Цитата сообщения Наталия_Кравченко

 

Начало здесь.

 

Бальмонт культивировал демонизм своей поэзии, её романтический мятежный дух. И личная жизнь поэта была такой же бурной и страстной, как и его поэзия.
В 1896 году он, не сумев добиться развода с первой женой, по подложному свидетельству вступил в брак с Екатериной Андреевой.

 

Екатерина Андреева, вторая жена Бальмонта. 1890-е годы.

 

 

Она происходила из именитого московского купеческого рода. Это была женщина редкой красоты и такого же редкого душевного благородства.

 

 

портрет Е. Андреевой работы М. Сабашниковой

 

 

В своей книге «Зелёная змея» Маргарита Сабашникова пишет о ней с большой теплотой и сочувствием.
Сразу после свадьбы супруги уезжают за границу.

 

Париж начала века кисти Писсаро

 

 

В Париже у них рождается дочь Нина. Ниника, как называл её отец.

 

Е. Андреева с дочкой Ниникой

 

Бальмонт с женой Екатериной и Ниникой

 

 

Бальмонт посвятил Нинике много стихов, даже целую книгу: «Фейные сказки».

 

 

Фея сделала находку:
Листик плавал по воде.
Из листка построив лодку,
Фея плавает везде.

 

Под стеной речного срыва
Показался ей налим,
Он мелькнул пред ней красиво,
И исчез, неуловим.

 

Дальше больше. Дышут травы
В светлом зеркальце реки.
Целым островом - купавы,
Целым лесом — тростники...

 

 

Брюсов тонко подметил неизбывную тоску Бальмонта по той просветлённой непосредственности чувств, по той нераздельной слиянности со всем миром, которая возможна только в детстве: "Его детские, глубоко заложенные в душе верования были даны ему на всю жизнь".

 

Мне хочется снова дрожащей качели
В той липовой роще, в деревне родной.
Где утром фиалки во мгле голубели,
Где мысли робели так странно весной.

Мне хочется нова быть кротким и нежным,
Быть снова ребёнком, хотя бы в другом,
Но только б упиться бездонным, безбрежным
В раю белоснежном, в раю голубом.

И если любил я безумные ласки,
Я к ним остываю - совсем, навсегда.
Мне нравится вечер, и детские глазки,
И тихие сказки, и снова звезда.

 

Это утренние, светлые стихи, где всё освещено радостью и мудростью ребёнка. Вот ещё одно, которое называется «Ниника» :

 

 

Ты нашла кусочек янтаря,
Он тебе дороже был червонца,
И вскричала, радостью горя:
"Я нашла, смотри, кусочек солнца!"

 

Затаив желание свое,
Ты вбежала в море прочь от няни
И вскричала: "Море всё мое!"
И была как птица в океане.

 

Ты взросла, как тополь молодой,
От смолистых капель благовонный,
И пошел, - как путник за звездой, -
За тобой - путем судьбы — влюбленный...

 

Ниника выросла, вышла замуж.

 

 

 

Её мужем стал художник Лев Бруни.

 

 

 

С 1920 года они жили в Оптиной пустыни, которая стала основной темой живописи Бруни. Он преподавал во Вхутемасе. Потом они переехали в Петербург.
У них было семеро детей. В живых осталось четверо. По профессии они: медик, геолог, два художника. Наиболее известен художник Иван Бруни, начинавший как поэт-переводчик, а после войны проявивший себя как проникновенный пейзажист, выразительный портретист, график, иллюстратор книг.

 

 

 

Иван Бруни умер в 1995 году, немного не дожив до своей выставки в Академии художеств в Москве. А Нина Константиновна умерла летом 1994 года. У неё было 13 внуков и 14 правнуков. А сейчас вы услышите голос самой Ниники, Нины Константиновны Бальмонт, рассказывающей об отце и о своём детстве:

 

 

http://rutube.ru/video/262df1b3222dd6ab138dc557c71db93c/

 

 

Надо сказать, что и в новом браке жизнь у Бальмонта не ладилась. Он пил, ночами пропадал в кабаках и грязных притонах, дебоширил, его поочерёдно выкидывали из каждого на улицу, откуда он попадал в полицию, и жена со служанкой искали его наутро во всех полицейских участках Парижа.
Вино действовало на Бальмонта как яд. Одна рюмка водки могла изменить его до неузнаваемости. Вино вызывало в нём припадки бешенства, искажало лицо, превращало в зверя — обычно такого тихого, кроткого и деликатного. Его опьянение не походило на опьянение других людей. Оно больше было похоже на безумие. Бальмонт в ярости кидался на людей, начинались драки, выбрасывание предметов из окон. Наутро он уже ничего не помнил. Ужасался и не верил, когда жена в доказательство предъявляла ему разбитую лампу, порванную книгу, сожжённую занавеску. Он искренне ужасался, старался загладить, извинялся, страдал, но побороть свой пагубный порок был не в силах.

 

Мы так живём, что с нами вечно слава,
Хмельная кровь, безумствующий бред,
И может быть, в том жгучая отрава,
Но слаще той отравы в мире нет.

 

 

Бальмонт всегда был в кого-то влюблен. «Любить любовь»,— говорил он. Его успех у женщин даже невозможно объяснить. Его любили женщины с чистыми душами, женщины самоотверженные. И так почти до конца его жизни, не говоря уже о толпах обожательниц, готовых броситься к его ногам. Поэт принимал все эти фимиамы любви как нечто совершенно нормальное и не хотел считаться с возможностью ревности или недовольства.

 

Я заглянул во столько глаз,
Что позабыл я навсегда,
Когда любил я в первый раз,
И не любил — когда?

 

Как тот Севильскии Дон Жуан,
Я Вечный Жид, минутный муж.
Я знаю сказки многих стран
И тайну многих душ.

 

Мгновенья нежной красоты
Соткал я в звездный хоровод.
Но неисчерпанность мечты
Меня зовет—вперед.

 

Что было раз, то было раз,
Душе любить запрета нет.
Хочу я блеска новых глаз,
Непознанных планет.

 

Волненье сладостной тоски
Меня уносит вновь и вновь.
И я всегда гляжу в зрачки,
Чтоб в них читать — любовь.

 

 

Он был очень влюбчив, и каждый, даже недолговечный  роман Бальмонта был исполнен самой искренней страсти. Таким был нашумевший в литературных кругах его роман с известной поэтессой Миррой Лохвицкой. (В неё же был влюблён и Игорь Северянин, посвятивший ей свою «Страну Миррэлию»). Бальмонт посвящает ей много стихов.

 

 

 

Хороша эта женщина в майском закате,
Шелковистые пряди волос в ветерке,
И горенье желанья в цветах, в аромате,
И далекая песня гребца на реке.

 

Хороша эта дикая вольная воля;
Протянулась рука, прикоснулась рука,
И сковала двоих — на мгновенье, не боле, —
Та минута любви, что продлится века.

(«Минута»)

 

Слова любви всегда бессвязны,
Они дрожат, они алмазны,
Как в час предутренний – звезда,
Они журчат, как ключ в пустыне,
С начала мира и доныне,
И будут первыми всегда.

 

Всегда дробясь, повсюду цельны,
Как свет, как воздух, беспредельны,
Легки, как всплески в тростниках,
Как взмахи птицы опьяненной
В летучем беге, в облаках...

 

 

Я буду ждать тебя мучительно,
Я буду ждать тебя года,
Ты манишь сладко-исключительно,
Ты обещаешь навсегда.

 

Ты вся - безмолвие несчастия,
Случайный свет во мгле земной,
Неизъясненность сладострастия,
Еще не познанного мной...

 

Мирра Лохвицкая умерла молодой. Но и после её смерти Бальмонту не суждено было стать верным мужем: увлечения сменялись одно другим, носили бурный и открытый характер.

 

Я лунный луч, я друг влюбленных.
Сменив вечернюю зарю,
Я ночью ласково горю,
Для всех, безумьем озаренных,
Полуживых, неутоленных;
Для всех тоскующих, влюбленных,
Я светом сказочным горю,
И о восторгах полусонных
Невнятной речью говорю.

 

Мой свет скользит, мой свет змеится,
Но я тебе не изменю,
Когда отдашься ты огню,
Тому огню, что не дымится,
Что в тесной комнате томится,
И все сильней гореть стремится -
Наперекор немому дню.
Тебе, в чьем сердце страсть томится,
Я никогда не изменю.

 

К середине 1900-х годов в жизнь Бальмонта входит ещё одна женщина, Елена Цветковская.  С ней ему суждено будет прожить до конца своих дней.

 

 

Ей было 19. Молчаливая, сдержанная, с оригинальным бледным лицом, необычной внешностью, она влюбилась в Бальмонта со всей силой первой страсти. Она была таким же странным человеком, «лунным существом», как называла её Маргарита Сабашникова.

Елена не упрекала поэта за пьянство, а сама следовала за ним повсюду как тень из одного кабачка в другой и уверяла его, что во всех состояниях он божественен. Изъяснялась она так же, как и Бальмонт, изысканно поэтично. Так же строила фразы, перенимала манеры. Даже писала его почерком. Не было для неё большего счастья, чем видеть, слушать его.
Как-то она в лёгком платье примёрзла к скамейке на бульваре, где ему вздумалось долго сидеть ночью и, вставая, содрала вместе с платьем кожу.
Когда Бальмонту надоедало бродить по городу — Елена вела его к себе в комнату, где тотчас появлялось вино в причудливых бокалах, изысканные фрукты. Поэту это обожание нравилось чрезвычайно.
Елена следовала всюду как тень за семьёй Бальмонта. Поселялась рядом, где бы они ни жили — в Петербурге, в Москве, в Париже. Она знакомилась с их знакомыми, приглашала к себе их друзей, бывала всюду, где бывали они, и постепенно втёрлась в их семью. Сначала под предлогом помощи по уходу за ребёнком, потом уже открыто.

Из воспоминаний Екатерины Андреевой:

 

 

«Елена проводила весь день с нами. Мы гуляли и читали вместе, а когда я занималась девочкой, Елена занималась Бальмонтом. Они заходили в рыбацкие кабачки, пили там скверное вино, и всё наше местечко знало и говорило об этом».

Всё это становилось Екатерине в тягость. Елена была моложе её на 15 лет.

 

 

Она была с ней почтительна как со старшей, но никакие увещевания на неё не действовали. На все упрёки та отвечала жене, что без Бальмонта она покончит с собой. Бальмонт разрывался между двумя женщинами и искал забвения в вине.

Вскоре Елена объявила, что ждёт ребёнка. Они стали жить на две семьи.
Оставить Екатерину Бальмонт не мог. Елена же настаивала на этом. И тогда в состоянии аффекта он повторил свой давний безумный поступок — выбросился из окна.
Бальмонт сломал ногу -  на этот раз левую. Нога укоротилась и стала, как правая, таким образом ноги сравнялись и Бальмонт перестал хромать. Не было бы счастья — да несчастье помогло.
Он продолжал делить свою жизнь между квартирой семьи, где у него был налаженный быт, и где он только и мог работать и — безалаберным бытом Елены, от которой у него теперь тоже был ребёнок — дочка Мирра. Сам Бальмонт наивно считал, что у его жены так много жизненных сил и хороших друзей, что ей совсем не трудно будет примириться с такой жизнью, тогда как Елена без него не сможет и дня просуществовать и в случае разрыва покончит с собой.
Когда Бальмонт лежал в гипсе, Екатерина навещала его и видела всю нескладицу их жизни, «фантастической», как её называла Елена. Та целыми днями лежала в постели и курила, оживая лишь к вечеру. Тогда она ходила с Бальмонтом туда, «где светло и музыка», то есть в кафе. Елена устраивала дома ужин с вином и Бальмонт до утра читал ей стихи. Всё хозяйство и бытовые тяготы лежали на поэте, чем он никогда раньше не занимался. Работать было некогда. От пьянства уже никто не удерживал.
После рождения девочки жизнь стала невыносимой. Теперь уже Екатерина приезжала и занималась ребёнком, так как Елена сидеть с ним не хотела, предоставляя няньке, которая подмешивала девочке в молоко пива, чтобы та крепче спала. Бальмонт жил на два дома. Днём он приезжал и работал у Екатерины, где были для этого все условия, а вечером уходил к Елене. Доходило до того, что Екатерина покупала Елене материю на платье, потому что та ходила в рваном и все осуждали за это Бальмонта.
Екатерина страдала, но она была очень мудрой и стойкой женщиной, никогда не жаловалась, не подавала виду, прикрывая свои страдания юмором.

 

 

Она хотела сохранить для дочки отца, а для самого Бальмонта  возможность работать.

 

 

Позже Екатерина Андреева напишет воспоминания о Бальмонте, изданные лишь в 1996 году в московском издательстве имени Сабашниковых.

 

 

Пишет она там о Бальмонте не с обидой, не с осуждением, а с большой теплотой и нежностью. Умерла Екатерина Андреева в 1950 году.
Нам сейчас трудно понять характер этих отношений. Тогда это не было чем-то из ряда вон выходящим. Семья втроём была у Вячеслава Иванова, его жены Лидии Зиновьевой-Аннибал и Маргариты Сабашниковой (первой жены М. Волошина), у Маяковского и Бриков, у Бунина, какое-то время жили втроём Ольга Судейкина, её муж Артур Лурье и Ахматова (об этом — в книге М. Кралина «Артур и Анна»). Всё это правда жизни. Из песни слова не выкинешь. Но во всех перечисленных случаях это не было пошлостью и распущенностью, это были сложные запутанные человеческие отношения. Люди мучились, страдали, но старались наименее болезненно разрешить завязавшийся узел, по возможности меньше раня друг друга.
Своё непостоянство и жизнелюбие Бальмонт объяснял тем, что он по крови с материнской стороны — монгольский князь Белый лебедь Золотой Орды,  Коран ему ближе, чем Евангелие.

 

Помни, сам пророк сказал, бросив луч в мечты:
в этом мире я люблю женщин и цветы.

 

 

Бальмонт отличался не только влюбчивостью, но и чудовищной работоспособностью.

 

 

Он написал 35 книг стихов, 20 книг прозы и 12 книг переводов. В переводах Бальмонта русский читатель получил целую поэтическую библиотечку мира: Байрон, Блейк, Шелли, Уайльд (Англия), Эдгар По, Уитмен (Америка), Бодлер (Франция), народные песни, Кальдерон, Лопе де Вега (Испания), народные сказания, Мицкевич (Польша), Руставели, народный эпос (Грузия) — всё это его подарки русской литературе. Того, что написал Бальмонт, хватило бы не на одну человеческую жизнь, а на целую литературу небольшого народа.
Бальмонт принадлежал к типу людей, который англичане называют self-help — сделавший сам себя.

 

 

За этим стоял подвижнический труд, горы книг на разных языках — ежегодно проглатываемые библиотеки — невероятная эрудиция! Бальмонт читал в подлинниках Сервантеса, Шекспира, Гёте, Ибсена, Руставели, переводил с 30 языков, был знаком с восточной философией, скандинавской мифологией, культурой майя, японскими хокку и танка.

Из письма Бальмонта Екатерине Андреевой:

«Я сижу перед своим огромным письменным столом. Направо  Библия по-русски и по-латински. Требник по-церковнославянски. Летопись Нестора. Сочинения Забелина. Лао-Цзы по-итальянски. Книги по боанике и астрономии. Книги по Египту, Вавилону. Индия, Океания, Блейк, Уитмен и многое. Налево — Пушкин и все новые книги о Пушкине. Баратынский, Фыет, Тютчев и Ломоносов. Русские народные песни. Литовские легенды. Книги о растениях. Книги о кристаллах. Евангелие по-русски, по-гречески, по-грузински, по-майски, по-самоански. Нейне и «Фауст» Гёте в подлиннике».
Вот таков был круг его чтения.
И ещё одна особенность этого уникального человека: всю жизнь Бальмонта одолевала охота к перемене мест. Он был альбатросом в поэзии, скитальцем и путешественником в жизни. Волошин писал о нём: «О, поэт пленительнейших песен, ты опять бежишь на край земли...»

 

 

Этот снимок сделан во время одного из таких путешествий. Бальмонт побывал во Франции, Испании, Голландии Англии, Италии, Бельгии, Швейцарии, Мексике, США, Норвегии, Японии, повидал такие экзотические уголки земного шара, как Канарские острова, мыс Доброй Надежды, Австралию, Новую Зеландию, Новую Гвинею, Индию, Индонезийские острова...

 

 

За пределы предельного,
К безднам светлой Безбрежности!

В ненасытной мятежности,
В жажде счастия цельного,

Мы, воздушные, летим
И помедлить не хотим.

И едва качаем крыльями.
Все захватим, все возьмем,
Жадным чувством обоймем!

Дерзкими усильями
Устремляясь к высоте,
Дальше, прочь от грани тесной,

Мы домчимся в мир чудесный
К неизвестной красоте!

 

Послушайте песню А. Дулова на стихи Бальмонта «О тихий Амстердам!..»

 

 

Бальмонт путешествовал больше, чем все русские писатели, вместе взятые. Причём это были не просто вояжи, а творческие поездки. Результатом каждой из них неизменно становились новые переводы. Подготовка к любому путешествию начиналась для него с изучения языка.

 

на даче у И. Шмелёва

 

 

Бальмонт знал 16 языков. И всюду он, как и Гумилёв, искал свою Индию духа, духовную родину, землю обетованную. И не находил.

 

 

Вдали от берегов Страны Обетованной,
Храня на дне души надежды бледный свет,
Я волны вопрошал, и океан туманный
Угрюмо рокотал и говорил в ответ:

 

«Забудь о светлых снах. Забудь. Надежды нет,
Ты вверился мечте обманчивой и странной.
Скитайся дни, года, десятки, сотни лет —
Ты не найдешь нигде Страны Обетованной».

 

М. Цветаева писала: "Изучив 16 языков, говорил и писал он на особом, 17 языке, на "бальмонтовском". Он скитался, чтобы увидеть чужое, новое, но всюду видел только одного себя. И. Эренбург отмечал, что, «исколесив моря и материки, Бальмонт ничего в мире не заметил, кроме своей души». Он был лириком во всём, в каждом своём движении, в каждом замысле. За пределы субъективного мысль его не проникала. Он не осознавал, где он, на каком этаже, какое тысячелетье на дворе. Жил в мире своих фантазий. Об этом интересно вспоминал писатель Борис Зайцев:

 

 

«Вот появляется он днем, часа в четыре, с Максом Волошиным (огромная шляпа, широченная лента на пенсне, бархатная куртка -- только что приехал из Парижа. Полон самоновейшими поэтами французскими, посетитель кафе Closerie de Lilas и т. п.). Бальмонт в мажоре, как бы "заявляет", что будет читать стихи. У нас состав прежний -- хозяева и неизменная красавица Люба Рыбакова ("Милой Любе Рыбаковой, вечно юной, вечно новой..." -- в альбом от Бальмонта).
   На этот раз он победоносно-капризен и властен.
   -- Поэт желал бы читать свои произведения не в этой будничности, но среди рощ и пальм Таити или Полинезии.
   -- Но откуда же нам взять рощи и пальмы, Бальмонт?
   Он осматривает нехитрую обстановку нашей столовой.
   -- Мечта поможет нам. За мной!
   И подходит к большому, старому обеденному столу.
   -- Макс, Вера, Люба, Борис, мы расположимся под кровлей этого ветерана, создадим еще лучшие, чем в действительности, пальмы.
   И он ловко нырнул под стол. Волошину было труднее, он и тогда склонен был к тучности, дамы проскочили со смехом, по-детски. Но "Борис" не пошел.
   Вскоре из пальмовой рощи Спасо-Песковского раздались протяжные "нежно-напевные" и "певуче-узывчивые" строфы его стихов.
   Я не запомнил, что он оттуда читал. Но что Я не полез в эти рощи, ОН запомнил.
   Много лет спустя, уже в эмиграции, сказал вдруг мне, с кривой, несколько вызывающей усмешкой, в которой была и обида:
   -- Однако некогда в Спасо-Песковском гордый поляк не пожелал слушать Бальмонта в дебрях Полинезии.
   (Он нередко называл меня поляком, находя нечто польское в облике.)»

 

Такова была натура Бальмонта. Для него имело значение то, что ни для кого другого значения не имело. Марина Цветаева потом скажет о нём:

 

 

"19 лет прошло с нашей первой встречи, и никогда, ни одной минуты я не чувствовала себя в присутствии Бальмонта буднично.В присутствии Бальмонта всегда чувствуешь себя, как в присутствии Высшего. Ибо присутствие Бальмонта есть высокое присутствие".
Бальмонт при всей любви к путешествиям никогда не чувствовал себя там достаточно комфортно. «Бытиё там неполное», - говорил он о чужих странах. Он пишет матери из Рима: «Боже, до чего я соскучился по России. Всё-таки нет ничего лучше тех мест, где вырос, думал, страдал, жил. За границей я чувствую себя на подмостках, среди декораций. А там, вдали, моя родная печальная красота, за которую десяти Италий не возьму».

 

В мгновенной прорези зарниц,
В крыле перелетевшей птицы,
В чуть слышном шелесте страницы,
В немом лице, склонённом ниц,

 

В глазке лазурном незабудки,
В весёлом всклике ямщика,
Когда качель саней легка
На свеже-белом первопутке,

 

В мерцаньи восковой свечи,
Зажжённой трепетной рукою,
В простых словах «Христос с тобою»,
Струящих кроткие лучи,

 

В глухой ночи́, в зеленоватом
Рассвете, истончившем мрак,
И в петухах, понявших знак,
Чтоб перепеться перекатом,

 

В лесах, где папоротник, взвив
Свой веер, манит к тайне клада, —
Она одна, другой не надо,
Лишь ей, жар-птицей, дух мой жив.

 

И все́ пройдя пути морские,
И все́ земные царства дней,
Я слова не найду нежней,
Чем имя звучное: Россия.

 

После очередного заграничного путешествия в июле 1905 года Бальмонт вернулся в Москву. Революция захватила его. Бальмонт часто выступал на поэтических вечерах, всегда проходивших с огромным успехом. Но не только не скрывал революционных взглядов, но даже бравировал ими. Так, однажды он прочёл на вечере стихотворение «Маленький султан», которое имело эффект разорвавшейся бомбы. Стихотворение якобы о Турции, но слушатели без труда разгадали нехитрую аллегорию. На самом деле имелись в виду события 4 марта 1901 года у Казанского собора в Петербурге (избиение демонстрантов и убийство нескольких студентов), последовавшие за этим репрессии, всё это было известно всей России. «Маленького султана» передавали из рук в руки, заучивали наизусть, переписывали, использовали в политических прокламациях. Всем было ясно, что речь идёт не о турецком султане, а о России и о Николае II-ом. Впервые это стихотворение было опубликовано в Женеве, в сборнике «Песни борьбы». В России оно было распространено в списках. В мае 1901 года «Маленького султана» хотел напечатать Ленин в «Искре». На одном из списков есть примечание, сделанное рукой вождя: «Стихотворение, характеризующее общественное настроение».
Принято говорить о Бальмонте как о лирике, а вместе с тем он вошёл в историю литературы и своими сатирическими произведениями. Вот один из ярких примеров его политической эпиграммы на Николая II-го:

 

Наш царь – Мукден, наш царь – Цусима,
Наш царь – кровавое пятно,
Зловонье пороха и дыма,
В котором разуму — темно.

 

Наш царь — убожество слепое,
Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,
Царь — висельник, тем низкий вдвое,
Что обещал, но дать не смел.

 

Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, час расплаты ждет.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.

 

Слух о революционных стихах поэта дошёл до революционных кругов, и в 1906 году Бальмонту было предложено покинуть пределы России, на что он ответил отказом (!), ссылаясь на... отсутствие средств. Тогда ему была ассигнована сумма (!) в две тысячи рублей, обеспечившая его отъезд с женой и дочкой в Париж. Позже в 1919 году Николай Гумилёв, рассказывая об этом эпизоде, удивлялся мягкости царского правительства: «Нет, вы подумайте! Теперь бы его за распевание таки песен  к стенке поставили. А тогда только вежливенько попросили уехать, да ещё и снабдили прогонными».
С 1906 года Бальмонт живёт в Париже со своей третьей женой Еленой и дочкой Миррой, названной им так в честь Мирры Лохвицкой.

 

Бальмонт с женой Еленой

 

дочка Мирра

 

По соседству с ними в эмиграции жила писательница Надежда Тэффи (Лохвицкая), младшая сестра Мирры. Потом она напишет великолепный очерк о Бальмонте. Я выбрала из него два небольших отрывка (наиболее смешных).

 

 

 

Ужасная квартира

 

В эмиграции Бальмонты поселились в маленькой меблированной квартире. Окно в столовой было всегда завешено толстой бурой портьерой, потому что поэт разбил стекло. Вставить новое стекло не имело никакого смысла - оно легко могло снова разбиться. Потому в комнате было всегда темно и холодно.
- Ужасная квартира,- говорили они.- Нет стекла и дует.
В "ужасной квартире" жила с ними их молоденькая дочка Мирра (названная так в память Мирры Лохвицкой, одной из трех признаваемых поэтесс), существо очень оригинальное, часто удивлявшее своими странностями. Как-то в детстве разделась она голая и залезла под стол, и никакими уговорами нельзя было ее оттуда вытащить. Родители решили, что это, вероятно, какая-то болезнь, и позвали доктора.
Доктор, внимательно посмотрев на Елену, спросил:
- Вы, очевидно, ее мать?
- Да.
Еще внимательнее на Бальмонта.
- А вы отец?
- М-м-мда.
Доктор развел руками.
- Ну так чего же вы от нее хотите?

 

Индульгенция

Ко мне он относился очень неровно. То почему-то дулся, словно ждал от меня какой-то обиды. То был чрезвычайно приветлив и ласков.
- Вы ездили в Виши?
- Да, ездила. Только что вернулась.
- Гоняетесь за уходящей молодостью?
(Это, очевидно, "хочу быть дерзким!".)
- Ах, что вы. Как раз наоборот. Все время ищу благословенную старость.
И вдруг лицо Бальмонта делается беззащитно-детским, и он смеется.
То вдруг восхитился моим стихотворением "Черный корабль" и дал мне за него индульгенцию - отпущение грехов.
- За это стихотворение вы имеете право убить двух человек.
- Неужели двух?- обрадовалась я.- Благодарю вас. Я непременно воспользуюсь.

 

 

 

Бальмонт в России

 

В 1915 году Бальмонт смог наконец вырваться на родину. И то, что он там увидел после 10-летней разлуки, произвело на него самое тягостное впечатление. У него было такое чувство, что он никуда не уезжал: всё та же темнота, нищета, грязь, - всё, что описывал Салтыков-Щедрин, Гоголь, Глеб Успенский — всё это он снова увидел в России. За 10 лет — никаких перемен. Бальмонт пишет об этом в своём горьком стихотворении «Дурной сон»:

 

Мне кажется, что я не покидал России
И что не может быть в России перемен.
И голуби в ней есть, и мудрые есть змеи,
И множество волков. И ряд тюремных стен.

 

Грязь "Ревизора" в ней, весь гоголевский ужас.
И Глеб Успенский жив, и жив Щедрин.
Порой сверкнёт пожар, внезапно обнаружась,
И снова пал к земле земли убогий сын.

 

Там за окном стоят: «Подайте, погорели!»
У вас нежданный гость - то голубой мундир, -
Учтивый человек, любезный в самом деле,
Из ваших дневников себе устроил пир.

 

И на сто вёрст идут неправда, тяжба, споры.
На тысячу - пошли обида и беда.
Жужжат напрасные , как мухи, разговоры.
И кровь течёт не в счёт. И слёзы - как вода.

 

Летом 1915 года Бальмонт отправляется в лекционное турне по России. Путь его лежит через Дербент, Тифлис, Кутаис, Ярославль, Самару, Саратов, Уфу, Пермь, Тюмень, Омск, Екатеринбург, Вологду. 1 ноября 1915 года Бальмонт читал лекцию в Саратове.

 

 

 

"Саратовская публика гораздо привлекательнее московской" 

 

музыкальное училище, где читал лекцию Бальмонт в 1915 году

 

Теперь здесь консерватория — самое знаменитое здание Саратова

 

 

 

О своих впечатлениях Бальмонт пишет жене Екатерине Андреевой:

"Я очень-очень обласкан Саратовом. После ярославских глупцов и нижегородских дураков (я был кроток и с теми и с другими) Казань и Саратов - два ярких пятна, два розовых цветника в саду").
А в письме организатору вечера Бальмонта М. Букинику поэт признаётся:

"Те сутки, которые я провёл в Саратове, были для меня настоящим праздником. Я видел людей, которые внимательны, умны и полны искреннего интереса к искусству. Саратовская публика, на мой взгляд, гораздо привлекательнее московской".

 

К. Бальмонт в кругу читателей

 

 

Однако местная пресса новое искусство в лице Бальмонта не жаловала, и о выступлении прославленного поэта в саратовских газетах писали с иронией, переходящей в сарказм:
"Поэт Бальмонт! Как много в этом звуке для сердца декадентского слилось! Действительно... поэт даровитый, способный, и если б он мог освободиться от "вавилонского плена" декадентской чепухи, то мог бы одарить русскую литературу не одним хорошим произведением".
Это цитата из отчёта в "Саратовском листке" о вечере нового искусства в музыкальном училище, одним из участников которого был Бальмонт. Он завершался фразой: "Сбор был огромный". Это свидетельствовало о том, что мнения рецензента и публики существенно различались.

 

К лекциям К. Д. Бальмонта. Карикатура Натана Альтмана, 1914 год, «Солнце России», 1915 г.

 

 

Окончание здесь: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post304998016/