13 января 1910 года родился поэт Сергей Чекмарёв.

Начало здесь

В начале мая  в 1933 году в горной башкирской речке Большая Сюрень было найдено тело молодого зоотехника Сергея Чекмарёва. Смерть наступила от удара в висок. Было ли это убийство или трагическая случайность, установить не удалось. Сейчас там высоко в горах стоит четыре памятника, и на каждом — одно и то же имя, одни и те же даты: «Сергей Чекмарёв. 1910 — 1933».

Всего 23 года прожил на земле этот человек, и для тех, кто знал его при жизни, и для тех, кто потом прочёл его стихи — он остался вечно молодым. Что же сделал этот юноша за такую короткую жизнь? Чем заслужил он право на бессмертие?
Про него писали, что он погиб на посту, как герой, что он всего себя без остатка отдавал работе, любимому делу. Всё это так. Но главное в этом мальчике было то, чего ещё тогда не знали. И о чём многие не знают и сейчас - то, что он был поэтом. Настоящим, большим поэтом. Хотя и не издал ни одного сборника стихов.
От Сергея Чекмарёва остались ученические тетради, записные книжки, детские рукописные журналы, множество писем: в прозе и в стихах, чаще незаконченные, оборванные на полуслове. Впервые они увидели свет в 1956 году, когда часть стихов и писем Чекмарёва была опубликована в «Новом мире» (№1). Эти тетради — живой человеческий документ, здесь ничего не придумано, не сочинено, сама жизнь воплотилась в эти правдивые, предельно искренние строки.
В них — не только точные приметы времени, но и характерные черты молодого человека той эпохи — комсомольца начала 30-х, стойкого, мужественного, целеустремлённого, для которого главная цель жизни — борьба за светлое будущее человечества.

Зима! Ты работала нынче не зря,
мы покончим с нуждой и тоской.
Навстречу тебе сияет заря
почётною Красной доской.

Рождает наш век двадцатый
много мыслей и дел высоких.
Отчего же вот здесь, за хатой,
деревянные живы сохи?

Ведь не всё же, не всё же, не всё же
упёрлось корнями в века.
Ведь бьётся ж под чьей-нибудь кожей
сердце большевика!

Не все же, не все же, не все же
у тысячелетий в плену.
И тянет рябиною свежей
к раскрытому настежь окну.

Для тебя эти грозди пылают.
Недаром же сквозь жилет
у тебя, как заря, как пламя,
горит комсомольский билет!

Конечно, сравнить зарю с почётной Красной доской и с комсомольским билетом ни одному нынешнему поэту не придёт в голову, это вызывает сейчас улыбку, как некий анахронизм. Мы привыкли осуждать это наше прошлое, привыкли считать то поколение наивным, обманутым. Но не спешите клеить идеологические ярлыки на творчество Чекмарёва, не спешите пренебрежительно отмахнуться.
Образ юноши-комсомольца 30-х годов, который встаёт со страниц этих рукописей, во многом типичен для своего времени и в то же время своеобразен и неповторим, как всё живое, редкое и талантливое. В этом, может быть, главный секрет обаяния личности автора, под которое подпадаешь сразу, с первых же строчек. Сергей Чекмарёв остаётся поэтом, независимо от того, что он пишет и о чём он пишет. Несмотря на то, что нас отделяет от него восемь десятилетий, многое в этих тетрадях производит впечатление написанного сейчас, многое находит отклик в душе и сегодня.
Позже эти тетради вышли отдельной книгой в издательстве «Молодая гвардия», сначала в 1959 году под редакцией Михаила Луконина (составитель Светлана Ильичёва ), потом вышло дополнительное издание в 1981 году: «Стихи. Письма. Дневники»

.

Я, помню, ещё в школе зачитывалась стихами Чекмарёва, и когда спустя два десятка лет мне случайно попала в руки одна из этих книг, я обнаружила, что многое у него до сих пор хорошо помню, многие строчки впечатались в память и обжигали радостью узнавания. Потом выяснилось, что у некоторых моих знакомых тоже были эти книжки — они издавались большим тиражом — 200 тысяч - и все они тоже хорошо помнили его стихи, даже многие строчки наизусть цитировали. Это признак подлинного таланта — когда стихи непроизвольно впечатываются в память и живут там долгие годы.

Правота простоты

Один из секретов запоминаемости и западаемости в душу  стихов Чекмарёва— это необычайная простота. Но это не та «румяная няня простота», о которой пишет Евтушенко, выдающая пустоту, примитив, бессодержательность. Это простота живой жизни, правда чувства, которой дышит каждая строчка Сергея Чекмарёва . Причём это был его принцип в поэзии, выношенное и выстраданное убеждение, что писать надо именно так. Об этом его «Баллада о простоте»:

Однажды мне встретился старый поэт -
звёзды ярки и ночь тепла, -
и пока глаза не раскрыл рассвет,
беседа наша текла.

И он сказал: «Не такие, мой друг,
я раньше писал стихи -
в них слышались лиры тончайший звук
и рокоты всех стихий.

Я был от вершины уже на вершок
и был знаменитый почти,
когда однажды рабочий дружок
меня попросил: «Прочти!»

Строками бушуя, словами звеня,
я в рифмах своих закипел.
Он, молча склонившийся, слушал меня,
ударник и член ВКП.

Когда, прочитавши сонетов пяток,
я хотел его одой донять,
он тихо сказал мне: «Довольно, браток,
я вижу: мне не понять».

И он смущённо пошёл от меня,
и взор его глаз потух.
И только долго была видна
рубашка его в поту.

И понял я в единый миг,
пока глядел ему вслед,
что все мои кипы написанных книг -
тяжёлый, ненужный бред.

Так что же я сделаю? Как снесу?!
Я сгорел от стыда...
И я с тех пор зарубил на носу:
да здравствует простота!

О нет, конечно, не та простота,
что хуже воровства,
нет, не такая, а просто та,
которая с жизнью росла.

Она проста, она глубока,
и вместе с тем строга.
Она человека берёт за бока,
как быка за рога».

Поэт окончил. Его рассказ
я, как завет, берегу.
И пусть не срывается вычурных фраз
с моих ещё юных губ.

Тут можно, конечно, вспомнить Ходасевича с его знаменитым:

Люблю людей, люблю природу,
Но не люблю ходить гулять,
И твердо знаю, что народу
Моих творений не понять...

Можно вспомнить и  Зинаиду Нейгауз, требовавшую от Пастернака «писать попроще», что он ей, смеясь, обещал (и, кстати, исполнил: поздний Пастернак разительно отличается от раннего именно своей простотой).
Но не хочется иронизировать по причине своей горячей симпатии и сочувствия этому поэту. И — ощущения его непреложной внутренней правоты.
«В детстве я мечтал быть гением, — пишет Сергей брату — неверно мечтал, думал, как дважды два, что буду знаменит. Но вот мне двадцать два года, и я не знаменит. Более того, теперь я полным человеком хочу быть… Гений узок: у него или только ухо — он музыкант, или одни глаза — он художник, и больше ни о чем на свете не думает… А полный человек — это нечто совсем другое. Это человек всесторонне развитый — физически, умственно, способный глубоко чувствовать, обладающий хорошими моральными качествами: смелостью, правдивостью, чуткостью и т. п. Я тоже хочу быть таким человеком. Это трудно, но я хочу».
По сравнению со всем, что нам довелось уже прочитать у Чекмарева, это звучит, пожалуй, несколько прямолинейно. Но это та простота, что рождается от глубины и ясности мысли, благородства переживаний. Простота, которой не надо прихорашиваться. Нет нужды.

О ценностях, сданных в утиль

Я не планировала тогда писать о нём и проводить библиотечный вечер. Но, перечитав эту книжку, была вновь так тронута и взволнована его поэзией, этой чистой, горячей жизнью, оборванной на взлёте, на полуслове, и такое было чувство боли, утраты мной вновь пережито, что я решила  - и просто не могла - не рассказать о нём.
Эта душевная чистота и цельность натуры, благородство помыслов, каких сейчас днём с огнём не сыщешь... Романтика будней, радостное восприятие трудной, непростой жизни, гораздо более трудной, чем наша, кристальная совестливость в поступках, самоотверженная, целомудренная, трепетная юношеская любовь... Всего этого давно нет в нынешнее время, и многие уже этого просто не понимают. Эти понятия стали лишними, ненужными, старомодными — обузой, лишним грузом, мешающим преуспевать.
«Благородство», «романтика», «героизм» - вот три основных качества, звучащие диковато для современного слуха, которые, на мой взгляд, определяют человеческую суть Сергея Чекмарёва и суть его очень человечной поэзии. Эти понятия считаются в нашу эпоху устаревшими, сданными в утиль. А мне хочется, чтобы о них помнили, чтоб хоть иногда вспоминали. Поэтому я и решила о нём рассказать.
Поэт Сергей Чекмарев принадлежал к поколению подлинных героев первых индустриальных лет нашей страны. Его сверстниками по жизни, по чувствам и перу были Ярослав Смеляков, Борис Ручьев, Михаил Луконин, Борис Корнилов, Павел Васильев…
Поэтическая песня Чекмарева возникала из романтической приподнятости времени 1920 — 30-х годов и обычных прозаических событий, из которых складывалась жизнь страны.

Поистине он был романтиком, Романтиком с большой буквы. Но что немаловажно: и романтика судьбы, и благородство души, и героизм будней этого юноши не были какими-то ходульными, придуманными, взятыми напрокат из книг и фильмов. Он не играл в героя, не рядился в красивые слова и словно бы и не сочинял свои стихи — все они кажутся экспромтами, настолько органичны, просты и естественны,  неразрывно переплетены и подтверждены, оправданы его жизнью. Чекмарёв писал как дышал, его стихи неотделимы от него самого, они искрятся остроумной шуткой, мальчишеским озорством, добродушной улыбкой. Это не какой-то упёртый фанатик и аскет, каких немало было в то время, нет, это был очень современный, чуть ироничный, душевный парень с ясным умом, светлым взглядом на мир, необычайно талантливый, - таким он предстаёт со страниц своих записных книжек, и с первых же их строк этот незнакомый человек вдруг становится тебе так ясен, понятен, близок, дорог.
Я хорошо понимаю тех людей, которые потратили много терпения, труда и любви, чтобы расшифровать записи Чекмарёва — он писал их для себя и потому сокращённо, называя их «фактошифры». Сергей писал в своём дневнике: «Когда-нибудь я вернусь к этим записям, сделаю явным то, что скрыто между строками». Ему не удалось вернуться к написанному. Не хватило жизни. За него это сделали другие.
Книга Чекмарева, изданная впервые через двадцать с лишним лет после его смерти, необычна и неповторима, как на неё ни взгляни. На двухстах с половиной страницах в хронологической последовательности собрано всё, что сохранилось: от юношеских совсем стихотворений «Здравствуй, бабушка и Нина, здравствуй, Лида и Бутон», от заметок в семейную стенгазету и писем родным и знакомым до… Впрочем, и «до» это не прозвучит столь уж внушительно. До тех же писем, дневниковых записей. До стихов уже повзрослевшего Чекмарева, которых всего несколько и которые так же, как и ранние его заметы, не предназначались для печати.

Мы знаем, что обыкновение после смерти публиковать по возможности всё, что было написано человеком, связано с именами великих, уже при жизни известных своими созданиями. В таких случаях то или иное случайное письмо, деловая записка, стихотворение, найденное в девичьем альбоме, представляют интерес не сами по себе, а лишь постольку, поскольку добавляют что-то к нашим представлениям о выдающейся личности. В книге Чекмарева не находишь «проходных мест», каждая страница имеет самостоятельное значение. Строки писем, дневниковые пометки, эти моментально сделанные оттиски моментального состояния души обрели силу общезначимого. И сегодня они волнуют нас не просто напоминанием о давно умершем хорошем человеке.
Прислушаемся к звукам, приглядимся к краскам, вдохнем в себя ароматы его мира, где «солнце доедает последнюю тучу» или «дисковой бороной ходит по небу», а «закат заглядывает в окно», чтобы «слушать стук человеческих сердец». Где «вьюга машет белым платочком» и «горы, давно не бритые», стоят «одетые в теплую лесную фуфайку».

Короткую биографию Чекмарёва можно было бы вместить в несколько строк. Родился в Москве в последний день 1909 года (по старому стилю). Закончил школу, поступил в сельскохозяйственный институт, учился сначала в Воронеже, потом в Москве. Ездил на практику в деревню, полюбил её, а когда после окончания вуза перед ним открылся выбор дороги — причём можно было остаться в Москве — он предпочёл передний край — поехал в Башкирию зоотехником в нищий, только ещё организованный мясосовхоз. Современному прагматичному молодому поколению, наверное, сложно понять такое. Но вот представьте, что человек пишет совершенно искренне:

Представьте: тёплый и мягкий хлеб,
ещё отдающий золой и печью.
Представьте: чистый и светлый хлев
и в прорези милую морду овечью.

Представьте: низкий, угрюмый лог,
ветер, свистящий по ряби луга.
Представьте: простой человеческий лоб,
четвёрка коней, рукоятка плуга.

И, свистя на все голоса,
поворачивая с тракта,
сюда приближается к пашне сам
товарищ трактор.

Зачем он едет? Ведь вечер уже?
Ведь кони идут на покой?
Но трактор взаправду гудит на меже
и пашет, чудак такой!

Действительно, чудак — подумает кто-нибудь из нынешних. А это просто люди были такие.

Всякие, конечно, были тогда люди. Одни раскулачивали, доносы писали, приспосабливались, клеймили «врагов народа». А другие — горели на работе, отдавали всего себя, сжигали свои жизни ради счастливого будущего, в которое искренне верили. И невозможно не восхищаться, не любоваться этими людьми, их душевной чистотой, бескорыстием и самоотверженностью, каких давно уже в наш бездушный коммерческий век не встретишь.

Счастливый неудачник

Москвич, сын зубного техника, Сергей не принадлежал к тем социальным категориям, перед которыми в те годы широко распахивались двери в мир. После окончания средней школы он три года не мог поступить ни в МВТУ, ни в МГУ, хотя экзамены и в тот и в другой вуз сдавал  на "отлично", с блеском демонстрировал незаурядные математические способности. Ему отказывали по причине «отсутствия мест». На самом деле причиной было его «непролетарское происхождение». Преимущественным правом в поступлении пользовались рабфаковцы, члены профсоюза, т. е. в основном принимали по классовому признаку. Юноше из семьи потомственных интеллигентов пришлось расстаться со своей мечтой учиться в Москве.

Три года Чекмарёв числился в безработных, отмечался на бирже груда. И лишь в 1929 году поступил в Воронежский сельскохозяйственный институт на животноводческий факультет.

Воронеж. Сельскохозяйственный институт. 1931 год.

Да и туда приняли лишь в дополнительную группу, что автоматом означало отсутствие стипендии и общежития.
Никогда он не думал быть зоотехником, но стал им, и профессия эта, работа в совхозах Башкирии были для него источником многих истинных радостей, одной из главных тем его писем, дневниковых записей, стихов.

Башкирия начала 30-х годов

С точки зрения обычных, житейских представлений жизнь Чекмарева полна неурядиц, неудач, разочарований. Блестяще сдать экзамены в университет, заслужить на экзаменах в МВТУ прозвище «новоявленного Лобачевского» — и не попасть ни в тот, ни в другой вуз! Три года подряд потом отмечаться на бирже труда в ожидании работы… И, наконец, поступить в сельскохозяйственный институт по специальности, которую, мягко говоря, никак не назовешь его призванием, его, математика и поэта… Стать зоотехником и потом всю жизнь работать в незнакомой сфере… И из-за работы этой в далеких башкирских совхозах быть постоянно в разлуке с любимой девушкой, почти потерять её… Что ещё, собственно говоря, нужно для того, чтобы и в собственных глазах, да и с точки зрения окружающих прослыть неудачником? А он о первой и главной своей неудаче, о такой, что и сегодня многих молодых людей сбивает с ног, пишет с добродушной усмешкой:

Я верю, я охотно верю
В людскую светлую судьбу—
Нет места в человеке зверю,
Как нету мест в МВТУ.

И дело тут, как увидим еще, отнюдь не в легкости характера и не в безразличии к своему будущему. Наоборот, Чекмареву в глубочайшей степени было присуще то высшее чувство ответственности за себя, которое нечасто приходит в столь раннем возрасте и которое связано с представлениями не о собственных успехах и тяготах, а о заботах страны, народа.
Как Островский был первым из тех, кто, прожив новую жизнь, первым и сказал о ней по-новому, так и Чекмарев и в жизни своей, и в творчестве явился прообразом, предтечей тех молодых ударников-добровольцев, которые шли наперекор всем обывательским охам туда, где всего труднее и, стало быть, интереснее, — на Магнитку и в Комсомольск-на-Амуре, на целинные земли и строительство Братской ГЭС, а потом КамАЗа и БАМа…

Сергей прожил свою жизнь одним из первых добровольцев и заявить об этой доле сумел  раньше и ярче других.
Разные жизни. Разные судьбы. Разные условия и разные слова. Но то общее, что роднит между собой буденновского конника и, как мы теперь говорим, молодого специалиста тридцатых годов, это общее, мелькнув однажды, не исчезнет, а будет становиться всё отчетливее. Точно так же, как и объединяющее их противостояние всему мелкому, слабому, неустойчивому.

У Чекмарёва была счастливая особенность — отдаваться каждому, большому или малому делу так, что самоотдача становится и обретением. Дилетантом он не умел быть ни в чем.
«Увы! — пишет Сергей, поступив, в общем-то, вынужденно в сельскохозяйственный институт в Воронеже. — Я уже бросил писать стихи, или не бросил, вернее, а уронил. Теперь я по магазинам ищу не Кирсанова, и не Сельвинского, и даже не Вл. Вл., а «Зооветминимум», «Организацию труда в колхозах»… Я болен страстью к этим книгам. Скучные, серые брошюрки наполнились для меня жизнью и кровью…»
Так говорить, писать, чувствовать и мыслить мог человек не только очень талантливый и чистый, но еще и очень свой в том мире, в котором он живет. Да, Сергей всюду свой в этом мире и в этом времени — и на задних скамьях «Политехнички», откуда он жадно и пристрастно следит за литературными баталиями Маяковского, и на практике в воронежских селах, куда он является «командиром азбуки», и в институте, в Москве, в общении с друзьями, родными. И, наконец, в степях Башкирии, где он носится, обдуваемый всеми холодными и звойными ветрами времени, от гурта к гурту,  обуреваемый великой любовью к людям, неразделенной страстью к Тоне, отчаянием и вдохновением, усталостью и тоской по всему домашнему и решимостью переделать здесь всё на новый лад.

Именно это ощущение причастности и создает тот особый настрой, настой чекмаревского слова, который и сегодня, спустя восемь десятков лет, как тот «травы степной пучок сухой», источает аромат времени и «всё обаянье» его воскрешает.

Сокровенный друг

Сергей был старшим ребенком в большой семье. С пяти лет, едва научившись читать, он не расставался с книгами. В семье, в школе и для себя — до последних дней жизни — "издавал" рукописные журналы. В них нашли отражение все увлечения юного редактора - и математика, и шахматы, и фотография, и (в первую очередь) литература.
Сергей по натуре был человеком замкнутым. Наверное, среди его товарищей мало кто мог понять его: чувствуется по записям, что он намного превосходил по уровню развития ума и души своё окружение, а значит, легко мог оказаться непонятым и даже смешным. И все свои мысли, чувства, поступки, всё самое сокровенное он доверял бумаге.
Из дневника Сергея Чекмарёва:
«Так нельзя ходить, как я хожу, таким сумасшедшим, так нельзя тосковать, как я тоскую. Надо хоть немного ослабить подпруги тоски. Надо своею тоскою с кем-то поделиться, она от этого меньше будет — так даже математика говорит.
Я давно догадался об этом, что поделиться нужно, но с кем, с кем? Такого друга у меня нет, которому всё можно было бы рассказать, то есть я думал, что его нет. А сегодня вдруг вспомнил, что он есть. Вспомнил, и даже сердце радостно забилось: друг настоящий, искренний друг у меня есть! Друг такой, перед которым душу можно раскрыть, как окно в душную ночь, которому мысли можно доверить, как тигрят тигрице — друг такой есть! И вот сегодня утром я порылся  корзине, достал друга, ибо друг этот — бумага, и начинаю разговор с ним, самый искренний и задушевный. Вот почему я начинаю этот дневник, который и будет моим собеседником или, вернее, слушателем моих переживаний».
И в то же время он понимал, что это не просто дневник - отдушина от одиночества, что писать — это его призвание, его судьба.

«Моя жизнь, - писал он, - неразрывно связана со словом, с этими во лиловыми чернилами, с этими вот крючочками, и оторвать её от этого нельзя».
«Неуловимый строй речи, знакомые закорючки букв, еле слышимый аромат души — вот что должен нести в себе четырехугольник белой бумаги», — пишет поэт, никогда не увидевший ни одной своей строки, набранной типографским шрифтом. Поэт истинный, что называется до кончиков ногтей.
«…Когда со мной что-нибудь интересное случается, мне невольно думается, как я это опишу. Я слежу иногда за собой, как за героем романа, думаю: «Вот это завязка», — гадаю, как пойдет дело, лишь для того, чтобы все это описать».
Двадцать три года хранились эти тетради в семье Чекмарёвых. Перелистывая их, удивляешься тому, что они так долго не становились достоянием читателя. А объясняется это тем, что Сергей не собирался печатать написанное, пока не обогатится его жизненный опыт, не вырастет литературное мастерство, и родные не хотели поступать вопреки его желанию и не решались предложить записи редакциям. «Сначала я хочу жить, - говорил Чекмарёв в одном из писем, - а потом уж писать о жизни.  Сперва любить, а потом писать про любовь. Первую половину жизни я буду писать для себя, вторую — для всех».
Он не прожил и первой половины своей жизни. Но то, как ярко он жил, то, что успел написать в скромном расчёте «для себя» - это теперь для всех, это стало нашим достоянием.

Всё, написанное Чекмарёвым, было адресовано либо самому себе, либо близким людям, всё было очень личным, интимным.

Но здесь тоска сквозь рифмы светит,
как твои ноги сквозь ажур.
Я знаю: никому на свете
я этих строк не покажу.

Его стихи часто являются письмами, а письма — стихами, и одно переходит в другое естественно и органично. Вот, казалось бы, простенькая записочка сёстрам (Сергей был старшим в большой семье), отдыхавшим в Крыму, - вроде бы ничего особенного, но только люди, имеющие отношение к творчеству, наверное, смогут оценить эту пушкинскую непринуждённость, эту моцартианскую лёгкость слога, эту божественную простоту изложения:

Конечно, в Крыму впечатления пёстры,
конечно, в Москве ощущенья остры.
Но, уважаемые сёстры,
мои дорогие две сестры!

Сердце не надо терять, однако,
сердце всё-таки надо иметь.
Не забывайте, что возле Баймака,
где добывается мясо и медь,

где люди смуглы и где лошади прытки,
где бродят стада — там живёт ваш брат,
и он от сестёр своих даже открытке,
даже записке был бы рад.

Искушённое ухо, наверное, сразу уловит интонации Маяковского. Это не случайно: Сергей очень любил Маяковского, часто бегал в Москве на его вечера.

Через юношеское подражание проходят многие. Но Чекмарёв перенимал у мэтра не столько рифмы и стилистические приёмы, сколько  — активную гражданскую позицию, - вот главное, чему он у него учился.

Открыв последующую страницу,
читатель скажет, рассвирепев:
- Поэт, как не стыдно вам срамиться?!
Это же Маяковского перепев!

- Потише, товарищ! Послушайте вот:
теперь пятилетки решающий год!
Неважно, кем быть и кому подражать,
важно — бить, важно — поражать!

Вспомним годы, в которые жил и творил Чекмарев. Начало пятилеток, начало коллективизации…

Острые социальные схватки в деревне, на фабриках и заводах, в советских учреждениях и в высшей школе…

Читая дневники Чекмарёва, поражаешься некоему диссонансу между тогдашней предгрозовой атомосферой сгущающихся социальных туч, между политическим климатом мира и атмосферой книги, где господствующее настроение — бодрость, жизнерадостность, юмор и на редкость доброжелательное отношение к людям, знакомым и незнакомым. Оно, это настроение, не в декларациях и заявлениях. Оно — в самой лексике стихов, в шутливо возвышенной или дружески пародийной интонации его писем, в той самой способности наделять вся и всех вокруг характером — великодушным и приветливым, романтически ироническим, то есть своим собственным.
«Сто семьдесят дворов построились шеренгой в один ряд, встречая меня, командира азбуки. Вьюга молодцевато прокричала свое приветствие. Так я приступил к исполнению своих обязанностей». Таково описание и видение весьма прозаического и обыденного для тех лет события — студенты-воронежцы пришли в село Сабуровку заниматься «ликбезом». Только и всего.

А вот Чекмарев-студент попадает на военные сборы, в армию. «Уже не кирпично-красная рожа Воронежа находится теперь передо мной, — с аппетитом описывает он новую жизнь, — а белое личико нашего полотняного лагеря, разбитого в лесу, окруженного запахом берез и сосен».
«Здрасть!!! — начинает он следующее письмо. — Вот мое красноармейское приветствие. Звонко, коротко, бодро».
И это непрошибаемое добродушие, этот искрящийся юмор и неиссякаемый оптимизм сопутствуют читателю от первой до последней страницы, которая будет заполнена автором всего-то за несколько часов до, быть может, насильственной смерти.

Поэзия — в прозе жизни

Чекмарёв не искал в стихах надуманных сюжетов, он находил их в повседневности, окунаясь в самую гущу жизни. Годы учёбы в вузе — в воронежском, а потом в московском — заполнены многочисленными общественными обязанностями. Как он всё успевал? Он работает в научном кружке, выпускает институтскую многотиражку, ездит в колхозы на уборку, руководит курсами по ликвидации безграмотности, комсомольским политкружком, читает лекции на курсах колхозного животноводства, организовывает художественную самодеятельность, выпускает стенгазету, причём обучает и других тонкостям этого дела:
«Я говорил ребятам из редколлегии: вот вы написали, что Зюбанова плохо посещает комсомольские собрания. Ну и что же? Она и сама знает, что плохо, и каждый из вас знает, - заметка никому не интересна. А вот если бы вы объявили в газете громогласно конкурс на изобретение, как затащить Зюбанову на собрание, печатали бы сводки изобретений или нарисовали бы, как её трактором тащат на собрание  - вот тогда заметкой бы заинтересовались».
Сергей выпускает там со студентами «живую газету», - сейчас уже, наверное, мало кто знает, что это такое. «Нам предложили ещё выпустить номер живой газеты по материалам нашей штурмовой бригады. Сказано — сделано. Мы мобилизовали актив, собрали материал, составили частушки, написали раёк, разучили вступительный марш, приспособили к местным темам несколько известных песен и т.д. и, наконец, всё было готово. Я совмещал обязанности автора, режиссёра и суфлёра».
И во всё-то он вкладывает и свою кипучую энергию, и сердечную теплоту, и поэтический талант.

Теперь студент по-новому чертит,
готовится к бурям грядущих веков.
Мы лозунг бросаем: учитесь, как черти,
чтоб дать инженеров-большевиков!

библиотека Воронежского аграрного института в 1930-е годы

Но о каких бы серьезных вещах ни говорил Чекмарев, нигде, ни в слове, ни в интонации, и намека нет на ходули, на пафос. О самом простом и будничном он пишет так кровно заинтересованно, вкусно, ярко и образно, что буквально заражает своей активной любовью к жизни, своим азартом деятельности. (Вспоминается, как Том Сойер красил забор, вызывая у всех желание к нему присоединиться, только тот талантливо изображал увлечённость, а у Чекмарёва эта увлечённость, это вдохновенное отношение ко всему, что он делал — было органично присущим ему качеством).

По синему небу плывут облака,
Корова жует и думает:
«Сердитые люди отняли телка,
В овсяной соломе мало белка
И жизнь моя очень угрюмая…»

Я запахом талого сена дышу,
я знаю тоску коровью,
и я не чернилами это пишу,
а собственной сердца кровью.

И я говорю: растай, тоска,
коровья печаль, затихни.
В ВУЗе, где мелом стучит доска,
Учится зоотехник.

Он пишет конспекты, листает тома,
льет кислоту в бюретки,
Он готовится силу ума
на службу отдать пятилетке.

И он придет среди пыльных степей,
среди леска поределого
строить силосные башни тебе
и заново мир переделывать.

Оптимистический драматизм

Величественное и задушевное, грустное и смешное, ирония и патетика живут в его творчестве, в его общении с окружающими, в постоянном взаимопроникновении. И, право же, никакой алхимик не смог бы разложить эту интонацию на составные:

Пушистый снег,
Пушистый снег,
Пушистый снег валится,
Несутся сани, как во сне,
И все в глазах двоится.

Вот сосенки,
Вот сосенки,
Вот сосенки направо,
А ты грустишь о Тосенке...
Какой чудак ты, право!

А ну пугни,
А ну пугни,
А ну пугни Гнедуху!
Пониже голову пригни,
Помчимся что есть духу.

Ведь хорошо,
Ведь хорошо,
Ведь хорошо в снегу быть,
Осыпал белый порошок
Твои глаза и губы.

На сердце снег,
На сердце снег,
На сердце снег садится.
Храни в груди веселый смех,
Он в жизни пригодится.

Ничто его не берёт. Ни примусы коммунальных квартир, ни надоедливость попутчиков в поездах, ни скука и пустота станционных буфетов во время многочисленных пересадок, ни злобные кулацкие выходки в башкирских селах, ни бессонные сутки в коровьих гуртах...
Быт, что и говорить, был не сахар. И малой доли тех передряг, которые выпали на долю Сергея, хватило бы, чтобы не одного розовощекого энтузиаста повергнуть в уныние. Однако оптимизм Чекмарева был замешен на крутых дрожжах. Не житейским пустякам было вышибить его из седла.
Из письма другу:
«Пишу тебе, сидя в Уфимском доме крестьянина. Вообрази: полутемная низкая комната — мрачная, черная… По стенам — сорок шесть железных коек… Но не думай, что все это меня угнетает, плюю я на такие пустяки. Тем более что стол есть, карандаш есть, бумага есть — а чего мне больше надо? Сижу и пишу…»

Башкирская деревня

дом, где жил Чекмарёв в Зианчуринском районе деревни Ибраево в 1933 году

«В общем, я чрезвычайно доволен свой жизнью. Я рад, что честно могу смотреть в синие коровьи глаза, что я не изменил зоотехническому делу ради какой-то свеклы или морковки, как ты. Нет, теперь ни одна корова не посмотрит на меня укоризненно».

взвешиванье тёлки, передаваемой в колхоз. 1930 год.

И на следующей странице мы видим, как те же мысли и чувства, сдобренные в письме улыбкой, звучат патетически в написанном по свежим следам стихотворении:

По черным лесам, по огромным равнинам
Во всех концах необъятной карты
Гудят призывы: «Кадры нужны нам!
Кадры дайте! Дайте кадры!»…

И вот он уже по дороге на восток, пока только на практику. «Мы потратили на путешествие шестьдесят четыре часа и два часа потеряли благодаря вращению Земли. Черт бы побрал проклятую вертушку! Людям дорога каждая секунда, а она вертится». Вот и попробуй разъять здесь шутливое и серьезное. Поэтическое видение невозможно без поэтического одушевления, а оно, в свою очередь, не уживается с равнодушием, инертностью, пассивностью, ленью души или тела. Это поэтическое одушевление питается непрерывной внутренней работой личности, которая и превращает в образ все, чего ни коснется взор.
Даже обычные письма Чекмарева насыщены яркими запоминающими оборотами, способными вызвать зависть у профессионального литератора своей свежестью и необычностью:

«Кирпич, щебень и мусор цветут у меня под окнами». 

«Зори цветут малиновыми кустами и Солнце дисковой бороной ходит по небу…».

«Лежат в поле пласты, навороченные плугом, лежат и сохнут, как от любви».

«И сами люди кажутся немного смущенными, а выпитые поллитра придают им  совестливость и предупредительность».

Людьми, способными до конца быть преданными идее, людьми служения, назовем это так, принято восхищаться, особенно после того, когда приходит к ним признание официальное, общественное. Но к этим же людям часто относятся и с толикой жалости, сострадания, а то и пренебрежения. Ещё бы, ведь служа столь самоотверженно идее, будущему, они сегодня неизбежно лишают себя чего-то такого, что свойственно другим, обыкновенным людям. И в тогу неудачника, чудака, то ли не замечающего своих поражений, то ли просто делающего такой вид, Чекмарёва пытались вырядить не раз.  Он протестовал против этого со всей пылкостью своей натуры.
В дневнике Сергей, как бы продолжая мысленно спор с другом, рассуждает о счастье. Друг считает, что все эти принципы — химеры, что мы живём один раз и нужно взять от жизни всё. «Ты один, у тебя одна жизнь, ищи для себя большего счастья, везде делай так, чтобы тебе было как можно лучше».
Чекмарёв пишет: «Всё это так. Но из этого совсем не следует, что нужно скорее утащить краюху у другого или всякими правдами-неправдами приобрести побольше денег и каждый день устраивать турне по ресторанам. При подобном образе действий человек сам себя обкрадывает, обрекая на жалкое, по сути дела, существование. Разве развлекательная жизнь, наполненная гулянками, бездельем или сытым обывательским довольством, может доставить человеку сильные переживания? Разве такое употребление времени обеспечивает наиболее полное использование этой нашей единственной жизни? Разве мало примеров, когда такая жизнь в конечном счёте опустошает человека... Все средства развлечения хороши только начале, а при повторениях становятся однообразными, как степная дорога. Я не за аскетизм, развлечениями нельзя пренебрегать, это всё хорошо, но нельзя, чтобы это было основным содержанием жизни. Пусть это будет, когда возможно, дополнительным её украшением.
Мы живём только раз и нужно прожить жизнь наиболее счастливо. Но что такое счастье? Оно не существует само по себе. Для самого личного счастья человека необходима горячая привязанность его к какому-то делу, к какой-то идее. В самом деле, когда человек счастлив? Когда он достигает того, чего хочет. Когда очень счастлив? Когда достигает того, чего очень хочет. Сила переживания зависит от силы желания. И если человек страстно желает достигнуть какой-то цели, если это желание не даёт ему покоя, если он ночи не спит с этой страстью, - тогда удовлетворение желания приносит ему такое счастье, что весь мир кажется ему сияющим, земля поёт под ним».

Среди снежинок шелковых,
В нагроможденье скал,
Я только здесь нашел себе,
Чего всю жизнь искал...

По «точкам» путешествовать,
Не брезговать помоями,
С директорами ссориться,
С кобылами дружить –
Не знаю, как по-твоему,
Но, Тонечка, по-моему,
Все это, вместе взятое,
И означает жить.

Тонечка — это любимая Сергея Чекмарёва, его первая и последняя, единственная любовь. Но это уже следующая история...

Продолжение здесь

С момента отъезда Бальмонта за границу популярность его пошла на убыль.
В Петербурге и Москве по-прежнему выходили его книги - «Литургия красоты», «Зовы древности», но они уже не вызывали прежних славословий. Дело в том, что поэзия к тому времени сильно изменилась. Появились новые поэты: Мандельштам, Кузмин, Северянин, Гумилёв. Появились новые направления в искусстве: акмеизм, футуризм, имажинизм, между которыми шла борьба. А Бальмонт не принадлежал ни к одному из этих новых направлений, он стал мишенью и слева, и справа.

Потеря его популярности была связана не с тем, что он «исписался» и «устарел», как о нём говорили и писали. У Бальмонта были и спады, и подъёмы в творчестве, но его известность больше от них не зависела. Просто Бальмонт остался самим собой, тогда как восприятие такого рода поэзии в корне изменилось. Изменилось время. Наступали суровые времена революции, и весь этот бальмонтизм, романтизм отступали в прошлое.
Бальмонт восторженно принял февральскую революцию. Как говорил Бродский, у всех поэтов от революции кружилась голова. Но Октябрьскую революцию он отвергает, не принимает диктатуру пролетариата, трактует её как насилие. Бальмонт осуждает братоубийственную гражданскую войну. Не столько осуждает, сколько недоумевает по-детски: как это трезвые люди могут убивать друг друга? Почему он, такой нежный, должен видеть всё это?

 Мне странно подумать, что трезвые люди
 Способны затеять войну.
 Я весь - в созерцательном радостном чуде,
 У ласковой мысли в плену.

 Мне странно подумать, что люди враждуют
  Я каждому рад уступить.
  Мечты мне смеются, любовно колдуют
  И ткут золотистую нить.

 Настолько исполнен я их ароматом,
  Настолько чужда мне вражда,
  Что, если б в сражении был я солдатом,
  Спокойно б стрелял я тогда.

 Стрелял бы я метко, из честности бранной,
  Но верил бы в жизнь глубоко.
  Без гнева, без страха, без злобы обманной,
  Убил бы и умер легко.

 И знал бы, убивши, легко умирая,
 Что все же мы братья сейчас,
 Что это ошибка, ошибка чужая
 На миг затуманила нас.

Несмотря на всю детскость, наивность, отрешённость, каким мудрым был этот человек, как верно он всё понимал. Ничему не учит нас, к сожалению, ни история, ни поэзия.
Вот ещё одно его стихотворение о гражданской войне:

Явственно я чувствую весь ужaс трепетaнья
Тысяч рук оторвaнных, рaзбитых рук и ног.
Рвущиеся в воздухе безумные грaнaты,
Бывший человеческим и стaвший зверским взгляд,
Звуков сумaсшествия тяжелые рaскaты,
Гимн свинцa и порохa, нaпевы пуль звенят.

Сонмы пчел убийственных, что жaлят в сaмом деле,
И готовят Дьяволу не желтый, крaсный мед,
Соты динaмитные, летучие шрaпнели,
Помыслы лиддитные, свирепый пулемет.

А дaлеко, в городе, где вор готовит сметы,
Люди крепковыйные смеются, пьют, едят.
Слышится: "Что нового?" Слегкa шуршaт гaзеты.
"Вы сегодня в Опере?"-"В пaртере, пятый ряд".

Широко зaмыслены безмерные мученья,
Водопaд обрушился, и Хaос влaстелин,
Все мое потоплено, кипит, гудит теченье, -
Я, цветы сбирaющий, что ж сделaю один?

Первые годы революции, проведённые Бальмонтом в Москве, были для него очень тяжелы. Он голодал и нищенствовал. Ютился в одной комнатке, (все остальные комнаты были «уплотнены»), разбирал заборы на дрова, питался одной пшёнкой. В 1920 году его друг Юргис Балтрушайтис, бывший литовским посланником в Москве, устроил ему законный вызов — и этим спас.

Юргис Балтрушайтис

В Париже Бальмонт поселился с женой Еленой и дочерью в скромном отеле и зажил по-беженски.

Но спасительная на первых порах жизнь в эмиграции оказалась и очень мучительной для поэта. В письме бывшей жене Екатерине Андреевой он пишет: «Я живу здесь призрачно, оторвавшись от родного. Я ни к чему не прилепился здесь».
Не было письма, где он не писал бы и в прозе, и в стихах о своей тоске, о своём желании вернуться. «Я хочу России, - пишет он, - пусто, пусто. Духа нет в Европе. Он только в мученической России».
Стихи Бальмонта, написанные там, и сейчас трогают и волнуют душу.

От тебя труднейшую обиду
Принял я, родимая страна.
И о том пропел я панихиду,
Чем всегда в душе была весна.
Слава жизни. Есть прорывы злого,
Долгие страницы слепоты.
Но нельзя отречься от родного.
Светишь мне, Россия, только ты.

Он оставался собой даже в последние дни своей жизни. Он был беден, одинок. Болезнь ввергла его в нищету. Удивительно, Бальмонт словно предвидел свою судьбу. Ещё в начале творческого пути в стихотворении "Данте" он с болью писал:

И ты поймёшь, как горек хлеб чужой,
Как тяжелы чужих домов ступени,
Поднимешься - в борьбе с самим собой,
И вниз пойдёшь - своей стыдяся тени.
О, ужас, о, мучительный позор:
Выпрашивает милостыню — гений!

Много писем писал Бальмонт из-за границы своей жене Е. А. Андреевой, единственной женщине, которую он любил всю жизнь. Любовь к родине и к ней, тоска по ним как бы сливаются воедино. Не могу не привести несколько отрывков из них.

Из письма от 26 декабря, 1920 г. 
«Бледное утро. Милая, мне хотелось бы написать тебе что-нибудь радостное и толковое, но, каюсь, не могу. Внешне жизнь идет ровно и на вид хорошо. От лекций, книг, и газетных статей, и стихов в газетах притекают монеты, но их едва хватает на текущие расходы. Я знал, уезжая, что я еду на душевную пытку. Я хочу России. Я хочу, чтобы в России была преображающая заря. Только этого хочу. Ничего иного...
Милая, любимая Катя, через все страны кричу: «Люблю тебя!»

Твой Рыжан».

Екатерина Андреева

Из письма от 5 февраля 1922 г.
"Милая, родная моя Катя, мне так странно тебе писать, точно я пишу на Луну. Такой недостижимой мне кажется сейчас Москва. А между тем все мысли идут туда, все чувства туда стремятся, и я почти никогда не перестаю жалеть, что я уехал...  Я, правда, как и в Москве это было, весь в своих мыслях, в своей работе, в стихах, в грезе...
Любовь моя! Катя моя! Как мне хотелось бы увидеть тебя, обнять тебя, поцеловать, прижаться и слушать, как бьется твое сердце, это удивительное сердце, лучше которого нет другого на Земле. Это сердце, по прихоти своей, полюбило меня. Я знаю, что не стою этой любви, я, всегда бегущий и убегающий, как тень на воде от летучего облака. Ах, моя новая книга стихов называется «Пронзенное облако!». ...Милая, милая моя, я всегда тебя любил с первой минуты...
Помнишь, как нам было хорошо когда-то с тобой в Биаррице? Столько любви, и молодости, и счастья было в нас, и как пело сердце, в прозрачном любующемся сознании — непрерывающаяся пряжа все новых и новых мыслей и образов. Там я написал много страниц, которые навсегда останутся певучим знаком моей души, твоей души, нашей любви".

Из письма от 12 марта 1923 года:
«В Москву мне хочется всегда, а днями так это бывает, что я лежу угрюмый целый день, молча курю, думаю о России, о великой радости слышать везде русский язык, о том, что я Русский, а все-таки не гражданин вселенной, и уж меньше всего гражданин старенькой, скучненькой, серенькой Европы...»

Из письма от 15 сентября 1924 года:

«О, поэты, сколь они непоследовательны! Я был последователен, когда тебе и мне светили наши зори, первые зори, и вторые, и третьи. Но тогда я последовательностью в своих неукрощаемых причудах и беспутствах столько раз тебя ранил, что, падая сейчас перед тобой на колени, говорю: Бессмертная моя любовь, моя Катя, моя радость, мое счастье, моя Беатриче, нужно было быть тобою, чтобы не бросить меня, не разлюбить, или не сойти с ума, или не умереть. Благодарю Судьбу, что она послала тебя как свет неугасимый в мою спутанную жизнь...»

письмо Бальмонта Е. Андреевой на обороте его фото

И наконец, отрывок одного из более поздних писем, — чувства поэта не изменились:

от 13 января  1933 года:
«Моя милая Катя, родная и вечно-любимая, всегда-всегда ты со мной, в яви и во сне. Нет почти ни одной ночи, когда бы ты не снилась мне, с ярко-сияющими черными глазами, полными живой улыбчивости. И всегда бывает так, что я во сне впадаю в кажущиеся мне безысходными затруднения, — неотмыкающиеся двери, крутые лестницы, путаные переходы, — и в минуты, когда гибель уже настала, ты, весело смеясь, протягиваешь свою милую красивую руку и спасаешь меня».

Тоска все время растравляла душу поэта. Вот одно из его характерных стихотворений:

Я шел в ночи пространствами чужими,
Полями, виноградниками, в даль.
Моя душа была как в едком дыме,
Меня вела незрячая печаль.

Я потерял, давно и безвозвратно,
Желанных снов раскидистый узор.
Чужая ночь дышала ароматно,
Не с ней вступал я в детстве в договор.

Не этих звезд мне ворожили звенья,
Я потерял в путях свою страну.
Прилив ушел, и я, как привиденье,
Средь раковин морских иду по дну.

Дно из лучших ностальгических стихотворений Бальмонта, написанных за границей, «Можно жить с закрытыми глазами...»:

Можно жить с закрытыми глазами,
Не желая в мире ничего,
И навек проститься с небесами,
И понять, что все кругом мертво.

Можно жить, безмолвно холодея,
Не считая гаснущих минут,
Как живет осенний лес, редея,
Как мечты поблекшие живут.

Можно все заветное покинуть,
Можно все бесследно разлюбить.
Но нельзя к минувшему остынуть,
Но нельзя о прошлом позабыть!

Актриса Лидия Рындина вспоминала последнюю встречу с Бальмонтом в Париже, которая произвела на неё тягостное впечаление. Она спросила его, что он пишет теперь. Поэт ответил: «Что-то пишу, но это не важно. Бальмонта больше нет».

Я - в стране, что вечно в белое одета,
Предо мной - прямая долгая дорога.
Ни души - в просторах призрачного света,
Не с кем говорить здесь, не с кем, кроме Бога.

Все что было в жизни, снова улыбнется,
Только для другого,- нет, не для меня.
Солнце не вернется, счастье не проснется,
В сердце у меня ни ночи нет, ни дня.

Но еще влачу я этой жизни бремя,
Но еще куда-то тянется дорога.
Я один в просторах, где умолкло время,
Нс с кем говорить мне, не с кем, кроме Бога.

Бальмонт тяжело переживал охлаждение к себе и крушение мечты стать первым поэтом зарубежья. Многие вписывались в атмосферу западного мира, переходили на английский язык, как Набоков. Бальмонт не вписался. Он жил в мире своих колдовских ритмов, фантазий, иллюзий. Он сходил с ума в буквальном смысле этого слова. Ушёл в себя, перестал выступать на вечерах. Старался как можно чаще уезжать в Бретань и целые дни проводил там в одиночестве на берегу океана.

Он бывал счастлив только вдали от всех, наедине с собой, у моря. И писал об этом в стихотворении «Забытый»:

Я в старой, я в седой, в глухой Бретани,
Меж рыбаков, что скудны, как и я.
Но им дается рыбка в океане,
Лишь горечь брызг — морская часть моя.

Отъединен пространствами чужими
Ото всего, что дорого мечте,
Я провожу все дни, как — в сером дыме.
Один. Один. В бесчасьи. На черте.

Он действительно жил там один в бесчасьи. На черте жизни, отчаянья и смерти.
От былой восторженности, экзальтированности не осталось и следа. «Хоть умереть бы!» - пишет он в письме другу. И трудно поверить, что это признание принадлежит тому же Бальмонту, который «в этот мир пришёл, чтоб видеть солнце». Теперь он писал совсем иные стихи.

Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?
Я совсем остываю к мечте.
Дни мои равномерны, жизнь моя однозвучна,
Я застыл на последней черте.

Только шаг остается; только миг быстрокрылый,
И уйду я от бледных людей.
Для чего же я медлю пред раскрытой могилой,
Не спешу в неизвестность скорей?

Я не прежний веселый, полубог вдохновенный,
Я не гений певучей мечты.
Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный,
Я стою у последней черты.

Только миг быстрокрылый, и душа альбатросом
Унесется к неведомой мгле.
Я устал приближаться от вопросов к вопросам.
Я жалею, что жил на Земле.

«Сорвался разум мировой», - писал Бальмонт. И вместе с мировым разумом сорвался разум самого поэта. В начале 1930-х годов он заболел нервной болезнью и провёл больше года в лечебнице. С 1937 года он уже не мог писать — не получались даже письма. Последние пять лет жизни он с женой жил в городке  Нуази-ле-Гран под Парижем, в приюте «Русский дом» - доме призрения для русских, содержимом Кузьминой-Караваевой - матерью Марией.

Бальмонт с женой Еленой. 30-е годы.

Бальмонт скончался 23 декабря 1942 года в возрасте 75 лет от воспаления лёгких, в бедности и заброшенности, после долгого пребывания в клинике, из которой вышел уже полуживым. Перед смертью он сошёл с ума. На похоронах его ни поэтов, ни поклонников не было. Из Парижа на похороны приехали всего несколько человек -- старый русский писатель-эмигрант Борис Зайцев с женой, вдова русско-литовского поэта Юргиса Балтрушайтиса, двое-трое знакомых да дочь Мирра. Через два месяца умерла и жена Елена, тоже от воспаления лёгких. Они были похоронены на местном католическом кладбище.

указатель на кладбище Нуази ле Гран

могила К. Бальмонта и Е. Цветковской

Там высится крест из серого камня, на котором по-французски написано: "Константин Бальмонт, русский поэт".
Кто бы мог подумать, что этот умерший в крайней нищете и забвении человек когда-то был кумиром читающей России, собирая на свои концерты и вечера толпы восторженных слушателей, а его певучие строфы твердили и повторяли по всей стране!
Исповедуясь перед кончиной, Бальмонт произвёл глубокое впечатление на священника своей страстной искренностью и силой покаяния — он считал себя неисправимым грешником, которого нельзя простить.
А между тем его поэзия не раз помогала выжить людям. А. Луначарский читал над гробом ребёнка его «Литургию красоты». А Надежде Тэффи — сестре Мирры Лохвицкой — стихотворение Бальмонта однажды буквально спасло жизнь.

Вот как она сама рассказывает об этом:

                               
Золотая рыбка

«В 1916 году в Московском Малом театре шла моя пьеса "Шарманка Сатаны". Первый акт этой пьесы я закончила стихотворением Бальмонта. Второй акт начала продолжением того же стихотворения - "Золотая рыбка". Уж очень оно мне понравилось. Оно мне нравится и сейчас.

В замке был веселый бал,
Музыканты пели.
Ветерок в саду качал
Легкие качели.

И кружились под луной,
Точно вырезные,
Опьяненные весной,
Бабочки ночные.

Пруд качал в себе звезду,
Гнулись травы гибко,
И мелькала там в пруду
Золотая рыбка.

Хоть не видели ее
Музыканты бала,
Но от рыбки, от нее,
Музыка звучала...

Пьеса была погружена в темное царство провинциального быта, тупого и злого. И эта сказка о рыбке такой милой, легкой душистой струей освежала ее, что не могла не радовать зрителей и не подчеркивать душной атмосферы изображаемой среды.
Бывают стихи хорошие, отличные стихи, но проходят мимо, умирают бесследно. И бывают стихи как будто банальные, но есть в них некая радиоактивность, особая магия. Эти стихи живые. Таковы были некоторые стихи Бальмонта.

* * *
Последние годы своей жизни он сильно хворал. Материальное положение было очень тяжелое. Делали сборы, устроили вечер, чтобы оплатить больничную койку для бедного поэта. На вечере в последнем ряду, забившись в угол, сидела Елена и плакала.
Я декламировала его стихи и рассказывала с эстрады, как когда-то магия этих стихов спасла меня.
Это было в разгар революции. Я ехала ночью в вагоне, битком набитом полуживыми людьми. Они сидели друг на друге, стояли, качаясь как трупы, и лежали вповалку на полу. Они кричали и громко плакали во сне. Меня давил, наваливаясь мне на плечо, страшный старик, с открытым ртом и подкаченными белками глаз. Было душно и смрадно, и сердце мое колотилось и останавливалось. Я чувствовала, что задохнусь, что до утра не дотяну, и закрыла глаза.
И вдруг запелось в душе стихотворение, милое, наивное, детское.

В замке был веселый бал,
Музыканты пели...

Бальмонт!
И вот нет смрадного хрипящего вагона. Звучит музыка, бабочки кружатся, и мелькает в пруду волшебная рыбка.

И от рыбки, от нее,
Музыка звучала...

Прочту и начинаю сначала. Как заклинание.  Милый Бальмонт!
Под утро наш поезд остановился. Страшного старика вытащили синего, неподвижного. Он, кажется, уже умер. А меня спасла магия стиха».

Напоследок ещё несколько фотографий.

памятник Бальмонту в селе Гумнищи, где он родился

улица в селе Шуя, которая теперь носит имя Бальмонта

музей Бальмонта

вид комнаты Бальмонта. Портрет поэта на стене. Платья, которые тогда носили. Мебель той эпохи.

Сейчас Бальмонт не в моде, нынешнее поколение к нему равнодушно. Но думаю, что когда-нибудь этого поэта вновь откроют. Из всего им написанного можно было бы составить том прекрасных стихов, в которых читатель найдёт упоённость жизнью, её весной, цветеньем, радостью бытия, всё то, чего нам так не хватает сегодня. Бальмонт всегда будет дорог всем, кто воспринимает поэзию непосредственно, душой, как высокую музыку слова.

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/243055.html

Начало здесь.

Бальмонт культивировал демонизм своей поэзии, её романтический мятежный дух. И личная жизнь поэта была такой же бурной и страстной, как и его поэзия.
В 1896 году он, не сумев добиться развода с первой женой, по подложному свидетельству вступил в брак с Екатериной Андреевой.

Екатерина Андреева, вторая жена Бальмонта. 1890-е годы.

Она происходила из именитого московского купеческого рода. Это была женщина редкой красоты и такого же редкого душевного благородства.

портрет Е. Андреевой работы М. Сабашниковой

В своей книге «Зелёная змея» Маргарита Сабашникова пишет о ней с большой теплотой и сочувствием.
Сразу после свадьбы супруги уезжают за границу.

Париж начала века кисти Писсаро

В Париже у них рождается дочь Нина. Ниника, как называл её отец.

Е. Андреева с дочкой Ниникой

Бальмонт с женой Екатериной и Ниникой

Бальмонт посвятил Нинике много стихов, даже целую книгу: «Фейные сказки».

Фея сделала находку:
Листик плавал по воде.
Из листка построив лодку,
Фея плавает везде.

Под стеной речного срыва
Показался ей налим,
Он мелькнул пред ней красиво,
И исчез, неуловим.

Дальше больше. Дышут травы
В светлом зеркальце реки.
Целым островом - купавы,
Целым лесом — тростники...

Брюсов тонко подметил неизбывную тоску Бальмонта по той просветлённой непосредственности чувств, по той нераздельной слиянности со всем миром, которая возможна только в детстве: "Его детские, глубоко заложенные в душе верования были даны ему на всю жизнь".

Мне хочется снова дрожащей качели
В той липовой роще, в деревне родной.
Где утром фиалки во мгле голубели,
Где мысли робели так странно весной.

Мне хочется нова быть кротким и нежным,
Быть снова ребёнком, хотя бы в другом,
Но только б упиться бездонным, безбрежным
В раю белоснежном, в раю голубом.

И если любил я безумные ласки,
Я к ним остываю - совсем, навсегда.
Мне нравится вечер, и детские глазки,
И тихие сказки, и снова звезда.

Это утренние, светлые стихи, где всё освещено радостью и мудростью ребёнка. Вот ещё одно, которое называется «Ниника» :

Ты нашла кусочек янтаря,
Он тебе дороже был червонца,
И вскричала, радостью горя:
"Я нашла, смотри, кусочек солнца!"

Затаив желание свое,
Ты вбежала в море прочь от няни
И вскричала: "Море всё мое!"
И была как птица в океане.

Ты взросла, как тополь молодой,
От смолистых капель благовонный,
И пошел, - как путник за звездой, -
За тобой - путем судьбы — влюбленный...

Ниника выросла, вышла замуж.

Её мужем стал художник Лев Бруни.

С 1920 года они жили в Оптиной пустыни, которая стала основной темой живописи Бруни. Он преподавал во Вхутемасе. Потом они переехали в Петербург.
У них было семеро детей. В живых осталось четверо. По профессии они: медик, геолог, два художника. Наиболее известен художник Иван Бруни, начинавший как поэт-переводчик, а после войны проявивший себя как проникновенный пейзажист, выразительный портретист, график, иллюстратор книг.

Иван Бруни умер в 1995 году, немного не дожив до своей выставки в Академии художеств в Москве. А Нина Константиновна умерла летом 1994 года. У неё было 13 внуков и 14 правнуков. А сейчас вы услышите голос самой Ниники, Нины Константиновны Бальмонт, рассказывающей об отце и о своём детстве:

http://rutube.ru/video/262df1b3222dd6ab138dc557c71db93c/

Надо сказать, что и в новом браке жизнь у Бальмонта не ладилась. Он пил, ночами пропадал в кабаках и грязных притонах, дебоширил, его поочерёдно выкидывали из каждого на улицу, откуда он попадал в полицию, и жена со служанкой искали его наутро во всех полицейских участках Парижа.
Вино действовало на Бальмонта как яд. Одна рюмка водки могла изменить его до неузнаваемости. Вино вызывало в нём припадки бешенства, искажало лицо, превращало в зверя — обычно такого тихого, кроткого и деликатного. Его опьянение не походило на опьянение других людей. Оно больше было похоже на безумие. Бальмонт в ярости кидался на людей, начинались драки, выбрасывание предметов из окон. Наутро он уже ничего не помнил. Ужасался и не верил, когда жена в доказательство предъявляла ему разбитую лампу, порванную книгу, сожжённую занавеску. Он искренне ужасался, старался загладить, извинялся, страдал, но побороть свой пагубный порок был не в силах.

Мы так живём, что с нами вечно слава,
Хмельная кровь, безумствующий бред,
И может быть, в том жгучая отрава,
Но слаще той отравы в мире нет.

Бальмонт всегда был в кого-то влюблен. «Любить любовь»,— говорил он. Его успех у женщин даже невозможно объяснить. Его любили женщины с чистыми душами, женщины самоотверженные. И так почти до конца его жизни, не говоря уже о толпах обожательниц, готовых броситься к его ногам. Поэт принимал все эти фимиамы любви как нечто совершенно нормальное и не хотел считаться с возможностью ревности или недовольства.

Я заглянул во столько глаз,
Что позабыл я навсегда,
Когда любил я в первый раз,
И не любил — когда?

Как тот Севильскии Дон Жуан,
Я Вечный Жид, минутный муж.
Я знаю сказки многих стран
И тайну многих душ.

Мгновенья нежной красоты
Соткал я в звездный хоровод.
Но неисчерпанность мечты
Меня зовет—вперед.

Что было раз, то было раз,
Душе любить запрета нет.
Хочу я блеска новых глаз,
Непознанных планет.

Волненье сладостной тоски
Меня уносит вновь и вновь.
И я всегда гляжу в зрачки,
Чтоб в них читать — любовь.

Он был очень влюбчив, и каждый, даже недолговечный  роман Бальмонта был исполнен самой искренней страсти. Таким был нашумевший в литературных кругах его роман с известной поэтессой Миррой Лохвицкой. (В неё же был влюблён и Игорь Северянин, посвятивший ей свою «Страну Миррэлию»). Бальмонт посвящает ей много стихов.

Хороша эта женщина в майском закате,
Шелковистые пряди волос в ветерке,
И горенье желанья в цветах, в аромате,
И далекая песня гребца на реке.

Хороша эта дикая вольная воля;
Протянулась рука, прикоснулась рука,
И сковала двоих — на мгновенье, не боле, —
Та минута любви, что продлится века.

(«Минута»)

Слова любви всегда бессвязны,
Они дрожат, они алмазны,
Как в час предутренний – звезда,
Они журчат, как ключ в пустыне,
С начала мира и доныне,
И будут первыми всегда.

Всегда дробясь, повсюду цельны,
Как свет, как воздух, беспредельны,
Легки, как всплески в тростниках,
Как взмахи птицы опьяненной
В летучем беге, в облаках...

Я буду ждать тебя мучительно,
Я буду ждать тебя года,
Ты манишь сладко-исключительно,
Ты обещаешь навсегда.

Ты вся - безмолвие несчастия,
Случайный свет во мгле земной,
Неизъясненность сладострастия,
Еще не познанного мной...

Мирра Лохвицкая умерла молодой. Но и после её смерти Бальмонту не суждено было стать верным мужем: увлечения сменялись одно другим, носили бурный и открытый характер.

Я лунный луч, я друг влюбленных.
Сменив вечернюю зарю,
Я ночью ласково горю,
Для всех, безумьем озаренных,
Полуживых, неутоленных;
Для всех тоскующих, влюбленных,
Я светом сказочным горю,
И о восторгах полусонных
Невнятной речью говорю.

Мой свет скользит, мой свет змеится,
Но я тебе не изменю,
Когда отдашься ты огню,
Тому огню, что не дымится,
Что в тесной комнате томится,
И все сильней гореть стремится -
Наперекор немому дню.
Тебе, в чьем сердце страсть томится,
Я никогда не изменю.

К середине 1900-х годов в жизнь Бальмонта входит ещё одна женщина, Елена Цветковская.  С ней ему суждено будет прожить до конца своих дней.

Ей было 19. Молчаливая, сдержанная, с оригинальным бледным лицом, необычной внешностью, она влюбилась в Бальмонта со всей силой первой страсти. Она была таким же странным человеком, «лунным существом», как называла её Маргарита Сабашникова.

Елена не упрекала поэта за пьянство, а сама следовала за ним повсюду как тень из одного кабачка в другой и уверяла его, что во всех состояниях он божественен. Изъяснялась она так же, как и Бальмонт, изысканно поэтично. Так же строила фразы, перенимала манеры. Даже писала его почерком. Не было для неё большего счастья, чем видеть, слушать его.
Как-то она в лёгком платье примёрзла к скамейке на бульваре, где ему вздумалось долго сидеть ночью и, вставая, содрала вместе с платьем кожу.
Когда Бальмонту надоедало бродить по городу — Елена вела его к себе в комнату, где тотчас появлялось вино в причудливых бокалах, изысканные фрукты. Поэту это обожание нравилось чрезвычайно.
Елена следовала всюду как тень за семьёй Бальмонта. Поселялась рядом, где бы они ни жили — в Петербурге, в Москве, в Париже. Она знакомилась с их знакомыми, приглашала к себе их друзей, бывала всюду, где бывали они, и постепенно втёрлась в их семью. Сначала под предлогом помощи по уходу за ребёнком, потом уже открыто.

Из воспоминаний Екатерины Андреевой:

«Елена проводила весь день с нами. Мы гуляли и читали вместе, а когда я занималась девочкой, Елена занималась Бальмонтом. Они заходили в рыбацкие кабачки, пили там скверное вино, и всё наше местечко знало и говорило об этом».

Всё это становилось Екатерине в тягость. Елена была моложе её на 15 лет.

Она была с ней почтительна как со старшей, но никакие увещевания на неё не действовали. На все упрёки та отвечала жене, что без Бальмонта она покончит с собой. Бальмонт разрывался между двумя женщинами и искал забвения в вине.

Вскоре Елена объявила, что ждёт ребёнка. Они стали жить на две семьи.
Оставить Екатерину Бальмонт не мог. Елена же настаивала на этом. И тогда в состоянии аффекта он повторил свой давний безумный поступок — выбросился из окна.
Бальмонт сломал ногу -  на этот раз левую. Нога укоротилась и стала, как правая, таким образом ноги сравнялись и Бальмонт перестал хромать. Не было бы счастья — да несчастье помогло.
Он продолжал делить свою жизнь между квартирой семьи, где у него был налаженный быт, и где он только и мог работать и — безалаберным бытом Елены, от которой у него теперь тоже был ребёнок — дочка Мирра. Сам Бальмонт наивно считал, что у его жены так много жизненных сил и хороших друзей, что ей совсем не трудно будет примириться с такой жизнью, тогда как Елена без него не сможет и дня просуществовать и в случае разрыва покончит с собой.
Когда Бальмонт лежал в гипсе, Екатерина навещала его и видела всю нескладицу их жизни, «фантастической», как её называла Елена. Та целыми днями лежала в постели и курила, оживая лишь к вечеру. Тогда она ходила с Бальмонтом туда, «где светло и музыка», то есть в кафе. Елена устраивала дома ужин с вином и Бальмонт до утра читал ей стихи. Всё хозяйство и бытовые тяготы лежали на поэте, чем он никогда раньше не занимался. Работать было некогда. От пьянства уже никто не удерживал.
После рождения девочки жизнь стала невыносимой. Теперь уже Екатерина приезжала и занималась ребёнком, так как Елена сидеть с ним не хотела, предоставляя няньке, которая подмешивала девочке в молоко пива, чтобы та крепче спала. Бальмонт жил на два дома. Днём он приезжал и работал у Екатерины, где были для этого все условия, а вечером уходил к Елене. Доходило до того, что Екатерина покупала Елене материю на платье, потому что та ходила в рваном и все осуждали за это Бальмонта.
Екатерина страдала, но она была очень мудрой и стойкой женщиной, никогда не жаловалась, не подавала виду, прикрывая свои страдания юмором.

Она хотела сохранить для дочки отца, а для самого Бальмонта  возможность работать.

Позже Екатерина Андреева напишет воспоминания о Бальмонте, изданные лишь в 1996 году в московском издательстве имени Сабашниковых.

Пишет она там о Бальмонте не с обидой, не с осуждением, а с большой теплотой и нежностью. Умерла Екатерина Андреева в 1950 году.
Нам сейчас трудно понять характер этих отношений. Тогда это не было чем-то из ряда вон выходящим. Семья втроём была у Вячеслава Иванова, его жены Лидии Зиновьевой-Аннибал и Маргариты Сабашниковой (первой жены М. Волошина), у Маяковского и Бриков, у Бунина, какое-то время жили втроём Ольга Судейкина, её муж Артур Лурье и Ахматова (об этом — в книге М. Кралина «Артур и Анна»). Всё это правда жизни. Из песни слова не выкинешь. Но во всех перечисленных случаях это не было пошлостью и распущенностью, это были сложные запутанные человеческие отношения. Люди мучились, страдали, но старались наименее болезненно разрешить завязавшийся узел, по возможности меньше раня друг друга.
Своё непостоянство и жизнелюбие Бальмонт объяснял тем, что он по крови с материнской стороны — монгольский князь Белый лебедь Золотой Орды,  Коран ему ближе, чем Евангелие.

Помни, сам пророк сказал, бросив луч в мечты:
в этом мире я люблю женщин и цветы.

Бальмонт отличался не только влюбчивостью, но и чудовищной работоспособностью.

Он написал 35 книг стихов, 20 книг прозы и 12 книг переводов. В переводах Бальмонта русский читатель получил целую поэтическую библиотечку мира: Байрон, Блейк, Шелли, Уайльд (Англия), Эдгар По, Уитмен (Америка), Бодлер (Франция), народные песни, Кальдерон, Лопе де Вега (Испания), народные сказания, Мицкевич (Польша), Руставели, народный эпос (Грузия) — всё это его подарки русской литературе. Того, что написал Бальмонт, хватило бы не на одну человеческую жизнь, а на целую литературу небольшого народа.
Бальмонт принадлежал к типу людей, который англичане называют self-help — сделавший сам себя.

За этим стоял подвижнический труд, горы книг на разных языках — ежегодно проглатываемые библиотеки — невероятная эрудиция! Бальмонт читал в подлинниках Сервантеса, Шекспира, Гёте, Ибсена, Руставели, переводил с 30 языков, был знаком с восточной философией, скандинавской мифологией, культурой майя, японскими хокку и танка.

Из письма Бальмонта Екатерине Андреевой:

«Я сижу перед своим огромным письменным столом. Направо  Библия по-русски и по-латински. Требник по-церковнославянски. Летопись Нестора. Сочинения Забелина. Лао-Цзы по-итальянски. Книги по боанике и астрономии. Книги по Египту, Вавилону. Индия, Океания, Блейк, Уитмен и многое. Налево — Пушкин и все новые книги о Пушкине. Баратынский, Фыет, Тютчев и Ломоносов. Русские народные песни. Литовские легенды. Книги о растениях. Книги о кристаллах. Евангелие по-русски, по-гречески, по-грузински, по-майски, по-самоански. Нейне и «Фауст» Гёте в подлиннике».
Вот таков был круг его чтения.
И ещё одна особенность этого уникального человека: всю жизнь Бальмонта одолевала охота к перемене мест. Он был альбатросом в поэзии, скитальцем и путешественником в жизни. Волошин писал о нём: «О, поэт пленительнейших песен, ты опять бежишь на край земли...»

Этот снимок сделан во время одного из таких путешествий. Бальмонт побывал во Франции, Испании, Голландии Англии, Италии, Бельгии, Швейцарии, Мексике, США, Норвегии, Японии, повидал такие экзотические уголки земного шара, как Канарские острова, мыс Доброй Надежды, Австралию, Новую Зеландию, Новую Гвинею, Индию, Индонезийские острова...

За пределы предельного,
К безднам светлой Безбрежности!

В ненасытной мятежности,
В жажде счастия цельного,

Мы, воздушные, летим
И помедлить не хотим.

И едва качаем крыльями.
Все захватим, все возьмем,
Жадным чувством обоймем!

Дерзкими усильями
Устремляясь к высоте,
Дальше, прочь от грани тесной,

Мы домчимся в мир чудесный
К неизвестной красоте!

Послушайте песню А. Дулова на стихи Бальмонта «О тихий Амстердам!..»

Бальмонт путешествовал больше, чем все русские писатели, вместе взятые. Причём это были не просто вояжи, а творческие поездки. Результатом каждой из них неизменно становились новые переводы. Подготовка к любому путешествию начиналась для него с изучения языка.

на даче у И. Шмелёва

Бальмонт знал 16 языков. И всюду он, как и Гумилёв, искал свою Индию духа, духовную родину, землю обетованную. И не находил.

Вдали от берегов Страны Обетованной,
Храня на дне души надежды бледный свет,
Я волны вопрошал, и океан туманный
Угрюмо рокотал и говорил в ответ:

«Забудь о светлых снах. Забудь. Надежды нет,
Ты вверился мечте обманчивой и странной.
Скитайся дни, года, десятки, сотни лет —
Ты не найдешь нигде Страны Обетованной».

М. Цветаева писала: "Изучив 16 языков, говорил и писал он на особом, 17 языке, на "бальмонтовском". Он скитался, чтобы увидеть чужое, новое, но всюду видел только одного себя. И. Эренбург отмечал, что, «исколесив моря и материки, Бальмонт ничего в мире не заметил, кроме своей души». Он был лириком во всём, в каждом своём движении, в каждом замысле. За пределы субъективного мысль его не проникала. Он не осознавал, где он, на каком этаже, какое тысячелетье на дворе. Жил в мире своих фантазий. Об этом интересно вспоминал писатель Борис Зайцев:

«Вот появляется он днем, часа в четыре, с Максом Волошиным (огромная шляпа, широченная лента на пенсне, бархатная куртка -- только что приехал из Парижа. Полон самоновейшими поэтами французскими, посетитель кафе Closerie de Lilas и т. п.). Бальмонт в мажоре, как бы "заявляет", что будет читать стихи. У нас состав прежний -- хозяева и неизменная красавица Люба Рыбакова ("Милой Любе Рыбаковой, вечно юной, вечно новой..." -- в альбом от Бальмонта).
   На этот раз он победоносно-капризен и властен.
   -- Поэт желал бы читать свои произведения не в этой будничности, но среди рощ и пальм Таити или Полинезии.
   -- Но откуда же нам взять рощи и пальмы, Бальмонт?
   Он осматривает нехитрую обстановку нашей столовой.
   -- Мечта поможет нам. За мной!
   И подходит к большому, старому обеденному столу.
   -- Макс, Вера, Люба, Борис, мы расположимся под кровлей этого ветерана, создадим еще лучшие, чем в действительности, пальмы.
   И он ловко нырнул под стол. Волошину было труднее, он и тогда склонен был к тучности, дамы проскочили со смехом, по-детски. Но "Борис" не пошел.
   Вскоре из пальмовой рощи Спасо-Песковского раздались протяжные "нежно-напевные" и "певуче-узывчивые" строфы его стихов.
   Я не запомнил, что он оттуда читал. Но что Я не полез в эти рощи, ОН запомнил.
   Много лет спустя, уже в эмиграции, сказал вдруг мне, с кривой, несколько вызывающей усмешкой, в которой была и обида:
   -- Однако некогда в Спасо-Песковском гордый поляк не пожелал слушать Бальмонта в дебрях Полинезии.
   (Он нередко называл меня поляком, находя нечто польское в облике.)»

Такова была натура Бальмонта. Для него имело значение то, что ни для кого другого значения не имело. Марина Цветаева потом скажет о нём:

"19 лет прошло с нашей первой встречи, и никогда, ни одной минуты я не чувствовала себя в присутствии Бальмонта буднично.В присутствии Бальмонта всегда чувствуешь себя, как в присутствии Высшего. Ибо присутствие Бальмонта есть высокое присутствие".
Бальмонт при всей любви к путешествиям никогда не чувствовал себя там достаточно комфортно. «Бытиё там неполное», - говорил он о чужих странах. Он пишет матери из Рима: «Боже, до чего я соскучился по России. Всё-таки нет ничего лучше тех мест, где вырос, думал, страдал, жил. За границей я чувствую себя на подмостках, среди декораций. А там, вдали, моя родная печальная красота, за которую десяти Италий не возьму».

В мгновенной прорези зарниц,
В крыле перелетевшей птицы,
В чуть слышном шелесте страницы,
В немом лице, склонённом ниц,

В глазке лазурном незабудки,
В весёлом всклике ямщика,
Когда качель саней легка
На свеже-белом первопутке,

В мерцаньи восковой свечи,
Зажжённой трепетной рукою,
В простых словах «Христос с тобою»,
Струящих кроткие лучи,

В глухой ночи́, в зеленоватом
Рассвете, истончившем мрак,
И в петухах, понявших знак,
Чтоб перепеться перекатом,

В лесах, где папоротник, взвив
Свой веер, манит к тайне клада, —
Она одна, другой не надо,
Лишь ей, жар-птицей, дух мой жив.

И все́ пройдя пути морские,
И все́ земные царства дней,
Я слова не найду нежней,
Чем имя звучное: Россия.

После очередного заграничного путешествия в июле 1905 года Бальмонт вернулся в Москву. Революция захватила его. Бальмонт часто выступал на поэтических вечерах, всегда проходивших с огромным успехом. Но не только не скрывал революционных взглядов, но даже бравировал ими. Так, однажды он прочёл на вечере стихотворение «Маленький султан», которое имело эффект разорвавшейся бомбы. Стихотворение якобы о Турции, но слушатели без труда разгадали нехитрую аллегорию. На самом деле имелись в виду события 4 марта 1901 года у Казанского собора в Петербурге (избиение демонстрантов и убийство нескольких студентов), последовавшие за этим репрессии, всё это было известно всей России. «Маленького султана» передавали из рук в руки, заучивали наизусть, переписывали, использовали в политических прокламациях. Всем было ясно, что речь идёт не о турецком султане, а о России и о Николае II-ом. Впервые это стихотворение было опубликовано в Женеве, в сборнике «Песни борьбы». В России оно было распространено в списках. В мае 1901 года «Маленького султана» хотел напечатать Ленин в «Искре». На одном из списков есть примечание, сделанное рукой вождя: «Стихотворение, характеризующее общественное настроение».
Принято говорить о Бальмонте как о лирике, а вместе с тем он вошёл в историю литературы и своими сатирическими произведениями. Вот один из ярких примеров его политической эпиграммы на Николая II-го:

Наш царь – Мукден, наш царь – Цусима,
Наш царь – кровавое пятно,
Зловонье пороха и дыма,
В котором разуму — темно.

Наш царь — убожество слепое,
Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,
Царь — висельник, тем низкий вдвое,
Что обещал, но дать не смел.

Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, час расплаты ждет.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.

Слух о революционных стихах поэта дошёл до революционных кругов, и в 1906 году Бальмонту было предложено покинуть пределы России, на что он ответил отказом (!), ссылаясь на... отсутствие средств. Тогда ему была ассигнована сумма (!) в две тысячи рублей, обеспечившая его отъезд с женой и дочкой в Париж. Позже в 1919 году Николай Гумилёв, рассказывая об этом эпизоде, удивлялся мягкости царского правительства: «Нет, вы подумайте! Теперь бы его за распевание таки песен  к стенке поставили. А тогда только вежливенько попросили уехать, да ещё и снабдили прогонными».
С 1906 года Бальмонт живёт в Париже со своей третьей женой Еленой и дочкой Миррой, названной им так в честь Мирры Лохвицкой.

Бальмонт с женой Еленой

дочка Мирра

По соседству с ними в эмиграции жила писательница Надежда Тэффи (Лохвицкая), младшая сестра Мирры. Потом она напишет великолепный очерк о Бальмонте. Я выбрала из него два небольших отрывка (наиболее смешных).

Ужасная квартира

В эмиграции Бальмонты поселились в маленькой меблированной квартире. Окно в столовой было всегда завешено толстой бурой портьерой, потому что поэт разбил стекло. Вставить новое стекло не имело никакого смысла - оно легко могло снова разбиться. Потому в комнате было всегда темно и холодно.
- Ужасная квартира,- говорили они.- Нет стекла и дует.
В "ужасной квартире" жила с ними их молоденькая дочка Мирра (названная так в память Мирры Лохвицкой, одной из трех признаваемых поэтесс), существо очень оригинальное, часто удивлявшее своими странностями. Как-то в детстве разделась она голая и залезла под стол, и никакими уговорами нельзя было ее оттуда вытащить. Родители решили, что это, вероятно, какая-то болезнь, и позвали доктора.
Доктор, внимательно посмотрев на Елену, спросил:
- Вы, очевидно, ее мать?
- Да.
Еще внимательнее на Бальмонта.
- А вы отец?
- М-м-мда.
Доктор развел руками.
- Ну так чего же вы от нее хотите?

Индульгенция

Ко мне он относился очень неровно. То почему-то дулся, словно ждал от меня какой-то обиды. То был чрезвычайно приветлив и ласков.
- Вы ездили в Виши?
- Да, ездила. Только что вернулась.
- Гоняетесь за уходящей молодостью?
(Это, очевидно, "хочу быть дерзким!".)
- Ах, что вы. Как раз наоборот. Все время ищу благословенную старость.
И вдруг лицо Бальмонта делается беззащитно-детским, и он смеется.
То вдруг восхитился моим стихотворением "Черный корабль" и дал мне за него индульгенцию - отпущение грехов.
- За это стихотворение вы имеете право убить двух человек.
- Неужели двух?- обрадовалась я.- Благодарю вас. Я непременно воспользуюсь.

Бальмонт в России

В 1915 году Бальмонт смог наконец вырваться на родину. И то, что он там увидел после 10-летней разлуки, произвело на него самое тягостное впечатление. У него было такое чувство, что он никуда не уезжал: всё та же темнота, нищета, грязь, - всё, что описывал Салтыков-Щедрин, Гоголь, Глеб Успенский — всё это он снова увидел в России. За 10 лет — никаких перемен. Бальмонт пишет об этом в своём горьком стихотворении «Дурной сон»:

Мне кажется, что я не покидал России
И что не может быть в России перемен.
И голуби в ней есть, и мудрые есть змеи,
И множество волков. И ряд тюремных стен.

Грязь "Ревизора" в ней, весь гоголевский ужас.
И Глеб Успенский жив, и жив Щедрин.
Порой сверкнёт пожар, внезапно обнаружась,
И снова пал к земле земли убогий сын.

Там за окном стоят: «Подайте, погорели!»
У вас нежданный гость - то голубой мундир, -
Учтивый человек, любезный в самом деле,
Из ваших дневников себе устроил пир.

И на сто вёрст идут неправда, тяжба, споры.
На тысячу - пошли обида и беда.
Жужжат напрасные , как мухи, разговоры.
И кровь течёт не в счёт. И слёзы - как вода.

Летом 1915 года Бальмонт отправляется в лекционное турне по России. Путь его лежит через Дербент, Тифлис, Кутаис, Ярославль, Самару, Саратов, Уфу, Пермь, Тюмень, Омск, Екатеринбург, Вологду. 1 ноября 1915 года Бальмонт читал лекцию в Саратове.

"Саратовская публика гораздо привлекательнее московской" 

музыкальное училище, где читал лекцию Бальмонт в 1915 году

Теперь здесь консерватория — самое знаменитое здание Саратова

О своих впечатлениях Бальмонт пишет жене Екатерине Андреевой:

"Я очень-очень обласкан Саратовом. После ярославских глупцов и нижегородских дураков (я был кроток и с теми и с другими) Казань и Саратов - два ярких пятна, два розовых цветника в саду").
А в письме организатору вечера Бальмонта М. Букинику поэт признаётся:

"Те сутки, которые я провёл в Саратове, были для меня настоящим праздником. Я видел людей, которые внимательны, умны и полны искреннего интереса к искусству. Саратовская публика, на мой взгляд, гораздо привлекательнее московской".

К. Бальмонт в кругу читателей

Однако местная пресса новое искусство в лице Бальмонта не жаловала, и о выступлении прославленного поэта в саратовских газетах писали с иронией, переходящей в сарказм:
"Поэт Бальмонт! Как много в этом звуке для сердца декадентского слилось! Действительно... поэт даровитый, способный, и если б он мог освободиться от "вавилонского плена" декадентской чепухи, то мог бы одарить русскую литературу не одним хорошим произведением".
Это цитата из отчёта в "Саратовском листке" о вечере нового искусства в музыкальном училище, одним из участников которого был Бальмонт. Он завершался фразой: "Сбор был огромный". Это свидетельствовало о том, что мнения рецензента и публики существенно различались.

К лекциям К. Д. Бальмонта. Карикатура Натана Альтмана, 1914 год, «Солнце России», 1915 г.

Окончание здесь: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post304998016/

Начало здесь

23 декабря 1942  года умер Константин Бальмонт.

"О, поэт пленительнейших песен..." —   писал М. Волошин об этом поэте .
Вся Россия была влюблена в Бальмонта. Его знали везде, от столичных светских салонов до глухого городка где-нибудь в Могилёвской губернии. Его читали, декламировали и пели  с эстрады, кавалеры нашёптывали его стихи своим дамам, гимназистки переписывали их в тетрадки. Слава его была необычайна. Когда поэт шёл по улице, останавливались трамваи. И. Анненский называл его «королём нашей поэзии». И сам Бальмонт прекрасно сознавал это и знал себе цену.

           Я - тревожный призрак, я - стихийный гений,
  В мире сновидений жить мне суждено,
        Быть среди дыханья сказочных растений, 
         Видеть, как безмолвно спит морское дно...

«Я - стихийный гений», - сказано почти по-северянински, хотя Северянин появился несколько позже. Что-то в их самооценке было схожее.

Я — изысканность русской медлительной речи,
предо мной все другие поэты — предтечи...

Это заявление на многие годы стало своего рода визитной карточкой Бальмонта.

Да, в этих стихах был намеренный вызов и эпатаж, но в общем-то приходится признать эту дерзкую самооценку верной в своей основе. Равных Бальмонту в искусстве стиха тогда в русской литературе не было. Даже такой требовательный и строгий критик, как Брюсов, писал в 1906 году: «В течение десятилетия Бальмонт нераздельно царил над русской поэзией».
Бальмонта часто сравнивали с Брюсовым.

И всегда приходили к выводу, что Бальмонт — истинный, вдохновенный поэт милостью божьей, а Брюсов свои стихи высижывает, вымучивает. Их воспринимали как своеобразных Моцарта и Сальери. Нельзя сказать, чтобы это мнение было безупречно верно. Просто Бальмонта любили, а к Брюсову относились холодно. Бальмонт раньше всех других декадентов добился всеобщего признания и любви.

В чём же было очарование его стихов? Нежные, благоуханные строки, поющие как арфа. В них чувствовалось дуновение потустороннего мира, отголоски ангельского пения.

Заводь спит. Молчит вода зеркальная.
Только там, где дремлют камыши,
Чья-то песня слышится, печальная,
Как последний вздох души.

Это плачет лебедь умирающий,
Он с своим прошедшим говорит,
А на небе вечер догорающий
И горит и не горит...

Его строки звучали магически, завораживали волшебной музыкой ритма:

У Моря ночью, у Моря ночью
Темно и страшно. Хрустит песок.
О, как мне больно у Моря ночью.
Есть где-то счастье. Но путь далек...

Абстрактная мечта, иллюзорные поиски утешения в этом суровом мире, неопределённый призыв к чему-то светлому — всем этим брала, томила и пленяла поэзия Бальмонта.

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою — глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света...

Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный,
Лебедь чистый, лебедь белый!

Но его поэзия могла быть не только сумеречно-меланхоличной, но и яркой, язычески чувственной, вызывающей:

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,
Из сочных гроздий венки свивать.
Хочу упиться роскошным телом,
Хочу одежды с тебя сорвать!

Или:

Она отдалась без упрёка,
она целовала без слов...

И это тоже - Бальмонт. Кто-то поморщится, посетует на недостаток вкуса, и будет прав. Многие стихи Бальмонта сейчас трудно читать без снисходительной улыбки — наивно, претенциозно, слащаво. Но тогда люди бредили этими строчками, упивались ими. Видимо, в них эпоха чувствовала наиболее полное выражение своих настроений.
«Никто не равен ему в его певучей силе», - писал Блок. Бальмонт пьян словами, он хмелеет от их звуковой красоты и гармонии. Он упоённо сплетает их в свои любимые «напевности», нанизывает ожерелье красивых аллитераций, звенит ими, играет — то флейта слышится, то фортепьяно... Зачарованный словами, загипнотизированный их певучей властью, Бальмонт отпускает поводья и отдаётся на волю звука как на волю ветра:

Я вольный ветер, я вечно вею,
волную волны, ласкаю ивы,
в ветвях вздыхаю, вздохнув, немею,
лелею травы, лелею нивы...

В этом смысле Бальмонт продолжает в русской поэзии линию, получившую своё классическое выражение у Фета. Именно о нём Чайковский сказал: «Фет сделал шаг в нашу сторону», то есть в сторону композиторов. О Бальмонте можно сказать то же самое.
 Он называл свои стихи песнопениями.  И  в самом деле, вы только вслушайтесь, какая музыка:

Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.

И чем выше я шёл, тем ясней рисовались,
Тем ясней рисовались очертанья вдали,
И какие-то звуки вдали раздавались,
Вкруг меня раздавались от Небес и Земли...

Бальмонту принадлежит своего рода рекорд: свыше 150 его стихотворений было положено на музыку. Рахманинов, Прокофьев, Стравинский, Глиэр,  Мясковский создали романсы на его стихи.

Альбатрос

Поэзию Бальмонта нельзя назвать биографической. По его стихам почти невозможно проследить или домыслить судьбу поэта, его земную жизнь, как-то воссоздать его человеческий облик. Эти стихи переносят нас в особое измерение, далёкое от обыденности, в мир мечты, не имеющий точек соприкосновения с реальной жизнью.
Марина Цветаева как-то сказала, что если бы ей надо было определить Бальмонта одним словом, то она, не задумываясь, сказала бы о нём одно: «Поэт». Поэт в чистом виде.

Она не сказала бы так ни о Есенине, ни о Мандельштаме, ни даже о Блоке. Ибо в каждом из них, кроме поэта, было ещё что-то. В Бальмонте же, кроме поэта, не было ничего. Он был Поэт, и этим всё было сказано. Даже домашние говорили о нём: «Поэт спит», «поэт вышел за папиросами», и всеми это воспринималось вполне естественно.
Из воспоминаний Н. Тэффи:

"Ни к какому поэту не подходило так стихотворение Бодлера "Альбатрос", как к Бальмонту.
Величественная птица, роскошно раскинув могучие крылья, парит в воздухе.

Весь корабль благоговейно любуется ее божественной красотой.

И вот ее поймали, подрезали крылья, и, смешная, громоздкая, неуклюжая, шагает она по палубе, под хохот и улюлюканье матросов...

Бальмонт был поэт. Всегда поэт. И поэтому о самых простых житейских мелочах говорил с поэтическим пафосом и поэтическими образами. Издателя, не заплатившего обещанного гонорара, он называл "убийцей лебедей". Деньги называл "звенящие возможности".
- Я слишком Бальмонт, чтобы мне отказывать в вине, - говорил он своей жене Елене.
Как-то рассказывая, как кто-то рано к ним пришел, он сказал:
- Елена была еще в своем ночном лике.
"Звенящих возможностей" было мало, поэтому ночной лик выразился в старенькой, застиранной бумазейной кофтенке. И получилось смешно. Так шагал по палубе великолепный Альбатрос.
Но полюбившие его женщины подрезанных крыльев уже не видели. Им эти крылья казались всегда широко раскинутыми, и солнце благословенно сияет над ним. Как мог бы говорить он, чародей-поэт, простым, пошлым языком?
И близкие тоже говорили с ним и о нем превыспренно. Елена никогда не называла его мужем. Она говорила "поэт".
Простая фраза "Муж просит пить" на их языке произносилась, как "Поэт желает утоляться влагой".
 Это было с их стороны искренно и диктовалось самой глубокой и восторженной любовью.  Так любящие матери говорят с ребенком на "его" языке. "Бобо" - вместо больно, "баиньки" - вместо спать, "бяка" - вместо «плохой».  Обычного языка простых смертных Бальмонт просто не воспринимал".

Жизнь проходит — вечен сон.
Хорошо мне — я влюблён.
Жизнь проходит — сказка нет.
Хорошо мне — я поэт.

Актриса Лидия Рындина вспоминала, как однажды она встретила Бальмонта на улице.

Лидия Рындина, звезда немого кино

Он шёл по мостовой с корзиночкой фиалок и раскидывал их на пути. Увидев её, смутился:
- Не смейся. Благовещенье, праздник весны, а видишь, какая скверность вокруг.
Он хотел забросать всю окружающую грязь фиалками. Он был поэтом и в жизни. То, что принималось людьми за чудачество, позёрство, актёрство, было для него органично, было его природой.
«Пока не требует поэта...» Бальмонта Аполлон всегда требовал, и он никогда не был «погружён в заботы суетного света». И «меж детей ничтожных мира» Бальмонт не только не был «ничтожней всех», но вообще меж ними не был и таковых не знал. Он, казалось, был незнаком с буднями жизни.
Цветаева пишет в «Слове о Бальмонте», что он всегда помогал ей, когда та нуждалась. При этом говорил: «Марина, я принёс тебе монету». Деньги для него были лишь монетой, до их цифрового обозначения он не снисходил. Бальмонт был выше всей этой презренной прозы.
«Бальмонт всегда отдавал мне последнее, - пишет Марина. - Не только мне — всем. Последнюю трубку, корку, полено, спичку. И не от жалости, а от великодушия. Поэт не может не дать. Но гораздо меньше он умел брать».
Парируя обвинения Бальмонта в высокопарности, Цветаева восклицала: «Да, он высокопарен в первородном смысле слова, он парит в высотах и не желает спускаться».
Бальмонт не жил, а, казалось, парил над землёй. И над его музой были не властны законы притяжения.

Если к пропасти приду я,
заглядевшись на звезду,
буду падать, не жалея,
что на камни упаду.

Подобно альбатросу с подрезанными крыльями, Бальмонт вне поэзии, при столкновении с реальной жизнью бывал на редкость беспомощным, смешным и нелепым. С ним часто случались комичные, забавные, курьёзные истории. Так, однажды в деревне он вдруг полез на сосну — прочитать всем ветрам свой лепестковый стих. Вскарабкавшись до вершины, сорвался, зацепившись за сук, повис вниз головой, взывая о помощи. За ним лазали и с опасностью для жизни спустили.
В другой раз Бальмонт, взволнованный отражением месяца в воде, ринулся за ним в волны. Он шёл за ним сначала по щиколотку, потом по колено, потом по грудь в воде, причём был в пальто, в шляпе и с тростью. Его стали звать, испугавшись за него, и тогда поэт, очнувшись, вернулся. Без месяца.

Господь, внемли, я плачу, я тоскую,
Тебе молюсь в вечерней мгле.
Зачем Ты даровал мне душу неземную
и приковал меня к земле?

Это был вечный крик его души.

«Почему я, такой нежный, должен все это видеть?»

Брюсов находил объяснение и оправдание житейскому поведению Бальмонта в самой природе его поэзии: «Бальмонт переживает жизнь как поэт, и как только поэты могут её переживать, как дано это им одним: находя в каждой минуте всю полноту жизни. Поэтому его нельзя мерить общим аршином».
А Горький говорил о нём: «Дьявольски интересен и талантлив это неврастеник».
Бальмонт был не от мира сего. Мечтал: «Я хотел бы уехать туда, где изумительные цветы и упоительные волны океана, туда, где можно забыть, что человек — грубое и свирепое животное». Но куда же от этого уедешь?

Я когда-то был сыном Земли,
Для меня маргаритки цвели,
Я во всём был похож на других,
Был в цепях заблуждений людских.

Но, земную печаль разлюбив,
Разлучён я с колосьями нив,
Я ушёл от родимой межи,
За пределы — и правды, и лжи.

И в душе не возникнет упрёк,
Я постиг в мимолётном намёк,
Я услышал таинственный зов,
Бесконечность немых голосов.

Мне открылось, что Времени нет,
Что недвижны узоры планет,
Что Бессмертие к Смерти ведёт,
Что за Смертью Бессмертие ждёт.

Известен рассказ Ахматовой, как на петербургской вечеринке Константин Бальмонт, наблюдая танцующую молодежь, азартно исполнявшую аргентинское танго, считавшееся тогда неприличным танцем, вздохнул: «Ну почему я, такой нежный, должен все это видеть?»
Эта фраза потом стала классической, вошла в обиход Ахматовой, и она по разным поводам часто её произносила. (Должна сказать, что и в нашей семье она теперь в ходу. Наш зомбо-ящик нередко даёт повод вспомнить этот беспомощно-наивный бальмонтовский возглас). Воспринимается она обычно в комическом ключе, хотя понять, конечно, поэта можно. Как он, такой тонкий, с нежной ранимой душой, с изысканными чувствами, должен был воспринимать этот жестокий безумный мир, что он мог противопоставить повседневной людской пошлости?

Мне странно видеть лицо людское,
Я вижу взоры существ иных,
Со мною ветер, и всё морское,
Всё то, что чуждо для дум земных...

Это была самозащита, попытка абстрагироваться от суеты сует, уйти в себя, в свой возвышенный мир.

Со мною тени, за мною тени,
Я слышу сказку морских глубин,
Я царь над царством живых видений,
Всегда свободный, всегда один.

Я слышу бурю, удары грома,
Пожары молний горят вдали,
Я вижу Остров, где всё знакомо,
Где я — владыка моей земли.

В душе холодной мечты безмолвны,
Я слышу сердцем полёт времён,
Со мною волны, за мною волны,
Я вижу вечный — всё тот же — Сон.

Харизма

У Бальмонта была благородная внешность: волевое лицо с решительным подбородком и высоким лбом, рыжая заострённая бородка, зелёные глаза, густая золотистая копна волос — он их красил.

Его писали лучшие художники того времени. Вот портрет работы Модеста Дурнова, сделанный гуашью в Париже. В нём подчёркнут трагизм судьбы и личности поэта.

А этот портрет сделан художником Н. П. Ульяновым:

Вот портрет кисти В. Серова 1905 года:

Здесь в лице Бальмонта нечто демоническое. Выдающаяся вперёд челюсть придаёт ему что-то нервное, жестокое, напоминающее Ивана Грозного. При этом он всегда носил цветок в петлице.

Портрет работы М. Сабашниковой:

Здесь акцент на романтических, аристократических чертах его облика.

Это набросок Л. Пастернака:

Рис. М. Волошина

В каждом из этих портретов отражена какая-то грань многогранной личности поэта.

 Бальмонт очень нравился женщинам.

А. Белый писал, что когда Бальмонт выступал, он весь бывал обвешан дамами, точно бухарец, надевший 12 халатов: халат на халат. Вот эпизод, рассказанный Н. Тэффи:

«Его ждали, готовились к встрече, и он пришел.
Он вошел, высоко подняв лоб, словно нес златой венец славы. Шея его была дважды обвернута черным, каким-то лермонтовским галстуком, какого никто не носит. Рысьи глаза, длинные, рыжеватые волосы. За ним его верная тень, его Елена, существо маленькое, худенькое, темноликое, живущее только крепким чаем и любовью к поэту.
Его встретили, его окружили, его усадили, ему читали стихи. Сейчас образовался истерический круг почитательниц - "жен мироносиц".
- Хотите, я сейчас брошусь из окна? Хотите? Только скажите - и я сейчас же брошусь,- повторяла молниеносно влюбившаяся в него дама.
Обезумев от любви к поэту, она забыла, что "Бродячая собака" находится в подвале и из окна никак нельзя выброситься. Можно было бы только вылезти и то с трудом и без всякой опасности для жизни.
Бальмонт отвечал презрительно:

- Не стоит того. Здесь недостаточно высоко.- Он, по-видимому, тоже не сознавал, что сидит в подвале».

Происхождение

Родился Константин Дмитриевич Бальмонт 15 июня 1867 года в селе Гумнищи Шуйского уезда под городом Шуя Владимирской области.

Вот улица, где он жил, которая теперь носит его имя.

Дом, где родился и жил Бальмонт .

Детство его протекало в родовом имении, в тесном общении с природой.
Природа  Шуйских мест очень красивая, нашедшая позже отражение в стихах поэта.

Есть в русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаенной печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора,-
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далёко-далёко.
Во всем утомленье - глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада,-
Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,
И сделали ей незаслуженно больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.

комната Бальмонтов

Предки его были выходцами не то из Скандинавии, не то из Шотландии. Это были моряки, переселившиеся в Россию. Прадед Бальмонта был херсонским помещиком и носил фамилию Баламут. (Фамилия, распространённая на Украине). По одной из версий, прадед отца Бальмонта Ян Балмутис переселился на Херсонщину из Литвы, украинизировав литовскую фамилию. Как Баламут потом трансформировалась в Бальмонт, установить не удалось. Потом кто-то переделал её на французский манер, с ударением на последнем слоге. Неясность происхождения породила путаницу в ударении, которое не подлежит грамматической регламентации. Сам Бальмонт считал, что правильнее произносить её с ударением на первом слоге, тем более, что фамилия эта литовская. Но потом из-за каприза одной женщины он стал произносить её с ударением на последнем слоге, поскольку ей так больше нравилось. Традиция закрепила это ударение, и так он и вошёл в историю поэзии, всё из-за того же каприза, Бальмонтом. И сам поэт, и его окружение называло его именно так.

Первые книги

В 1890 году Бальмонт выпустил свою первую книгу «Сборник стихотворений». Первые его стихи — это, в основном, перепевы Надсона и эпигонов некрасовской школы. Этот сборник не принёс ему успеха. Бальмонт уничтожил почти весь его тираж. Однако и в тех ещё неумелых и слабых подражательных вещах встречались стихи пронзительной силы и глубины. Например, как это:

Уходит светлый май. Мой небосклон темнеет.
Пять быстрых лет пройдет, - мне минет тридцать лет.                                                     
Замолкнут соловьи, и холодом повеет,
И ясных вешних дней навек угаснет свет.

И в свой черед придут дни, полные скитаний,
Дни, полные тоски, сомнений и борьбы,
Когда заноет грудь под тяжестью страданий,
Когда познаю гнет властительной судьбы.

И что мне жизнь сулит? К какой отраде манит?
Быть может, даст любовь и счастие? О нет!
Она во всем солжет, она во всем обманет,
И поведет меня путем тернистых бед.

И тем путем идя, быть может, падать стану,
Утрачу всех друзей, моей душе родных,
И, - что всего страшней, - быть может, перестану
Я верить в честь свою и в правду слов своих.

Пусть так. Но я пойду вперед без колебанья -
И в знойный день, и в ночь, и в холод, и в грозу:
Хочу я усладить хоть чье-нибудь страданье,
Хочу я отереть хотя одну слезу!

Бальмонт в молодости

Следующая книга Бальмонта «Под северным небом» (1894) имеет эпиграфом строки из Ленау: «Вне страдания божественное недостижимо». И в этом суть этой книги. Поэт возвеличивает,  поэтизирует страдание:

Одна есть в мире красота -
любви, печали, отреченья
и добровольного мученья
за нас распятого Христа.

Мир — это тюрьма, пустыня, болото, пещера, тьма, где человек обречён на страдания:

В пещере угрюмой, под сводами скал,
Где светоч дневной никогда не сверкал,
Иду я на ощупь, не видно ни зги,
И гулко во тьме отдаются шаги.

И кто-то со мною как будто идет,
Ведет в лабиринте вперед и вперед.
И, вскрикнув, я слышу, как тотчас вокруг
Ответный, стократный разносится звук.

Скользя по уступам, иду без конца,
Невольно мне чудится очерк лица,
Невольно хочу я кого-то обнять,
Кого, - не могу и не смею понять.

Но тщетно безумной томлюсь я тоской -
Лишь голые камни хватаю рукой,
Лишь чувствую сырость на влажной стене,
И ужас вливается в сердце ко мне.

"Кто шепчет?" - кричу я. "Ты друг мне? Приди!"
И голос гремит и хохочет: "Иди!"
И в страхе кричу я: "Скажи мне, куда?"
И с хохотом голос гремит: "Никуда!"

Бесплодно скитанье в пустыне земной,
Близнец мой, страданье, повсюду со мной.
Где выход, не знаю,- в пещере темно,
Все слито в одно роковое звено.

(«В пещере»)

И в этой безысходной тьме у поэта возникают утешительные иллюзии. Он ищет спасения в мечтах.

Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Мое единое отечество —
Моя пустынная душа.

Ожиданьем утомлённый, одинокий, оскорблённый,
Над пустыней полусонной умирающих морей,
Непохож на человека, я блуждаю век от века,
Век от века вижу волны, вижу брызги янтарей.

Ускользающая пена… Поминутная измена…
Жажда вырваться из плена, вновь изведать гнёт оков.
И в туманности далёкой, оскорблённый, одинокий,
Ищет гений светлоокий неизвестных берегов.

Кто услышал тайный ропот Вечности,
Для того беззвучен мир земной, —
Чья душа коснулась бесконечности,
Тот навек проникся тишиной.

Перед ним виденья сокровенные,
Вкруг него безбрежность светлых снов,
Легче тучек, тихие, мгновенные,
Легче грёзы, музыка без слов.

Он не будет жаждать избавления,
Он его нашёл на дне души, —
Это в Море час успокоения,
Это парус, дремлющий в тиши.

Я не знаю мудрости, годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
И зову мечтателей... Вас я не зову!

Слова смолкали на устах,
Мелькал смычок, рыдала скрипка,
И возникала в двух сердцах
Безумно-светлая ошибка.

И взоры жадные слились
В мечте, которой нет названья,
И нитью зыбкою сплелись,
Томясь, и не страшась признанья.

Среди толпы, среди огней
Любовь росла и возрастала,
И скрипка, точно слившись с ней,
Дрожала, пела, и рыдала.

Стихи Бальмонта так обаятельны, легки, гармоничны, что о нём отзывались как о «поэте весны», «поэте с утренней душой». Однако такая оценка не соответствует по крайней мере первым его четырём книгам. В них преобладали мрачные мотивы, призывы смерти, что было типично для символистов.

Я устал. Весна поблекла.
С Небом порван мой завет.
Тридцать лет моих я прожил.
Больше молодости нет.

Я в бесцельности блуждаю,
в беспредельности грущу,
И, утратив счет ошибкам,
больше Бога не ищу.

Я хотел от сердца к Небу
перебросить светлый мост, —
Сердце прокляло созвездья,
сердце хочет лучших звезд.

Что же мне еще осталось?
С каждым шагом холодеть?
И на все, что просит счастья,
с безучастием глядеть?

О, последняя надежда,
свет измученной души,
Смерть, услада всех страданий,
Смерть, я жду тебя, спеши!

Самоубийство

Помимо эстетики символистов, болезненное состояние души поэта усугублялось тем, что он переживал в этот период мучительную личную драму. В 22 года Бальмонт женился на Ларисе Гарелиной, красавице боттичелевского типа, оказавшейся ревнивой неврастеничкой, пьющей, с тяжёлой наследственностью от родителей-алкоголиков.

Это выяснилось уже во время свадебного путешествия. По словам Бальмонта, жена показала ему любовь «в демоническом лике, даже в дьявольском». Именно она пристрастила его к вину.

Мне стыдно плоскости печальных приключений,
Вселенной жаждал я, а мой вампирный гений
Был просто женщиной, познавшей лишь одно,
Красивой женщиной, привыкшей пить вино.

Она так медленно раскидывала сети,
Мы веселились с ней, мы были с ней как дети,
Пронизан солнцем был ласкающий туман,
И я на шее вдруг почувствовал аркан.

И пьянство дикое, чумной порок России,
С непобедимостью властительной стихии,
Меня низринуло с лазурной высоты
В провалы низости, тоски, и нищеты. 

Наследственность сказалась и на детях. Их первый ребёнок умер от воспаления мозга, второй — в юности — от душевной болезни.
Семейные неурядицы с их семейными сценами, бытовая неустроенность привели к тому, что 13 марта 1890 года Бальмонт, прочитав накануне «Крейцерову сонату» Л. Толстого, ходившую тогда по рукам в списках, решил покончить с собой и выбросился из окна 3 этажа на мощёный булыжный двор. Весь год Бальмонт провёл в постели, переломав руки и ноги. Этот случай он потом описал в рассказе «13 марта», - день, обозначенный в заглавии, был днём самоубийства.
«Когда, весь изломанный и разбитый, я лежал, - вспоминал Бальмонт, - очнувшись на холодной весенней земле, я увидел небо безгранично далёким и недоступным.

Я понял в те минуты, что моя ошибка — двойная, что жизнь бесконечна». Этот эпизод стал его небом Аустерлица, прозрением, в корне изменившим его взгляды на жизнь. Он описал это в своём стихотворении «Воскресший»:

Полуизломанный, разбитый,
С окровавленной головой,
Очнулся я на мостовой,
Лучами яркими облитой.

Зачем я бросился в окно?
Ценою страшного паденья
Хотел купить освобожденье
От уз, наскучивших давно.

Хотел убить змею печали,
Забыть позор погибших дней...
Но пять воздушных саженей
Моих надежд не оправдали.

И вдруг открылось мне тогда,
Что все, что сделал я, - преступно.
И было Небо недоступно,
И высоко, как никогда.

В себе унизив человека,
Я от своей ушел стези,
И вот лежал теперь в грязи,
Полурастоптанный калека.

И сквозь столичный шум и гул,
Сквозь этот грохот безучастный
Ко мне донесся звук неясный:
Знакомый дух ко мне прильнул.

И смутный шепот, замирая,
Вздыхал чуть слышно надо мной,
И был тот шепот - звук родной
Давно утраченного рая:

"Ты не исполнил свой предел,
Ты захотел успокоенья,
Но нужно заслужить забвенье
Самозабвеньем чистых дел.

Умри, когда отдашь ты жизни
Все то, что жизнь тебе дала,
Иди сквозь мрак земного зла,
К небесной радостной отчизне.

Ты обманулся сам в себе
И в той, что льет теперь рыданья, -
Но это мелкие страданья.
Забудь. Служи иной судьбе.

Душой отзывною страдая,
Страдай за мир, живи с людьми
И после - мой венец прими"...
Так говорила тень святая.

То Смерть - владычица была,
Она явилась на мгновенье,
Дала мне жизни откровенье
И прочь - до времени - ушла.

И новый, лучший день, алея,
Зажегся для меня во мгле.
И, прикоснувшися к земле,
Я встал с могуществом Антея.

После падения Бальмонт стал слегка прихрамывать, что, по его мнению, роднило его с Байроном. Поэтому он даже подчёркивал свою хромоту. Впрочем, в его хромоту мало кто верил, ибо он прихрамывал то справа, то слева, а когда хорошенько выпивал, что с ним случалось постоянно, переставал хромать совершенно.
Излечившись физически, Бальмонт излечился и духовно, он чувствовал теперь, что никто больше не властен над его душой, кроме творческой мечты. В одном из стихотворений он скажет: «Мою мечту страданья пробудили». Именно с этого времени начинается буйный расцвет творчества Бальмонта, его славы.

Быть как солнце

В 1903 году выходят его сборники «Будем как солнце» и «Только любовь». Уже названия этих книг говорят о бурном всплеске жизнелюбия поэта. «Мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить», - эти его строчки можно было бы поставить эпиграфом к ним, таково было теперь его кредо. Бальмонт обращается с призывом к людям: «Будем как солнце!» Желание непомерное. Но непомерность желаний — это и есть поэт Константин Бальмонт.

Будем как Солнце! Забудем о том,
Кто нас ведет по пути золотому,
Будем лишь помнить, что вечно к иному,
К новому, к сильному, к доброму, к злому,
Ярко стремимся мы в сне золотом.
Будем молиться всегда неземному,
В нашем хотеньи земном!

Это осанна свободе, любви, радости жизни, каждому её мгновению. К книге взят эпиграф из Анаксагора: «Я в этот мир пришёл, чтоб видеть солнце!», ставший и первой строкой сборника.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце
            И синий кругозор.
Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце
            И выси гор.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть море
            И пышный цвет долин.
Я заключил миры в едином взоре.
            Я властелин.

Я победил холодное забвенье,
             Создав мечту мою.
Я каждый миг исполнен откровенья,
             Всегда пою.

Мою мечту страданья пробудили,
              Но я любим за то.
Кто равен мне в моей певучей силе?
              Никто, никто.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце,
              А если день погас,
Я буду петь... Я буду петь о Солнце
              В предсмертный час!

Тема солнца — в его победе над тьмой прошла через всё творчество Бальмонта. Книга «Будем как солнце» после её выхода воспринималась как революционная. Во время забастовок заглавие этого сборника брали в качестве революционных призывов, лозунгов. Он стал символом независимости и свободы.
Образ солнца стал знаком раздела и среди самих поэтов, которые разделились на два лагеря. Одни были за, то есть приветствовали солнечность поэзии, другие — против. За — заодно с Бальмонтом был Андрей Белый: «За солнцем, за солнцем, свободу любя, умчимся в простор голубой...»

Его сборник «Золото в лазури» был посвящён Бальмонту.
За — был Николай Гумилёв, который в ранней юности испытал несомненное влияние творчества Бальмонта. И писал:

Гордый Бальмонт сладкозвучный созидал на диво миру
Из стихов своих блестящих разноцветные ковры.
Он вплетал в них радость солнца, блеск планетного эфира,
И любовь, и поцелуи - эти знойные миры...

А против была Зинаида Гиппиус и поэты, близкие её кругу. Гиппиус назвала свои терцины полемически: «Не будем как солнце!»

И в зрелые годы Бальмонт ценил и культивировал всю ту же непомерность, резкие пламенные тона: «Я хочу горящих зданий, я хочу кричащих бурь!» Его следующий сборник так и назывался: «Горящие здания».

Я спросил у свободного ветра,
Что мне сделать, чтоб быть молодым.
Мне ответил играющий ветер:
«Будь воздушным, как ветер, как дым!»

Я спросил у могучего моря,
В чем великий завет бытия.
Мне ответило звучное море:
«Будь всегда полнозвучным, как я!»

Я спросил у высокого солнца,
Как мне вспыхнуть светлее зари.
Ничего не ответило солнце,
Но душа услыхала: «Гори!»

(«Завет бытия»)

Бальмонт декларировал стихийность творчества, полную свободу творца, детскую отрешённость от правил и предписаний. Мера поэта — безмерность. Мысль поэта — безумие. Здесь он близок Цветаевой - «с этой безмерностью в мире мер».

Продолжение здесь: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post304988567/

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/242676.html

 Рисунки Duane Bryers

Очаровательная толстушка Хильда

Пышечка нравится всем, кто на неё взглянет хоть раз.

Прямо с одесского привоза

Миниатюры Аркадия Хайта "Избранные страницы"

Если есть на земле рай для юмористов, так это одесский привоз. Это настоящий Клондайк, золотая жила веселья. Здесь ничего не надо придумывать, надо только ходить по торговым рядам и записывать. И за покупателями, и за продавцами, поскольку здесь все одинаково остроумны. Тут никто не скажет слова просто так. Даже на самый простой вопрос ответ всегда будет необычный:
 
- Тарас Петрович, как дела, как живете?
- Живу как моль: один костюм уже проел, теперь взялся за второй.
- А вы, Григорий Матвеич, как живете?
- Как я живу? Как арбуз: пузо растет, а хвостик сохнет.

 Так давайте не будем терять времени, пройдемся вместе по этим торговым рядам, где грудами лежат розовые шматы сала, пузатые баклажаны, которые каждый уважающий себя одессит называет только «синенькие» и особые одесские помидоры, пахнущие солнцем и горьким степным ветром. Пройдемся и послушаем, что сегодня говорят на одесском привозе.

В Большом театре Сергей Яковлевич нередко выступал на сцене, когда за пультом стоял Борис Эммануилович Хайкин. Вот что говорил дирижер о своем партнере «Я встречался и выступал со многими выдающимися артистами разных поколений. Но среди них есть только один, которого я особенно люблю, — и не только как товарища по искусству, но, прежде всего, как артиста, озаряющего счастьем!

Читать далее

Работы Мэрилин Сандерлэнд)

Мэрилин Сандерлэнд - это американская художница из Колумбии. Каждая её работа — это произведение искусства. Цветы, живописные горные пейзажи, листва, природа, которая окружает художницу — всё это чудесным образом воплощается ею на обычном, выращенном на грядке овоще - тыкве. Такой, казалось бы, простой овощ, может стать прекрасным холстом для истинного художника-мастера своего дела!

Парк Шеффилд известен как ландшафтный парк 18 века, замаскированный посадками 20 века, находящимся в Соединенном королевстве, в Южном Сасексе. Он задуман как энергичная композиция, состоящая, главным образом, из деревьев и больших кустарников, высаженных в большом количестве для создания мест, увеличивающих масштаб и великолепие владения.

Парк Шеффилд (означает “участок для выпаса овец”) упоминается в старинных судебных книгах. В августе 1538 года Томас Говард, третий герцог Норфолкский, принимал здесь Генриха VIII. К 1700 году Олений Парк был частично формализован лордом Де Ла Ворром, который высадил аллеи деревьев, лучами расходящиеся от здания и расчистил участки для лужаек.

В 1796 году парк был продан Джону Холройду, который в 1781 году получил титул барона Шеффилда

Roma, Italia XLI.

21 марта во всем мире отмечался День поэзии, и это отличный повод вспомнить о наших любимых авторах и их творчестве. Ведь даже о тех поэтах, чьи стихи мы помним со школьной скамьи, можно узнать много нового.

Читать далее

Семисерийный фильм режиссера Алоиза Бренча 1981 года не только первый сериал в истории Латвии, это и первый не запрещенный фильм о неоднозначной судьбе латышского народа, о ссылках в Сибирь. Тем не менее, отношение к сериалу «Долгая дорога в дюнах» противоречиво, возможно, по той причине, что фильм был создан по заказу «центра» и претерпел значительную цензуру, в результате чего Сибирь в фильме скорее напоминает курорт, чем место ссылки.  Читать далее

Актриса Лариса Пашкова всю жизнь прослужила в театре имени Вахтангова. Как и ее старшая сестра – Галина. Обе они составили славу театра, играли много и плодотворно, были талантливы и востребованы.  Но однажды с Ларисой случилась беда: она попала в автокатастрофу, долго и серьезно болела, перенесла несколько операций. В результате одна ее нога осталась короче другой,а что такое хромая актриса в театре? Лариса Алексеевна , правда, преподавала в щукинском училище, занималась дубляжом. Это ее голосом говорит Джульетта Мазина в фильме «Ночи Кабирии». Голос Пашковой так понравился Мазине, что она прислала ей в подарок свой портрет в подписью. Но для актрисы, всю жизнь посвятившей себя сцене, оказать вне ее было катастрофой. Она предложила руководству театра поставить спектакль «Западня» Золя, где сыграла хромую Жервезу. Но таких ролей для актрисы больше не было… Читать далее