http://www.youtube.com/watch?v=Vf-uChZXptw&list=RDs-qH9_4yYgU

Первый концерт Лары Фабиан после смерти любимого человека Грегори Леморшаля. Она вышла, но не смогла запеть. И тогда, стоя, запел весь зал..весь зал в Ниме споет ей эту песню заменив в ней слова, "Je t'aime" (Я тебя люблю) впервые превратится в "On t'aime" (Мы тебя любим).. Тогда ее продюсер Рик Алиссон, который аккомпанирует на пианино, подойдет и скажет: «Видишь...а ты говорила, что тебе незачем жить..Живи ради них, ради людей..
http://www.gorod4217.ru






Lara Fabian-Je suis Malade





Lara

Владимир Тендряков в юности

А ведь мы - его современники. И доживает свой век поэт Коржавин в Бостоне, рядом с нами



Осень 1948 года. /.../

По всей улице Горького садили липы. Разгромив "Унтер ден Линден" в Берлине, мы старательно упрятывали под липы центральную улицу своей столицы. Давно замечено - победители подражают побежденному врагу.
"Deutschland, Deutschland, uber alles!" - "Германия - превыше!.." Ха!.. В прахе и в позоре! Кто превыше всего на поверку?..

Я ль на свете всех милее,
Всех румяней и белее?..

Великий вождь на банкете поднял тост за здоровье русского народа:
- Потому что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.
Все русское стало вдруг вызывать возвышенно болезненную гордость, даже русская матерщина. Что не по-русски, что напоминает чужеземное - все враждебно. Папиросы-гвоздики "Норд" стали "Севером", французская булка превращается в московскую булку, в Ленинграде исчезает улица Эдисона... Кстати, почему это считают, что Эдисон изобрел электрическую лампочку? Ложь! Инсинуация! Выпад против русского приоритета! Электрическую лампочку изобрел Яблочков! И самолет не братья Райт, а Можайский. И паровую машину не Уатт, а Ползунов. И уж, конечно, Маркони не имеет права считаться изобретателем радио... Россия - родина закона сохранения веществ и хлебного кваса, социализма и блинов, классового самосознания и лаптей с онучами. Ходили слухи, что один диссертант доказывал - никак не в шутку! - в специальной диссертации: Россия - родина слонов, ибо слоны и мамонты произошли от одного общего предка, а этот предок в незапамятные времена пасся на "просторах родины чудесной", а никак не в потусторонней Индии.
Мы были победителями. А нет более уязвимых людей, чем победители. Одержать победу и не ощутить самодовольства. Ощутить самодовольство и не проникнуться враждебной подозрительностью: а так ли тебя принимают, как ты заслуживаешь?
"Deutschland, Deulschland uber alles!" Разбитую "Унтер ден Линден" усмиренные немцы очищали от руин и отстраивали заново.
На улице Горького садили липы.
В Москве да и по всей стране на газетных полосах шла повальная охота. Ловили тех, кто носил псевдонимы, загоняли в тупики и безжалостно раскрывали скобки.
Охотились и садили липы...

В институте неожиданно самой значительной фигурой стал Вася Малов, студент нашего курса.
Он был уже не молод, принес из армии капитанские погоны и пробитую немецким осколком голову. Говорил он обычно тихим голосом, на лице сохранял ватную расслабленность больного человека, оберегающего внутренний покой, - часто жаловался на головные боли, и глаза его при этом становились непроницаемо тусклые, какие-то глухие.
Его выбрали в институтский партком - за солидность, за то, что фронтовик, что не пишет ни стихов, ни прозы, ни эссе, а значит, охотнее станет выполнять общественные обязанности. Выбрали даже не секретарем, а рядовым членом.
И тут-то от заседания к заседанию Вася Малов начал показывать себя. Во-первых, он любил выступать, говорил длинно, обстоятельно, тихим, бесстрастным голосом, стараясь сам не волноваться и не волновать других. Во-вторых, ему, оказывается, просто невозможно было возразить ни по существу, ни в частностях. Пробитая осколком голова Васи Малова не терпела ни малейших возражений. Он сразу же начинал волноваться, краснел и бледнел одновременно - пятнами, полосами, кричал надрывным голосом, а глаза его наливались безумным мраком. К нему сразу же бросались, успокаивали, поддакивали, извинялись - иначе мог свалиться в припадке, не дай бог, тут же умереть на заседании.
Газеты подымали русский приоритет и бичевали безродных космополитов.
Вася Малов выступал на каждом парткоме, невзволнованно тихим голосом он называл имена: такой-то несет в себе заразу безродности!
Ему не возражали.
Вася Малов указал уже на Костю Левина, на Бена Сарнова, на Гришу Фридмана, и все ждали, что вот-вот он укажет на Эмку Манделя.
Каждый из нас - кто таясь, а кто афишируя, - претендовал на гениальность. Но почти все молчаливо признавали - Эмка Мандель, пожалуй, к тому ближе всех. Пока еще не достиг, но быть таковым. Не сомневался в этом, разумеется, и сам Эмка.
Он писал стихи и только стихи на клочках бумаги очень крупным, корявым, несообразно шатким почерком ребенка - оды, сонеты, лирические раздумья. И в каждом его стихе знакомые вещи вдруг представали какими-то вывернутыми, не с той стороны, с какой мы привыкли их видеть. Хорошее часто оказывалось плохим, плохое - неожиданно хорошим.

Календари не отмечали
Шестнадцатое октября,
Но москвичам в тот день едва ли
Бывало до календаря.

Шестнадцатого октября сорок первого в Москве была паника, повальное бегство. Позорный день, равносильный предательству. В печати его не вспоминали. Эмка вспомнил, мало того - взглянул на него по-своему:

Хотелось жить, хотелось плакать,
Хотелось выиграть войну!
И забывали Пастернака,
Как забывают тишину.

Все поэты в стране писали о великом Сталине. Эмка Мандель тоже...

Там за текущею работой
Жил, воплотивши резвый век,
Суровый, жесткий человек -
Величье точного расчета.

Эмка искренне считал, что прославил Сталина, изумился ему. Другие могли понять иначе. Понять и указать перстом...
Но Эмка был не от мира сего. Он носил куцую шинелку пелеринкой (без хлястика) и выкопанную откуда-то буденовку, едва ли не времен гражданской войны. Говорят, одно время он ходил совсем босиком, пока институтский профком не выдал ему ордер на валенки. Эти валенки носили Эмку по Москве и в стужу, и в ростепель, и по сухому асфальту, и по лужам. По мере того как подошвы стирались, Эмка сдвигал их вперед, шествовал на голенищах. Голенища все сдвигались и сдвигались, становились короче и короче, в конце концов едва стали закрывать щиколотки, а носки валенок величаво росли вверх, загибаясь к самым коленям, каждый, что корабельный форштевень. Видавшая виды Москва дивилась на Эмкины валенки. И шинелка пелеринкой, и островерхая буденовка - Эмку принимали за умалишенного, сторонились на мостовых, что нисколько его не смущало.
Мы любили Эмкины стихи, любили его самого. Мы любовались им, когда он на ночных судилищах вставал во весь рост на своей койке. Во весь рост в одном нижнем белье (белье же он возил стирать в Киев к маме раз в году), подслеповато жмурясь, шмыгая мокрым носом, негодуя и восторгаясь, презирая и славя, ораторствует косноязычной прозой и изумительными стихами.

Вася Малов был коренной москвич, в общежитии не жил. Каждое утро он вышагивал через сквер к институту своей расчетливо бережной походочкой - шляпа посажена на твердые уши, табачного цвета костюмчик, галстук, белая сорочка - вычищенный, без пылинки, отглаженный без морщинки, тишайше скромный, меланхолично отсутствующий, слабый здоровьем, слабый голосом.
- Здравствуйте, - кивок шляпой, неулыбчивый взгляд.
Студенты переставали читать стихи, расступались. Наш и. о. директора спешил поздороваться с Васей за руку. Вася на него не смотрел, прислушивался к себе. А и. о. директора не обращал внимания на неулыбчивость, жал руку, улыбался сам.
Лично меня Вася ничуть не пугал. Я ни по каким статьям не подходил подбезродного. Я был выходцем из самой что ни на есть российской гущи, по-северному окал, по-деревенски выглядел да и невежествен был тоже по-деревенски. И сочинял-то я о мужиках, не о балеринах - почвенник без подмесу.
Космополитизм меня интересовал чисто теоретически. Я ворошил журналы и справочники, пытался разобраться: чем, собственно, отличается интернационализм (что выше всяких похвал!) от космополитизма (что просто преступно!)?
Ни журнальные статьи, ни справочники мне вразумительного ответа не давали.
/.../


Со стены нашего общежития отсыревшим голосом кричал репродуктор:
- Новое снижение цен на продукты массового потребления!.. Рост экономического благосостояния!.. Расцветание!..
На моей тумбочке лежит письмо матери. Мать пишет из села:
"Картошки нынче накопала всего три мешка. Да мне одной много ли надо - проживу. Меня шибко выручает Маруська Бетехтина, она торгует сейчас в дежурке. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Карточки-то отменили, а хлеб у нас все равно по спискам продают. Для районного начальства по особым спискам даже белый хлебец отпускается. Через Маруську-то и мне его перепадает. А вот сахару у нас нет ни для кого, даже для начальства..."
Надо матери послать килограмма два сахара. Такие расходы мой тощий карман как-нибудь выдержит.
- Очередное снижение!.. Рост благосостояния!.. Расцвет жизни!..
В Москве сахар не проблема. В бывшем Елисеевском на площади Пушкина прилавки ломятся от разных продуктов: колбасы всех сортов, окорока, художественно разрисованные торты, монолиты сливочного масла... Но из Москвы я не смогу отправить сахар матери - продуктовые посылки в городе не принимают. Придется сесть на электричку, уехать куда-нибудь под Загорск, подальше от столицы, оттуда отправить ящичек с двумя килограммами сахара в наше село, где хлеб распределяется по спискам и начальство пьет несладкий чай.
Радио бравурно наигрывает и хвалится:
- Снижение!.. Рост!.. Расцветание!..
Я подсчитал: от такого снижения в месяц сэкономлю... два рубля. Обед в столовой стоит худо-бедно пять рублей. "Снижение!.. Расцветание!.."
Эмка Мандель сидит на своей койке, чешет за пазухой, сопит, смотрит в одну точку и неожиданно рожает четверостишие:

- А страна моя родная
Вот уже который год
Расцветает, расцветает
И никак не расцветет.

Радио восторженно играет, мы смеемся.
- Талант - штука опасная! - вдруг изрекает из угла некто Тихий Гришка.
Ему уже за тридцать, среди нас он считается стариком, всегда молчалив, всегда обособлен, в своем углу, как крот в норе. Но если он раскрывает рот, то почти всегда выдает закругленную истину - банальность и откровение одновременно.
Эмка отбивает мяч:
- Старик! Ты в полной безопасности!
/.../

Мой отец неукротимо верил в лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Всех стран, всех наций! И над моей кроватью когда-то висел плакат - негр, китаец и европеец под красным знаменем. И в моей школьной хрестоматии была тогда помещена "Гренада", поэма Михаила Светлова, который сейчас находится где-то здесь рядом, в ресторане, а может, даже и в самом зале.

Он хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.

В наших северных лесах как-то не водились евреи, мне чаще приходилось о них слышать, а не видеть, как о неграх, как о китайских кули, как и об испанцах... Я любил далеких евреев наряду с неграми. Позднее я столкнулся с ними и немного разочаровался - слишком уж обычны, не лучше меня, не несчастнее.
Что такое космополитизм?
И что такое интернационализм?
Как бы ответил на эти вопросы мой отец?
Отца нет - погиб на фронте, спросить не могу.
- По-зор! По-зор!!
Я не кричал вместе со всеми. Что-то меня останавливало.
/.../


Мы собирались спать. На этот раз спор на сон грядущий что-то не разгорелся в нашем подвале. Затронули Редьярда Киплинга:

Пыль! Пыль! Пыль от шагающих сапог!
И отдыха нет на войне сол-да-ту!

Но большинство знало Киплинга только по детским изданиям "Маугли". Не хватало дров для большого огня.
Посапывал в своем углу Тихий Гришка, горел свет под потолком. Кто-то должен встать, пробежать босиком по цементному полу до двери и щелкнуть выключателем. Кто-то... Каждый из нас подвижнически выжидал, что это сделает его сосед.
Неожиданно раздался громкий, требовательный стук в дверь. Никто не успел подать голоса, дверь резко распахнулась, показалась дремучая борода нашего дворника. Дворник посторонился, и один за другим с бодрой, даже несколько заносчивой решительностью вошли незнакомые люди - трое похожих друг на друга, как братья, в синих плащах и новеньких серых фуражках, четвертый военный с погонами майора.
- Ваши документы! - чеканный голос над моей головой.
Под серой плотно надетой фуражкой настороженные глаза, лицо молодое и по-деревенски обычное, с крутыми салазками, с твердыми обветренными скулами.
- Ваши документы! - столь же чеканно, но уже не мне, а моему соседу.
Испытывая острую беспомощную неловкость - неодетый перед одетым! - я с покорной поспешностью лезу из-под одеяла, тянусь к висящей на стуле одежде, суетливо в ней роюсь - нужен, наверное, паспорт, куда же я его сунул?
- Ваши документы!.. Ваши!.. - Возле других коек.
Мой скуластенький терпеливо ждет. Но столько, оказывается, карманов в моей одежке! Путаюсь, попадаю трижды в один и тот же карман, не могу разыскать паспорта.
Неожиданно настороженность под козырьком серой фуражки погасла, скуластый заинтересованно повернулся в сторону.
Возле койки Эмки Манделя двое - штатский и военный. Мелькает в воздухе белый лист бумаги:
- Вы арестованы!
Эмка без очков, подслеповато щурясь и лбом, и щеками, тычется мягким носом в подсунутую к его лицу бумагу.
- Оружие есть?
Эмка бормочет каким-то булькающим голосом:
- Что же это?.. За что?.. Товарищи...
- Оружие есть?
- За что?.. Что же это?.. То-ва-рищи!..
- Одевайтесь. Собирайте свои вещи!
Эмка покорно выползает наружу, путается в брюках, еще не успев их как следует надеть, начинает выгребать из-под койки грязное белье, неумело его сворачивает. То самое белье, которое он раз в году возил стирать в Киев к своей маме.
- Да что же это?.. Я, кажется, ничего...
На лицах гостей служебное бесстрастное терпение - учтите, мы ждем.
Эмка натягивает свою знаменитую шинель-пелеринку, нахлобучивает на голову буденовку. С потным, сведенным в подслеповатом сощуре лицом, всклокоченный, он застывает на секунду, озирается и вдруг убито объявляет:
- А я только теперь марксизм по-настоящему понимать начал...
Он действительно вот уже целый месяц таскал всюду "Капитал" вместе с томиком стихов Блока, кричал, что глава о стоимости написана гениальным поэтом.
От неуместного признания лица гостей чуточку твердеют, что должно означать: пора! Один из штатских вежливо трогает Эмку за суконное плечо:
- Идемте.
- Можно я прощусь?
- Пожалуйста.
Эмка начинает обнимать тех, кто лежит ближе к дверям:
- Владик, до свидания. Сашуня... Володя...
Обнял крепко меня, потно, влажно поцеловал в щеку.
/.../

Звонкая пустота заполнила наш подвал, набитый койками. Лампочка под потолком, казалось, стала светить яростнее.
Я все еще ощущал на щеке влажный Эмкин поцелуй. Как два куска в горле, застряли во мне два чувства: щемящая жалость к Эмке и замораживающая настороженность к нему. Нелепый, беспомощный, такого - в тюрьму: пропадет. А что если он лишь с виду прост и неуклюж?.. Что если это гениальный актер?.. Не с Иудой ли Искариотом я только что нежно обнимался? Влажный поцелуй на щеке...
- А я что говорил! - подал голос проснувшийся в своем углу во время ареста Тихий Гришка. - Талант - она штука опасная!
Кто-то равнодушно, без злобы ему бросил:
- Ты дурак.
- Я дурак, дурак, но ду-ра-ак! - напевное торжество в голосе Тихого Гришки.
Кажется, Владик Бахнов первый произнес короткий, как междометие, вопрос:
- Кто?..
Все перестали шевелиться, перестали смотреть друг на друга, молчали. Кто-то донес на Эмку. Кто-то из нас... Кто?
Яростно светила лампочка под потолком.
/.../

На следующий день нас удивил Вася Малов. Узнав об аресте Эмки Манделя, он побледнел и задышал зрачками:
- Вчера?.. Манделя?.. Эмку Манделя!..
И вдруг впал в неистовое бешенство:
- Кто эт-та сволочь?! Кто настучал?! Талант продали, гады!!!
Вася Малов, человек с поврежденными немецким осколком мозгами, Вася Малов - гроза евреев, биологически их ненавидящий, оказывается, тайком, ни с кем не делясь, страдальчески любил стихи Эмки.

Вася Малов умер сразу же после окончания института. От старой раны в голову. Умер в одиночестве, всеми забытый, окруженный ненавистью соседей по коммунальной квартире, которых он пугал своей дикой вспыльчивостью.
/.../

В тот год началась широкая реабилитация политических заключенных. Без оркестров, без митингов, без цветов, тихо, скромно, потаенно встречала Москва тех, кого в тридцать седьмом и сорок восьмом она отправляла в Анинск, на Колыму, в Воркуту.
А неподалеку от Лубянки в общественной уборной бывшие службисты Берии запирались в кабинках, доставали пистолеты, умирали над унитазами. Они верили - за страшные дела их ждет страшное возмездие. Палачи тоже могут быть сентиментально наивными.
В тот год вернулся в Москву и Эмка Мандель. Через восемь лет после ареста. Он скоро стал поэтом Коржавиным. И Краткая Литературная Энциклопедия приняла его в свои объятия:

КОРЖАВИН Н. (псевд.; наст. имя - Наум Моисеевич Мандель; р. 14.Х.1925, Киев) - рус. сов. поэт. Окончил горный техникум в Караганде... Стихам К. свойственны гражданственность и философ. лиризм...
/.../

1.


2.


3.


4.

Внимание: Изложенный ниже материал содержит в себе тематику, предназначенную для людей зрелого возраста.
Камасутра – это, как известно, древнеиндийский трактат о любви, не столько даже о любви, сколько о сексе. Хотя, говорят, секс и любовь взаимосвязаны. Не знаю, как говорил Довлатов, не думаю: в 34-ой средней киевской школе, где я учился, предмета “Sex Education” не было. Про Камасутру я услышал впервые уже в зрелом возрасте, будучи отцом двоих детей, и то потому, что моя сотрудница Аня Асташева очень красочно рассказывала о том, как она провезла эту книгу через советскую таможню, возвращаясь из Индии. Саму Камасутру я никогда не видел, хотя сейчас есть уже и её русское издание.
>> Камасутра, кстати, звучит на санскрите как “камасутрам” и означает “учебник любви” (кама – любовь, сутрам – учебник, учебное пособие). Формально здесь собраны предписания, касающиеся любви и брака согласно хиндуистским законам.
>> И вот недавно, сидя у телевизора и почти уже засыпая, я обнаружил на одном из каналов любопытную передачу. Какая-то американская матрона, изучившая, вероятно, эту самую Камасутру досконально, взялась учить неопытные пары искусству древнеиндийской любви, или другими, более простыми, словами – сексуальным позициям, описанным в трактате. Один из её уроков и был показан в передаче: где-то с десяток молодых и не очень молодых пар, будучи почти нагишом, выполняли указания матроны и принимали всевозможные головоломные (и, если можно так выразиться, ного- и руколомные) позиции, долженствующие облегчать, извиняюсь, совокупление учащихся. Матрона же строго следила за правильностью расположения соответствующих органов и просовывала какие-то подушечки между полом и отдельными, опять извиняюсь, задницами. Всё было очень увлекательно. При этом демонстрировались красочные рисунки из Камасутры, на которых бравый индус с закрученными усами и чернявая индуска с пятном над переносицей обслуживали друг друга. Зрелище, надо вам сказать, не из эстетических. Хорошо, что жена ушла спать и я смотрел это дело один.
>> Но Боже мой – и я, и всё моё поколение выросли, не зная никаких сексуальных позиций! Всё давалось нам чисто эмпирическим путём, а позиции, которые мы знали, были либо военными (“На позицию девушка провожала бойца…”), либо шахматными (“Позиция Ботвинника в отложенной партии более предпочтительна…”). Ребята, на что ушла наша жизнь?..
>> Смешно рассуждать о сексе, когда тебе за семьдесят. Хотя имеется, говорят, ваягра, которая как бы продлевает молодость. Молодость она, конечно, продлевает, но действует на сердце, а согласно новейшим данным, от неё и ослепнуть можно. Кого это, впрочем, остановит?.. И что интересно: малоимущие мужчины, у которых есть Медикейд, могут, говорят, получать эту самую ваягру совершенно бесплатно. Чего нельзя сказать о тех, у кого Медикер. Вероятно, бедному человеку секс нужнее, чем человеку более или менее зажиточному. Не случайно говорится в народе: бедному жениться – ночь коротка. В том смысле, что ваягра действует всего 4 часа. Есть ещё и другие средства с красивыми названиями – сиалис и левитра, те действуют от 8 до 36 часов. Об этих двух средствах существуют разные мнения.
>> С одной стороны – “Нет, не талес и молитва, а сиалис и левитра!”, а с другой – “Чем сиалис и левитра, лучше смалец и пол-литра!” Поди разберись.
>> Так вот, посмотрел я фрагменты из древнеиндийской Камасутры и заинтересовался: а есть ли Камасутра для пенсионеров? Что вполне естественно, потому что я сам – пенсионер. Не на Медикейде, правда, а на Медикере. И, к большому своему огорчению, обнаружил, что никакой Камасутры для пенсионеров нет. Что делать? Какие позиции принимать? The Social Security Administration на эти вопросы не отвечает. Ясно, что позиции должны быть, в первую очередь, эротическими, а во вторую – соответствующими пенсионному возрасту и положению. Хотя положение я, вероятно, упомянул напрасно: какое у пенсионера положение? Незавидное. Просто мы привыкли к мысли о том, что с возрастом приходит и солидное положение. Ничуть не бывало.
>> Но вернёмся к Камасутре. Поскольку никаких трактатов о любви для пенсионеров нет, я решил таковой написать. Что мне – времени жалко? Всё равно его девать некуда.
>> Однако, потом, изучив литературу и опросив своих знакомых старше 65-ти лет, понял, что никакого трактата не получится и нечего даже на него размахиваться. Статистика показывает, что имеется всего шесть приемлемых сексуальных позиций для пенсионеров. Вот они (но предварительно обозначим:
>> Он – пенсионер мужского пола, Она – пенсионерка женского пола):
>> Позиция 1-я. Он и Она раздеваются и ложатся в постель. Она тут же засыпает и похрапывает, а Он долго рассказывает ей о том, что такое Home Equity Loan.
>> Позиция 2-я. Она садится к нему на колени, Он слышит, что в его левом колене что-то хрустит, и просит её встать. Она встаёт и решает мыть окна, а Он ощущает большое облегчение и думает об актрисе Шерон Стоун.
>> Позиция 3-я. Он и Она лежат на кровати валетом, Она на левом боку, Он – на правом, и смотрят по телевизору интервью, взятое Виктором Топаллером у Олега Газманова.
>> Позиция 4-я. Она ложится на спину на мягком коврике в углу комнаты и поднимает ноги, слегка согнув их в коленях. Он становится между ног, снимает с неё туфли и относит в починку.
>> Позиция 5-я. Она наклоняется над кухонной раковиной, упираясь в неё руками. Он подходит сзади и просовывает в раковину шесть картофелин и небольшой ножик. Она начинает чистить картофель, а Он уходит в гостиную и читает газету “Реклама”.
>> Позиция 6-я. Он пытается обхватить её за талию, но не может сомкнуть руки. Она кокетливо изворачивается. Обессиленный, Он плюёт на всё и падает на пол. Она набирает 911 и вызывает скорую помощь.
>>
>> Думаю, что шести позиций для пенсионеров достаточно. Может быть, даже много. Судите сами – вот расписание будничного дня рядового статистического пенсионера:
>> 7.00 – 7.30 утра. Поднялся, сходил, умылся, одел зубы.
>> 7.30 – 9.00 утра. Позавтракал, прослушал радио “Новая жизнь”.
>> 9.00 – 10.00 утра. Прослушал радио “Эхо планеты”.
>> 10.00 – 12.00 утра. Перечитал русские газеты.
>> 12.00 – 12.30 дня. Поланчевал, прослушал радио “Ланч Тайм”.
>> 12.30 – 2.00 дня. Дослушал радио “Ланч Тайм”.
>> 2.00 – 5.00 дня. Прослушал радио “Народная волна”. Позвонил пару раз на студию, чтобы высказать своё мнение относительно, например, кормления детей грудью (тематика каждый день меняется), не дозвонился. Расстроился, но быстро отошёл.
>> 5.00 – 5.30 вечера. Отобедал, вынул и прополоскал зубы, вставил обратно.
>> 5.30 – 5.45 вечера. Слегка задремал, потом вспомнил и включил радио “Новая жизнь”. Ничего, кроме треска, не услышал. Выключил радио. Задумался о сексе.
>> 5.45 – 6.30 вечера. Думал о сексе, в том смысле, что хорошо бы, но где ж его взять. Позвал жену, предложил попробовать какую-нибудь позицию, но получил алюминиевой миской по голове.
>> 6.30 – 10.00 вечера. Прикладывал к голове лёд, грозился сообщить о жене в ассоциацию инвалидов и ветеранов, а также доктору Лукашевскому. Ужина не дождался, опять расстроился, вынул зубы и лёг спать.
>> 10.00 вечера – 7.00 утра. Спал с перерывами на 5-7 минут в 11.35, 2.20, 3.40 и 4.50 ночи для отправления личных нужд.
>>
>> Где в этом расписании есть место для секса? То-то же. Я даже не включал сюда времени для приёма лекарств, разговоров по телефону с обсуждением последней статьи Семёна Ицковича, походов в прачечную и натирания жены тигровой мазью. Так что шести названных мною сексуальных позиций вполне достаточно для комфортабельной и спокойной старости.
>> А если пенсионер примет, скажем, сиалис для всеобщего поднятия духа, то что он будет делать от 8 до 36 часов? Он обречёт себя на муки. Потому что невозможно прикладывать лёд к голове или складывать простыни после стирки в состоянии приподнятого духа. Так мне, по крайней мере, кажется. Между прочим, если бы я излагал всё это на радио, мы бы сейчас часа полтора обсуждали с вами такое состояние, но кто же пустит нас на радио с Камасутрой?..
>> И ещё есть интересный вопрос: а как относительно оргазма у пенсионеров? Влияет ли на это дело тот факт, какой у тебя иншуренс – Медикейд или Медикер? Думаю, что ничего уже на это дело не влияет. Новейшие медицинские исследования показали: то, что раньше считали оргазмом, оказалось бронхиальной астмой.
>> Пенсионером быть нелегко!
>> ---------------------------------------------------------------------------
>> - Недомогание у мужчин - это когда они не домогаются женщин.
>> - С годами мужчинам все труднее бегать за женщинами, приходится волочиться.
>> - Почему есть ошибки, которые нельзя исправить, и нет ошибок, которые нельзя было бы совершить?
>> - Вежливость - это не только послать, но и проводить.
>> - Конечно, я желаю вам прожить до 120 лет и потом еще 20, но все же… Должен же кто-то ухаживать за могилой!...
>> - Вас эротические сны не мучают?
>> - Нет, доктор, только они и радуют...
>>


1.


2.

Самый производительный и самый дешевый вид транспорта - водный (морской, речной). Так было и так будет всегда. С древнейших времен "моря соединяли разъединенные ими страны", а крупные города вырастали в устьях рек. Значительно хуже и дороже транспорт наземный (железнодорожный и автомобильный). Авиацию же и "видом транспорта" назвать - рука не поднимается. По сравнению с ТТХ убогого деревянного баркаса лучший транспортный самолет смотрится летающим анекдотом. У баркаса вес перевозимого груза в 5-10 раз больше веса самого баркаса, а очень хороший самолет (вместе с потребным для его полета топливом) весит в три раза больше, чем перевозимый груз. Про энергозатраты (а следовательно, и себестоимость перевозки) вообще говорить страшно.

Самый знаменитый транспортный самолет эпохи поршневой авиации ("Дуглас" DC-3, он же С-47, он же, в советской лицензионной версии, Ли-2) с помощью двух прожорливых авиамоторов по 1000 л/с каждый поднимал в воздух 2 тонны груза. С двумя экономичными низкооборотными дизелями такой же мощности танкер "Волгонефть" везет 4.620 тонн. И не так уж медленно везет - 20 км/час с грузом. Каждый час, днем и ночью, в дождь и туман, без обеденного перерыва и 12-часового отдыха экипажа. Даже с учетом 15-кратной разницы в скорости, танкер в 150 раз лучше "Дугласа" по показателю "тонно-километр в час", а следовательно, более (за счет экономичности дизеля), чем в 150 раз выгоднее по показателю топливной эффективности, а уж с учетом разницы в стоимости солярки и высокооктанового авиабензина…
Причем все это не случайно, а связано с некоторыми фундаментальными физическими законами, отменить которые никогда не удастся. Хуже авиационного транспорта только ракетно-космический, где вес полезной нагрузки в 1% от общего стартового веса может считаться великолепным результатом.
На этом необходимый технический ликбез заканчивается, и мы переходим к истории.
1. Блокада Берлина

Современный (1999 г.р.) и рекомендованный для средних школ "Словарь по новейшей истории", под ред. А.А. Кредер дает следующее описание этого события:
"(1948-1949), блокада Западного Берлина (американского, английского и французского секторов города), предпринятая властями советской зоны оккупации Германии в ответ на начало сепаратной денежной реформы в западной части Германии. Это решение было принято западными странами вопреки сопротивлению СССР и формально нарушало принцип совместного управления Германией, утвержденного на Потсдамской Конференции. Блокада свелась к прекращению наземной связи Западного Берлина с оккупационными зонами союзников. Однако западные страны не отказались от проведения денежной реформы и не ушли из города. Для снабжения Западного Берлина ими был создан воздушный мост; советские войска не препятствовали пролету самолетов над Восточной Германией. Когда ежедневные поставки грузов по воздушному мосту достигли 13 тыс. т., блокада стала бесполезной. На дальнейшую конфронтацию с союзниками Сталин не пошел. Блокада длилась почти 11 месяцев. Это было первое проявление открытой конфронтации СССР с западными странами".
Продолжение здесь:
http://www.solonin.org/article_dve-blokadyi




2. Блокада Ленинграда


1.

Продолжение здесь:
http://www.solonin.org/article_dve-blokadyi

Картина Сергея Иванова «Торг в стране восточных славян». Источник: Севастопольский художественный музей им. М. П. Крошицкого.
Крымский рынок невольников не был самым массовым в истории, но просуществовал дольше всех в Европе
Крым еще во времена Античности являлся одним из центров европейской работорговли. Не потерял он этого статуса и в Средние века. Обороты крымского невольничьего рынка особенно выросли в XIII-XIV веке, после Крестовых походов, когда на полуострове обосновались купцы из Генуи.

Продолжение -тут:
http://newrezume.org/news/2014-01-29-2206

Различные узоры можно получить, если вязать обычные столбики разными способами. Такие способы вязания можно применить ко всем видам столбиков. Каждый способ на схеме обозначен определенным значком, и знание этих значков значительно упростит чтение схем.

Обычные столбики без накида обозначаются крестиком и при их вязании крючок вводится за обе полупетли верхней косички.


1.

Схема и узор полотна из столбиков без накида провязанных обычным способом.

2.


Продолжение тут:
http://domihobby.ru/1061-vyazanie-kryuchkom-stolbikov-raznymi-sposobami.html

Царевичу Дмитрию минул год, когда царь Иван совсем занемог. Могучий организм не выдержал сумасшедшей жизни, вечного напряжения сил, вечных торгов с Богом и собственной совестью.
До зимы 1584 года царь слабел, но держался. Однажды в небе над Кремлем, между главами церкви Иоанна Великого и Благовещенского собора, появилась комета. Вид ее был чуден и страшен. Иван Васильевич вышел на Красное крыльцо, долго смотрел на комету, вокруг нее мерещились ему крестообразные знаки... Царь вдруг изменился в лице и сказал: ”Вот знамение моей смерти...”
В России и Лапландии стали искать астрологов, толкователей. Набрали около шести десятков, отвели им особый дом, чтобы всегда были под рукой. Царский любимец Богдан Бельский каждый день вел с ними беседы, пытался выведать судьбу царя и боялся узнать страшное.
А царя вскоре раздула водянка, внутренности у него начали гнить. По преданию, астрологи назвали точную дату смерти. Больной велел им молчать и пригрозил, что всех сожжет заживо, если они пугали его понапрасну.
И все-таки готовился к смерти: составил завещание с подробными наставлениями касательно жизни близких и всего государства. Наследником престола объявлен был царевич Федор. При нем назначался Совет из именитых бояр. Маленький Дмитрий с матерью и родней получал в удел город Углич с окрестными селами.
Днем царь отвлекался, как мог. Садился в кресло и велел нести себя в заветные кладовые, где перебирал драгоценные камни. Вгонял в краску юных невесток, приходивших к нему с благочестивыми утешениями.
Ночи несли с собой мучения: дыхание то и дело прерывалось. В бреду ясно виделся убитый сын. Приходил, садился в ногах ложа. Царь плакал, просил прощения, а Иван улыбался и однажды показал отцу язык...
В день, когда астрологи напророчили ему кончину, Иван Васильевич неожиданно почувствовал себя лучше. Верный себе, поспешил послать к ним все того же Богдана Бельского, чтоб объявил им о казни за лживые басни. “Еще не вечер...” — по преданию ответили астрологи.
Для больного приготовили целебную ванну. Полежав в ней, он, казалось, обрёл прежние силы: не захотел ложиться в постель, попросил шахматную доску, сел, сам расставил фигуры... Бельский примостился напротив, зажал в кулаках две пешки, белую и черную, протянул кулаки государю, чтобы тот выбрал свою... А государь вдруг страшно захрипел и рухнул отечным телом на доску.
Врачи принялись тереть его целебными настоями. Спешно приведенный митрополит читал над едва дышащим царем молитвы монашеского пострижения, нарекая его Ионою, как звали Ивана в монашестве. Но ни медицина, ни молитвы не могли вернуть его к жизни.
Великий Князь и Царь Всея Руси Иван IV Васильевич Грозный умер.
А двор и столица еще боялись поверить в это. Тиран и мертвый держал их в страхе. Все оцепенело. Наконец, раздалось громогласное: “Не стало Государя!”, и все завопили, зарыдали. То ли от жалости, то ли от облегчения, то ли от страха: если при сильном жить было невмоготу, то при слабом правителе могло быть еще хуже...
Итак, царем стал “молчальник и постник” Федор. Ирина — его жена, в девичестве Годунова — царицей. А её брат Борис Годунов, которого покойный государь не пожелал назначить одним из опекунов царя Федора, на деле стал править страной. Зато среди опекунов оказался земский боярин Юрьев, Никита Романович — брат первой жены Грозного Анастасии. “Романович” – пока лишь отчество...
Еще до церемонии коронования Марию Нагую с малым сыном и родственниками, которых не постигла более тяжкая опала, торжественно и непреклонно выпроводили в Углич. Но расправа с Нагими началась уже в ночь, когда умер царь. Некоторые взяты были под стражу. Зная волчью повадку этой семейки, их далеко идущие замыслы, можно сказать, что предосторожность эта была не лишней.
Маленький Димитрий отпущен был из Москвы “с великой честью”. Возок, в котором он должен был ехать с матерью, окружало множество бояр, две сотни дворян, стрельцы. В задних рядах вздыхало простонародье. Федор заливался слезами, целуя хмурое личико младшего брата. Нагие пронзали взглядами каждого, приближавшегося к возку: царевич оставался единственной их надеждой, единственным, хоть и небольшим, козырем в политической игре, которую они проигрывали вчистую...
А Москва-матушка под майским светлым солнцем была такой ласковой, такой нарядной, такой желанной... Купола и маковки церквей горели золотом. Точно райские кущи, точно гора драгоценных каменьев, светился и переливался глазурью изразцов храм Покрова Богородицы — вечный памятник покорению Казанского ханства. Сады кипели яблоневым, вишневым, грушевым цветом. Навалясь на дощатые заборы, выбрасывала свои упругие кисти сирень. Пчелы, истомившиеся за долгую зиму в погребах, золочеными пулями носились в теплом воздухе. Само их гуденье, казалось, пахло медом...
Обоз царевича и его матери медленно выползал за городские стены. Все, что оставалось позади, казалось теперь Марии таким прекрасным, наполненным исключительно радостями и довольством. То, что ждало впереди, словно бы лежало в холодном тусклом тумане, ничем не манило, не сулило ничего хорошего. Царевич жался к матери. Она с тревогой поглядывала на его серьезное личико.



1.

УГЛИЧСКОЕ ЖИТЬЕ ПОСТЫЛОЕ, ПОДНЕВОЛЬНОЕ
Город Углич к тому времени стоял на берегу Волги уже более четырех веков. Из них более трех с половиной веков был главным городом самостоятельного удельного княжества. Как и всякий русский город, сокрушаем был гладом и мором, терпел и от чужих, и от своих. Татары жгли его и грабили. Спустя полтораста лет свой же русский, тверской князь, тягавшийся с Москвой, поступил не лучше: спалил Углич дотла... Но каждый раз он отстраивался, заново укреплялся, охорашивался.
Было в Угличе три собора, полтораста приходских церквей, около десятка монастырей. Церковные праздники и посты, “родительские дни”, “прощеные воскресенья” расписывали поведение обывателя на протяжении всего года. Жизнь текла мирно и размеренно.
И в палатах Угличского кремля, где поселилась Мария Нагая с сыном, все пошло как бы заведенным порядком. Каждое утро солнце всходило над Каменным ручьем, каждым вечером опускалось за речкой Щелковкой. Деревянные мощные стены с девятью глухими и двумя проездными башнями надежно укрывали почетных изгнанников от городских смут и волнений. Царевич находился неотлучно при матери, рос под присмотром мамок и нянек. Жизнь его состояла в основном из игр и забав, которые разделяли с ним ровесники — дети приближенных.
Мальчики приходили из-за стены, они рассказывали маленькому Дмитрию байки о том, что делалось в городе. Там, похоже, что ни день, происходили разные чудеса. То на кладбище начнут бродить среди могил синие огни, то у кого-то во дворе курица вдруг петухом прокричит... то, случилось, баба вязала чулок, чует — нитка не идет, будто зацепилась за что-то... Баба глянула, а это домушник* сидит под столом, держит нитку. А сам скалится...
— Как скалится? — серьезно спрашивал царевич.
— А вот так! Мальчики принимались хохотать и кривляться, пугать друг друга оскаленными зубами и скрюченными пальцами.
Царевич смотрел на них снисходительно. Его никто не смел пугать, над ним никто не смел подшучивать и дразнить его. Он был законный наследник, ему по праву принадлежал русский престол. Он должен был жить в Москве, а не в этом противном Угличе. И жил бы там, если бы не злодеи, из которых главный — Бориска Годунов.
Эти разговоры Димитрий слышал с малых лет, когда еще толком и понять не мог, что такое престол и наследник.
Но то, что он особенный мальчик, понимал и чувствовал всегда. Ему и подарки дарили особые, царские. Из него готовили воина. Ни у кого из сверстников, например, не было нарядной, по его детской руке сделанной палицы. Этой палицей можно было взаправду убить. Однажды Димитрий зашел на птичий двор и, пока его не хватились, уложил несколько гусей и курицу. Оказывается, если птицу стукнуть паличкой по голове, она тотчас валится, трепыхается недолго, вытягивает лапки и издыхает. Гусей Димитрий бил за дело: они были злые и глупые, шипели, как-то два гуся гонялись за ним по двору, норовя ущипнуть. Курица-дура просто попалась под руку...
Потом ему подарили подлинное чудо — настоящую сабельку! Она лежала в бархатных, расшитых золотой нитью ножнах, рукоять сверкала дивным узором, лезвие было светлым и холодным. Об него можно было порезаться. Но зато как весело было ссекать головки пырея, пластать пухлые тяжелые листья лопухов, которые росли по краям крепостного рва!
Царица Мария Нагая томилась и скучала. Что за жизнь в ссылке? Рукоделие бесконечное, надоевшие разговоры с мамками-няньками да чинные и нудные посещения их дома духовными лицами: попом Богданом, Покровским игуменом Давидом, Алексеевским игуменом Савватием... Когда узнала, что у дьяка Михайлы Битяговского на подворье обитает дурочка, юродивая девка, упросила, чтобы велел ей приходить во дворец. Бормочет себе под нос девка что-то непонятное, песни поет, подол на голову задирает — все-таки забава.
Места угличские, конечно, здоровые и приятные. Кругом хвойные леса, грибы хоть косой коси, от ягод поляны красны.
Волга-матушка течет возле самых стен Кремля, зимой застывает широким белым полем. Весной, когда лед ломается, грохот, стон стоит, льдины голубые друг на друга громоздятся, весь город тогда на берегу. И царская семья выходит из “вылазных ворот” прямо к реке, общее у нее тогда со всем народом развлечение. Вместе грохоту пугаются, вместе силищей реки любуются. Дивятся на проплывающую мимо копну прошлогоднего сена... Или вон сани с задранными оглоблями, а на санях — гляди-ка, что это, не человек ли? Нет, полушубок овчиный, рукав болтается. Прозевал кто-то и сани, и полушубок, теперь не догнать...
Мальчик озябнет на ветру — царица Мария возьмет его под полу богатой своей шубы, только личико выглядывает наружу. Темные сметливые глаза все подмечают...
На короткое время развлечется царская семья, развеется, и опять — во дворец, точно в тюрьму. Нет, не удельными князьями, не правителями они себя ощущали, скорее, почетными узниками. Да, впрочем, не очень-то и почетными... Дьяк Михаил Битяговский, приставленный как бы для исполнения их воли, их желаний, — вот кто был на самом деле полновластным хозяином. Он собирал доходы с княжества и не держал ни перед кем отчета. Царскому дому выдавал определенную сумму “на обиход”. Марии Нагой такое содержание казалось нищенским. Дядья и братья ее видели в этом унижение всей семье.
Два года, проведенные близ трона, не прошли для Нагих даром. Их словно по губам помазали сладким медом власти да тут же и отняли ложку. Нагие бесконечно совещались между собой, интриговали, строили планы. То в Никольские ворота, то в Спасские раздавался ночной стук. Разбуженная Мария выходила к родне, чтобы услышать весть об очередной опасности, грозящей маленькому Димитрию. Борис ищет способа убить его! Борис подкупил слуг, велел сыпать яд в пищу царевичу! Борис тайно подослал ворожею, она порчу на царевича наводит!
Мария начинает метаться. Ворожея проклятая — не та ли дурочка, которую она брала у Битяговских для забавы? В шею гнать её, на порог не пускать! Насчет дурочки Михаил Нагой царицу успокаивал: у него самого на подворье живет колдун Андрюшка Молчанов, его колдовство любые чары перешибет.
И вдруг Марии удар нанесен был в самое сердце. Боярыня Василиса Волохова, царевичева мамка, задушевная подруга, которой царица поверяла все свои горести, все тайны измученного сердца, выдает замуж дочь, и за кого?! За Никиту Качалова — племянника злодея и утеснителя Мишки Битяговского! Кому же после этого верить?
Во дворце теперь всех опасаются, всех подозревают. Михаил Нагой, от безделья и ущемленного самолюбия, с утра напился и ругает на чем свет стоит в царских покоях московских бояр-изменников, которые продались Бориске Годунову.
Чего ж тут удивляться странным играм маленького царевича? Как-то лепил он со сверстниками своими снежных болванов на волжском льду. Скатали, слепили из больших комьев дюжину. Царевич велел расставить снеговиков в ряд, дал им боярские фамилии. Потом взял в руки свою любимую сабельку и снес каждому боярину голову! А тому, которого назвал Бориской, сначала руки обрубил, потом круглое чрево проткнул, тогда уже обезглавил...
По Всей Руси пошел слух о жестоких забавах Димитрия. А Нагие принялись кричать, что это, дескать, годуновские выдумки, царевич на редкость пригож, умен, благочестив...
Но одно ведь не исключает другого. И батюшка царевича Иван Грозный был умен, и в благочестие впадал неистовое. А головы нравилось ему рубить не снежные — живые, и оставлял на полях брани без счета не гусей, не кур, а русских воинов.
Лет с семи у Димитрия стали случаться припадки “падучей болезни”, так в ту пору называли эпилепсию. Припадок с силой швырял мальчика наземь,он бился в корчах с пеной у рта. Ему старались помочь, держали язык, чтобы не заглотил его, скручивали руки, чтобы не разодрал лица. Больной сопротивлялся с недетской, почти нечеловеческой силой. Однажды с ним пыталась сладить младшая дочь Андрея Нагого. Мальчик вцепился в нее и, по словам свидетелей, “объел ей руки, насилу отняли”. В другой раз “свайкой”, игрушкой с заостренным металлическим штырем и тяжелой головкой, поранил свою матушку, Марию.
Можно задать вопрос: зачем же мальчику, подверженному столь тяжкому недугу, давали в руки острые и опасные предметы: свайку, саблю? Обыкновенному мальчику и не стали бы давать: поберегли бы его здоровье, покой его родных и близких. Но Димитрий был царевичем, претендентом на престол. Слухи и сплетни казались Нагим куда страшнее, чем возможные раны и увечья. Царевичу положено иметь саблю, нож на боку... Если такое простое оружие ему не по силам, как можно доверить ему государство?
А что скажут и что подумают иностранцы? Послы и шпионы собирали слухи и сплетни об угличском затворнике, донесения о нем шли в Лондон и Вену, в Париж и Варшаву. Слишком великой и могучей была Россия, чтобы можно было не прислушаться к ее дыханию, не следить за ее политическим здоровьем, не стараться предугадать, кто же из властителей будет завтра распоряжаться ее судьбой, а значит, влиять на судьбы других стран.



2.

Бедные царские дети! Все в их жизни шиворот-навыворот, что с ними ни делают — все не для их детской пользы, а в интересах государства, в угоду молве...
Придет время, и в царственном ребенке сочтут необходимым воспитывать гражданина, станут добиваться его физического и духовного здоровья нормальными, общепринятыми способами. Но когда еще это случится...
А пока что маленький царевич Димитрий был отдан во власть плохой наследственности, политическим претензиям родни, слухам, пересудам, равнодушному раболепию слуг, лицемерному дружелюбию товарищей. Могло ли все это кончиться добром? Добром и не кончилось.

ТРАГЕДИЯ. БУНТ И САМОСУД
Пятнадцатое мая 1591 года пришлось на субботу. Люди отстояли в церквах позднюю обедню, разошлись по домам и приступили к трапезе. Иными словами, принялись за обед. В домах разного достатка церемония обеда проходила примерно одинаково. Хозяйка ставила на стол большую миску щей, на дне которой лежало накрошенное мясо. Семья в торжественном молчании рассаживалась вокруг стола на деревянных лавках. Глава семьи, хозяин, уперев круглым краем в грудь большую ковригу хлеба, длинным ножом принимался отрезать от нее толстые ломти и клал их перед каждым из едоков. Затем читал краткую молитву. Все сотворяли крестное знамение и брали в руки деревянные ложки. Хозяин стучал по краю миски, давая знак начинать обед.
Теперь каждый, строго по очереди, зачерпывал горячую похлебку и, подставив ломоть хлеба, чтобы не проливать, не капать на стол и на колени, нес ложку ко рту. Если же какой-нибудь шустрый парнишка норовил зачерпнуть поглубже, глава семьи, не говоря ни слова, спокойно облизывал свою ложку, звонко стукал ею по лбу нарушителя порядка, и трапеза продолжалась. Потом хозяин дома давал команду: “По мясам!”, и миска дружно очищалась до самого дна. За щами следовала каша. Или пареная репа. Или капуста.
Итак, жители Углича в ту роковую субботу, в тот роковой час либо сидели за столом, либо предавались отдыху. И вдруг загудел, забил особым, набатным звоном колокол главного собора! Ему откликнулись колокола других церквей. Надо своими ушами хоть раз в жизни слышать набатный звон, чтобы понять, что это такое. Короткие, частые и вместе с тем чрезвычайно полнозвучные, мощные удары буквально подбрасывают человека, срывают его с места. Из-за обеденных столов, с лежанок и полатей, где отдыхали, побросав дела и занятия, угличане выскочили на улицы.
Первая мысль — пожар! Где? Должно быть, в царском дворце, раз такой переполох. Толпа кинулась ко дворцу, над которым, однако, не было видно ни дыму, ни пламени. Но вбежав в открытые настежь ворота, люди увидели куда более ужасное зрелище: на земле, с перерезанным горлом, весь в алой и свежей, блестевшей на солнце крови, лежал бездыханный царевич Димитрий.
“На заднем дворе”, — скажут потом одни свидетели. “На Красном, парадном крыльце!” — будут настаивать другие. Рядом, в глубоком обмороке, лежали любимая кормилица царевича Арина Тучкова и несчастная его мать, царица Мария Нагая... Которая как увидела окровавленного сына, так и рухнула без памяти, — скажут потом одни. Нет! — возразят другие, — не сразу! Царица успела отколотить поленом барыню Василису Волохову, успела прокричать имена убийц, и только потом упала возле сыновьего тела.
А теперь на минутку отвлечемся. Переведем дыхание. И заодно прочитаем один текст. Надо сказать, отыскался он случайно, в книге, которая к царевичу Димитрию не имеет никакого отношения. Но когда чем-то интересуешься, нужные сведения появляются в самых неожиданных местах.
Жил-был такой историк: Иван Егорович Забелин. Издал он две очень любопытных книжки: “Домашний быт русских цариц” и “Домашний быт русских царей”. Точнее, первую книжку он выпустил сам, а для второй только успел собрать богатейший материал. И вскоре скончался.
Книжку “Домашний быт русских царей” сложила его дочь Мария Забелина. Отнеслась она к отцовскому архиву благоговейно. И вот в описании быта первых Романовых вдруг появляется странный текст. Мария обозначает его: из бумаг автора, источник — рукопись. Что, откуда, кем написано — ничего не ясно.
Но в тексте говорится о последнем дне царевича Димитрия! И уже с первой строки видно, что речь идет о больном мальчике. “Того дни царевич поутру встал дряхло с постели своей и глава у него государя царевича с плеч покатилась. И в четвертом часу дни пошел к обедни и после моления у старцов Кирилова монастыря образы принял. И после обедни пришел к себе в хоромы и платьицо переменил. И в ту пору с кушаньем вошли и скатерть наслали. И Богородичен хлебец священники выняли. А кушал государь царевич однажды днем, а обычай у него государя царевича был таков, по все дни причащался хлебу Богородичну. И после того похотел испити и ему государю поднесли испити и испив, пошел с кормилицей погуляти...”
О том, что на неделе с царевичем были припадки, мы знаем и по другим источникам. Богородичен хлеб — церковная просвирка, булочка из тонкого и крутого теста. Разве это еда? Да и почему мальчик, отстоявший долгую субботнюю службу, должен есть “однажды днем”?
Но вернемся к царице Марии, прокричавшей об убийстве и назвавшей имена.
Кого назвала она убийцами сына? Известных извергов, мучителей своих: дьяка Михаила Битяговского, его сына Данилу, его племянника Никиту Качалова, того самого, за которого Василиса Волохова посмела выдать свою дочь, и сына Василисы Осипа Волохова. А подучил их, подбил на неслыханное преступление, конечно же, Борис Годунов!
Далее события приобретают характер кровавого горячечного бреда. Набатный звон все бьется над городом, возбуждая жителей, туманя разум и распаляя сердца. Пономарь Соборной церкви заперся на колокольне, до него не добраться. Потом у этого пономаря, по имени Федот, по прозвищу Огурец, будут допытываться, кто же приказал ему бить в колокола. Он станет ссылаться то на того, то на другого, концы опять сведутся к царице Марии.
Но не она — главная пружина действия! Мишка Нагой, прискакав во дворец по набатному же зову, пьяный и разъяренный, поднимет толпу на страшный самосуд.
Дело в том, что дьяк Михаил Битяговский, тщетно попытавшись проникнуть на колокольню и унять ретивого пономаря, явился не куда-нибудь, а прямо во дворец, на место трагедии. “Пролитая им невинная кровь не позволила бежать злодею, притянула его обратно, на место преступления”, — так объясняли позже этот поступок одни. Другие им возражали: “Нет, Битяговский проявлял дьявольскую хитрость и лицемерие, чтобы отвести от себя подозрения!” В общем реве, в криках, требующих немедленного возмездия, потонули голоса немногих подлинных свидетелей.
Между тем постельница Марья Колобова и ее сын Петруша поначалу, видимо, пытались объяснить, что же произошло на заднем дворе. Именно там, а не на Красном крыльце! Царевич играл с мальчиками в “ножички”, в “тычку”. Игра в тычку сводится к следующему: на земле рисуется круг или, скажем, квадрат. Затем в руки берется ножичек или уже описанная нами свайка и бросается так, чтобы острием воткнуться в землю. При броске ножик держат либо за рукоять, либо за кончик лезвия, либо подбрасывают с ладони... Есть и похитрее приемы: можно кидать через плечо, можно — с колена, с локтя, главное, чтобы ножик описал в воздухе дугу и вошел в землю. Для этого он должен быть достаточно тяжелым и иметь прочное, с острым концом лезвие.
В тот момент, когда ножик был в руках Димитрия, его свалил сильнейший приступ “падучей болезни”. Его, как позже скажут мальчики, буквально “набросило”, кинуло на нож, его било об землю, и в какой-то момент, видимо, нож оказался рукояткой к земле, острием — к горлу царевича. Тяжести детского тела, да еще бьющегося в судорогах, оказалось достаточно, чтобы нож нанес глубокую рану, пронзив сонную артерию. Когда, преодолев ужас и оцепенение, женщины кинулись к ребенку, он был уже мертв.
Допустим, что это лишь одна из версий гибели царевича. Но даже в качестве версии ей не было ходу на бурлящей гневом площади. Явившись в Кремль, Битяговский пытался повлиять на толпу и усовестить Михаила Нагого, просил унять шум, не делать дурного. Но Нагой был уже невменяем. Незадолго до несчастья, утром того же субботнего дня, он в очередной раз схлестнулся с дьяком в непримиримом споре. И вот — случилось непоправимое, случилось то, что снова, теперь уже, как видно, безвозвратно отнимало у Нагих и у Михаила, в частности, возможность властвовать. Так в ком же видеть виновника, как не в распроклятом государевом дьяке?
Тем более, что распроклятый дьяк снова начал распоряжаться, как хозяин. Мало того, его уже начали слушаться... К примеру, Осипу Волохову благодаря заступничеству его шурина Никиты Качалова удалось скрыться...
Впрочем, была на площади еще и женщина, все надежды которой рухнули в одночасье и которая жаждала мести. Мария Нагая, превратившаяся за годы угличской ссылки в зрелую двадцатисемилетнюю матрону. Подбиваемая дядьями и братьями с их властолюбивыми мечтами и замыслами, Мария Нагая, которой недавно приветливо светили окошки московских царских теремов, понимала — отныне судьба уготовила ей монашество и забвение. Мария Нагая с пылающими горем и гневом очами указала бестрепетной рукой на Битяговских: “То — душегубцы царевичевы”.
Выкрики пьяного Михаила Нагого взбудоражили толпу. Сказанное матерью, только что потерявшей единственного сына, привело толпу в мрачное неистовство.
Битяговские пытались спастись, запершись в казенной избе. Натравленная Михаилом Нагим чернь высадила двери, выволокла людей наружу и забила до смерти. Всей оравой повалили в подворье Битяговских. Разграбили его, выпили в погребах все хмельное и раскололи бочки. После чего совсем легким делом стало сдернуть с жены дьяка головной убор и платье и, вместе с малыми детьми, приволочь на площадь. Нашли в доме Осипа Волохова, поволокли туда же. Позже избитая до полусмерти мать его Василиса боролась, как тигрица, за жизнь сына. Но повелением царицы Марии убили и его.
Пятнадцать человек оказались растерзанными толпой к исходу этого страшного дня. В мясорубку заодно попала и та дурочка, что бегала с подворья Битяговских в Кремль развлекать царицу...
Трупы сбросили в крепостной ров, в котором некогда маленький Димитрий казнил своей сабелькой лопухи и крапиву, и оставили там на растерзание зверям и птицам.
Между тем по ночным дорогам застучали конские копыта, понеслись гонцы со страшной вестью. В Ярославле Афанасий Нагой глубокой ночью забарабанил в ворота дома, где находился в то время английский посланник Джером Горсей. Посланник, вооружившись пистолетом, выглянул в окно и услышал весть, что царевич скончался, что дьяки, наученные Годуновым, перерезали ему горло в присутствии царицы, а сама царица отравлена и при смерти. Примерно так и осветит события Горсей в частном письме на родину, которое по сути дела являлось донесением.
И в Москву торопился гонец с письмом. Николай Михайлович Карамзин, писатель и историк, излагает события в следующем виде. По мнению Карамзина, гонца перехватили на ближайшей от Москвы заставе. Письмо, где все было изложено “по правде”, то есть рассказано о зверском убийстве и о том, как угличане, хоть и беззаконно, но справедливо убийц покарали, это письмо велением Годунова было изъято и подменено другим! В котором сообщалась, по мнению Карамзина, совершенно глупая история о невольном самоубийстве царевича.
Именно с этим “подлогом” Годунов поспешил к царю Федору. Старший брат убиенного (или самоубийцы) залился слезами, затем смиренно произнес, что на все, мол, воля Божия... Иного, собственно, от него и ждать было нельзя.


1.

ИГРА В “НОЖИЧКИ”
Повествование о царевиче Димитрии — сыне Ивана Грозного.

ТИРАНСТВО — ТЯЖКИЙ НЕДУГ
Царь Иван IV был самым настоящим тираном. Он безусловно представлял собой крупную историческую личность. Он вел войны и издавал законы, изменял форму государственной власти. При нем были завоеваны Казанское и Астраханское ханства, присоединена к небольшой Руси огромная Сибирь, его повелением строились города. Что из этого оказалось для потомков полезным, что вредным, самому царю Ивану Васильевичу Грозному знать было не дано, да и нам судить не просто.
Но все эти деяния вершились через такую кровь, через такое множество казней, пыток, насилия и разорений, что даже то, что шло как бы на пользу или во славу отечества, повергало народ в ужас и уныние.
Лет до тридцати царь Иван пытался жить и действовать в согласии с Божьими и людскими законами. А спустя какое-то время как с цепи сорвался. Этому было много причин. Заняв трон в семилетнем возрасте, Иван неминуемо попадал в зависимость то от одних, то от других советчиков. Последующие советчики оговаривали и порочили предыдущих, внушали царю, что-де раньше им вертели, как игрушкой. Царь прогонял от себя, а позже и казнил прежних советчиков. Но и последующим не слишком доверял.
В тридцать лет он овдовел. Первой женой Ивана IV была дочь вдовы из рода Захарьиных Анастасия Романовна. Это имя следует запомнить, точнее, даже не имя, а отчество. Пройдет полвека, и оно, превратившись в фамилию, обозначит собой царскую династию, которой суждено править Россией целых триста лет. Но это потом...
Анастасия оказалась для молодого государя счастливой находкой. Она, как добрый ангел, хоть как-то усмиряла бешеный нрав мужа. При ее жизни монарха окружали преимущественно здравомыслящие и не слишком кровожадные люди. Но к концу короткой жизни Анастасию начало томить нездоровье, последний их сын Федор родился слабым и телесно, и душевно. Тут еще случился в Москве сильнейший пожар, по всему Кремлю гудело пламя и летали горящие головни. Царицу вывезли в пригородную, как теперь говорят, резиденцию. Но это не помогло, испуг усилил болезнь, и Анастасия Романовна скончалась, оставив двух сыновей: Ивана и уже упомянутого Федора.
А царствование Ивана IV приобрело черты, которые Николай Карамзин в своей “ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО” отмечает горестными названиями разделов: “Начало злу”, “Первые казни”, “Ужас в Москве”, “Вторая эпоха казней”, “Третья эпоха убийств”, “Четвертая, ужаснейшая эпоха мучительства”, “Пятая эпоха душегубства”, “Шестая эпоха казней”... Это за двадцать четыре года!
Кровь лилась рекой. Казнили по подозрению, по доносу, казнили семьями, родовыми гнездами. Для наведения порядка, как он его понимал, Иван IV создал особое опричное войско. Ездили здоровенные молодцы по московским улицам, и все живое торопилось спрятаться от их безжалостных и жадных глаз. К седлу у каждого всадника приторочены были высушенная собачья голова и метла: знак того, что он готов загрызть любого царского недоброжелателя и вымести из русских земель всех внутренних врагов.
Ко всему сказанному, жила в царе Иване извращенная склонность к театральной игре. Господи, сколько чудовищных пьес поставил он на многострадальной сцене, имя которой — русская земля. И от престола отрекался, сажал на трон крещеного татарского князя Симеона, перед которым сам на коленях стоял и других заставлял. И своих разбойников-опричников объявил монашеским братством, основал в подмосковной Александровской слободе шутовской монастырь, назначил себя настоятелем, игумном.
Неистовство владело им и в грехах, и в покаянии. Натешив себя зрелищем пыток и казней, развратом, пьяным разгулом, царь отправлялся на богомолье в дальние монастыри. Там ел-пил только хлеб и воду, молился, простаивая на коленях ночи напролет, колотясь о каменые плиты лбом. Не ясно, чего во всем этом больше: душевных мук или игры, разнузданности или тайной душевной болезни...
Вообще-то, с юности царь Иван отличался богатырским телосложением и внешне производил впечатление очень здорового человека. Однако гнездились в нем тайные телесные и не только телесные недуги. О некоторых стало известно только в нашем столетии, когда наука начала ставить диагнозы по костям и черепам давно умерших людей. Тут и выяснилось, что некоторые странности поведения царя, которые раньше объяснялись исключительно врожденными особенностями его характера, на самом деле были вызваны болезнью.
Все современники отмечали прямо-таки дьявольскую гордыню Ивана IV. Он держал голову прямо, не склоняя ее ни перед Богом, ни тем более — перед людьми. Так вот, он не мог склонять голову по чисто физическим причинам! У него в шейном отделе позвоночника образовался какой-то отросток, который позвонки скреплял намертво. Потому в покаянных молитвах своих царь расшибался в кровь. Там, где другой, согнув шею, касался лбом пола или прижимался к нему, Иван Васильевич вынужден был колотиться с размаху...
А уж сохранить душевное здоровье при таком образе жизни — просто немыслимое дело.
В каком-то смысле Ивану IV повезло: он правил в России, а не в западной Европе, где прозвища правителям давали без всякого почтения. В историю вошли Пипин Короткий, Бернард Волосатый, Иоанн Безумный. Русский же народ лишь тайком, шепотом называл своего государя Мучителем. В истории же Иван Васильевич остался с почтительным именем: Грозный. А не Бесноватый, например... И не Кровавый...

ЖЕНЫ, СЫНОВЬЯ: ОДНОГО СЫНА УБИЛ, ДРУГОГО ПОРОДИЛ
Принято думать, что многоженство в обычае мусульманского Востока. У турецкого султана какого-нибудь, у персидского шаха... Только они содержали гаремы... Христианину же, особенно православному, положена одна жена, и жениться во второй или третий раз он может только овдовев.
В разгульных пирах Ивана Грозного заставляли участвовать силой пригожих девиц и молодых женщин разного звания, и что уж там с ними вытворяли пьяные царь и его приближенные — одному Богу, вернее, черту известно. Но царь Иван, как мы отмечали, очень любил театральность в жизни. А что может сравниться с таким красочным спектаклем, как женитьба! С выбором невесты, пышным свадебным обрядом...
Второй брак царя заключен был спустя год после смерти Анастасии Романовны. Тут еще все было законно и прилично. Дочь черкесского князя Темрюка перешла в христианскую веру, получила имя Мария, была “венченной царицей” и прожила с царем восемь лет, оставив по себе не очень добрую, но по крайней мере пристойную память.
А позже смотрины и женитьбы начали сменяться, как кадры безумного видеоклипа. Марфа Собакина... Знаменитая “царская невеста”, судьба которой послужила сюжетом нескольких пьес и опер. Была выбрана из полутора тысяч девиц: одна другой краше. Но сразу после венчания скоропостижно скончалась. Тайна...
С четвертой женой, Анной, царь вскоре развелся и заточил ее в монастырь. С пятой, тоже Анной, тоже вскоре развелся. Появилась еще одна — вдова дьяка, красавица Василиса Мелентьевна. Опять ненадолго, и след ее затерялся на дорогах истории.
Церковь, не благословлявшая брака далее четвертого, уже только молитвой смиренно отмечала очередное супружество монарха. Царицами эти жены не объявлялись, родня их не входила в число царских приближенных. Впрочем, это зависило и от самой родни.
В 1580 году, когда исполнилось ему пятьдесят лет, Иван IV ввел во дворец последнюю супругу, седьмую по счету: молодую красавицу (других он и не брал!) Марию — дочь сановника Федора Федоровича Нагого.
Необычные свадебные торжества состоялись в знаменитой Александровской слободе. Одновременно с отцом вступал в брак его старший сын Иван. Женился он уже в третий раз, две разведенные жены его томились в монастырях. Ивану Грозному такое совпадение было не в диковинку: он уже праздновал одну из собственных свадеб день в день с младшим сыном Федором, когда тот женился на Ирине Годуновой. Теперь брат Ирины, царев родственник Борис Годунов, был дружкой юной Марии. А дружкой самого царя был боярин Шуйский Василий Иванович. Казалось бы, какой интерес в этих подробностях? А интересно то, что за свадебным столом сидели враз три русских царя! Спустя восемнадцать лет на престол воссядет Борис Годунов, семь лет будет длиться его правление. И четыре года просидит на царском престоле Василий Иванович Шуйский.
А пока что Мария Нагая полноправно или не очень полноправно становится супругой русского самодержавца. Вот ее-то родня — отец и, главное, дядья, двоюродные братья — они-то не намеревались упускать выпавшего на их долю случая. Смекалистые, жадные, как молодые волки, они готовы были отхватить любой кусок: должность, вотчину, деньги. Примерялись ли к царскому трону? Поначалу разве что в мечтах.
Ивану IV законно должен был наследовать старший сын, дввадцатисемилетний Иван — в известной мере копия отца, не только его единомышленник, но и сотрапезник, собутыльник на пирах. И свадьбу свою последнюю Иван сыграл на пару с отцом. И характером походил на него. В их отношениях то и дело, как говорится, коса находила на камень, кресало ударяло о кремень — только искры летели! Приближенные в один голос хвалили сына перед отцом, поздравляя его с таким достойным продолжателем рода. И допоздравлялись, как мы увидим позже...
Второй сын, Федор, был человеком слабым, мягкосердечным. Может, и на самом деле придурковатым, а может, оборонявшимся таким образом от грозного отца. Бродит Федор по кремлевскому двору со своей вялой улыбкой, церковные службы выстаивает, в своих хоромах молится, на храмовую звонницу поднимется — в колокола звонит, спустится — нищих копеечками оделяет... С какой стороны ни подступись к нему, он под Божьей защитой. Блаженный, не от мира сего... Но при Федоре есть его законная жена Ирина Годунова. А у Ирины есть брат Борис, которого стали на базарах и в лавках называть “царем Борисом” задолго до того, как он и вправду им стал.
Нет, понимали Нагие, что даже если их дочка-племянница-сестричка незамедлительно подарит своему державному старику-мужу наследника, то возвести его на трон — дело почти безнадежное.
И тут происходит событие неслыханное, злодейство, уму непостижимое. Разумется, царю Ивану приятно было слушать похвалы старшему сыну. Но и раздражение, и ревность, видимо, грызли его исподтишка. Что произошло между отцом и сыном на самом деле, трудно сказать. По одним сведениям, царевич просил отпустить его на войну, где русское войско терпело поражение. А царь заподозрил его в посягательстве на свой авторитет, чуть ли не в заговоре. Другие источники говорят о домашней ссоре: будто бы царь зашел в покои сына и застал там молодую беременную невестку не вполне одетой. Рассердился и поколотил ее... А может быть, не только побоями хотел ограничиться Иван Васильевич; он ведь до конца дней своих был неравнодушен к женщинам и не очень-то разбирался, своя она или чужая.
Короче говоря, цесаревич возвысил голос на отца. В ответ на это Иван Васильевич Грозный ударил сына своим железным посохом с такой силой, что царевич, промучившись несколько дней, скончался.
Безутешный отец страдал, рыдал, молился, постился, сменил пышные одежды на монашескую рясу, весь свой двор одел в черное... Воззвал к боярам, чтобы отпустили его, освободили от высокого царского сана, чтобы избрали государя достойного, а он закончит дни свои в монастырском уединении. Бояре пришли в изумление, не знали, верить царю или не верить. Решили на всякий случай не испытывать судьбу и с плачем и мольбами уговорили великого государя остаться на троне.
Но так или иначе, устранилось одно препятствие для будущего, если он, конечно, родится, сына Марии Нагой.
Терпение, терпение... Он таки появится на свет, этот мальчик, герой нашего рассказа. Тот, кому суждено погибнуть в девять лет, но затем не единожды воскреснуть. Суждено быть извлеченным из могилы, быть преданным собственной матерью. И в результате остаться на страницах русской истории вечной загадкой, вечным укором, вечной виной взрослых перед ребенком.
Впрочем, что ж терпеть? Вот оно, свершилось. 19 октября 1582 года Мария Нагая родила царю мальчика. По святцам день этот пришелся на святого Уара. Мальчика нарекли именем Дмитрия, близко от Уара празднуемого святого.
На первый взгляд, царь Иван Васильевич проявлял к новорожденному особое внимание. Дело в том, что Дмитрием звали его первого сына, которого родила ему первая, любимая жена Анастасия. И которого, если уж говорить честно, сам царь Иван и погубил. В дни своей тяжкой болезни пообещал он Богу, если выздоровеет, совершит паломничество всей семьей в дальний северный монастырь. От этого путешествия его отговаривали кто только мог: и сам он еще слаб, и царица недужна, младенцу года нет. Никого не послушал государь. Отправился в путь с сыном, а вернулся без сына. Много ли маленькому надо? Простыл, похворал немного и отдал Богу невинную душу.
И вот снова сын нарекается Дмитрием... Разве нельзя увидеть в этом проявление особой нежности к ребенку и к его матери?
Как бы ни так! Поистине, характер Ивана Грозного — по замечанию российского историка Карамзина — “есть для ума загадка”. В то время как Мария ожидала, а затем произвела на свет младенца, его отец занимался... поисками новой невесты. В Лондон, к королеве Елизавете отправлен был дворянин Писемский, которому, в частности, дано было такое наставление: ”Быть наедине у Королевы и за тайну открыть ей мысль Государеву в рассуждении женитьбы”. Речь шла о тридцатилетней племяннице королевы по матери, о Марии Гастингс. Дальше в наставлении говорилось: “Буде Королева скажет, что у Государя есть супруга, то ответствовать: правда; но она не Царевна, не Княжна Владетельная, не угодна ему и будет оставлена для племянницы Королевиной”.
Когда до Писемского и до английских министров дошла весть о рождении царевича Дмитрия, он сам не хотел в это поверить и министров просил не обращать внимание на выдумку “злых людей”.
Вот и появился на свет мальчик — сын немолодого, с подточенным здоровьем отца и не любимой им молодой женщины. Царю Ивану он был не в радость. Зато родственники Нагие сразу увидели в нем орудие для достижения своих корыстных властолюбивых целей.
Надо сказать, что сколько бы в царской семье не было детей, рождение каждого являлось праздником. Оно сопровождалось торжественным молебном царя, объявлением “государевой радости” патриарху, духовным властям, боярам, монастырям. Делались подарки: младенцу, например, золотые кресты с драгоценными камнями, родным царицы оказывались всяческие милости. В тюрьмы и богадельни шла милостыня. Иные подарки, особенно дорогие, принимали с благодарностью, но тут же возвращали обратно.
Накрывались родинные и крестильные столы. Крестил царское дитя патриарх, его тоже награждали по-царски.
В те времена новорожденных вряд ли взвешивали на весах. Но обмеряли в длину и в ширину, и по этой мерке писали икону ангела-хранителя, именем которого назван ребенок.
После крещения, и только после, — младенца клали в колыбель. В которой он и спал лет до пяти. Потому колыбелей у каждого было несколько. Это был висячий, очень нарядный домик с иконкой внутри. Укреплялась колыбель на резных шестах с золочеными набалдашниками, обивалась бархатом или иной дорогой тканью, выстилалась тюфячком из лебяжьего пуха, зимнее атласное одеяло было оторочено бобром, подбито соболями.
К году малышу делали деревянную лошадку, обтянутую замшей. И, посадив его на эту лошадку, впервые срезали ему волосенки.
Для ребенка строили особые покои. И рос он очень уединенно, если не считать тех, кто его обслуживал: сначала повитуха, потом мамки или дядьки и ровесники: стольники и спальники. Народу царевича являли, когда ему исполнялось восемнадцать лет.
Но вообще-то родители-цари относились к своим детям как всякие добрые родители. Дедушка маленького Дмитрия великий князь Василий Иванович писал своей жене тревожные письма, когда узнал о чирии, вскочившем на шее будущего Ивана Грозного. А по поводу второго сына Юрия письмо и вовсе трогательное. “Да писала еси ко мне, что Юрьи сын попысался, а в те поры его парили в корыте проскурником, а спуск крепок, черн: ино то и то делаешь горазд ж, что ко мне и о Юрье о сыне отписываешь подлинно...”
Но это — Василий Иванович. А Ивана Васильевича не сильно заботило, “попысался” сынок Дмитрий или не “попысался”. Он к англичанке сватался.
Так что о Дмитрии не очень-то пеклись.
Зато Нагие стерегли входы и выходы, ревниво сравнивали получаемые подарки с теми, которые перепадали другим, и стращали Марию. Младенца, мол, могут сгубить, наслать на него порчу... Мария пугалась и ожесточалась.
Наконец, мальчик, поддерживаемый “водильным” нагрудником с медными бубенчиками, сделал первые шаги на кривоватых ножках... Навстречу своей короткой, страшной судьбе...



1.