http://nasati.ru/gusi-lebedi-foto.html

https://www.youtube.com/watch?v=aZvD2TMoWxg

Серия сообщений "Сопрано Колоратурное":
Часть 1 - Сопрано в джинсах: Анна Нетребко - "Если нет таланта, красота не поможет"
Часть 2 - Анна Нетребко
...
Часть 9 - Анна Нетребко во всей своей красе!
Часть 10 - Besame mucho
Часть 11 - Лара Фабиан
Часть 12 - Мирэй Матье-в лучшие годы...
Часть 13 - Музыкальное видео:симфоническая,камерная,оперная, фольклорная,опереточная,музыка,а также концерты и романсы.
...
Часть 18 - Веселые и грустные истории об опере и ее исполнителях
Часть 19 - Основные певческие голоса
Часть 20 - Из истории "поючих действ" в России. Знакомство в "заморских землях

Ваше письмо счастья
Другие тесты и гадания от Шувани

Больше всего ему нравился конец лета, нет, осень, кажется осень, так или иначе, на пляже уже похолодало и ему нравилось сразу после заката шагать по кромке воды, вокруг ни души, а вода казалась грязной, вода казалась гиблой, и чайки не желали спать, терпеть не могли спать. Они опускались, подлетали к нему, охотясь за его глазами, его душой, тем что еще оставалось от его души.

Если у тебя осталось совсем немного души и ты это знаешь, значит у тебя еще есть душа.

Потом он усаживался и смотрел на воду, и глядя на воду, трудно было чему-либо верить. Тому, что, скажем, есть такая страна как Китай или Соединенные Штаты или такое место как Вьетнам, или что когда-то он был маленьким. Нет, если вдуматься, в это было не так трудно поверить, у него было еще то детство, его он не мог забыть. И молодость: все места работы и всех женщин, потом годы без женщин, а теперь — без работы. шестидесятилетний бомж. Списан. ничто. У него был доллар и двадцать центов наличными. За жилье за месяц заплачено. океан…он перебрал в уме всех своих женщин. С некоторыми из них ему было хорошо, другие были ведьмами, слегка тронутыми, жесткими и царапались. Комнаты и кровати, и дома, и рождественские праздники, и места работы, и пение, и госпитали, и беспросветность, тусклые дни и ночи и никакого выхода.

А сегодня итог шестидесяти лет: доллар и двадцать центов.

Спустя некоторое время он услышал позади себя смех. У них были одеяла, бутылки, банки пива, кофе, бутерброды. Они смеялись, они хохотали. Два парня и две девчонки. Стройные, гибкие, беззаботные. Потом кто-то из них увидел его.

— Эй, что это такое?

— Господи, я не знаю!

он не пошевельнулся.

— это человек?

— оно дышит? оно корчится?

— КАК корчится?

они захохотали.

Он приподнял свою бутылку. В ней еще кое-что оставалось. Сейчас было самое время хлебнуть.

— Оно ШЕВЕЛИТСЯ! смотрите, оно ШЕВЕЛИТСЯ!

Он поднялся и стряхнул песок с колен.

— У него руки и ноги! У него лицо!

— ЛИЦО?

Они снова засмеялись. Он недоумевал. Дети не такие. Дети не злые. Что же тогда эти? Он подошел к ним.

— Старости не стыдятся.

Один из парней доканчивал банку пива. Он отбросил ее в сторону.

— Стыдятся зря потраченных лет, папаша. Ты мне кажешься пустой тратой времени.

— Я все еще порядочный человек, сынок.

— А что если одна из этих девок подставит тебе свою киску, папаша, что ты станешь делать?

— Род, не выражайся!

Это заговорила молоденькая девушка с длинными рыжими волосами. Она распустила их на ветру, казалось, вся она отдается на волю ветру, крепко упираясь ногами в песок.

— Ну так как же, папаша? Что ты станешь делать? А? Что ты станешь делать, если одна из этих девок на тебя ляжет?

Он начал уходить, обошел их одеяло и по песку побрел к дощатой дорожке.

— Род, ну зачем ты так издевался над этим бедным стариком? Иногда я тебя просто НЕНАВИЖУ!

— А НУ ИДИ СЮДА, крошка!

— НЕТ!

Он обернулся и увидел как Род несется за девушкой. Она завизжала, потом засмеялась. Род поймал ее и они упали на песок, борясь и хохоча. Он увидел что другая пара стоит и целуется.

Он дошел до дорожки, сел на скамейку и стер с ног песок. Потом он надел свои туфли и через десять минут был опять в своей комнате. Он разулся и, не включая света, вытянулся на кровати.

В дверь постучали.

— Мистер Снид?

— Да?

Дверь приоткрылась. Это была квартирная хозяйка — Миссис Коннерс. Миссис Коннерс было шестьдесят пять лет, он не мог разглядеть ее лица в темноте. Он был рад что не может разглядеть ее лица в темноте.

— Мистер Снид?

— Да?

— Я сварила суп. Я сварила хороший суп. Принести вам тарелочку?

— Нет, мне не хочется.

— Ох, ну же, Мистер Снид, хороший суп, очень хороший суп! Давайте я принесу вам тарелочку!

— Ну ладно.

Он встал и в ожидании сел на стул. Она оставила дверь приоткрытой и свет из коридора проникал в его комнату. Пучок света, один лучик падал на его ноги и колени. Туда она и поставила суп, тарелку супа и ложку.

— Вам понравится, Мистер Снид, я готовлю хороший суп.

— Спасибо, — сказал он.

Он сидел и смотрел на суп, желтый как моча. Это был куриный суп. Без мяса. Он сидел и смотрел на маленькие пузырьки масла. Он сидел так некоторое время. Потом вытащил ложку и положил ее на комод. Поднес тарелку к окну, отцепил экран и тихо вылил суп не землю. Поднялась тоненькая струйка пара. Потом она растаяла. Он поставил тарелку на комод, закрыл дверь и снова лег на кровать. Было еще темнее чем раньше, ему нравилась темнота, в темноте был смысл.

Напряженно прислушиваясь, он уловил звуки океана. Некоторое время он слушал океан. Потом он вздохнул. Один раз глубоко вздохнул и умер.

Хэнниген поспел к товарному составу, когда тот только тронулся. Но пока он в сгущавшихся сумерках высматривал порожний вагон, поезд набирал скорость, и вскочить в него Хэннигену в его нынешнем состоянии удалось с трудом: он чуть ли не напрочь оторвал штанину и содрал всю кожу с левого колена. Бормоча проклятья, Хэнниген ввалился в затхлую темноту вагона.

Несколько секунд он сидел без движения, чувствуя, как струйки пота бегут под грязной рубахой, и все никак не мог отдышаться. Вот до чего эта подлая выпивка может довести человека!

Сквозь открытую дверь Хэнниген вглядывался в убегающие огни города, расплывавшиеся у него в глазах слепящими пятнами. По мере того, как состав ускорял ход, они сливались в сплошную цепь раздражающе многоцветного неона. Хэнниген, зажмурившись, помотал головой: ведь до чего эта подлая выпивка может довести человека!

Хэнниген пожал плечами. Подумаешь, имел же он полное право опрокинуть стаканчик-другой, чтобы отпраздновать расставание с этим чертовым городом!

Неожиданно плечи его снова передернулись, и сразу все тело забило безостановочной дрожью. Чего уж там, самому-то себе можно признаться по правде. Ничего он не праздновал, а пропил все до последней монеты со страху.

Именно поэтому он снова на колесах — надо было как можно скорее драпать из этой Живопырки. Город конечно назывался по-другому, но Хэнниген навсегда запомнит его под этим именем. Во всем мире не хватит выпивки, чтобы утопить такие воспоминания.

Он моргнул и отвернулся от тускнеющей цепочки огней, пытаясь осмотреться в темноте пустого вагона.

И окаменел. Он был не один. Небрежно развалившись у противоположной стенки и уставившись на Хэннигена, сидел человек. Дальние углы вагона тонули во мраке, но в отсветах проносившихся мимо огней Хэнниген сумел кое-как разглядеть его. Невысокий, коренастый, почти совсем лысый. Чумазое, заросшее щетиной лицо, запачканная и измятая одежда. У Хэннигена отлего от сердца. На Потрошителя это никак не похоже.

— Ну и напугал ты меня, браток, — пробурчал Хэнниген. Состав в этот момент пронесся через кульверт, и лязг колес заглушил ответ незнакомца.

— Двигаешь на юг? — спросил Хэнниген.

Тот кивнул.

— Я тоже, — Хэнниген вытер рот рукавом; он еще ощущал мерзкий вкус выпитого, в пустом животе жгло и урчало. — Вообще-то мне плевать куда, лишь бы подальше от этой проклятой дыры.

Сейчас они проезжали широко раскинувшимися полями и Хэнниген не видел своего соседа. Но он знал, что тот сидит на прежнем месте, сквозь перестук колес явственно слышалось хриплое дыхание.

Хэннигену было все равно, видит ли он своего попутчика или нет; главное было знать, что тот здесь, слышать дыхание другого человека. Это, как и звук его собственного голоса, здорово успокаивало.

— Думаю, ты подался на железку по той же причине, что и я, — Хэнниген понимал, что это выпивка развязала ему язык, но останавливаться уже не мог — Слышал про Потрошителя?

В промелькнувшем отблеске огней фермы он успел заметить, что тот кивнул головой. Мужик, видно, был еще пьянее его, да ладно, по крайней мере есть кому излить душу.

— Странная вещь! Всего за неделю прикончил четверых таких, как мы с тобой бродяг, видел в газетах? Какой-то там специалист по мозгам все вычислил про него. Этот псих что-то имеет против нас, бедолаг. Вчера попал я в ночлежку к Бронсону. Так там половина парней уже разбежалась, а остальные готовились дать деру. Струхнули, что наступит их очередь. Так я еще им всем делал ручкой на прощанье.

Попутчик не ответил. Вслушиваясь в его клокочущее дыхание, Хэнниген понял почему: тот был пьян вдребезги.

— Набрался, а? Хэнниген ухмыльнулся. — Я тоже. Потому что дошло, какого дал маху, что не подался вместе со всеми, — он трудно сглотнул. — Сегодня я нарвался на Потрошителя.

Человек напротив опять кивнул: Хэнниген видел это в резанувшей полосе света от встречного поезда.

— Точно тебе говорю! — сказал он. — Знаешь забегаловку Джерри, ну там, в переулочке, как идти вниз по Главной? Выползаю оттуда — вокруг никого. И вдруг — вжик! Что-то свистит прямо под ухом. Смотрю — а из столба в ладони от моей головы торчит вот такой вот кинжалище! Я никого не заметил да и не очень-то и старался. Нырнул обратно к Джерри и так там остался. Пока ждал подходящего товарника, пропил все до нитки. — Его опять затрясло, но он не мог ничего с собой поделать. — Думал уж, никогда не выберусь.

Хэнниген нагнулся, вглядываясь в темноту.

— А что ты все молчишь, немой что ли? — он попытался разглядеть сидящего, но было слишком темно. И он стал потихоньку продвигаться к нему на четвереньках, больно ощущая содранными коленями толчки вагона, мчащегося по неровной насыпи.

— Ну, а как ты думаешь, — спросил он, чувствуя, что спрашивает самого себя, — что втемяшилось в голову этому парню убивать вот просто так — подкрасться в потемках и пырнуть какого-нибудь бедолагу, как мы с тобой?

В ответ слышалось лишь хриплое дыхание.

Хэннигену пришлось покрепче упереться ладонями в пол — состав взлетел на крутой поворот. В мелькнувшей вспышке света он увидел, как сидевший напротив повалился вниз лицом.

Еще он увидел кровь, и зияющую рану, и слепящий блик на лезвии большого ножа, торчащего из спины попутчика.

Мертвый! Хэнниген, дрожа, стал было отползать, но внезапно мысль словно парализовала все его тело. Как же так? А кто тут дышал?

Вдруг он осознал, что продолжает слышать чье-то дыхание, но только сзади — все ближе и ближе. И едва состав ворвался в тоннель, чье-то жаркое дыхание обожгло ему шею….

Сестры Ксения и Евгения Каратыгины, которые на вопрос о том, что такое «Холокост», в ток-шоу на канале МузТВ ответили: «Клей для обоев», вернулись из Освенцима.

Эту поездку для них организовал московский журналист Мумин Шакиров при помощи Польского культурного центра.

О том, какое впечатление произвел на девушек, ничего не знавших о трагедии еврейского народа, лагерь смерти, Мумин Шакиров рассказывает на страницах февральского номера «Совершенно секретно». Он также снимает фильм о сестрах Каратыгиных.

Репортаж http://sovsekretno.ru/articles/id/3162/

Целый день ровно и неустанно идет дождь. Блестят отлакированные водой крыши, трубы, мостовая. Прохожие, уткнув носы в воротники, шлепают по воде прошлогодними калошами. Уныло тащатся пролетки, дребезжат, кряхтят как старухи.

У ворот дома стоит кучка ребят. Их пятеро. Гавчик, Коржик, Арбуз, Цапля и Паровозик — маленький карапуз, прозванный так за свою при­вычку вечно сопеть и пыхтеть.

Ребята с тоской смотрят на грязную, мокрую улицу, словно затянутую серой пеленой дождя. Скучно. Паровозик сопит, сосредоточенно копа­ется в носу.

— Вот и осень уже, — ворчит Гавчик.

— И лета не видели, — добавляет Коржик.

— И почему это дождик? — безучастно спра­шивает Паровозик, продолжая свои раскопки. Цапля широко и долго зевает, потягивается.

— Скучно… А я вчера в театре был… Вот весе­ло… вдруг сообщает он, потом добавляет: А сегодня некуда идти.

Ребята молчат. Стоят хмурые и злые. Дождь льет, пузырятся лужи, хлюпает вода в дырявых-ка­лошах прохожих. И вдруг Коржик весело кричит:

— Нашел!

— Ур-р-а! — подхватывает Арбуз. Он, правда, ничего еще не знает, ему просто хочется покри­чать.

Ребята настораживаются, и даже Паровозик на время оставляет в покое нос и выжидательно смотрит на Коржика.

— Мы устроим театр, — говорит Коржик и ви­дит, как ребята, разочарованные, отворачиваются.

— Дурак! — говорит Гавчик.

— Нет, не дурак. Давай спорить, устроим! Гавчик спорить боится, фыркает, недоверчиво спрашивает.

— Где же это устроить?

— В столовой бывшей, вот где, — говорит Коржик.

— Помещение-то пустует. Попросим управдо­ма, он разрешит, наверно.

— Дурак, конечно, — говорит Арбуз. — Ведь там же нет ничего.

— А надо сцену?

— Сделаем.

— Из чего?

— Ага! А я знаю, из чего! — Коржик торжест­вующе улыбается. — Из кирпича сделаем, вот из чего. Кирпичей много в разломанном доме. Ната­скаем и сложим.

Арбуз сдается, мечтательно закатывает глаза и говорит.

— А хорошо бы! Спектакль бы устроили! Ребята, каждый по-своему, обдумывают затею Коржика и находят уже, что театр сделать не трудно.

— Только разрешит ли управдом? Тогда Паровозик важно говорит.

— А почему это не разрешит?

— Конечно, — поддерживает Коржик — айда к управдому!
* * *

Управдома нашли на лестнице. Он только что ругался с квартирной хозяйкой, выставившей ведро с мусором. Увидав ребят, управдом нахму­рился. — Вы что тут?

Вперед выступил Коржик.

— Мы к вам, Семен Семеныч!

— Вижу… а дальше?

— Театр устроить хотим…

— Вы? Театр? — Управдом очень удивился.

Управдом протяжно свистнул, потом потрогал лоб Коржика и спросил.

— Ты здоров?

— Здоров, Семен Семеныч.

— И голова не болит?

— Нет.

— Ну и ну! Приходится верить. Где же театр будет, сцена, декорации, а?.. — спросил он, вы­казывая явное любопытство.

Тогда Коржик стал говорить о пустующем по­мещении, о ребятах, которые скучают. Когда же он сказал о сцене и кирпичах, управдом вдруг за­интересовался.

— Сцену из кирпичей будете делать? — спро­сил он. — Сами?

— Сами и сделаем.

— И кирпичи натаскаете?

— Натаскаем! — дружно ответили ребята. Семен Семеныч долго чесал затылок, так долго, что Паровозик не на шутку встревожил­ся, приподнялся на цыпочки, чтобы посмот­реть — нет ли чего на голове. Наконец управ­дом сказал.

— Так и быть! Валите, занимайте помещение, но чтоб обязательно кирпичная сцена была. Слы­шите?

Он даже погрозил пальцем.

— Кирпичная обязательно.

Кубарем покатился с лестницы Коржик, а за ним и все. На дворе долго совещались, потом разошлись по домам, чтобы с утра взяться за ра­боту.
* * *

Когда-то на задворках стоял большой четырех­этажный дом. Потом он стал горбиться, дал тре­щину и тогда пришли рабочие. Дом свалили, что­бы он не обрушился и не придавил кого-нибудь. На месте, где стояло здание, остались груды кир­пичей.

Но вот однажды утром к кирпичам подошла большая партия мальчишек. В руках у них бы­ли ведра, мешки, корзины. Некоторое время они стояли, словно примериваясь, откуда на­чать, потом вся ватага с жаром кинулась на кирпичи.

Загремели ведра, захрустели кирпичи, переле­тая с места на место. Весь двор наполнился пы­лью.

Кирпичи складывали в ведра и корзины и уносили. Некоторые таскали прямо на руках туда, где должен был быть театр. Одна партия отбирала цельные кирпичи, другая их носила, а третья, под руководством Коржика, складывала в помещении сцену.

Однако поработать пришлось больше, чем предполагалось. Три дня пыль металась по двору, три дня горланили обеспокоенные во дворе пету­хи и только на четвертый день удалось закончить сцену.

В большом пустом зале возвышалась массив­ная кирпичная эстрада. Ребята, довольные резу­льтатом работ, стояли и любовались — сценой. Пришел и управдом поглядеть. Долго улыбался, потом сказал.

— Молодцы парни! Даже удивительно, как много кирпича натаскали.

Этим же вечером был устроен совет. Обсуж­дался вопрос о том, что ставить. Когда Коржик как председатель предложил желающим высказа­ться, вокруг заголосили. Первым выступил сын торговца папиросами — по прозвищу Моссельпром — и заявил, что надо поставить революци­онную драму, как в клубе. Его перебил Арбуз:

— Не надо! Поставим Конька Горбунка!

— Евгений Онегин!

— Тарас Бульба! — кричали ребята наперебой. Спор был долгий и жаркий. Все уже охрипли, но ничего не добились. Как вдруг все время мол­чавший Паровозик мечтательно сказал:

— «Богиню Джунглей».

— Правильно, — подхватил Арбуз и другие.

— Поставим Богиню Джунгилев.

«Богиня Джунглей», большая приключенче­ская картина, совсем недавно шла в соседнем ки­но. Потрясающие сцены с тиграми и злодеями не испарились из памяти ребят. Когда выяснилось, что за «Богиню Джунглей» большинство, пере­шли к обсуждению постановки. Оказалось, что поставить ее очень легко.

Коржик взялся составить план, Моссельпром сделать афишу об открытии театра.

Маленькая заминка произошла при распреде­лении ролей с ролью самой богини. Девчонок не было, а роль самая женская. Кто-то предложил поручить эту роль жене управдома — толстой Лукерье Мартыновне, но это предложение отклони­ли и решили, что сыграет Арбуз в юбке.

На другой день с утра у ворот дома уже висел плакат, ярко размалеванный Моссельпромом.

ВНИМАНИЕ…

Скоро состоится экстро-ординаторный спектакль.

Будет приставлен кинемато­граф в лицах

«БОГИНЯ ЖУНГИЛЕЙ». После конца дивертисмент…

Вся ватага собралась у плаката, любуясь рабо­той Моссельпрома. В этот момент с заднего дво­ра показался Арбуз. Он был бледен. Подбежав к ребятам, он крикнул:

— Ребята! Скорее в столовку!

Почуяв недоброе, бросились к театру. Толпой ввалились в зал и замерли, потрясенные жутким зрелищем.

Четыре печника, весело посвистывая, склады­вали две печки и перегородку. Они брали кирпи­чи из сцены и работали, по-видимому, уже дав­но, так как от красивой четырехугольной кирпич­ной эстрады осталось одно воспоминание. Тут же был и управдом. Ребята с отчаянием глядели, как расправлялись печники со сценой. Управдом же будто не замечал мальчишек.

— Семен Семеныч, — крикнул Коржик. — Они ломают сцену!

Тогда управдом обернулся.

— Они не ломают, а делают, а делают они печи.

— А театр? Театр наш! Теперь управдом рассердился.

— Какой театр?! — крикнул он. — Видите, что помещение ремонтируют. Марш вон!

Шел дождь. Улица нахохлилась, сырая и хо­лодная. Мрачно хрюкали рожки автомобилей, звякали трамваи. Извозчики, обдавая прохожих грязью, взмахивая кнутами, озлобленно кричали:

— Эгей, поберегись!

А у ворот дома стояла группа ребятишек. Бы­ли они печальны, как улица под дождем.

— Управдом — жулик! — вздыхал кто-нибудь изредка и снова все молчали.

— Жулик и есть. На наших спинах печки строит!

Вдруг у ворот появился высокий мужчина в бобровом пальто. В нем ребята узнали председа­теля правления дома, товарища Жучкова.

Жучков, по-видимому, был в хорошем настро­ении и что-то весело посвистывал под нос. По­стоял, огляделся, потом посмотрел на ребят и спросил:

— Вы что это скисли, а?

— Скиснешь, — буркнул Арбуз. — Скиснешь, если управдом — жулик.

— Жулик? — спросил Жучков удивленно, — и что он вам сделал?

— Кирпичи отнял и театр, — просопел Паро­возик.

Ребята вдруг разом заговорили, ругая на все корки хитрого управдома. А Жучков улыбался, и, когда ребята кончили, засмеялся громко.

— Ох, бедняги-ребятки, — сказал он, потрепав Арбуза по плечу. Простите, что обидели! А ведь это мы виноваты. Постановили мы отремонтиро­вать бывшую столовую и устроить там красный уголок. Так что уж простите нас, да и потом я ду­маю, что мы лучше это сделаем, а вам останется только спектакль ставить.

— Правильно! Хорошо! — закричали ребята.

— А сцену сделаете?

— Обязательно! И занавес купим!

— То-то, — серьезно сказал Арбуз. Занавес не забудьте, а о пьесе уж мы позаботимся.

— Это вы?

— Я же сказал, что буду с красной гвоздикой. Разве вы ее не видите?

— Да, но она в стакане.

— Я не в том возрасте, фрейлейн, чтобы совать себе в петлицу всякую дребедень.

— А моя вот у меня в руке.

— Вижу.

— Можно мне присесть?

— Что ж, ничего другого не остается.

— В таком случае, я сяду.

— Ликера или водки?

— Чаю, если не возражаете.

— Обер, стакан чаю для дамы.

— Симпатичное кафе.

— Сойдет.

— Кому что нравится.

— По телефону мне показалось, будто вы малость покруглее.

— Пару килограммов я могла бы еще прибавить.

— Было бы неплохо. Цвет волос натуральный?

— Не совсем.

— Гм.

— Спасибо, господин обер.

— Так говорите, вам сорок три?

— С половиной.

— Гм.

— Можно я свою гвоздику тоже сюда поставлю?

— Что за вопрос!

— А ваша гвоздика на проволочной подпорке.

— Ну и что?

— Несортная. Гвоздика должна держаться сама.

— Верно, должна.

— Конечно.

— А на вид вы здоровая.

— Только корью в детстве болела.

— Даже мигрени нет при перемене погоды?

— Еще чего не хватало.

— И давление не пониженное?

— Абсолютно нормальное.

— Кем вы работали последнее время?

— Да была служащей в садоводстве.

— А-а, так-так.

— Н-да.

— А чем вы там занимались?

— В основном работа на воздухе. Зимой в теплице.

— И много за это платят?

— Шестьсот чистыми.

— А больше — есть возможность?

— Ясное дело, со временем, когда начнем торговать.

— Ну что ж, жмите в этом направлении.

— Пока рановато.

— А перейти на сдельщину?

— Это только на кладбище.

— Что значит «только»?

— Нет, нет, я сделаю, как вы захотите.

— Вы выплачивали пенсионную страховку?

— Я бы уже сейчас могла получать марок триста пенсий.

— Надеюсь, она у вас прогрессирующая?

— Про… что?

— Она растет?

— Кто?

— Пенсия, вместе с ценами.

— Да, да, конечно.

— Ну что ж, это лучше, чем ничего.

— Да, если не иметь особых запросов…

— У вас есть какие-нибудь сбережения?

— Да, на счету в банке.

— И для каких же целей?

— Хочу открыть свой магазин.

— И много еще не хватает?

— Целых десять тысяч.

— Ну… не все сразу.

— Да, да, вы правы.

— Обер, еще стопку. Да, так что же я хотел еще спросить…

— Спрашивайте, не стесняйтесь.

— Замужем были?

— В прямом смысле слова нет.

— Что значит «в прямом смысле слова нет»?

— Без регистрации.

— У вас есть ребенок?

— Был.

— Вы меня пугаете.

— Извиняюсь.

— Оставили у отца?

— Нет, я от него избавилась.

— Если вы от него избавились, значит, ребенка вообще не было.

— Нет, был. Шестимесячный. Уж мне-то лучше знать. Что было, то было. Приходится смириться.

— Где-то вы правы. Так, ну, а теперь обо мне.

— Осторожно, рукав!.. Тут водка разлита.

— Подождите, не сбивайте меня с толку.

— Извиняюсь.

— Значит, так, самое важное для меня — это еда. Регулярное питание, если вам угодно.

— Я люблю готовить.

— «Люблю» еще ничего не говорит, вопрос — хорошо ли?

— Я бы к вам приноровилась.

— Главное — мясо. Мясо дает силу.

— Что и говорить.

— Что я особенно ценю, так это соусы.

— Соусы, это прекрасно. Например, сметанный, такой белый, с каперсами, к биточкам.

— От биточков я сбегу.

— Ну, конечно, это же вполне мясное блюдо…

— Когда я говорю мясо, я имею в виду нечто натуральное: говядину, баранину, свинину. Иногда можно и рыбу. Или птицу.

— А с чем?

— С картошкой, с чем же еще?

— И ничего другого?

— Нет, уж давайте без иностранных штучек! Чего доброго, по-итальлнски захотите.

— Ну нет.

— Обер, еще одну.

— Сложность может возникнуть только из-за времени.

— Во сколько вы начинаете?

— В семь, зимой в восемь.

— А сколько обеденный перерыв?

— Час.

— Ну, тогда вам придется готовить загодя и приходить обедать домой.

— Если очень постараться…

— Я уже сказал: регулярность для меня — это все.

— Я тоже всегда говорю: нужен порядок. Человеку без него — никак.

— У меня это профессиональное: у нас в управлении по уборке улиц пунктуальность была первой заповедью.

— Вы, наверное, и сейчас очень загружены?

— Предостаточно. Работа держит меня в форме.

— Золотые слова. Это видно по вас.

— У меня вы не найдете гвоздя, которого я бы не вбил сам.

— Мужчина есть мужчина, я всегда говорю.

— Даже игрушки для своего попугайчика я вырезал собственными руками.

— Редкое умение.

— В одном пункте я щепетилен; с бельем. Оно-то уж действительно должно быть тип-топ.

— Это мне по душе. Свежее белье — и человек как заново родился. Совсем другое ощущение жизни.

— А гладите сами?

— Мое любимое занятие, еще с девичества.

— Я не о ваших тряпках. Я о своих сорочках. Посмотрите-ка на манжет.

— Он так и сверкает!

— В том-то и дело. И тут о прачечной не может быть и речи.

— Боже упаси!

— И разумеется, вручную. Ну, этому бы я вас обучил.

— Учиться я люблю. Можете мне поверить.

— М-да. И что, наконец, важнее всего — это квартира.

— Уверена, что у вас не квартира, а игрушка.

— И вы не ошибаетесь.

— Если хватает денег на хозяйство, то больше не о чем и мечтать.

— Вы затронули щекотливый вопрос.

— Нет, нет, свои деньги я все приношу домой.

— Моя пенсия частично идет на страховку, частично — на оплату строительного кооператива.

— Вот и я говорю: никогда не рано начать страховать свою старость.

— Верно. Остаток пенсии идет на хозяйство — на меня.

— Ну и плюс мои — этого хватит на нас обоих.

— И за квартиру.

— Господи, да это не так-то уж и много.

— Этой-то мелочи чаще всего и не хватает.

— Стиральные порошки.

— Мешочки для пылесоса.

— Политура для мебели.

— Блеск — гарантия уюта. Я это всегда говорю.

— Вся моя мебель из ореха.

— Как раз то дерево, которое создает уют.

— Если за ним правильно ухаживать.

— Об этом и говорить нечего!

— Да, и еще в отношении моего сна.

— Я самое тихое существо на свете. По утрам вы меня не услышите.

— Надеюсь. Но я имею в виду свой дневной отдых.

— Это вообще не проблема. Я стану будить вас только для того, чтобы подать кофе.

— Какой кофе? После сна я выпиваю лишь глоток минеральной воды.

— Для сердца это самое лучшее.

— А вечером яблоко с сухариком.

— Идеальная еда во время телепередачи.

— У меня нет телевизора. Я не идиот, чтобы платить деньги за эту чушь.

— Тоже по-своему хорошо. Хоть поговоришь друг с другом.

— Но не вечером. По вечерам я занят своими марками.

— Меня это очень устраивает. Наконец-то можно будет и почитать.

— Вы читаете журнал «Ридерс Дайджест»? Вот откуда можно узнать что творится в мире. Головастые ребята в этом журнале!

— Вы подписываетесь на него? Я бы с удовольствием вошла с вами в долю.

— Нет, но вы могли бы на него подписаться. Мне всегда хотелось иметь его.

— Вы наводите меня на хорошую мысль.

— Но чтобы сразу внести ясность: читать до девяти. В это время я укладываюсь спать.

— Благопристойное время.

— Надеюсь, вы спите спокойно? Или вам снятся всякие сны?

— Мне никогда ничего не снится.

— Тогда еще вот что…

— Пожалуйста.

— Я, конечно, откликнулся и на другие объявления.

— Это ваше право.

— Я хочу сказать, если найдется что-то более подходящее…

— Ах, скажите-ка мне еще раз, какая у вас пенсия?

— Тысяча двести пятьдесят четыре. А что?

— Так, для сравнения.

— Для сравнения?

— Надеюсь, вы не думаете, что вы единственный, кто откликнулся на мое объявление?

— Да?..

— Конечно, нет.

— Да, но когда же вы сделаете выбор?

— Уж не раньше чем переговорю со всеми.

— Гм.

— Если только вы решитесь сразу…

— Дайте мне подумать.

— Я не имею в виду, что надо рубить с плеча.

— Нет, нет.

— С другой стороны, нужно же на ком-то остановиться. Пусть у него будет не так много денег, лишь бы он не колебался.

— Итак… Я думаю… Я мог бы решиться.

— Тогда я тоже могла бы.

— С этой минуты считайте себя помолвленной.

— Ну что ж.

— Можете теперь называть меня Жоржем.

— Меня зовут Ханни.

— Обер! Две водки!..

Черстин Старшая и Черстин Меньшая. Сельма Лагерлёф

Posted: 30 Sep 2014 10:11 PM PDT

Черстин Старшая и Черстин Меньшая стояли на крылечке. А навстречу им брела по зеленой тропке старая колдунья. Черстин Старшая и Черстин Меньшая поцеловали ей руку, назвали матушкой.

— Ах, мудрая матушка, ты все можешь, — сказали они, — вразуми нашего батюшку. Два молодых королевича хотели было взять нас в жены, да он не дал на то согласия. Вели ему выбросить дурь из головы, охота нам, бедным дочерям крестьянским, есть на золотом блюде, хотим, чтоб ласкали нас княжеские руки, унизанные перстнями.

Злая, безобразная ведьма, чёрная от печной сажи, сморщенная, будто замызганная тряпка, отвечала им:

— Никто доселе не называл меня матушкой, никто не целовал моих заскорузлых рук. Уж вам-то я всяко помогу. Только обещайте мне слушаться во всем отца своего.

Черстин Старшая и Черстин Меньшая ударились в слезы.

— Тогда, стало быть, не нашивать нам короны, не дождаться, чтобы пажи носили за нами шлейф по белым дворцовым лестницам.

Но мудрая колдунья побрела прочь по зеленой тропке.

Воротился бедняк крестьянин домой, а дочери встретили его ласковые да послушные. Сняли у него с плеч вязанку дров, постелили на лавку солому, подали на стол хлеб. И при том лили слезы, не переставая.

— Ах, дочки мои, Черстин Старшая и Черстин Меньшая, — сказал отец, — сухой можжевёловый куст не пускает ростки с золотой хвоей, рыжая лиса не укладывает лисят на шёлковые подушки. Разодень вас в золотую парчу, так вы станете смеяться над моей домотканой сермягой. Коли я стану искать вас в богатых покоях, вы велите мне идти на псарню.

Черстин Старшая и Черстин Меньшая заревели пуще прежнего. Крестьянин ударил кулаком по столу.

— Найду я вам женихов таких, что не станут смеяться над моей сермягой. Будет у вас дом, где меня станут сажать на почётное место.

Вышел крестьянин на крыльцо с Черстин Старшой и Черстин Меньшой. Поклонился на Восток и на Запад. Приподнял шляпу, поглядел на Юг и на Север. Поворотился к большому лесу и крикнул:

— Есть у меня дочка, звать её Черстин Старшая. Хочет ли кто взять её в жены?

Из леса послышался ответ:

— Я хочу взять её в жены.

— Тогда иди, забирай её! — прокричал во всю мочь коестьянин.

Тут из леса выбежал здоровенный баран с рогами, закрученными, точно крендели, со шкурой, толстой, словно поле клевера. Крестьянин поднял Черстин Старшую и посадил барану на спину. Баран привёз её к шалашу из ветвей в глухом лесу. Рядом — болото, усеянное морошкой, да полноводный ручей. Много дней прожила тут Черстин Старшая.

Крестьянин вышел на крыльцо с младшей дочерью. Поклонился на Юг и на Север. Приподнял шляпу, поглядел на Запад и на Восток. Поворотился в сторону большого озера и крикнул:

— Есть у меня дочка, звать её Черстин Меньшая. Хочет ли кто взять её в жены?

Со стороны большого озера донёсся ответ:

— Я хочу взять её в жены.

— Тогда иди, забирай её! — прокричал во всю мочь крестьянин.

Тут с озера прилетел громадный баклан, крылья широченные, размахом с дверь, с глазами, горящими, будто раскалённое железо. Крестьянин бросил Черстин Меньшую ему в когти. Баклан умчал её в скалистую пещеру у самой воды и оставил её там. На отмели полно ракушек, в расселинах скал воды пей — не хочу. Прожила там Черстин Меньшая много дней.

Однажды прибежал баран в лес к Черстин Старшой и говорит:

— Сегодня придёт к нам в гости твой отец. Величай меня при нем супругом и господином да состряпай ему обед повкуснее.

А она отвечала:

— Морошку да чернику приготовить — дело немудрёное. А воду для моего отца не надобно ни кипятить, ни заквашивать.

Тогда баран ударился лбом о ствол дерева, да так, что жилы лопнули и кровь потекла струёй. Черстин Старшая сварила из неё пальт — кровяной хлебец. Как пришёл отец, встретила она его ласковая и послушная.

Побывав в гостях у Черстин Старшой, воротился домой крестьянин и говорит жене:

— Не печалься боле о своей дочери. Она усадила меня на почётное место и угостила на славу. У неё в гостях я научился, как добывать еду в дом. Глянь-ка, вот так делает её муженёк.

Крестьянин подошёл к каменной стене и ударил о неё трижды лбом. Жилы у него не лопнули, но разум помутился. Близко подошла к нему смерть неминучая.

— Не иначе как помрёшь ты из-за своей дури, — сказала жена. — И поделом тебе, раз отдал своих дочерей неразумным тварям.

Пошёл крестьянин навестить Черстин Меньшую, свою младшенькую. Она встретила отца ласковая и покорная, наворотила плоских камней, постелила на них мягкий зелёный тростник и усадила его. Тут прилетел баклан на широких крыльях размахом с дверь. На глазах у крестьянина нырнул он в озеро, натаскал пудовых лососей. Черстин Меньшая приготовила отцу превкусный обед.

Погостив у Черстин Меньшой, воротился домой крестьянин и говорит жене:

— Не печалься боле о своей дочери. Она усадила меня на почётное место, сделав его своими руками, и угостила на славу. У неё в гостях научился я добывать еду в дом.

Крестьянин вышел на берег, ступил на мостки, раскинул широко руки и прыгнул высоко.

— Гляди, жена, сейчас я вернусь домой да принесу тебе пудовых лососей, — успел крикнуть он и упал в глубокий омут. Рыб не поймал, но искупался славно. Так и остался лежать мёртвым на дне озера.

Тогда сказали баран да баклан своим жёнам Черстин Старшой и Черстин Меньшой:

— Отец ваш помер. Ступайте теперь домой да ожидайте королевских сыновей, что станут ласкать вас руками, унизанными перстнями.

А Черстин Старшая и Черстин Меньшая отвечали:

— С какой это стати нам быть недовольными мужьями, которых выбрал батюшка?

Тут над головой Черстин Старшой обрушился плетёный шалаш, а над головой Черстин Меньшой рассыпалась скалистая пещера. И очутились сестры у подножия белой дворцовой лестницы. Шлейф за ними держали пажи, а навстречу им вышли из дворцовых ворот молодые королевичи и сказали:

— Добро пожаловать! Колдунья превратила нас в тварей бессловесных, но теперь мы стали королевичами!

Улыбнулись тут Черстин Старшая и Черстин Меньшая.

— Она сделала это, чтобы спасти нас, — сказала Старшая.

— Она сделала это, чтобы испытать нас, — молвила Меньшая.

Осенью ведьмы заманчиво рыжие,
пялят глазищи свои бесстыжие,
карие, синие, светло-зеленые -
осенью ведьмы всегда обновленные,
курят с улыбкою трубки вишневые,
нижут на ниточки бусины новые,
варят глинтвейны и кофе с корицею,
осенью ведьмам ночами не спится.
Кошки мурлычут, тихонечко ластятся,
время течет, понапрасну не тратится,
ведьмы колдуют в преддверии дождичков,
режут коренья серебряным ножичком,
зелья мешают в котлах поварешками,
о чем-то мечтают и смотрят в окошки.
Там, за окошками, в дальних просторах,
видится им то, что сбудется скоро,
видятся тайны, мечты и желания,
ведьмы глядят и творят предсказания.
Хочешь - не верь, но сбывается истинно
то, что рассказано ведьмами искренне,
то, что прочитано между страницами,
то, что вязальными создано спицами...
Ведьмы не плачут и медленно старятся,
просто живут, о себе не печалятся,
падают вниз и взлетают к закатам -
рыжим-бесстыжим, им много ли надо?
Домик в лесу на зеленой опушке,
теплая печка и кошка-подружка,
сотня свечей и столетья терпения,
и древних богов своих благословение...
(Ран Юлита)