Глава 14.
Северус снова протёр шов водой жизни, просто так, на всякий случай, а то Поттер развёл в шатре помойку – мухи так и роятся – и сменил повязку, тоже на всякий случай, а то на старой он заметил следы засохшего гноя. Негоже ему соприкасаться с чистой поверхностью шва.
– Так, значит, отказываешься ты познать меня, как это делаю с тобою я? Увы, сие так печалует меня.
– Я… Я подумаю ещё. И вот что загадаю я – если рана моя срастётся до прибытия на следующую стоянку гвасинг, попытаюсь я сделать то, чего ты так жаждешь столь сильно и страстно, по непонятной мне причи… А-а, и не стоит о сём говорить, лишь сотрясая воздух попусту. Верно только то, что ещё не состоялась мечта твоя, о Северус, слагающий столь прекрасные эпитеты в честь мою – полукровки грязного, не требующего восхваления в честь свою. Ибо по происхождению своему лишены полукровки чести, о том ещё не говорил я тебе, о высокорожденный брат мой Северус.
– Достойный есть всадник наследственный ты, о Квотриус, непосредственный, скромный брат мой возлюбленный И не беспокойся ты… так о происхождении своём, ибо пусть и нехорошо оно, но человеком замечательным соделал ты себя сам, воспитанием своим, учёностью, начитанностью, знанием египетских письмён, загадочных для меня, и прочая многая, и прочая ещё более многая… Если позволишь ты мне перефразировать сложившийся фразеологический оборот, коий применил я к познаниям твоим… О возлюбленный брат мой Квотриус, лучезарная звезда моя на небосводе, прямо посреди его, там, где Галактика* пролегает…
– Как смею я не дозволить тебе хоть что-то? Я же – младший брат и полукровка, к тому же. Но вот тебе моя мольба: о Северу-у-с-с, не позволяй мне опозорзиться пред сим человеком свободным дабы узнал он полукровное рождение моё, но не ромнйское происхождение от обоих родителей – ромеев.
– Ну, что ты так разволновался, о поэт мой, подобравший столь прекрасные эпитеты имени моему, довольно обыкновенному среди ромеев… Конечно, не отдам я тебя в насмехание какому-то ничтожному рабу, когда в доме моём станет он свободным, да и я, и ты научим его благородной латыни, дабы обрёл он язык достойный, наконец.
При последнем предложении Квотриус еле удержался от того, чтобы скривиться. Так противна была ему мысль об обучении этого грязного, бездушного тулова латыни благородной и, в некоторых случаях, к примеру, в молитвах, обращённых к богам, священной даже.
– Я уверен весьма, что рана твоя затянется к тому времени, кое загадал ты, о Квотриус мой, ибо такое сильное чародейство навёл я на тебя, что сам… Впрочем, это уже прошло, и я снова полон сил жизненных.
– Ты отдал много сил, кои наполняют жизнь нашу, дабы исцелить меня? Так ли сие о Северус, брат мой возлюбленный?
– Да, но это уже в прошлом.
Пойду посмотрю, как там наши бараны, а то всё вкусное съедят.
Поттер, вы можете не смотреть на меня голодными глазами – вы уже ели дважды за день, вот и хватит с вас.
– Ел Гарольдус сей неподходящую ему покуда по статусу рабскому пищу – мясо?!
Квотриус воскричал в полный голос от такого безобразия, с нескрываемым гневом, словно поняв, о чём разговаривает эта парочка, просто увидев, что дневная его порция валяется в в шатре на овчине, неряшливо, в виде уже начисто, до суставов обглоданной кости и парочки рядом, поменьше.
–Успокойся, прошу тебя, брат мой Квотриус и ляг, как лежал. Всё дело в том, что должен был я накормить Гарольдуса хоть чем-то, лепёшек второй день в лагере нет, ты же всё равно спал, и тогда твою порцию сожрал бы какой-нибудь наёмник под жгучую воду гвасинг, – Квотриус расслабился и лёг. – А есть только награбленные овцы х`васынскх`, и их много, так, что только знай, налегай. Ты удостоверишься, что все легионеры и всадники кормят своих рабов и рабынь с детьми именно тою самою бараниною. Больше еды в лагере нет. Есть, конечно, лук и чеснок, но они достаются воинам. Хотя лук за столько дней и подвял, лишь чеснок остался таким же преярым. Но сие его свойство до месяца безымянного.
Так будете вы, Гарольдус, мясо, вкусное, истекающее соками и жиром мясо от только что снятого с вертела жирного барана ("Мерзость какая!")? Он столь вкусен, что я съел бы и вашу порцию ("Ага, съел уже один такой, а потом всю комнату заблевал. Новую комнату, довольно чистую, между прочим, и без этих страшных малеваний на стене, хотя… Надо признаться, они придают белёным стенам видимость какого-то вычурного, сюрреалистического своею неправильной реалистичностью ковра" ), но боюсь, живот мой лопнет после дневной трапезы, столь велика она была.
– Ничтожный Гарри вовсе не хочет есть – он же спал, а не работал. Да и шмоток мяса с жиром был велик, – добавил он практически после минутной паузы.
… Да, так долго Гарри думал, когда ему отводили на этот процесс хоть сколько-нибудь времени, а не хлестали бичом по костлявой спине с выступающим, искривлённым позвоночником и, слава Мерлину, ни разу не переломанными рёбрами сразу после команды или, что намного хуже и больнее, прикладывали мечом плашмя по голове. Последнее действие вообще располагало не к заданному действию, а к тому, чтобы лечь-полежать, и неважно, в травах ли, на вытоптанной земле стойбища рабов или на дрязге, или на морозце, так и увлекающем в приятные сны… Но вот уже второй удар, и нужно не спать так сладко, как обещает только снег, а суетиться, выполнять дела очередного ненавистного "заказчика", в принципе, не благородного хозяина даже. Но таковых в племени Х`ынгу принципиально не водилось, чтобы не разжигать ненависти между более и менее "счастливыми" воинами, которым удалось заполонить ворогов вопреки приказу Х`ынгу – "Пленных не брать!". Однако пленные попадались сами – трое из них были лазутчиками соседних племён, двое были незнаемо, кем, захваченными в странных одеждах подростком и мужчиной, на которого многие косили глаз… Да, именно в этом смысле. Да и подросток вытянулся в симпатичного юношу. Вот, если бы он ещё не щурился… Так цены б его зелёным глазам не было, и пошёл бы по рукам парень, а, скорее по другим истинно мужским местам воинов Истинных Людей…
… – Да совсем помешались вы, Пот… Гарольдус, теперь вас будут звать так, на работе, – резко вмешался в воспоминания и домыслы Гарри прекрасный иноземец. – Не будет у вас больше работы, кроме, как вовремя исчезнуть из шатра по моей команде.
– А, может, раб Гарри…
– Никаких "рабов" и никаких "может". Напьётесь у кого-нибудь в шатре побольше, много-много пальцев, как много ышке бяха, завалитесь под кусток, завернётесь в плащ поплотнее и спать до восхода солнца.
Всё, я пошёл.
Но вернулся Северус с пустыми руками – запах от "агнцев" был воистину восхитительным, но это было пока всё, чем можно насладить вкусовые рецепторы – бараны дожаривались до полного размягчения жёсткого мяса. Просто у гвасинг были очень жилистые, привычные к дальним переходам овцы.
Однако в лагере произошло некоторое оживление – в разгромленном доме-шатре варваров обнаружилось множество кусков овечьего сыра и ещё несколько хорошенько припрятанных корчаг со жгучей водой – вот уж, и правда, добрая добавка к почти несолёной баранине – соль берегли из последних сил.
Солдаты после дневного, обязательного даже и для неромеев сна, который оставлял больший вечерний аппетит к еде, и огромнейший ночной – к женщинам, доставшимся ни за осьмушку коровы, а, кому повезло, без единой царапины, но таких везунчиков было мало. У кого-то что-то да было порезано, проколото. Зато сейчас они, позабыв о быстро заживающих болячках, помыв руки, умывшись и попив, весело брызгали принесённой водой друг на друга, повсюду слышны были простенькие шутки, кто-то говорил меж собой на родных, материнских языках. Ни звука латинской, общенациональной матерщины. В общем, наблюдалась полная идиллия, и ничто не указывало на то, что вчера эти самые добрячки убивали, насиловали и женщин, и мужчин заодно – сущих мальчиков, и превращали свободных, доселе самих бывших хозяевами общественных рабов, ни в чём не повинных людей, кроме того, что у них водились "трофеи", одной из разновидностью которых были сами эти люди, в говорящий, но не имеющий права раздумывать над приказаниями Господина, скот, люди-без-душ.
Снейп очень удивился мирной атмосфере, царившей в лагере – он-то ожидал, что будут препирательства, разборки и поножовщины из-за женщин, не так "поделенных" между собой рабов и прочих неодушевлённых трофеев. Ведь ни у рабов, ни у серебра и мехов одинаково нет душ. Но все были милы и настроены на ещё одну весёленькую ночку с пьянством, бабами и игрой в кости – извечным развлечением солдат всех эпох, кроме века двадцатого, стоящего особняком в череде войн за счёт резко изменившихся правил их ведения и массовости. Тогда преобладала игра в карты, но сравнить век пятый и век двадцатый может только полный идиот. Хотя… Северус же ведь живёт в пятом веке полнокровною жизнью, которая и не снилась ему в веке ни двадцатом, ни в следующем, едва начавшемся. Живёт так, как хочется именно ему, наплевав на все условности "братской", на самом деле несуществующей связи с возлюбленным Квотриусом.
– Еда ещё не готова, милый мой Квотриус, ещё немного надо подождать. Но вот как относишься ты к овечьему сыру? Могу принести прямо сейчас Правда, жёсток он. Вот и раздают его, кому ни попа… всем желающим…
– Да понял я словесные уловки твои, о брат мой возлюбленный! – засмеялся Квотриус, внезапно приподнявшись на локте с налёженного места. – О Северус, достаточно тебе только сказать любому проходящему мимо солдату Божественного Кесаря, и легионер тотчас принесёт всё, что ты захочешь. Быть тебе всадником после этого похода – внушил ты сначала страх суеверный солдатам. Теперь же, как я слышал вчера, после сражения, относятся они к тебе, как к самому Марсу – Воителю. Ты же великий воин, Северус! Помни о сём и гордись премного сим! Мало, кто, да единицы за будущность мою всадником, сражались в первом своём бою так, как сие соделывал ты!
Скажи, в… том времени сражался ли ты также горячо и безрассудно с врагами своими?
Глаза Квотриуса разгорелись огнём… лихорадки, потихоньку обуревавшей тело его пред ночию беспокойною и тревожною. Выживет – не выживет? Вот, в чём вопрос, и ворос сей терзал Северуса по мере приближения ночи. Но он, как ни в чём не бывало, ответил брату, возлюбленному своему единственному, для начала подумав:
–А вдруг я и вправду полюблю кого-нибудь из наёмников? А что, большинство их – полукровки, тот "типаж", который мне по нраву. Но в их неправильных, грубых чертах нет ни лепты прелести… того же Поттера потому, наверное, что она является чисто английскою, любимою мной, родной, такой… знакомой. О-о, что за бред лезет в голову невыспавшемуся человеку, да ещё с непроходящим стрессом с находящимся под бочком источником оного – Поттером.
Знал бы Квотриус, о каких-таких "вероятностях полюбления" кого-либо из стада сего, с которым сплотила меня единственная битва, что бы он сказал мне? Обругал? Это не в его природе. Скорее, принял бы любое моё решение, а по возвращению домой с новым избранником тихо вскрыл себе вены. За ненужностью. Как вещь, вышедшая из употребления. Именно, что за ненадобностью. Таков уж он, мой возлюбленный. Скромный, немного забитый, ну да, в детстве же его наказывали телесно, так, как полагается воспитывать детей в эту и не только эту эпоху. Но до тридцатых годов аж девятнадцатого века, когда романы Диккенса… Но мне надо ответить на заданный вопрос, я и без того молчу слишком долго.
– Нет, несколько раз сражался я на боевых рапирах, но только один раз убил человека, чародея, осмелившегося бросить тень на память о моей матери, хоть и великой блудницей была она на самом деле. Однако я должен был защитить честь рода. Понимаешь ли ты меня в сём – защищать дело неправое, но напрямую касающееся родителей своих?
– Представь себе, даже за честь своей матери, наложницы, чести, вроде как не имеющей, ибо рабыня еси, вышел бы я на поединок на спатах, гладиусах или просто пуго одних, не раздумывая ни минуты.
– Вот и я поступил также.
Во всех остальных поединках и сражениях бился я с помощью волшебства и разума и никогда – за счёт грубой силы, как сейчас.
– Но ты, кажется, сражаешься своей рапирой – этим невиданным мечом – беря не силой, а скоростью, ловкостью и собственной гибкостью. Так не бьётся ни один легионер, не говоря уж о варварах.
– Меня долго учили этому искусству владения рапирой, – отрезал Снейп.
Ему не больно-то хотелось распространяться о будущем, о том, как учат фехтовать благородных сыновей, тем более наследников и вообще единственных в семье отпрысков чистокровных родов.
Но он смягчил свою резкость, ласково спросив:
– Так принести ли тебе сыра?
– Ежели хочешь соделать мне любезное, просто откинь полог, и сам я позову кого-нибудь проходящего. Не подходящее это дело для такого воителя, как ты – самому ходить за обычною лагерною едою.
Северус подумал, что "лагерная еда" по-английски звучит довольно двусмысленно, но на латыни с этим понятием не были связаны концентрационные лагеря или подобные заведения, только без особых издевательств – для военнопленных. Войны, как обеих Британских магических, так, и это главное, Второй Мировой, в зачатке которой двое гомосеков что-то между собою не поделили, наверное, кому какую позицию занимать – всепобеждающий топ или терпящий его выходки боттом. Но Северус на этот раз быстро вернулся в реальность пятого века с его "лагерной едой" и, отмотав назад во времени, ответил с непокидающей его горечью и томлением по чему-то более простому, самостоятельному:
– Как скажешь, Квотриус. Я-то думал, уже отошёл ты от своих привычек белоручки – вспомни, как нарезал ты цветы. и травы, и корения и тёр их на тёрке сам, руками своими для приготовления Веритасерума. А доселе не знали они иной работы, как мечом махать да пуго резать… Извини меня, что не ценю я воинский "труд", как вы все тут называете своё искусство убивать, насиловать и обворовывать уже безоружных. Эх, вас бы, да в эпоху ландскнехтов**, в век бы шестна… цены бы наёмникам не было, да и всадникам нашлось бы подобающее их положению и званию место…
… Между прочим, так я и соделал утром без совета твоего, а когда сие было попросту необходимо – позвал проходящего легионера, ведь тогда не мог я уйти от тебя, и он принёс. Но ежели могу я сделать что-нибудь сам, то не буду лишний раз приказывать или, тем более, просить.
– Но… Хорошо, ежели тебе гоже самому ходить за едой, то да, принеси немного овечьего сыра.
Квотриус вовсе не хотел есть каменный, как он знавал, был у варваров, овечий сыр, но не желал подорвать уверенность Северуса в том, что, вот, заботится он о Квотриусе. Пускай его тешится, ходит взад-назад и вообще делает, что ему заблагорассудится.
Северус принёс большой кусок сыра, невзирая на ропот солдат, что, мол, трапеза ещё не началась, и сыр не разделён между всеми.
– Мне надо как можно скорее принести что-нибудь съестное раненому всаднику Квотриусу. Он проснулся и голоден.
Или вы уже и память пропили?! – грозно прикрикнул он.
Квотриус, прежде, чем с трудом есть, вернее, рассасывать кусок сыра, принесённый Северусом, практически отвоёванный у солдат Божественного Кесаря, отломил кусочек и протянул его брату. Тот с благодарностью за заботу раненого о себе, здоровом, но несколько физически истощённом после всех треволнений и, главное, исцеляющего заклинания, несмотря на обеденную трапезу, принял сыр, и братья начали есть.
Голодный взгляд Поттера так и сверлил бок Северуса. Наконец, он не выдержал и сказал едко:
– Поттер, неужели вы и впрямь хотите отнять "жрачку" у "благородного рим-ла-нх`ын-ин-а"?
Почему вы постоянно голодны?
– Ничтожный Гарри не хочет отнимать жратву у благородного Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, прекрасного воина, из милости говорящего, как Гарри.
А насчёт жрачки, Гарри и сам не знает, почему он постоянно голоден. Кажется ему, что-то случилось с телом его, и брюхо постоянно пусто…
– Да говорите о себе: "Я" вместо "ничтожного Гарри"! Вы же – свободный человек, поймите это наконец! Где ваша гордость?
– У… м-меня нет гордости. Ничтожный Гарри остался всем то-что-внутри рабом.
Поттер замолчал, глядя, как ходит кадык на тонкой шее Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, когда он глотает разжёванный, оказавшийся каменным, сыр, и это зрелище заворожило Гарри. Ему даже немного меньше захотелось жрать. А гордость у Тох`ыма была, откуда-то взялась, когда он убил тот-кто-делает-навыворот. Из-за гордости-то Тох`ыма мы и сбежали. Ничтожный Гарри не имеет гордости даже в это вре-мя, хоть и ел мясо.
– Скажите, Поттер, этот ваш Тох`ым говорил что-нибудь о человеке с моим именем или моими приметами? Ну же, простите, вспылил.
– Гар… Я… не заслуживаю, чтобы передо мною извинялся по-настоящему, а не по-детски свободный человек.
– Как это "по-детски"?
– Перед невзаправду свободным, только в этом маленьком х`нарых`, но не снаружи его даже, не около вонючего оврага, куда Гар… я ходил бросать кость. Даже не там, около отхожего места лег-х`э-о-не-ров…
– Не могу я сейчас сделать вас свободным перед всем войском! Поймите вы это! Своей тупой башкой, ведь вы никогда не отличались особым умом, даже "там", в нашем с вами времени, горе вы моё луковое! Терпение и ещё раз терпение!
– Я потерплю, я дотерплюсь ещё до того, много пальцев раз времени, когда ты полюбишь меня, Сх`э-вэ-ру-у-с-с!
– Что-о?!
Как ни в чём не бывало, этот выросший и обуреваемый гормональными сдвигами наглец уже отвечал на вопрос:
– Не-эт, ну, он зато много говорил о каком-то свободном мужчине в чёрной, красивой-прекрасивой одежде, тонком, самим лицом и телом красивом, хоть на пир выходи! А потом с мужчинами, намного больше… э… широкими, племени Х`ынгу в плясочный круг становь его! Так что Тох`ым оказался вжопулюб ебливый, только в голове и на словах. Он говорил, что влюблён в того мужчину, что вид того мужчины… э… ну, как бы это… В общем, вид того мужчины дюже радует… уже радовал Тох`ыма.
– Не говорите при мне таких слов, как это ваше "вжопулюб"! Говорите, этот мужчина был из Истинных Людей?
– Вовсе нет. Ну, тот-кто-делает-навыворот, – выпалил короткое слово Гарри с неделанною смелостью. – Наоборот, он был из… нашего с Тох`ымом правильного вре-мя и то-что-дальше, ну, словом, наш человек, наш…
– Очинтересно, – подумал Северус.
– Когда Тох`ым вспомнил об этом человеке?
– У Тох`ыма было ви-де-ни-е, когда он заболел горячкой после похорон того воина, который хотел Тох`ыма, но тот этого воина… Ой, запутался. Прости, благородный рим-ла-нх`ын-ин Сх`э-вэ-ру-у-с-с. В общем, Тох`ым как-то без оружия и даже без волшебной палочки убил воина ночью, когда все спали. Вот и были похороны оба, только Тох`ыма принесли в посмертную жертву.
Ему распороли грудь каменным ножом и взяли целую плошку крови, да та-а-кую большую! И случилась у него горячка. А в голове он увидел того человека и через несколько ночь-день сказал мне, что любит его сильно, много пальцев раз как. А потом мы убежали, но это я уже рассказывал.
– Что ещё Тох`ым рассказывал вам о том человеке в "праздничной" чёрной и облегающей одежде?
– А откуда тебе знать, Сх`э-вэ-ру-у-у-с-с, что одежда того мужчины была… ну, в общем, такой, какой ты сказал. После "праздничной" я не понял слова, окромя "чёрной" и... "и". Простишь ли ты меня или накажешь за непонятливость?
– Не стану я наказывать вас, Гарольдус. Достаточно уж за прошедшие сутки насилия. Живите и дышите спокойно. Мерлин с вами.
– Мерлин со мною? Ты тоже знаешь этого доброго бога, Сх`э-вэ-ру-у-с-с? Может, ты знаешь ещё и Мор… Нет, не скажу чужаку.
– Пречестную Моргану? Разумеется, я знаю её достойное имя, вот только верую во единого Создателя, пред которым безостановочно, вечно, без какого-либо отдыха молятся Мерлин всемогущий и Моргана пречестная.
– Знаешь, я, кажется, тоже когда-то веровал в Сождутеля.
– Это вам приснилось, Поттер, уверяю вас. Если вы и веровали, то, я уверен, с помощью Тох`ыма вспомнили только Мерлина и Моргану, не более того.
– В общем, он, Тохым, видел, как сидит на высоком сидении, а тот человек перед ним корчится от "Крусио", а Тох`ыму и жалко его, гордого, и наслаждается он его страданиями. Потом человек встаёт с красивой много-цветов земли, наклоняется низко, как раб перед великим вождём и целует… руку Тох`ыма. Правда, тогда Тох`ым увидел, что он урод, и у него очень бледная кожа и тонкие, ужасть какие длинные пальцы.
– Кто урод? Этот человек?
Снейп спросил недоверчиво, уже догадываясь о произошедшей ошибке, в очередной раз не могущего правильно выразить мысль Гарольдуса, этого грёбанного Гарри Поттера, оставшегося, как был он, дураком, и в этом времени. Только рабство ещё больше притупило его и без того короткие мыслительные цепочки.
– Нет, Гарри не так сказал. Тох`ым был чудовищем, а тот мужчина, как горный баран, такой же скакучий, лёгкий и красивый. Вот прям как ты, Сх`э-вэ-ру…
– А ну молчать! Рот на замок! Нечего лезть ко мне со всякими грязными домыслами!
– По… почему грязными? В тебя может влюбиться не только твой брат, Кх`э-вот-ри-у-у-с-с, но и любая баба.
Северус снова протёр шов водой жизни, просто так, на всякий случай, а то Поттер развёл в шатре помойку – мухи так и роятся – и сменил повязку, тоже на всякий случай, а то на старой он заметил следы засохшего гноя. Негоже ему соприкасаться с чистой поверхностью шва.
– Так, значит, отказываешься ты познать меня, как это делаю с тобою я? Увы, сие так печалует меня.
– Я… Я подумаю ещё. И вот что загадаю я – если рана моя срастётся до прибытия на следующую стоянку гвасинг, попытаюсь я сделать то, чего ты так жаждешь столь сильно и страстно, по непонятной мне причи… А-а, и не стоит о сём говорить, лишь сотрясая воздух попусту. Верно только то, что ещё не состоялась мечта твоя, о Северус, слагающий столь прекрасные эпитеты в честь мою – полукровки грязного, не требующего восхваления в честь свою. Ибо по происхождению своему лишены полукровки чести, о том ещё не говорил я тебе, о высокорожденный брат мой Северус.
– Достойный есть всадник наследственный ты, о Квотриус, непосредственный, скромный брат мой возлюбленный И не беспокойся ты… так о происхождении своём, ибо пусть и нехорошо оно, но человеком замечательным соделал ты себя сам, воспитанием своим, учёностью, начитанностью, знанием египетских письмён, загадочных для меня, и прочая многая, и прочая ещё более многая… Если позволишь ты мне перефразировать сложившийся фразеологический оборот, коий применил я к познаниям твоим… О возлюбленный брат мой Квотриус, лучезарная звезда моя на небосводе, прямо посреди его, там, где Галактика* пролегает…
– Как смею я не дозволить тебе хоть что-то? Я же – младший брат и полукровка, к тому же. Но вот тебе моя мольба: о Северу-у-с-с, не позволяй мне опозорзиться пред сим человеком свободным дабы узнал он полукровное рождение моё, но не ромнйское происхождение от обоих родителей – ромеев.
– Ну, что ты так разволновался, о поэт мой, подобравший столь прекрасные эпитеты имени моему, довольно обыкновенному среди ромеев… Конечно, не отдам я тебя в насмехание какому-то ничтожному рабу, когда в доме моём станет он свободным, да и я, и ты научим его благородной латыни, дабы обрёл он язык достойный, наконец.
При последнем предложении Квотриус еле удержался от того, чтобы скривиться. Так противна была ему мысль об обучении этого грязного, бездушного тулова латыни благородной и, в некоторых случаях, к примеру, в молитвах, обращённых к богам, священной даже.
– Я уверен весьма, что рана твоя затянется к тому времени, кое загадал ты, о Квотриус мой, ибо такое сильное чародейство навёл я на тебя, что сам… Впрочем, это уже прошло, и я снова полон сил жизненных.
– Ты отдал много сил, кои наполняют жизнь нашу, дабы исцелить меня? Так ли сие о Северус, брат мой возлюбленный?
– Да, но это уже в прошлом.
Пойду посмотрю, как там наши бараны, а то всё вкусное съедят.
Поттер, вы можете не смотреть на меня голодными глазами – вы уже ели дважды за день, вот и хватит с вас.
– Ел Гарольдус сей неподходящую ему покуда по статусу рабскому пищу – мясо?!
Квотриус воскричал в полный голос от такого безобразия, с нескрываемым гневом, словно поняв, о чём разговаривает эта парочка, просто увидев, что дневная его порция валяется в в шатре на овчине, неряшливо, в виде уже начисто, до суставов обглоданной кости и парочки рядом, поменьше.
–Успокойся, прошу тебя, брат мой Квотриус и ляг, как лежал. Всё дело в том, что должен был я накормить Гарольдуса хоть чем-то, лепёшек второй день в лагере нет, ты же всё равно спал, и тогда твою порцию сожрал бы какой-нибудь наёмник под жгучую воду гвасинг, – Квотриус расслабился и лёг. – А есть только награбленные овцы х`васынскх`, и их много, так, что только знай, налегай. Ты удостоверишься, что все легионеры и всадники кормят своих рабов и рабынь с детьми именно тою самою бараниною. Больше еды в лагере нет. Есть, конечно, лук и чеснок, но они достаются воинам. Хотя лук за столько дней и подвял, лишь чеснок остался таким же преярым. Но сие его свойство до месяца безымянного.
Так будете вы, Гарольдус, мясо, вкусное, истекающее соками и жиром мясо от только что снятого с вертела жирного барана ("Мерзость какая!")? Он столь вкусен, что я съел бы и вашу порцию ("Ага, съел уже один такой, а потом всю комнату заблевал. Новую комнату, довольно чистую, между прочим, и без этих страшных малеваний на стене, хотя… Надо признаться, они придают белёным стенам видимость какого-то вычурного, сюрреалистического своею неправильной реалистичностью ковра" ), но боюсь, живот мой лопнет после дневной трапезы, столь велика она была.
– Ничтожный Гарри вовсе не хочет есть – он же спал, а не работал. Да и шмоток мяса с жиром был велик, – добавил он практически после минутной паузы.
… Да, так долго Гарри думал, когда ему отводили на этот процесс хоть сколько-нибудь времени, а не хлестали бичом по костлявой спине с выступающим, искривлённым позвоночником и, слава Мерлину, ни разу не переломанными рёбрами сразу после команды или, что намного хуже и больнее, прикладывали мечом плашмя по голове. Последнее действие вообще располагало не к заданному действию, а к тому, чтобы лечь-полежать, и неважно, в травах ли, на вытоптанной земле стойбища рабов или на дрязге, или на морозце, так и увлекающем в приятные сны… Но вот уже второй удар, и нужно не спать так сладко, как обещает только снег, а суетиться, выполнять дела очередного ненавистного "заказчика", в принципе, не благородного хозяина даже. Но таковых в племени Х`ынгу принципиально не водилось, чтобы не разжигать ненависти между более и менее "счастливыми" воинами, которым удалось заполонить ворогов вопреки приказу Х`ынгу – "Пленных не брать!". Однако пленные попадались сами – трое из них были лазутчиками соседних племён, двое были незнаемо, кем, захваченными в странных одеждах подростком и мужчиной, на которого многие косили глаз… Да, именно в этом смысле. Да и подросток вытянулся в симпатичного юношу. Вот, если бы он ещё не щурился… Так цены б его зелёным глазам не было, и пошёл бы по рукам парень, а, скорее по другим истинно мужским местам воинов Истинных Людей…
… – Да совсем помешались вы, Пот… Гарольдус, теперь вас будут звать так, на работе, – резко вмешался в воспоминания и домыслы Гарри прекрасный иноземец. – Не будет у вас больше работы, кроме, как вовремя исчезнуть из шатра по моей команде.
– А, может, раб Гарри…
– Никаких "рабов" и никаких "может". Напьётесь у кого-нибудь в шатре побольше, много-много пальцев, как много ышке бяха, завалитесь под кусток, завернётесь в плащ поплотнее и спать до восхода солнца.
Всё, я пошёл.
Но вернулся Северус с пустыми руками – запах от "агнцев" был воистину восхитительным, но это было пока всё, чем можно насладить вкусовые рецепторы – бараны дожаривались до полного размягчения жёсткого мяса. Просто у гвасинг были очень жилистые, привычные к дальним переходам овцы.
Однако в лагере произошло некоторое оживление – в разгромленном доме-шатре варваров обнаружилось множество кусков овечьего сыра и ещё несколько хорошенько припрятанных корчаг со жгучей водой – вот уж, и правда, добрая добавка к почти несолёной баранине – соль берегли из последних сил.
Солдаты после дневного, обязательного даже и для неромеев сна, который оставлял больший вечерний аппетит к еде, и огромнейший ночной – к женщинам, доставшимся ни за осьмушку коровы, а, кому повезло, без единой царапины, но таких везунчиков было мало. У кого-то что-то да было порезано, проколото. Зато сейчас они, позабыв о быстро заживающих болячках, помыв руки, умывшись и попив, весело брызгали принесённой водой друг на друга, повсюду слышны были простенькие шутки, кто-то говорил меж собой на родных, материнских языках. Ни звука латинской, общенациональной матерщины. В общем, наблюдалась полная идиллия, и ничто не указывало на то, что вчера эти самые добрячки убивали, насиловали и женщин, и мужчин заодно – сущих мальчиков, и превращали свободных, доселе самих бывших хозяевами общественных рабов, ни в чём не повинных людей, кроме того, что у них водились "трофеи", одной из разновидностью которых были сами эти люди, в говорящий, но не имеющий права раздумывать над приказаниями Господина, скот, люди-без-душ.
Снейп очень удивился мирной атмосфере, царившей в лагере – он-то ожидал, что будут препирательства, разборки и поножовщины из-за женщин, не так "поделенных" между собой рабов и прочих неодушевлённых трофеев. Ведь ни у рабов, ни у серебра и мехов одинаково нет душ. Но все были милы и настроены на ещё одну весёленькую ночку с пьянством, бабами и игрой в кости – извечным развлечением солдат всех эпох, кроме века двадцатого, стоящего особняком в череде войн за счёт резко изменившихся правил их ведения и массовости. Тогда преобладала игра в карты, но сравнить век пятый и век двадцатый может только полный идиот. Хотя… Северус же ведь живёт в пятом веке полнокровною жизнью, которая и не снилась ему в веке ни двадцатом, ни в следующем, едва начавшемся. Живёт так, как хочется именно ему, наплевав на все условности "братской", на самом деле несуществующей связи с возлюбленным Квотриусом.
– Еда ещё не готова, милый мой Квотриус, ещё немного надо подождать. Но вот как относишься ты к овечьему сыру? Могу принести прямо сейчас Правда, жёсток он. Вот и раздают его, кому ни попа… всем желающим…
– Да понял я словесные уловки твои, о брат мой возлюбленный! – засмеялся Квотриус, внезапно приподнявшись на локте с налёженного места. – О Северус, достаточно тебе только сказать любому проходящему мимо солдату Божественного Кесаря, и легионер тотчас принесёт всё, что ты захочешь. Быть тебе всадником после этого похода – внушил ты сначала страх суеверный солдатам. Теперь же, как я слышал вчера, после сражения, относятся они к тебе, как к самому Марсу – Воителю. Ты же великий воин, Северус! Помни о сём и гордись премного сим! Мало, кто, да единицы за будущность мою всадником, сражались в первом своём бою так, как сие соделывал ты!
Скажи, в… том времени сражался ли ты также горячо и безрассудно с врагами своими?
Глаза Квотриуса разгорелись огнём… лихорадки, потихоньку обуревавшей тело его пред ночию беспокойною и тревожною. Выживет – не выживет? Вот, в чём вопрос, и ворос сей терзал Северуса по мере приближения ночи. Но он, как ни в чём не бывало, ответил брату, возлюбленному своему единственному, для начала подумав:
–А вдруг я и вправду полюблю кого-нибудь из наёмников? А что, большинство их – полукровки, тот "типаж", который мне по нраву. Но в их неправильных, грубых чертах нет ни лепты прелести… того же Поттера потому, наверное, что она является чисто английскою, любимою мной, родной, такой… знакомой. О-о, что за бред лезет в голову невыспавшемуся человеку, да ещё с непроходящим стрессом с находящимся под бочком источником оного – Поттером.
Знал бы Квотриус, о каких-таких "вероятностях полюбления" кого-либо из стада сего, с которым сплотила меня единственная битва, что бы он сказал мне? Обругал? Это не в его природе. Скорее, принял бы любое моё решение, а по возвращению домой с новым избранником тихо вскрыл себе вены. За ненужностью. Как вещь, вышедшая из употребления. Именно, что за ненадобностью. Таков уж он, мой возлюбленный. Скромный, немного забитый, ну да, в детстве же его наказывали телесно, так, как полагается воспитывать детей в эту и не только эту эпоху. Но до тридцатых годов аж девятнадцатого века, когда романы Диккенса… Но мне надо ответить на заданный вопрос, я и без того молчу слишком долго.
– Нет, несколько раз сражался я на боевых рапирах, но только один раз убил человека, чародея, осмелившегося бросить тень на память о моей матери, хоть и великой блудницей была она на самом деле. Однако я должен был защитить честь рода. Понимаешь ли ты меня в сём – защищать дело неправое, но напрямую касающееся родителей своих?
– Представь себе, даже за честь своей матери, наложницы, чести, вроде как не имеющей, ибо рабыня еси, вышел бы я на поединок на спатах, гладиусах или просто пуго одних, не раздумывая ни минуты.
– Вот и я поступил также.
Во всех остальных поединках и сражениях бился я с помощью волшебства и разума и никогда – за счёт грубой силы, как сейчас.
– Но ты, кажется, сражаешься своей рапирой – этим невиданным мечом – беря не силой, а скоростью, ловкостью и собственной гибкостью. Так не бьётся ни один легионер, не говоря уж о варварах.
– Меня долго учили этому искусству владения рапирой, – отрезал Снейп.
Ему не больно-то хотелось распространяться о будущем, о том, как учат фехтовать благородных сыновей, тем более наследников и вообще единственных в семье отпрысков чистокровных родов.
Но он смягчил свою резкость, ласково спросив:
– Так принести ли тебе сыра?
– Ежели хочешь соделать мне любезное, просто откинь полог, и сам я позову кого-нибудь проходящего. Не подходящее это дело для такого воителя, как ты – самому ходить за обычною лагерною едою.
Северус подумал, что "лагерная еда" по-английски звучит довольно двусмысленно, но на латыни с этим понятием не были связаны концентрационные лагеря или подобные заведения, только без особых издевательств – для военнопленных. Войны, как обеих Британских магических, так, и это главное, Второй Мировой, в зачатке которой двое гомосеков что-то между собою не поделили, наверное, кому какую позицию занимать – всепобеждающий топ или терпящий его выходки боттом. Но Северус на этот раз быстро вернулся в реальность пятого века с его "лагерной едой" и, отмотав назад во времени, ответил с непокидающей его горечью и томлением по чему-то более простому, самостоятельному:
– Как скажешь, Квотриус. Я-то думал, уже отошёл ты от своих привычек белоручки – вспомни, как нарезал ты цветы. и травы, и корения и тёр их на тёрке сам, руками своими для приготовления Веритасерума. А доселе не знали они иной работы, как мечом махать да пуго резать… Извини меня, что не ценю я воинский "труд", как вы все тут называете своё искусство убивать, насиловать и обворовывать уже безоружных. Эх, вас бы, да в эпоху ландскнехтов****, в век бы шестна… цены бы наёмникам не было, да и всадникам нашлось бы подобающее их положению и званию место…
… Между прочим, так я и соделал утром без совета твоего, а когда сие было попросту необходимо – позвал проходящего легионера, ведь тогда не мог я уйти от тебя, и он принёс. Но ежели могу я сделать что-нибудь сам, то не буду лишний раз приказывать или, тем более, просить.
– Но… Хорошо, ежели тебе гоже самому ходить за едой, то да, принеси немного овечьего сыра.
Квотриус вовсе не хотел есть каменный, как он знавал, был у варваров, овечий сыр, но не желал подорвать уверенность Северуса в том, что, вот, заботится он о Квотриусе. Пускай его тешится, ходит взад-назад и вообще делает, что ему заблагорассудится.
Северус принёс большой кусок сыра, невзирая на ропот солдат, что, мол, трапеза ещё не началась, и сыр не разделён между всеми.
– Мне надо как можно скорее принести что-нибудь съестное раненому всаднику Квотриусу. Он проснулся и голоден.
Или вы уже и память пропили?! – грозно прикрикнул он.
Квотриус, прежде, чем с трудом есть, вернее, рассасывать кусок сыра, принесённый Северусом, практически отвоёванный у солдат Божественного Кесаря, отломил кусочек и протянул его брату. Тот с благодарностью за заботу раненого о себе, здоровом, но несколько физически истощённом после всех треволнений и, главное, исцеляющего заклинания, несмотря на обеденную трапезу, принял сыр, и братья начали есть.
Голодный взгляд Поттера так и сверлил бок Северуса. Наконец, он не выдержал и сказал едко:
– Поттер, неужели вы и впрямь хотите отнять "жрачку" у "благородного рим-ла-нх`ын-ин-а"?
Почему вы постоянно голодны?
– Ничтожный Гарри не хочет отнимать жратву у благородного Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, прекрасного воина, из милости говорящего, как Гарри.
А насчёт жрачки, Гарри и сам не знает, почему он постоянно голоден. Кажется ему, что-то случилось с телом его, и брюхо постоянно пусто…
– Да говорите о себе: "Я" вместо "ничтожного Гарри"! Вы же – свободный человек, поймите это наконец! Где ваша гордость?
– У… м-меня нет гордости. Ничтожный Гарри остался всем то-что-внутри рабом.
Поттер замолчал, глядя, как ходит кадык на тонкой шее Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, когда он глотает разжёванный, оказавшийся каменным, сыр, и это зрелище заворожило Гарри. Ему даже немного меньше захотелось жрать. А гордость у Тох`ыма была, откуда-то взялась, когда он убил тот-кто-делает-навыворот. Из-за гордости-то Тох`ыма мы и сбежали. Ничтожный Гарри не имеет гордости даже в это вре-мя, хоть и ел мясо.
– Скажите, Поттер, этот ваш Тох`ым говорил что-нибудь о человеке с моим именем или моими приметами? Ну же, простите, вспылил.
– Гар… Я… не заслуживаю, чтобы передо мною извинялся по-настоящему, а не по-детски свободный человек.
– Как это "по-детски"?
– Перед невзаправду свободным, только в этом маленьком х`нарых`, но не снаружи его даже, не около вонючего оврага, куда Гар… я ходил бросать кость. Даже не там, около отхожего места лег-х`э-о-не-ров…
– Не могу я сейчас сделать вас свободным перед всем войском! Поймите вы это! Своей тупой башкой, ведь вы никогда не отличались особым умом, даже "там", в нашем с вами времени, горе вы моё луковое! Терпение и ещё раз терпение!
– Я потерплю, я дотерплюсь ещё до того, много пальцев раз времени, когда ты полюбишь меня, Сх`э-вэ-ру-у-с-с!
– Что-о?!
Как ни в чём не бывало, этот выросший и обуреваемый гормональными сдвигами наглец уже отвечал на вопрос:
– Не-эт, ну, он зато много говорил о каком-то свободном мужчине в чёрной, красивой-прекрасивой одежде, тонком, самим лицом и телом красивом, хоть на пир выходи! А потом с мужчинами, намного больше… э… широкими, племени Х`ынгу в плясочный круг становь его! Так что Тох`ым оказался вжопулюб ебливый, только в голове и на словах. Он говорил, что влюблён в того мужчину, что вид того мужчины… э… ну, как бы это… В общем, вид того мужчины дюже радует… уже радовал Тох`ыма.
– Не говорите при мне таких слов, как это ваше "вжопулюб"! Говорите, этот мужчина был из Истинных Людей?
– Вовсе нет. Ну, тот-кто-делает-навыворот, – выпалил короткое слово Гарри с неделанною смелостью. – Наоборот, он был из… нашего с Тох`ымом правильного вре-мя и то-что-дальше, ну, словом, наш человек, наш…
– Очинтересно, – подумал Северус.
– Когда Тох`ым вспомнил об этом человеке?
– У Тох`ыма было ви-де-ни-е, когда он заболел горячкой после похорон того воина, который хотел Тох`ыма, но тот этого воина… Ой, запутался. Прости, благородный рим-ла-нх`ын-ин Сх`э-вэ-ру-у-с-с. В общем, Тох`ым как-то без оружия и даже без волшебной палочки убил воина ночью, когда все спали. Вот и были похороны оба, только Тох`ыма принесли в посмертную жертву.
Ему распороли грудь каменным ножом и взяли целую плошку крови, да та-а-кую большую! И случилась у него горячка. А в голове он увидел того человека и через несколько ночь-день сказал мне, что любит его сильно, много пальцев раз как. А потом мы убежали, но это я уже рассказывал.
– Что ещё Тох`ым рассказывал вам о том человеке в "праздничной" чёрной и облегающей одежде?
– А откуда тебе знать, Сх`э-вэ-ру-у-у-с-с, что одежда того мужчины была… ну, в общем, такой, какой ты сказал. После "праздничной" я не понял слова, окромя "чёрной" и... "и". Простишь ли ты меня или накажешь за непонятливость?
– Не стану я наказывать вас, Гарольдус. Достаточно уж за прошедшие сутки насилия. Живите и дышите спокойно. Мерлин с вами.
– Мерлин со мною? Ты тоже знаешь этого доброго бога, Сх`э-вэ-ру-у-с-с? Может, ты знаешь ещё и Мор… Нет, не скажу чужаку.
– Пречестную Моргану? Разумеется, я знаю её достойное имя, вот только верую во единого Создателя, пред которым безостановочно, вечно, без какого-либо отдыха молятся Мерлин всемогущий и Моргана пречестная.
– Знаешь, я, кажется, тоже когда-то веровал в Сождутеля.
– Это вам приснилось, Поттер, уверяю вас. Если вы и веровали, то, я уверен, с помощью Тох`ыма вспомнили только Мерлина и Моргану, не более того.
– В общем, он, Тохым, видел, как сидит на высоком сидении, а тот человек перед ним корчится от "Крусио", а Тох`ыму и жалко его, гордого, и наслаждается он его страданиями. Потом человек встаёт с красивой много-цветов земли, наклоняется низко, как раб перед великим вождём и целует… руку Тох`ыма. Правда, тогда Тох`ым увидел, что он урод, и у него очень бледная кожа и тонкие, ужасть какие длинные пальцы.
– Кто урод? Этот человек?
Снейп спросил недоверчиво, уже догадываясь о произошедшей ошибке, в очередной раз не могущего правильно выразить мысль Гарольдуса, этого грёбанного Гарри Поттера, оставшегося, как был он, дураком, и в этом времени. Только рабство ещё больше притупило его и без того короткие мыслительные цепочки.
– Нет, Гарри не так сказал. Тох`ым был чудовищем, а тот мужчина, как горный баран, такой же скакучий, лёгкий и красивый. Вот прям как ты, Сх`э-вэ-ру…
– А ну молчать! Рот на замок! Нечего лезть ко мне со всякими грязными домыслами!
– По… почему грязными? В тебя может влюбиться не только твой брат, Кх`э-вот-ри-у-у-с-с, но и любая баба.
Северус снова протёр шов водой жизни, просто так, на всякий случай, а то Поттер развёл в шатре помойку – мухи так и роятся – и сменил повязку, тоже на всякий случай, а то на старой он заметил следы засохшего гноя. Негоже ему соприкасаться с чистой поверхностью шва.
– Так, значит, отказываешься ты познать меня, как это делаю с тобою я? Увы, сие так печалует меня.
– Я… Я подумаю ещё. И вот что загадаю я – если рана моя срастётся до прибытия на следующую стоянку гвасинг, попытаюсь я сделать то, чего ты так жаждешь столь сильно и страстно, по непонятной мне причи… А-а, и не стоит о сём говорить, лишь сотрясая воздух попусту. Верно только то, что ещё не состоялась мечта твоя, о Северус, слагающий столь прекрасные эпитеты в честь мою – полукровки грязного, не требующего восхваления в честь свою. Ибо по происхождению своему лишены полукровки чести, о том ещё не говорил я тебе, о высокорожденный брат мой Северус.
– Достойный есть всадник наследственный ты, о Квотриус, непосредственный, скромный брат мой возлюбленный И не беспокойся ты… так о происхождении своём, ибо пусть и нехорошо оно, но человеком замечательным соделал ты себя сам, воспитанием своим, учёностью, начитанностью, знанием египетских письмён, загадочных для меня, и прочая многая, и прочая ещё более многая… Если позволишь ты мне перефразировать сложившийся фразеологический оборот, коий применил я к познаниям твоим… О возлюбленный брат мой Квотриус, лучезарная звезда моя на небосводе, прямо посреди его, там, где Галактика* пролегает…
– Как смею я не дозволить тебе хоть что-то? Я же – младший брат и полукровка, к тому же. Но вот тебе моя мольба: о Северу-у-с-с, не позволяй мне опозорзиться пред сим человеком свободным дабы узнал он полукровное рождение моё, но не ромнйское происхождение от обоих родителей – ромеев.
– Ну, что ты так разволновался, о поэт мой, подобравший столь прекрасные эпитеты имени моему, довольно обыкновенному среди ромеев… Конечно, не отдам я тебя в насмехание какому-то ничтожному рабу, когда в доме моём станет он свободным, да и я, и ты научим его благородной латыни, дабы обрёл он язык достойный, наконец.
При последнем предложении Квотриус еле удержался от того, чтобы скривиться. Так противна была ему мысль об обучении этого грязного, бездушного тулова латыни благородной и, в некоторых случаях, к примеру, в молитвах, обращённых к богам, священной даже.
– Я уверен весьма, что рана твоя затянется к тому времени, кое загадал ты, о Квотриус мой, ибо такое сильное чародейство навёл я на тебя, что сам… Впрочем, это уже прошло, и я снова полон сил жизненных.
– Ты отдал много сил, кои наполняют жизнь нашу, дабы исцелить меня? Так ли сие о Северус, брат мой возлюбленный?
– Да, но это уже в прошлом.
Пойду посмотрю, как там наши бараны, а то всё вкусное съедят.
Поттер, вы можете не смотреть на меня голодными глазами – вы уже ели дважды за день, вот и хватит с вас.
– Ел Гарольдус сей неподходящую ему покуда по статусу рабскому пищу – мясо?!
Квотриус воскричал в полный голос от такого безобразия, с нескрываемым гневом, словно поняв, о чём разговаривает эта парочка, просто увидев, что дневная его порция валяется в в шатре на овчине, неряшливо, в виде уже начисто, до суставов обглоданной кости и парочки рядом, поменьше.
–Успокойся, прошу тебя, брат мой Квотриус и ляг, как лежал. Всё дело в том, что должен был я накормить Гарольдуса хоть чем-то, лепёшек второй день в лагере нет, ты же всё равно спал, и тогда твою порцию сожрал бы какой-нибудь наёмник под жгучую воду гвасинг, – Квотриус расслабился и лёг. – А есть только награбленные овцы х`васынскх`, и их много, так, что только знай, налегай. Ты удостоверишься, что все легионеры и всадники кормят своих рабов и рабынь с детьми именно тою самою бараниною. Больше еды в лагере нет. Есть, конечно, лук и чеснок, но они достаются воинам. Хотя лук за столько дней и подвял, лишь чеснок остался таким же преярым. Но сие его свойство до месяца безымянного.
Так будете вы, Гарольдус, мясо, вкусное, истекающее соками и жиром мясо от только что снятого с вертела жирного барана ("Мерзость какая!")? Он столь вкусен, что я съел бы и вашу порцию ("Ага, съел уже один такой, а потом всю комнату заблевал. Новую комнату, довольно чистую, между прочим, и без этих страшных малеваний на стене, хотя… Надо признаться, они придают белёным стенам видимость какого-то вычурного, сюрреалистического своею неправильной реалистичностью ковра" ), но боюсь, живот мой лопнет после дневной трапезы, столь велика она была.
– Ничтожный Гарри вовсе не хочет есть – он же спал, а не работал. Да и шмоток мяса с жиром был велик, – добавил он практически после минутной паузы.
… Да, так долго Гарри думал, когда ему отводили на этот процесс хоть сколько-нибудь времени, а не хлестали бичом по костлявой спине с выступающим, искривлённым позвоночником и, слава Мерлину, ни разу не переломанными рёбрами сразу после команды или, что намного хуже и больнее, прикладывали мечом плашмя по голове. Последнее действие вообще располагало не к заданному действию, а к тому, чтобы лечь-полежать, и неважно, в травах ли, на вытоптанной земле стойбища рабов или на дрязге, или на морозце, так и увлекающем в приятные сны… Но вот уже второй удар, и нужно не спать так сладко, как обещает только снег, а суетиться, выполнять дела очередного ненавистного "заказчика", в принципе, не благородного хозяина даже. Но таковых в племени Х`ынгу принципиально не водилось, чтобы не разжигать ненависти между более и менее "счастливыми" воинами, которым удалось заполонить ворогов вопреки приказу Х`ынгу – "Пленных не брать!". Однако пленные попадались сами – трое из них были лазутчиками соседних племён, двое были незнаемо, кем, захваченными в странных одеждах подростком и мужчиной, на которого многие косили глаз… Да, именно в этом смысле. Да и подросток вытянулся в симпатичного юношу. Вот, если бы он ещё не щурился… Так цены б его зелёным глазам не было, и пошёл бы по рукам парень, а, скорее по другим истинно мужским местам воинов Истинных Людей…
… – Да совсем помешались вы, Пот… Гарольдус, теперь вас будут звать так, на работе, – резко вмешался в воспоминания и домыслы Гарри прекрасный иноземец. – Не будет у вас больше работы, кроме, как вовремя исчезнуть из шатра по моей команде.
– А, может, раб Гарри…
– Никаких "рабов" и никаких "может". Напьётесь у кого-нибудь в шатре побольше, много-много пальцев, как много ышке бяха, завалитесь под кусток, завернётесь в плащ поплотнее и спать до восхода солнца.
Всё, я пошёл.
Но вернулся Северус с пустыми руками – запах от "агнцев" был воистину восхитительным, но это было пока всё, чем можно насладить вкусовые рецепторы – бараны дожаривались до полного размягчения жёсткого мяса. Просто у гвасинг были очень жилистые, привычные к дальним переходам овцы.
Однако в лагере произошло некоторое оживление – в разгромленном доме-шатре варваров обнаружилось множество кусков овечьего сыра и ещё несколько хорошенько припрятанных корчаг со жгучей водой – вот уж, и правда, добрая добавка к почти несолёной баранине – соль берегли из последних сил.
Солдаты после дневного, обязательного даже и для неромеев сна, который оставлял больший вечерний аппетит к еде, и огромнейший ночной – к женщинам, доставшимся ни за осьмушку коровы, а, кому повезло, без единой царапины, но таких везунчиков было мало. У кого-то что-то да было порезано, проколото. Зато сейчас они, позабыв о быстро заживающих болячках, помыв руки, умывшись и попив, весело брызгали принесённой водой друг на друга, повсюду слышны были простенькие шутки, кто-то говорил меж собой на родных, материнских языках. Ни звука латинской, общенациональной матерщины. В общем, наблюдалась полная идиллия, и ничто не указывало на то, что вчера эти самые добрячки убивали, насиловали и женщин, и мужчин заодно – сущих мальчиков, и превращали свободных, доселе самих бывших хозяевами общественных рабов, ни в чём не повинных людей, кроме того, что у них водились "трофеи", одной из разновидностью которых были сами эти люди, в говорящий, но не имеющий права раздумывать над приказаниями Господина, скот, люди-без-душ.
Снейп очень удивился мирной атмосфере, царившей в лагере – он-то ожидал, что будут препирательства, разборки и поножовщины из-за женщин, не так "поделенных" между собой рабов и прочих неодушевлённых трофеев. Ведь ни у рабов, ни у серебра и мехов одинаково нет душ. Но все были милы и настроены на ещё одну весёленькую ночку с пьянством, бабами и игрой в кости – извечным развлечением солдат всех эпох, кроме века двадцатого, стоящего особняком в череде войн за счёт резко изменившихся правил их ведения и массовости. Тогда преобладала игра в карты, но сравнить век пятый и век двадцатый может только полный идиот. Хотя… Северус же ведь живёт в пятом веке полнокровною жизнью, которая и не снилась ему в веке ни двадцатом, ни в следующем, едва начавшемся. Живёт так, как хочется именно ему, наплевав на все условности "братской", на самом деле несуществующей связи с возлюбленным Квотриусом.
– Еда ещё не готова, милый мой Квотриус, ещё немного надо подождать. Но вот как относишься ты к овечьему сыру? Могу принести прямо сейчас Правда, жёсток он. Вот и раздают его, кому ни попа… всем желающим…
– Да понял я словесные уловки твои, о брат мой возлюбленный! – засмеялся Квотриус, внезапно приподнявшись на локте с налёженного места. – О Северус, достаточно тебе только сказать любому проходящему мимо солдату Божественного Кесаря, и легионер тотчас принесёт всё, что ты захочешь. Быть тебе всадником после этого похода – внушил ты сначала страх суеверный солдатам. Теперь же, как я слышал вчера, после сражения, относятся они к тебе, как к самому Марсу – Воителю. Ты же великий воин, Северус! Помни о сём и гордись премного сим! Мало, кто, да единицы за будущность мою всадником, сражались в первом своём бою так, как сие соделывал ты!
Скажи, в… том времени сражался ли ты также горячо и безрассудно с врагами своими?
Глаза Квотриуса разгорелись огнём… лихорадки, потихоньку обуревавшей тело его пред ночию беспокойною и тревожною. Выживет – не выживет? Вот, в чём вопрос, и ворос сей терзал Северуса по мере приближения ночи. Но он, как ни в чём не бывало, ответил брату, возлюбленному своему единственному, для начала подумав:
–А вдруг я и вправду полюблю кого-нибудь из наёмников? А что, большинство их – полукровки, тот "типаж", который мне по нраву. Но в их неправильных, грубых чертах нет ни лепты прелести… того же Поттера потому, наверное, что она является чисто английскою, любимою мной, родной, такой… знакомой. О-о, что за бред лезет в голову невыспавшемуся человеку, да ещё с непроходящим стрессом с находящимся под бочком источником оного – Поттером.
Знал бы Квотриус, о каких-таких "вероятностях полюбления" кого-либо из стада сего, с которым сплотила меня единственная битва, что бы он сказал мне? Обругал? Это не в его природе. Скорее, принял бы любое моё решение, а по возвращению домой с новым избранником тихо вскрыл себе вены. За ненужностью. Как вещь, вышедшая из употребления. Именно, что за ненадобностью. Таков уж он, мой возлюбленный. Скромный, немного забитый, ну да, в детстве же его наказывали телесно, так, как полагается воспитывать детей в эту и не только эту эпоху. Но до тридцатых годов аж девятнадцатого века, когда романы Диккенса… Но мне надо ответить на заданный вопрос, я и без того молчу слишком долго.
– Нет, несколько раз сражался я на боевых рапирах, но только один раз убил человека, чародея, осмелившегося бросить тень на память о моей матери, хоть и великой блудницей была она на самом деле. Однако я должен был защитить честь рода. Понимаешь ли ты меня в сём – защищать дело неправое, но напрямую касающееся родителей своих?
– Представь себе, даже за честь своей матери, наложницы, чести, вроде как не имеющей, ибо рабыня еси, вышел бы я на поединок на спатах, гладиусах или просто пуго одних, не раздумывая ни минуты.
– Вот и я поступил также.
Во всех остальных поединках и сражениях бился я с помощью волшебства и разума и никогда – за счёт грубой силы, как сейчас.
– Но ты, кажется, сражаешься своей рапирой – этим невиданным мечом – беря не силой, а скоростью, ловкостью и собственной гибкостью. Так не бьётся ни один легионер, не говоря уж о варварах.
– Меня долго учили этому искусству владения рапирой, – отрезал Снейп.
Ему не больно-то хотелось распространяться о будущем, о том, как учат фехтовать благородных сыновей, тем более наследников и вообще единственных в семье отпрысков чистокровных родов.
Но он смягчил свою резкость, ласково спросив:
– Так принести ли тебе сыра?
– Ежели хочешь соделать мне любезное, просто откинь полог, и сам я позову кого-нибудь проходящего. Не подходящее это дело для такого воителя, как ты – самому ходить за обычною лагерною едою.
Северус подумал, что "лагерная еда" по-английски звучит довольно двусмысленно, но на латыни с этим понятием не были связаны концентрационные лагеря или подобные заведения, только без особых издевательств – для военнопленных. Войны, как обеих Британских магических, так, и это главное, Второй Мировой, в зачатке которой двое гомосеков что-то между собою не поделили, наверное, кому какую позицию занимать – всепобеждающий топ или терпящий его выходки боттом. Но Северус на этот раз быстро вернулся в реальность пятого века с его "лагерной едой" и, отмотав назад во времени, ответил с непокидающей его горечью и томлением по чему-то более простому, самостоятельному:
– Как скажешь, Квотриус. Я-то думал, уже отошёл ты от своих привычек белоручки – вспомни, как нарезал ты цветы. и травы, и корения и тёр их на тёрке сам, руками своими для приготовления Веритасерума. А доселе не знали они иной работы, как мечом махать да пуго резать… Извини меня, что не ценю я воинский "труд", как вы все тут называете своё искусство убивать, насиловать и обворовывать уже безоружных. Эх, вас бы, да в эпоху ландскнехтов****, в век бы шестна… цены бы наёмникам не было, да и всадникам нашлось бы подобающее их положению и званию место…
… Между прочим, так я и соделал утром без совета твоего, а когда сие было попросту необходимо – позвал проходящего легионера, ведь тогда не мог я уйти от тебя, и он принёс. Но ежели могу я сделать что-нибудь сам, то не буду лишний раз приказывать или, тем более, просить.
– Но… Хорошо, ежели тебе гоже самому ходить за едой, то да, принеси немного овечьего сыра.
Квотриус вовсе не хотел есть каменный, как он знавал, был у варваров, овечий сыр, но не желал подорвать уверенность Северуса в том, что, вот, заботится он о Квотриусе. Пускай его тешится, ходит взад-назад и вообще делает, что ему заблагорассудится.
Северус принёс большой кусок сыра, невзирая на ропот солдат, что, мол, трапеза ещё не началась, и сыр не разделён между всеми.
– Мне надо как можно скорее принести что-нибудь съестное раненому всаднику Квотриусу. Он проснулся и голоден.
Или вы уже и память пропили?! – грозно прикрикнул он.
Квотриус, прежде, чем с трудом есть, вернее, рассасывать кусок сыра, принесённый Северусом, практически отвоёванный у солдат Божественного Кесаря, отломил кусочек и протянул его брату. Тот с благодарностью за заботу раненого о себе, здоровом, но несколько физически истощённом после всех треволнений и, главное, исцеляющего заклинания, несмотря на обеденную трапезу, принял сыр, и братья начали есть.
Голодный взгляд Поттера так и сверлил бок Северуса. Наконец, он не выдержал и сказал едко:
– Поттер, неужели вы и впрямь хотите отнять "жрачку" у "благородного рим-ла-нх`ын-ин-а"?
Почему вы постоянно голодны?
– Ничтожный Гарри не хочет отнимать жратву у благородного Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, прекрасного воина, из милости говорящего, как Гарри.
А насчёт жрачки, Гарри и сам не знает, почему он постоянно голоден. Кажется ему, что-то случилось с телом его, и брюхо постоянно пусто…
– Да говорите о себе: "Я" вместо "ничтожного Гарри"! Вы же – свободный человек, поймите это наконец! Где ваша гордость?
– У… м-меня нет гордости. Ничтожный Гарри остался всем то-что-внутри рабом.
Поттер замолчал, глядя, как ходит кадык на тонкой шее Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, когда он глотает разжёванный, оказавшийся каменным, сыр, и это зрелище заворожило Гарри.
&
