.

— Да ведь тебе уж отвечено, — сказал отшельник, присев на свои худые икры и снизу вверх глядя на стоявшего перед ним царя.

— Как отвечено? — сказал царь.

— А как же? — сказал отшельник.

— Если бы ты вчера не пожалел мою слабость, не вскопал за меня эти гряды, а пошел бы один назад, тот молодец напал бы на тебя, и ты бы раскаялся, что не остался со мной. Стало быть, самое настоящее время было то, когда ты копал гряды, и я был самый важный человек, и самое важное дело было мне добро сделать. А потом, когда тот прибежал, самое настоящее время было, когда ты за ним ходил, потому что, если бы ты не перевязал свою рану, он бы помер, не помирившись с тобой. Стало быть, и самый важный человек был он, а то, что ты ему сделал, и было самое важное дело. Так и помни, что самое важное время одно: сейчас, а самое важное оно потому, что в нем одном мы властны над собой; а самый нужный человек тот, с кем сейчас сошелся, потому что никто не может знать, будет ли он еще иметь дело с каким-либо другим человеком, а самое важное дело — ему добро сделать, потому что только для этого послан человек в жизнь.

Осажденный изголодавшийся Париж [осада Парижа пруссаками началась 16 сентября 1870 года. В январе 1871 года, когда происходит действие новеллы, пруссаки начали артиллерийский обстрел Парижа] был при последнем издыхании. На крышах почти не осталось воробьев, в сточных канавах — отбросов. Люди ели все подряд, без разбора.

Ясным январским утром, спрятав руки в карманы форменных брюк и на пустой желудок уныло прогуливаясь по бульвару, Мориссо — по роду занятий часовщик, в силу обстоятельств оказавшийся не у дел, — внезапно остановился перед одетым, как и он, волонтером, в котором узнал своего приятеля. Это был Соваж, с которым он познакомился когда-то на берегу реки.

Каждое воскресенье до войны Мориссо чуть свет выходил из дому с удочкою в руках и жестяным коробом за спиной. Он ехал поездом в сторону Аржантейля, высаживался в Коломбе и пешком спускался к реке, к острову Марант. Едва достигнув вожделенных мест, он весь отдавался рыбной ловле и удил до темна.

Каждое воскресенье он встречал там маленького добродушного толстяка, Соважа, галантерейщика с улицы Нотр-Дам-де-Лорет, такого же заядлого рыболова, как и он. С удочками в руках, свесив ноги над водой, они часто полдня просиживали бок о бок и вскоре подружились.

Случалось, они не разговаривали вовсе. В иные же дни беседовали, но, впрочем, великолепно понимали друг друга без слов, поскольку вкусы у них были сходны и чувства во всем совпадали.

Весенними утрами, часов около десяти, когда обновленное солнце развешивало над гладью реки легкую дымку, уносившуюся вместе с водой, и обдавало ярых рыболовов еще непривычным по времени года теплом, Мориссо, бывало, говорил соседу:

— Экая благодать!

— Да уж, на что лучше, — отвечал Мориссо.

И этого им было вполне достаточно, чтобы понимать и уважать друг друга.

Осенними вечерами, когда кровавое на закате небо разбрасывало по воде отражения алых облаков, заливало пурпуром реку, воспламеняло горизонт, освещая друзей огненными бликами и золотя порыжелую листву, зябко трепетавшую в предчувствии зимы, Соваж, улыбаясь, поглядывал на Мориссо и говорил:

— Красота!

— Получше, чем на бульварах, а? — не спуская глаз с поплавка, отвечал зачарованный Мориссо.

Узнав друг друга, они обменялись крепким рукопожатием, до глубины души взволнованные встречей, столь непохожей на прежние. Соваж пробормотал со вздохом:

— Вот как все обернулось!

Мориссо простонал сокрушенно:

— А погода какая! Нынче первый ясный денек с начала года.

Небо и в самом деле сияло яркой голубизной. Они зашагали рядом, задумчивые и унылые.

— А как мы, бывало, рыбку удили, а? Вспомнить — и то приятно! — нарушил молчание Мориссо.

— Когда еще доведется нам вновь побывать в тех местах? — спросил Соваж.

Они заглянули в маленькое кафе, выпили по рюмке абсента, потом опять побрели по тротуарам. Вдруг Мориссо остановился:

— Может, еще по рюмочке, а?

Соваж согласился:

— Давайте.

Они зашли в ближайший ресторанчик.

Вышли они отуда в сильном подпитии, с отуманенными головами, как оно и бывает, если хлебнуть спиртного на голодный желудок. Было тепло. Ласковый ветерок овевал их лица.

На воздухе Соваж захмелел и, остановившись, предложил:

— А не податься ли нам туда?

— Куда?

— Что значит куда?.. Удить рыбу.

— Но куда?

— Да к нашему острову. Французские аванпосты находятся у Коломба. А полковника Дюмулена я знаю, нас пропустят.

Мориссо сразу загорелся:

— Решено! Я с вами!

И они разошлись по домам, чтобы снарядиться в путь.

Через час друзья бок о бок шагали по дороге. Наконец они подошли к вилле, которую занимал полковник. Он улыбнулся, когда они изложили свою просьбу, однако согласился удовлетворить их причуду. Получив пароль, они продолжали свой путь.

Вскоре они миновали аванпосты, прошли через оставленный жителями Коломб и очутились возле небольших виноградников, сбегавших к Сене. Время приближалось к одиннадцати.

Деревня Аржантейль, раскинувшаяся напротив, казалась вымершей. Высоты Оржемон и Саннуа господствовали над всем краем. Обширная равнина, тянувшаяся до Нантера, была безлюдна, совершенно безлюдна — виднелись лишь голые вишневые деревья да серая земля.

Указав на обе высоты, Соваж прошептал:

— Пруссаки вон там, наверху!

И два друга тревожно замерли, оглядывая пустынный край.

«Пруссаки»! Ни тот, ни другой ни разу их не видели, но уже не первый месяц они чувствовали сужавшееся вокруг Парижа кольцо врагов, которые опустошали Францию, грабили, убивали, морили людей голодом — невидимые и всесильные. И к ненависти, какую вызывал у них этот незнакомый и одерживавший победу за победой народ, примешивался неясный мистический ужас.

Мориссо с запинкой пробормотал:

— А вдруг… вдруг мы на них наткнемся?

Соваж ответил с тою бравадой, которая никогда не покидает истого парижанина:

— Мы их попотчуем жареной рыбой!

Однако они не решались двинуться дальше, оробев от окружавшего их безмолвия.

— Ну что ж, идем! Только осторожнее.

Они пригнулись чуть не до земли и, прячась за кустами, опасливо озираясь и чутко прислушиваясь, спустились по винограднику в долину реки.

Чтобы выйти на берег, оставалось пересечь полосу голой земли. Они пустились бегом и, достигнув берегового откоса, затаились в камышах.

Мориссо прильнул ухом к земле, боясь услышать неподалеку шаги. Но ничего не услышал. Они были одни, совершенно одни.

Приободрясь, друзья занялись рыбной ловлей.

Между ними и противоположным берегом лежал, прикрывая их, оставленный людьми остров Марант. Маленький ресторанчик стоял там запертый и казался заброшенным давным-давно.

Первый пескарь достался Соважу, второй — Мориссо, а дальше удочки с трепыхавшейся на конце лески серебристой рыбешкой приходилось вытаскивать поминутно: клев был поистине сказочный.

Они бережно опускали рыбу в веревочный садок с мелкими ячейками, покачивавшийся в воде у их ног. Друзья блаженствовали, охваченные той радостью, которую мы испытываем, возвращаясь к любимому занятию после того, как надолго были его лишены.

Солнце обдавало их спины ласковым теплом; они уже ничего не слышали, ни о чем не думали, весь мир перестал для них существовать — они удили.

Неожиданно глухой рокот, идущий словно из-под земли, потряс берег. Вновь заговорила пушка.

Мориссо оглянулся и увидел слева, вдали, над величественными очертаниями Мон-Валерьена белый плюмаж — только что взлетевшее облачко порохового дыма.

И тут же второе облачко взвилось над крепостью, и через несколько секунд прогрохотал новый выстрел.

За ним последовали другие, гора поминутно изрыгала смерть, выбрасывая клубы молочно-белого дыма, которые медленно всплывали в безмятежное небо и облаком застывали над ее вершиной.

Соваж пожал плечами.

— Ну вот, опять взялись за свое! — сказал он.

Мориссо, озабоченно наблюдавшего за поплавком, который то и дело уходил под воду, вдруг охватила ярость; мирный по натуре человек, он ненавидел этих кровожадных вояк.

— Надо быть болванами, чтобы уничтожать друг друга, — проворчал он.

— Они хуже зверей, — поддержал его Соваж.

Мориссо, выхватив из воды уклейку, произнес:

— И подумать только, что так будет всегда, покуда существуют правительства!

— А вот республика не объявила бы войны., — возразил Соваж.

— При королях, — прервал его Мориссо, — воюют за пределами страны, при республике — внутри.

И они спокойно занялись сложными политическими вопросами; обсуждая их, они выказывали здравый смысл мирных и простоватых обывателей и сошлись на том, что людям свободными не бывать. А Мон-Валерьен неумолчно громыхал, изрыгая ядра, и они сносили французские дома, обрывали жизни, губили все живое, сокрушали так много мечтаний, так много долгожданных радостей, так много надежд на счастье, причиняли сердцам жен, сердцам дочерей, сердцам матерей во Франции и в чужой стране неизбывные муки.

— Такова жизнь, — произнес Соваж.

— Скажите лучше: такова смерть, — с улыбкой подхватил Мориссо.

Но тут оба содрогнулись от страха, явственно различив сзади шаги; скосив глаза, они увидели прямо над собой четверых бородатых великанов, четверых вооруженных людей в странной одежде, напоминавшей лакейские ливреи, и в плоских фуражках; вскинув ружья, бородачи держали друзей под прицелом.

Две удочки, выпав из рук, поплыли вниз по реке.

Схватить, связать, поднять их, бросить в лодку и переправить на остров было делом нескольких секунд.

Теперь они увидели позади дома, который считали покинутым, десятка два немецких солдат.

Лохматый верзила, сидя верхом на стуле, попыхивал большой фарфоровой трубкой; он обратился к ним на отличном французском языке:

— Ну, что, господа, хорошо ли удилась рыбка?

Один из солдат, не поленившийся захватить с собою садок, полный рыбы, положил его к ногам офицера.

— О, о, сам вижу, улов неплохой! Но сейчас речь не об этом. Выслушайте меня спокойно. Вы — шпионы, подосланные, чтобы следить за мной. Я схватил вас, и я вас расстреляю. Вы думали скрыть свои замыслы под видом рыбной ловли. Но вы попались мне в руки, тем хуже для вас — это война. Однако вы прошли за аванпосты и, разумеется, знаете пароль, чтобы вернуться обратно. Скажите мне пароль, и я вас помилую.

Друзья стояли рядом, с посеревшими лицами, руки у них дрожали мелкой дрожью; они молчали.

— Никто никогда не узнает об этом, — опять заговорил офицер, — вы тихо-мирно вернетесь к своим. Тайна уйдет вместе с вами. Но если откажетесь — смерть, и немедля! Выбирайте.

Они не шелохнулись, не открыли рта.

Указав на реку, пруссак невозмутимо продолжал:

— Подумайте: всего пять минут, и вы окажетесь на дне реки. Всего пять минут! У вас, вероятно, есть близкие?

А Мон-Валерьен по-прежнему грохотал.

Рыболовы стояли молча, не шевелясь. Немец скомандовал что-то на своем языке. Затем, взяв стул, пересел подальше от пленников, а двенадцать солдат выстроились в двадцати шагах от них с приставленными к ноге ружьями.

— Даю вам одну минуту, ни секунды больше.

Вдруг он вскочил, подошел к двум французам, взял Мориссо под руку и, отведя в сторону, прошептал:

— Пароль, быстро! Ваш товарищ об этом не узнает, я сделаю вид, что пожалел вас обоих.

Мориссо не ответил.

Тогда пруссак подхватил Соважа и то же самое предложил ему.

Соваж промолчал.

И они опять оказались рядом, плечом к плечу.

Офицер подал команду. Солдаты вскинули ружья.

И тут взгляд Мориссо случайно упал на садок с пескарями, валявшийся на траве, в нескольких шагах от него.

Слабо шевелившаяся рыба поблескивала в лучах солнца. И Мориссо овладела слабость. Он старался преодолеть ее как мог, но все же глаза его застлало слезами.

— Прощайте, Соваж! — вымолвил он через силу.

— Прощайте, Мориссо! — ответил Соваж.

Сотрясаемые неодолимой дрожью, они обменялись рукопожатием.

— Огонь! — крикнул офицер.

Двенадцать выстрелов прозвучали одновременно. Соваж рухнул ничком, как подкошенный. Мориссо, который был выше ростом, зашатался, сделал полоборота и свалился на своего товарища, поперек его тела, навзничь; по мундиру, пробитому на груди, побежали, пузырясь, струйки крови.

Немец вновь приказал что-то.

Его люди быстро разошлись, потом вернулись с веревками и камнями; привязав камни к ногам трупов, они отнесли их на крутой берег.

Мон-Валерьен громыхал без передышки, шапка дыма выросла над ним, как гора.

Двое солдат схватили Мориссо за голову и за ноги; двое других взяли Соважа. Раскачав оба тела, солдаты бросили их далеко в реку, и, описав кривую, трупы стоймя ушли под воду, увлекаемые привязанными к ногам камнями.

Разлетелись брызги, вода закипела, пошла кругами, потом успокоилась, и лишь мелкие волны добежали до берегов.

А поверхность ее слегка окрасилась кровью.

Офицер, по-прежнему невозмутимый, заметил вполголоса:

— Остальное сделают рыбы.

И повернулся, чтобы войти в дом.

Но тут он заметил на траве садок с пескарями. Поднял его, осмотрел, улыбнулся.

— Вильгельм!

Солдат, подбежавший на зов, был в белом фартуке. И пруссак, бросив ему рыбу тех, кого только что расстрелял, распорядился:

— Ну-ка, поджарь мне этих рыбешек, да мигом, пока они еще живые. Вот это будет лакомое блюдо!

И опять задымил трубкой.

Серия сообщений "английский язык":
Часть 1 - Полезный сайт englishpod
Часть 2 - Подкаст "42": Хочешь изучить английский? Do It!
...
Часть 14 - Советы от Дмтрия Петрова."Полиглот".
Часть 15 - Новая техника заучивания неправильных глаголов английского языка.200 слов.Видео.Часть1.
Часть 16 - Вебинар по заучиванию иностранных слов от Мила Хабировой
Часть 17 - Учим английский язык с Ольгой Циганковой.Видео. Часть 1.
Часть 18 - Изучаем английские времена глаголов.Коротко.Видео.
...
Часть 33 - Очень распространённые базовые неправильные глаголы (irregular verbs) с переводом.Видео.
Часть 34 - Времена в английском языке.
Часть 35 - Уроки английского по-другому.Фильмы с субтитрами.Учим и понимаем.

Серия сообщений "английский язык":
Часть 1 - Полезный сайт englishpod
Часть 2 - Подкаст "42": Хочешь изучить английский? Do It!
...
Часть 13 - Английский язык за 16 часов.
Часть 14 - Советы от Дмтрия Петрова."Полиглот".
Часть 15 - Новая техника заучивания неправильных глаголов английского языка.200 слов.Видео.Часть1.
Часть 16 - Вебинар по заучиванию иностранных слов от Мила Хабировой
Часть 17 - Учим английский язык с Ольгой Циганковой.Видео. Часть 1.
...
Часть 33 - Очень распространённые базовые неправильные глаголы (irregular verbs) с переводом.Видео.
Часть 34 - Времена в английском языке.
Часть 35 - Уроки английского по-другому.Фильмы с субтитрами.Учим и понимаем.

from http://www.snob.ru/profile/28685/blog/79596
Грубо,но по делу.
Патриотам о сельском хозяйстве
Я не живу в Москве уже три года. Уехал я не к пиндосам, как вы подумали, а в мёртвую Тверскую область. У меня много коз, куры, гуси и прочая живность. Так или иначе я (в том числе, конечно) буду вас кормить рано или поздно. Посему, это — взгляд на деревню изнутри, а не ваш на неё — через офисный монитор.
Я ещё раз о грядущем подъёме отечественного сельского хозяйства — любого с этими заклинаниями пошлю нах***, , в институт сексуальных реформ, чтобы вам вместо головы жопу пришили, поскольку головой вы всё равно не пользуетесь. В общем, туда, куда Макар гусей не гонял.
Объясняю на пальцах, для тупых патриотично настроенных у***ов... Не будет никакого подъёма. Потому что для того, чтобы получить от коровы или, к примеру, козы хоть каплю молока, должны пройти два (повторюсь: два!!!) года, в течение которых вы их должны кормить, поить, лелеять и холить. А на плановые (прекрасное совецкое слово, лайк) удои она выйдет в лучшем случае через три. А вы в курсе, что цельное молоко дальше 250 км технологически перевезти невозможно, оно скисает. Вы много видели в Подмосковье, распроданном на дачи, молочных заводов? Открою секрет: абсолютно все московские молокозаводы работают на сухом импортном молоке. Потому что оттуда, где молоко ещё есть, в Москву его физически невозможно привезти, законов природы даже любимый ваш Путин отменять ещё не научился. И по счастью — не научится.
Теперь про мясо и птицу. Мясо вы получите в лучшем случае через год - раньше нерентабельно. Альтруистов ведь в бизнесе нет, правда? Хоть это вы способны понять или диктор Андреева вам по-другому говорила? С курами попроще, конечно, но та же х**ня, представляете? Растить, кормить, лечить и т.д..
Далее. Содержать это всё великолепие вы где будете? В поле? На морозе? Вперёд! Я поржу. Вернее, поплачу, потому что скотину жалко. Коровников нет. Их просто нет, поймите это. Кормить чем будете? Сеном? Накосили? Руками? Ага, отлично. Потому что техники на селе не осталось. Хранить где? В поле? Опять — вперёд!
Держать негде, кормить нечем. Лечить, доить, перерабатывать, хранить — как? Вы всерьёз верите, что ваше любимое государство вам, му***ам, поможет? А, ну да, создаст очередную госкорпорацию, он это дело любит, для помощи селу. Всё, правда, разворуют, как всегда, но не важно, вы же верите в подъём русского села. Не важно, что есть Минсельхоз и пристёгнутый к нему Россельхозбанк. Кстати, вспомните всех бывших руководителей министерства и банка — где они? Правильно: либо в тюрьме, либо под следствием, либо в бегах. Все до единого.
Давайте про пахоту. 85% семян мать-Рассеюшка импортирует. У нас нет семян. Их вот просто физически нет. Почему? Пахать чем собрались? Нет, в войну, конечно, бабы на себе пахали, я в фильмах видел, но где те бабы? Иу, гламурные, готовы плуг тащить на себе? Удобрения импортируются. Мелиорация и орошение разрушены. Восстановить, конечно, можно. Но не за год-два-три, уж простите реалиста.
Ок. Вырастили-выкормили, забивать пора. Вы в курсе, дол***ы мои патриотичные, что любимое ваше правительство 1 мая с.г. приняло постановление фактически запрещающее держать скотину на селе. То есть, держать вы её можете, а вот забивать - никак. Только на специализированных площадках. В районных центрах, часто — за 100 км. Готовы проехать 100 км в одну сторону, чтобы забить курицу? А площадки ещё только нужно будет построить. Как и сколько будут строить — ну, с той же площадью Белорусского вокзала, думаю, понятно будет, по аналогии. Мера, безусловно нужная, санитарные нормы, все дела, но у меня встречное предложение — давайте запретим туалеты типа «сортир». И срать тоже запретим 65% населения страны — именно такой процент не имеет в России доступа к канализации. Ху***, о санитарии же заботимся, чо...
Это, милые мои патриоты, только сотая часть того, что я могу вам рассказать про наше село и наше сельское хозяйство. Я намерено не пишу об удобрениях, переработке, логистике, потому что это не отложится в ваших варёных мозгах, простите, жопах — мы же только из института сексуальных реформ. Именно поэтому — х*** вам, а не подъём. Конечно, ничего страшного не случится, кликушествовать не люблю и не буду. Продукты из Америки, Европы и Австралии заменят аналоги из Бразилии, Аргентины и прочих Никарагуа. Но неужели вы на самом деле думаете, что США, Евросоюз не в состоянии превратить вашу уютную тёплую жизнь в офисе, инстаграме, фкантактике и хипстерских кафе и прочая-прочая в настоящий ад? Неужели вы полагаете, что у Запада недостаточно рычагов давления на тех же Аргентину и Бразилию? Перекроют поставку семян — что вы сеять и сажать будете? Пуговицы от штанов? Или как в Корее — рис под снегом? Ни мяса, ни рыбы, ни молока. Это реальная перспектива. Не завтрашняя, но реальная. Все санкции, вводимые Западом до сего момента тщательно просчитывались, чтобы не затронуть рядовое население — исключительно путинских друзей. А ваш вождь, кормчий, лидер и кто он там ещё — он не Запад нагнул, как вы любите говорить. Он вас рожей в говно макнул. И повозил. Но вам не привыкать, крымваш к тому же.
Включите, наконец, мозги. При условии, что они у вас ещё остались, конечно.

1.


2.


3.

Вот тебе и Германия!






Неужели это происходит в августе 2014года?

Не поленюсь перевести статейку, слегка сократив.
Понедельник, 11.08.2014, Берлин-Нойкельн. (район немецкой столицы)
В знак солидарности с евреями, живущими в Германии, которые подвергались в последние несколько дней и недель антисемитским нападениям, я установил на своем авто два флажка: черно-красно-золотой и израильский со звездой Давида. И поехал по направлению к Нойкельн-Норд, на встречу со страховщиком.
От станции Нойкёльн я ловил на себе только раздраженные взгляды, но на первом светофоре начались оскорбления: "Еврейская свинья", "убийца", "придурок" ... и многое другое. Заблокировал дверь на всякий случай. По крайней мере из 3х идущих за мной машин меня снимали или фотографировали. На пешеходном переходе какой-то турецкий или арабский пацан плюнул в меня. Если бы светофор не переключился на зеленый, он бы сорвал флаг. На Карл-Маркс-штрассе: магазины с футболками "Освободи палестину" на тротуаре. На них записка формата A4 "10 евро в качестве пожертвования для Газы". Еще футболки с детьми с автоматами Калашникова. Карты без Израиля. Перед встречей со страховщиком я снимаю флаг. Внутри офиса более 30 клиентов, только два немца. Поэтому, даже надеяться на понимание невозможно. Еще одна короткая встреча в районе Кройцберг Риттенштрассе. Я не еду к Коттбуссер Тор. Слишком долгое время ожидания на светофоре. Страх! Страх? В Берлине?
На тротуаре три Арабских мальчика. приблизительно от 10 до 12 лет. Они замирают как вкопанный, указывая на флаг. Оскорбляют меня. Один спускает штаны передо мной (хорошо хоть трусы оставил). Второй указывает одной рукой на меня, другой проводит по горлу. Еду дальше. Принценштрассе. Мужчина с бородой пялится на меня: "Ты - покойник!". Фух, зеленый.
Я чувствую себя на вражеской территории. Выставленным в чужой униформе перед линией фронта. На войне. Невероятно.
Я нахожусь в Германии в 2014 году в толерантном, мултикультурном Берлине. Безумие!
Я еду домой в Бритц. Еще одно испытание. Останавливаюсь напротив закусочной на Германштрассе. "Что за х.ня?" приветствуют меня. "Вали отсюда". ОК. Любые вопросы или обсуждения бесполезны. Тест на моем дежурном "Döner" проводить, пожалуй, не буду. Знаете, почему? Потому что тогда они меня больше никогда не обслужат?
Я раздражен сам на себя.
Когда я наконец паркуюсь, я расстроен, подавлен, сбит с толку.
Я могу просто пойти домой. Поснимать флажки. Быть "нейтральным" немцем.
Но евреи, израильтяне, жизнь и здоровье которых каждый день находятся под угрозой? Так не должно быть. Наверное так все начиналось в 1933 году. Когда ваша Родина вдруг становится враждебной к вам?
Как это может продолжаться?
Я рекомендую провести подобный эксперимент всем политикам и журналистам, так любящих говорить и писать о прекрасном мире и гармонии. Наденьте кипу, нацепите звезду Давида или даже черный сюртук. А потом убедитесь в разнообразии, миролюбии и толерантности ислама. Один. Без сопровождения. А потом мы обсудим дальше.
Я по-прежнему с флагом. Не всегда и не везде. Но сознавая то, что я на правой стороне.
Шалом.
П.С.
Антиизраильская демонстрация в Дюссельдорфе: