Конец Света откладывается - Солнцеворот

Вот и прошел очередной, так называемый, Конец Света. Прошел незамеченный никем, кроме тех, кто в этот день скончался. Для них воистину наступил Конец Света, поскольку они никогда не увидят этот мир, не узнают сколько пропрезидентствует Путин и будет ли Третья Мировая Война. Так что слухи о Конце Света не так уж преувеличены – просто у каждого он будет индивидуальный.

Вообще – живучесть массовых предрассудков удивительна. Все верят в то, что подсолнечники поворачиваются за Солнцем, в Загробную жизнь, в то, что драка на свадьбе несет семейное счастье, верят у нас и в торжество справедливости, удивляясь (как метко сказал Андрей Макаревичя), «что нет подтвержденья тому». Неужели люди на самом деле «без обмана все также не мыслят действительность» (как сказал все тот же Макаревич). Видимо так. Иначе, чем объяснить испоконвечную тягу к религии.

Человек древности был силен, свободен, не заморачивался в глупостях вроде охраны окружающей среды, морали, этики. Он перекраивал этот мир так, как нужно было ему и, если это кому-то мешало, он не сильно расстраивался. Соответственно Боги древних людей были такими же сильными, смелыми, как и сам человек и чуждались ничего человеческого. Они похищали земных женщин, карали, вознаграждали не по каким-то канонам, а только по собственной воле. И главным Богом всегда было Солнце.

Ведь наши предки, жившие намного севернее тропика Рака, отлично видели как убывает по осени день и надвигается тьма. Они, вероятно, не знали, что земля вращается по эллиптической орбите вокруг Солнца, но чувствовали душой, что если, что-то уменьшается, то, рано или поздно, может исчезнуть совсем. И поэтому, когда, внезапно, день переставал уменьшаться, они испытывали несказанную радость и начинали молить Солнце, чтобы оно не уходило насовсем. Солнцестояние – пауза для раздумий – целую неделю день не прибывает, но и не убывает. Солнце как будто бы задумывается – надо или не надо ли возвращаться к людям. Ну и когда день, наконец, начинал прибывать, наступал праздник!

Поэтому рождения всех Богов приурочивались именно к солнцестоянию. К нему подтянули, и Хануку, и Рождество Христово. Даже смертные как Брежнев и Сталин притянули себя за уши к нему. Что с них возьмешь – как не крути, а обожествиться – главная мечта любого тирана. Неспроста памятник «Князю Тьмы нашего времени» – Феликсу Дзержинскому был открыт 20 декабря 1958 года.

Ну и черт с ними, с тиранами, ведь они такие же смертные, как и мы. Вспомним еще раз о вечных (с нашей точки зрения) понятиях. Солнцеворот свершился. Уже в понедельник 24 числа день, пускай на малость, всего на минутку, но увеличится. А значит – жизнь продолжается, как красиво сказал Дольский «и в любви, и в огорченьях побегут опять года». Значит скоро весна – пробуждение природы и теплое (надеюсь) лето с дождями, а затем снова осень и опять зима – Круговорот.

И не страшитесь того, что какой-то круг для вас, рано или поздно, будет последним – ваше место займет кто-нибудь другой. Пусть вы не узнаете, что будут носить, и что будут слушать, через сотню лет, но это узнает ваш потомок. Флаг ему в руки!

Смысл и торжество Круговорота лучше всего выразил Семен Кирсанов с таких простых словах

 

Родился кузнечик

Пять минут назад –

Странный человечек,

Зелен и носат;

У него, как зуммер,

Песенка своя,

Оттого что я

Пять минут как умер…

 

 Смерти больше нет!

 

Конец Света откладывается на неопределенное время!

 

Холод кушать не помеха. 

Термометр запомнил в памяти минимальную ночную температуру, но, несмотря на это, кошки приходят к моему окну и терпеливо ждут, пока их накормят, 

Лентяи - лучше мерзнуть на морозе, чем гоняться за мышами. 
У русских кошек и менталитет русский.

1989 г. Плюй на все и береги свое здоровье

Некоторые женщины, если не сказать – большинство, настолько безумно любят, настолько крепко привязаны к своими сыновьям, что ради них готовы уничтожить весь мир, лишь бы их сын был в безопасности. Не понимаю, откуда у них такая влюбленность, но она существует, я и сам пережил, и материнскую любовь, и ее чудовищные последствия. Может это какой-то врожденный порок, может – наживное чувство от отсутствия других страстей, трудно что либо сказать, хотя, по своему опыту, замечу, что этим грешат все-таки одинокие женщины. Но непонятно – то ли они обезумели от одиночества, то ли одиночество – следствие безумия? Загадка… загадка… загадка.

Такие матери способны извести огонь, чтобы он не обжег их ребенка, высушить все реки, моря и океаны, чтобы не дай бог он не утонул, уничтожить холод, жару, в общем – все-все-все что приносит трудности, ну, а изничтожить всех людей на свете, чтобы никто не обидел, пусть даже случайно, их чадо – по-моему – самая заветная мечта. Они готовы нести рядом с сыном пучок соломы, чтобы подложить его, как только их сын споткнется и, как сторожевые собаки, готовы лаять на каждого, кто проходит мимо, и, при малейшем подозрении, кинуться и разорвать. Особенно сильно они ненавидят женщин, в которых может влюбится их сын. Существует много анекдотов про тещ, но про свекровей их почти нет. Почему? Да потому, что свекровь – это не анекдот. Это реальная угроза семейному счастью. Если с тестями и тещами у многих складываются нормальные отношения, то со свекровями – никогда. За редким исключением, да и то, в тех случаях, когда свекровь каким-то образом использует свою невестку.

Я вырос в семье, которую именуют «неполной» семьей. Мне кажется этот термин не совсем верен. Неполная семья это – когда отсутствует кто-то из родителей, по причине преждевременной кончины и светлая память о нем хранится в сердцах оставшихся в живых. А такую семью, как моя, не то что «неполной», даже просто семьей было трудно назвать. Родители развелись – по какой причине трудно сказать. Я вот уже прожил почти всю жизнь, видел много разводов, а так до конца и не понял – почему люди расходятся. Хотя две догадки у меня есть. Первая – некоторые путают «брак» и «семью» с «любовью», забывая о том, что «любовь» – понятие духовное, а «брак» и «семья» – юридическое. А вторая – непомерная глупость и чванство людей, не позволяющая им, ни попросить прощения, ни простить самим, ни уступить и, уж тем более, ни забыть.

Поэтому, коли в семье родители не разошлись миром, не остались добрыми друзьями, а, разругавшись, сохранили ненависть друг к другу, то такое человеческое сообщество семьей не является. Как может ребенок любить одного родителя, который в его присутствии обвиняет во всех немыслимых грехах, поливает грязью, другого родителя. Разобраться кто прав, кто не прав он не в состоянии. Он любит и папу и маму, но… ему приказывают любить одного и ненавидеть другого. В такой ситуации разрушается сакральное значение семьи, теряется чувство семейного единения, что ни к чему хорошему не ведет, а вернее – ведет к отчуждению ребенка от обоих родителей.

Что как раз и произошло со мною. Я взращен на фразе «Отец – подлец», за которую мать одаривала меня конфетами и прочими подарками. Хотя я толком не понимал в чем подлость моего отца и однажды спросил об этом. Мать объяснила мне: «Он нас бросил», а я сдуру возьми да спроси: «Неужели мы таких плохие?», чем поверг ее сначала в бешенство, переходящее в уныние и исступление из которого она вышла только после того, как я несколько раз повторил, что понимаю, что «Отец – подлец». Впоследствии я уже не задавал матери, да и сам не задавался подобными вопросами, что-то в моем семилетнем сознании говорило мне: «Все вы хороши!» Я не испытывал тоски по своему ушедшему отцу и не тянулся к нему. Не скажу, что я забыл про него – нет – скорее я о нем не вспоминал. Одновременно, как это не покажется странно, я не испытывал любви и к матери, а ощущал только свою зависимость от нее. Мать кормит, мать одевает, мать игрушки покупает, квартира матери, мебель матери – а у меня ничего своего – не станет матери – не станет и твоего детского мирка, к которому ты так привязался и который ты так любишь. Придут чужие люди, заберут игрушки, любимую зеленую настольную лампочку, коврик над кроватью, а тебя самого отправят в скучный, холодный детский дом, больше похожий на зону, чем на дом. Мать в моем понимании стала не советчиком, не воспитателем, не помощником в трудных ситуациях, а залогом моего уюта, моего образа жизни до той поры, когда мне позволят иметь свои деньги, а значит иметь свои вещи, вести свой образ жизни. Ну и, конечно, она была для меня самым лучшим охранником, который, не задумываясь, порвет каждого, кто встанет у меня на пути. Вначале мне это нравилось, потом насторожило, а затем я это возненавидел.

Любимой фразой моей матери была: «Плюй на все и береги свое здоровье». На самом деле для нее это была не расхожая красивая фраза, а «Credo». Как показало будущее – этого правила она придерживалась до глубокой старости, можно сказать – до самой могилы. Откуда она подчерпнула эту «мудрость» – не знаю. Неоднократно я искал в интернете источник ее происхождения – но не нашел. Не нашел ничего, кроме многократного повторения этой, не пожалею красок, сказав «безумной», фразы, то в качестве доброго совета, то в качестве жизненного кредо. Ничто не меняется в этом мире.

Меня всегда пробирал какой-то холодок, стоило только мамке произнести эту фразу. Каким образом, я, еще дошкольник, смог почувствовать в ней ледяное безразличие и мертвецкую бесчувственность ко всем и ко всему, непомерно раздутый эгоизм и себялюбие – загадка. Но, мне кажется, это – естественно – так и должно быть. Ребенок может не понимать смысл некоторых слов, понятий, но эмоциональную окраску речи он понимает, подчас, лучше взрослого, сознание, которого затмевается именно значение слов. Зря многие считают, что дети не понимаю «взрослых» разговоров. Замечу молодым родителям – не обольщайтесь – дети не могут сразу все это осмыслить и сделать должные выводы. Но они – запоминают! И запоминают услышанное надолго, если не навсегда! Придет время – и они сделают свои выводы! Правильные или неправильные – уж как получится, но сделают обязательно. Поэтому водите «взрослые» беседы тогда, когда дети вас не слышат.

С другой стороны, вначале, мне это нравилось… нет… скорее не нравилось, а было на руку. Я приходил домой весь заплаканный, говорил, что играл и забежал в палисадник Полины Осиповны, помяв там все цветы, поскольку играл в прятки. А теперь Полина Осиповна ругается и грозится оборвать мне уши. Мама произносила свою «коронную» фразу и тотчас шла скандалить с Полиной Осиповной – зачем та, дура, насадила свои дурацкие цветы там, где играют дети. После такого, мне не приходилось стыдится своего поступка, просить прощения, чувствовать себя виноватым, я мог идти с гордо поднятой головой – вот какой у меня защитник – Мама!

Но, время шло, и я стал замечать, что если на всех плевать, то и тебя заплюют тоже. «Брань не срань – на воротах не виснет» - говорит русская поговорка. Вроде бы все хорошо, но мне становилось скучно, поскольку я ходил с гордо поднятой головой, но в одиночестве. Все меньше и меньше детей играло со мной, особенно после того, как я сыпанул какой-то девочке песком в глаза, за то, что она брала мои игрушки. Ее мать взбеленилась и пыталась меня поймать, чтобы отодрать как сидорову козу, но я тотчас трусливо кинулся к матери, в поисках защиты. Она, показала себя «Нерушимой стеной», устроив им такой разнос, как будто бы не я, а та, несчастная девочка, которая ходила потом два дня с красными глазами, была виноватой. В душе я чувствовал свою неправоту и сказал мамке, что хочу извинится, но она ответила: «Плюй на все и береги свое здоровье!» Я примолк.

Но осознал, что если сильно беречь свое здоровье, оно становится никому не нужным, кроме тебя самого.

Серьезно вдуматься в этот, может быть первым в моей жизни, философским выводом мне не удалось, поскольку я пошел в школу и фраза «Плюй на все…» стала постоянной в нашем доме. Я озорничал, недоучивал уроки, к тому же у меня появились два врага – физкультура и труд. Я рос неповоротливым толстым ребенком[1], воспитанном в презрении к физическому труду. Мать делала за меня все, что требовало малейшего напряжения мускулов. Когда я пошел в первый класс, моя супердряхлая бабка ходила за мной в школу и НОСИЛА за мной портфель, мешок со сменной обувью, зонтик, если был дождь… Ужас! Поэтому в школе, я чувствовал себя уродом, на фоне своих сверстников, воспринимающих урок физкультуры не как наказание, а как долгожданный отдых от долгого и мучительного сидения за партой. Когда я начинал жаловаться на это, мать говорила мне: «Плюй на все и береги свое здоровье!» и шла ругаться в школу с учителем физкультуры, истязающим бедных детей непомерными нагрузками, которые им не по силам, с учителем труда, превращающих детей в рабочую силу, что им совершенно не нужно, с классной руководительницей и завучем, заставляющих малышей «дежурить», чтобы те, как в армии, мыли полы и парты с «ядовитым» стиральным порошком и т.д. и т.п.[2] Все это, с одной стороны, мне трафило, за первые четыре года я на физкультуре почти не был и от дежурств был освобожден, учитель труда не обращал внимания на то, что я ничегошеньки не умею! Но в классе я стал изгоем, «persona non grata» – освобожденным от забот, но, одновременно, и от общения с одноклассниками.

Это было довольно противно, но у меня оставались дворовые друзья, поэтому я не противился матери. К тому же, уже во втором классе, поползли слухи о том, что меня переведут в другую школу. На нашей стороне Народного Ополчения Огородили участок и вырыли котлован. Забрезжило расставание, и мне стало на всех действительно наплевать. Тогда я не мог предполагать, что, сделав по школам «Большую прогулку», я возвращусь в ту же самую, где начинал Первый Класс. Судьба, как всегда, посмеялась надо мной.

С каждым годом меня все больше и больше бесило от ее безразличия. Я стал понимать, что она холодна не только к окружающим, но, и на самом деле, ко мне – своему сыну. Я вырос, она – постарела и наши роли поменялись. Теперь я был ее залогом в том уютном, маленьком мирке, который она сама себе создала между чайником и телевизором. Есть квартира, есть пенсия, есть сын, который, и помощник, и собеседник, и опора, и гордость. Впереди – счастливая старость! И только одна забота – я. Случись, что со мной, умри я, искалечься, уйди из дома и все… Весь ее мир рухнет, разобьется, рассыплется в прах! Телевизор сломается, унитаз треснет, крантик потечет. А делать-то кому? И она пеклась обо мне, как печется рабовладелец о своем рабе, думая только о том, чтобы я был бы как можно дольше полезен ей, плюя при этом на все мои собственные проблемы и переживания. Так или иначе, рано или поздно это должно было привести к серьезному конфликту. И привело…

В те дни земля уходила у меня из под ног или горела под ногами, мир переворачивался с ног на голову – не знаю как и сказать поправильней.

Я не просто потерял ребенка и чуть было не потерял любимую женщину. Нет – я начисто лишился надежды иметь детей от нее. Если она с первого раза едва не умерла, второго – не должно быть. Правда врачи призывали нас уповать на медицину. Но какова гарантия? Да – никакой. Меня охватывал панический страх – что если она согласится на вторую попытку – что тогда родится? Нарушать законы природы или законы бога (кому как понятней), которые поставили между нами барьер, именуемый резус-фактор, простым смертным не положено. А, если нарушил, то – жди беды! Надеется-надеяться, и в результате получить либо какое-нибудь чудище с исковерканным телом или психикой, вечно болящее существо, которое будет своими страданиями постоянно напоминать нам о том, что против Силы, тем паче Высшей Силы, не попрешь! И мне было страшно не за себя, а за нее. Мне не хотелось принести ей такие страдания, я боялся!

И был на распутье. И не знал, что делать. Уйти от нее я не хотел, остаться – не имел права. Потому что существовал тот, кто ей полностью подходил – и по возрасту, и по характеру, а, главное – между ними не было этого барьера. Он был создан специально для нее, а она – для него. И он – ждал! А выбор обязан был делать я!

Поэтому я (аль люди мы не русские) крепко выпил, обратив внимание на то, что «тупая игла», как метко сказал М.А.Булгаков, после второго стакана выскочила из сердца, сидел и думал – как мне поступить? Никаких идей не было…

И тут ко мне подошла мать.

– Сыночек! – сказал она еле слышно – Нельзя же так убиваться из-за какой-то бабы. Вон, посмотри в окно, сколько их ходит. Черт бы с ней. Не родился, так не родился – меньше грязи. Я бы ее ведь сюда ни за что не пустила, даже с выводком. А теперь и ехать тебе никуда не надо. Дома останешься! Забудь! Забудь! Не печалься!

Я слушал это сквозь пьяную пелену в голове. Слова матери, по звуку, напоминали колыбельную песню, успокаивали, убаюкивали, все произошедшее, происходящее, да и то, что еще должно было произойти, стало казаться мне каким-то чужим, мелким, никчемным, как будто бы все это было не со мной. Я зевнул, потянулся… из головы одна за другой улетали грустные мысли, захотелось пойти на кухню, сожрать чего-нибудь, а мать все говорила и говорила…

Я уже намеревался встать, как услышал настолько знакомую, насколько ненавистную фразу: «Плюнь на все и береги свое здоровье!» И в этот момент меня проняло! Пьяная безмятежность унеслась прочь. Боль вернулась и, по-моему, она стала, после небольшого роздыха, еще сильней. Расстаться ради любви, ради счастья любимого человека – вот что было предписано мне судьбою. Прожить всю жизнь порознь, радуясь тому, что она… нет не она, а они – все, втроем, счастливы. Всю жизнь любить на расстоянии, храня светлые воспоминания о тех трех годах, что у были чисто нашими. Я не хотел плевать! Я хотел реветь как ребенок и выть от ужаса!

Знакомая с детства волна неприязни захлестнула меня. Плевать! Здоровье! О каком здоровье может идти речь, если я подошел к той черте, когда понимаешь всю бессмысленность и никчемность своего существования. Да, вото кому-кому, а это ей на все плевать и на меня тоже! Она боится расстроится из-за того, что сыночек страдает – вот чего она боится. Чтобы не дай Бог не заболело ее пустое, холодное материнское сердце. Сразу вспомнилось как она, бросаясь в нас чем попало, кричала: «Убирайтесь! Квартира моя! Не пущу! Милиция!», когда мы вместе зашли ко мне домой за какими-то вещами. Если бы мать любила меня, то стала бы она относиться так ко мне и к моей любимой женщине?

Никогда!

Никогда!

Никогда!

Я смотрел на нее и думал: «Ну, как так можно врать! Неужели для нее ничего нет любимого! Неужели ее волнует только собственное спокойствие.

Я еще раз переспросил: «И.. что? На все… плевать! Вот так… на все? На любимую женщину… на ребенка, умершего не родившись... на судьбу, поставившую между мною и ней этот мерзкий барьер? Попить чайку и сесть смотреть телевизор? Да?»

– Да – радостно ответила мать – плюнь на них на всех, на сволочей этих. У тебя есть я, есть квартира, работа. Чего Бог не делает – все к лучшему. Не нужен нам этот ребенок, не нужна эта баба. Молила я Бога и исполнилось то.

– Не понимаю, как можно молить о горе?

– Не горе, а счастье – найдешь себе другую, подходящую. Нам и так хорошо.

– Значит плюнуть?

– Плюнь! Сынок, плюнь! Побереги свое здоровье!

Я подсобрал слюны в рот и плюнул – прямо ей в лицо!

Она, даже не отшатнулась, а завыла как по покойнику. Дико, во весь голос. Я повернулся к двери и ушел.

Потом была новая жизнь, новые радости и новые горести. С тех пор мы видимся с матерью один-два раза в году – не чаще – иногда я приезжаю к ней (когда очень просит) на день рождения или на Новый Год. Раз в неделю она звонит мне и говорит, говорит, говорит… что говорит – я не слушаю. Мне это теперь не интересно.

Несколько раз я пытался пообщаться с ней как с матерью, но стоило мне только начать разговор, как в памяти всплывала та жуткая сцена и ее, почти выкрик: «Плюнь… плюнь… плюнь!» Слова застревали у меня в горле, я дослушивал ее монолог, прощался и отключался.

Так и не получилось.

Я свято выполнил материнский завет – я плюнул и берегу свое здоровье, не волнуясь и не задумываясь над тем как она таскает сумки на пятый этаж без лифта, как она обходится в доме собственными силами, кто ей ремонтирует сломавшуюся розетку и что с ней будет, если она в какой-то день не сможет выйти на улицу или подняться с кровати.
Отсюда мораль – когда вы учите чему-то своих детей, задумайтесь не может ли это обернутьсяпротив вас.


[1] Недаром мой отец еще в четырехлетнем возрасте называл меня «паровоз». Наверное я был настолько толст, что пыхтел при ходьбе.

[2] Обо всем этом читайте в главе «1967-1977 гг. Школы мои школы».

Молодежь на лыжи 









Фразу, которую я поставил в заголовок, каждую зиму, как только выпадет снег, слышу от своего соседа, встречающего в этом году свою 86-ую зиму. 

Погода стоит превосходная - прохладнно и солнечно. Казалось бы для катания на лыжах лучше и не бывает. НО... 

удивительно, но факт, что четвертый день катаясь по парку я почти никого в нем не вижу на лыжах. Да, что там на лыжах - в парке - вообще никого нет! 

Неужели скидки объявленные различными торговыми сетями от "Салиты" до "Ашана" настолько сильно заманили народ, что те бросили природу и безвылазно торчат в торговых салонах? 

Может быть, может быть. Сегодня моя молодая знакомая, прогуляв институт, поехала в "Салиту" и увидела, как там из-за сапог со скидкой, чуть не передрались две сорокапятилетние бабки. Страсти накаляются, тут я со своими лыжами! Какие лыжи - скидки подавай! 

Недаром говорят - жадность не порок, но большое свинство!

2012 г. Твоя – моя – не понимайя!

(Это случилось в Коптево)

Москва издавна была многоязычным городом – как только отменили крепостное рабство, в нее сразу же ринулись люди со всех уголков огромной Царской России. На самом деле Россия велика чисто номинально, а жить в ней можно только на небольшом участке между Крымом и Москвою, а также Волгой и Днепром, где, собственно, всегда и было сосредоточено земледелие (на юге) и промышленность (на севере).

Не успели одни пришлецы обрусеть, тут Сталинизм, желая показать надуманное братство народов, натащил в Москву таких, про которых в ней никогда ранее неслыхивали. Например, брат моей бабки, как раз перед началом Второй Мировой войны, женился на якутянке, и очень гордился этим, поскольку в его окружении никогда якутов не видели и даже не знали про их существование. А, если учесть, что якутские женщины в молодости очень хороши собой, то это был действительно предмет для гордости. К слову, я видел эту женщину пятидесятилетней и могу сказать, что она сохранила былую красоту, хотя внешность ее для нашего края была необычной (во всяком случае для меня десятилетнего).

Обилие национальностей, языков, наречий и говоров в одном месте всегда приводит к тому, что общение людей затрудняется из-за непонимания друг друга, что приводит иной раз к насмешкам, оскорблениям, а порою и к более тяжелым последствиям. Достаточно вспомнить приснопамятное строительство Вавилонской башни.

Для многих иностранцев русский язык, впитавший слова и конструкции, как минимум, из шести различных языковых семей, сложен не только в грамматике и орфографии, но, в основном,– в семантике – смысловому содержанию и эмоциональной окраске слов и устойчивых оборотов речи. Отец моего школьного друга, грузин по национальности, с молодости живущий в Москве, всегда, когда мы при нем начинали обсуждать задания по русскому языку, говорил: «Ну, что за эзык? Букэвку адну помэняешь или забудэшь – смысл измэниться! И в то жэ врэмя адно и тожэ можно сказать совэршэнно разноми словами! Ничего не поймешь!» Мы смеялись, но учили уроки, не обращая внимание на ворчание (старого по нашему мнению) человека. А зря… надо было задуматься.

Потому что, сейчас, в этом «нашествии двунадесят языков» на Москву, надо быть очень осторожным в разговоре. Иностранцы, да и русские с окраин, которые русскими-то называются только для того, чтобы отличать их от коренного населения тех мест, могут сказанное совершенно неверно истолковать.

Об одном подобном случае я уже писал в рассказе « REF _Ref343277077 \h Не хочешь быть отцом – станешь мертвецом» в главе « REF _Ref343277155 \h 1982-1985 гг.
Командировки в Минск. Чем он запомнился мне». Еще об одном случае, хочу рассказать сейчас. Он не трагичный, а анекдотичный.

Все мы привыкли говорить с иностранцами на «Basic Russian», хотя официально такого термина не существует, в простонародье именуемым «базарным языком», со словарным запасом на уровне Эллочки-людоедки. И ничуть не удивляемся, когда армянка, говорящая со страшным акцентом никак не может понять, что значит слово «медь», которой они щедро разбавляют свое привозное золото. Не удивило и меня то, что ко мне как-то подошла женщина кавказской национальности (не знаю какой) и (очень мягким, даже я бы сказал певучим, голосом, похожим на тот, которым говорят еврейки в Израиле) попросила показать мне дерево (при этом она вытащила бумажку из кармана) называющееся «осина». В этом случае все ясно и понятно – акцент, внешность – выдают иностранца и мы сразу переходим на «Basic Russian» и говорим так, как первоклассник пишет сочинение «Как я провел прошлым летом» – короткими отрывистыми фразами из широкораспространенных слов с минимальной длиной предложения, типа «Я пошел», стараясь всю смысловую нагрузку переложить на жестикуляцию.

Итак я разговариваю с женой соседа – молодой и очень симпатичной женщиной, родившейся в Чувашии и говорящей на Чавашла, при этом, как представитель любого поволжского народа, от эрзи до башкир, абсолютно свободно и безо всякого акцента, говорящей по-русски, что полностью создает впечатление общения с соплеменником.

Я рассказываю ей о том, что жил несколько лет в Поволжье, в Саратове, потому что «моя вторая жена жила в Саратове» – эту фразу следует запомнить, потому что вся соль в ней. Татьяна («итак, она звалась Татьяна») поворачивается ко мне и, глядя мне прямо в глаза, с какой-то загадочной улыбкой говорит:

– Это как же получается? Одна жена здесь, а вторая в Саратове? – при этом загибая свои тонкие и длинные пальчики, подобно тому, как загибала их Гюльчатай в незабываемом фильме «Белое солнце пустыни».

Вначале я даже не понял о чем она говорит. Встряхнув головой, я сосредоточился и понял – для нас «первая жена», «вторая жена», «третья жена» – априорно последовательные термины, вбитые в голову христианской моногамией. В ее народе, насильно крещенном, хоть и давно – при Петре Первом, но в душе не приемлющем чуждую религию и близком к язычникам мари и мусульманам татарам названия: «первая жена», «вторая жена» могут носить одновременный характер.

Конечно услышать такие слова из уст русского человека показалось ей столь удивительным.

Наверное дерево это проросло в 1941 году, когда ВСХВ была закрыта и заброшена, а в 1954 изменили планировку. Как быстро растут деревья.

Поехали в Удомлю

Дело было в Сафоново.

Я уже писал о том, что иногда мне приходилось возвращаться из Минска в Москву на перекладных. Вот и в этот раз я умудрился уехать из Минска на каком-то вечернем почтово-багажном, который довез меня только до Смоленска, поскольку сворачивал на Брянск. Время было позднее, но мне очень хотелось домой, поэтому я не остался в Смоленске, а сел на последнюю электричку, которая правда шла не до Вязьмы, а только до Сафоново, но в расписании было указано, что с Сафоново на Вязьму утром пойдет первый электропоезд, раньше, чем со Смоленска на Вязьму.

Итак я оказался в Сафонове, чуть ли не в два часа ночи. Осень, еще не поздняя, но осень – на улице холодно. Поэтому я сначала забился в теплый, полутемный зал ожидания небольшого провинциального вокзала. Но, согревшись и отдохнув от тряски и стука колес, решил выйти на волю – покурить, походить, размяться, поскольку, как я уже ранее отмечал, в таких «злачных» местах я больше всего боялся заснуть и проспать свой поезд, зная за собой склонность к «богатырскому» сну.

Выйдя на платформу я прошелся по ней туда-сюда пару раз, выкурил две сигаретки, завистливо посмотрев на проезжающие составы – вот, надо же, едут, гады, а я стою, застряв здесь, на маленьком полустанке (хотя в натуре это не маленький полустанок), но так – романтичнее и торчать мне здесь еще почти полтора часа. Прохладный воздух давал себя знать – вначале остыло лицо, а потом и по спине стал бегать какой-то неприятный холодок. Хотя такое чувство бывает, когда хочется спать, а спать нельзя. Как бы там не было, а я решил вернуться в зал ожидания и черт с ним, если там не будет свободных мест. В случае чего просто постою у стены или сяду на пол – авось ночью ментов не будет[1].

Я уже направился к зданию вокзала, как обратил внимание на группу мужчин, которые гужевались среди чахлых деревцев, росших за вокзалом. Их было человек тридцать – целый взвод – все они были на удивление одинаковые – крепкие, высокие, плечистые и их можно было бы принять за военнослужащих, вот только одеты они были как-то кургузо – по-деревенски топорно. Как это называется в России – добротно. Да и держались они расхлябано-несобрано так, что сразу чувствовалось отсутствие строевых навыков. Было видно, что это ребята «от сохи», причем только-только «от сохи». Разговаривали они вполголоса, хриплыми, грубыми голосами, многие их них курили, поминутно сплевывая, кашляя … и вообще – веяло от них какой-то немыслимой тоскою, которая иной раз возникает на душе, когда видишь тюрьму, заключенных или «столыпинский вагон»[2].

Я заметил, что от них отделился один человек и направился к платформе. Как мне показалось он шел точно на меня. Не прошло и минуты, как он легким прыжком перелетел через перила платформы и оказался передо мною. Его внешность разительно отличалась от тех, кого я наблюдал прежде. Хоть наблюдал – это крепко сказано – ведь я видел только силуэты. Скажем так – его силуэт резко отличался от остальных. Во-первых, он был выше. Может быть и не намного, но держался на удивление подтянуто, в отличие от остальных, что прибавляло ему роста. Во-вторых, он был иначе одет – по-городскому. На нем были немешковатые брюки и куртка по фигуре, а не ватник с чужого плеча, но, самое главное, и это можно было заметить даже при утлом станционном освещении – одежда на нем была чистая!

«Браток! Не подскажешь ли который час, а то я тут со своими гавриками так закрутился, что и часы не заводил. Теперь не знаю сколько до поезда осталось? А у них ведь и часов-то нет» – обратился он ко мне. Мне сразу резанула по ушам фраза: «который час», которая выдавала в нем воспитание, если уж не столичное, то, по крайней мере, городское. Обычно простой народ говорит: «скоко время?» или в лучшем случае: «сколько времени?»

А он продолжал: «Вот все хотел с автоподзаводом купить, да фиг их купишь, надо в Москву ехать – у нас таких нет, да не успеваю никак – работа!»

С автоподзаводом – подумал я – ничего себе. Такие часы рублей шестьдесят стоят, а то и поболе. Фартовый пацан. У меня тогда были позолоченные часы и без автоподзавода, но я их покупал в комиссионке и они стоили сорок восемь рублей.

Я ответил. Он поблагодарил и начал, подстраивая часы под свет фонаря, крутить на них стрелки. Не знаю почему, но я остановился и молча стоял рядом. Почему-то мне не захотелось уходить. Пацан, видимо, почувствовал какую-то неловкость в наступившем молчании и заговорил первым.

Он рассказал, что едет с бригадой строить Удомельскую атомную станцию и по профессии он – вербовщик – который ездит по деревням и набирает людей на стройки. Работа у него тяжелая, поскольку все утверждают, что хотят работать, а на самом деле, либо хотят получить деньги на выпивку, либо любой ценой сбежать от осточертевших жен, матерей, детей и от мерзкой деревенской жизни. А ему такие не нужны. И неоднократно с ним пытались разобраться «по-свойски», то обиженные отказом мужики, то испугавшиеся потерять мужа жены. Но ему это не впервой, ведь он бывший военный, котрый попал «за речку», где его немного, как он выразился, «подранили», и теперь он трудится в атомной энергетике.

Я удивился тому, как у него все так складно получалось говорить – речь его лилась просто рекой. Вроде бы и простонародная, устная, но так красиво и аккуратно сложенная, как будто бы письменная. Я отметил это его качество, сказав, что он говорит прям, как пишет. На что он усмехнулся и сказал, что это в его профессии – самое главное. Он ведь – вербовщик. Ему ведь уговорить надо, а хорошего работника с места сорвать сложно. Кочуют, в основном, бездельники и пропойцы. Просто есть в некоторых людях некоторая авантюрная жилка, которая дремлет где-то там – в глубине его души. И если ее разбудить, то из него получится отличный работник

Мы закурили, времени до отправления моего поезда было предостаточно, а его поезд был еще позже моего, поэтому спешить нам было некуда и мы продолжили беседовать

Неожиданно для меня самого, разговор у нас получился очень задушевный. Почему-то мы рассказали друг другу то, что, вероятно, не рассказывали даже самым близким людям. Что-то такое объединяющее нас промелькнуло между нами. Возникло невесть откуда взявшееся понимание. Мы говорили друг с другом так, как будто бы были знакомы с пеленок, хотя на самом деле, встретились меньше часа назад. Мне приходилось слышать о любви с первого взгляда, но не приходилось встречаться. А в данном случае у нас возникла дружба, нет, даже не дружба, а братство с первого взгляда.

Он был старше меня на пять годков, поэтому мне казалось, что я общаюсь со старшим братом. По ходу беседы я несколько раз ловил себя на том, что хочу ему сказать: «а помнишь?», но тут же осекался, вспоминая, что мы едва знакомы. Но от этого ощущение этого внезапно возникшего братства не исчезало, а как бы, наоборот, только становилось крепче.



Мы разговаривать, а я смотрел на него и думал, что с таким парнем можно было бы подраться с целым. К нему можно было подойти и выкрикнуть: «Ну, кто на нас, с братом!» Я ведь моложе и мне все время не хватало старшего друга, товарища, мужчины, того, в кого я мог бы верить, чтобы не боясь идти по жизни, того, кто подскажет, правдиво, по-мужски, и правильное слово, и правильное дело. Ведь я вырос, и без отца, и без старшего брата, с одной только матерью. Я испытал на себе весь идиотизм материнской любви и заботы, когда ни этого нельзя, ни того нельзя. А ему, видимо, очень не хватало того, кто бы впитывал тот опыт, который он накопил за свою, хоть и недолгую, но довольно бурную жизнь. Детей у него еще не было, да и жены тоже, а ведь тридцать лет – это возраст, когда уже пора начинать делиться тем, что познал[3]. Наверное это и сблизило нас.

Время пролетело незаметно, я разогрелся за дружеской беседой как вдруг услышал отдаленный гудок. Электричка – подумал я и глянул на часы – до отправления оставалось четверть часа.

«Ну вот и мой поезд» – сказал я и, впервые за эти два часа, замолчал. Повисла какая-то оглушительная тишина, нереальная, воистину театральная, показушная. Но она была! И мне стало страшно, поскольку я понял, что наше случайное братство сейчас закончится и закончится навсегда. Мы никогда уже не поговорим друг с другом… Никогда! Я вдруг понял, что теряю близкого человека. Друга… нет, все-таки, брата.

Он тоже молчал. Молчал и крутил сигарету в руках. А потом кашлянул, качнул головой и сказал: «Поехали со мной в Удомлю! А?»

Я этого ожидал и боялся! Одна моя часть говорила: «Да! Поехали! Начнешь новую жизнь, перечеркнув все, что у тебя было раньше. Табула раса судьбы. Боятся нечего – с тобой будет старший брат – надежная рука помощи». Но другая часть противоречила: «куда тебе на стройку, тебе уже двадцать пять и ты никогда толком не работал, не работал физически, не работал с людьми, и особенно – с простыми людьми. Ты не выдержишь. Не выдержишь работы, не выдержишь тягот кочевой заунывной жизни, сдашься, сломаешься, завалишь работу, а потом сбежишь, опозорив человека, который в тебя поверил». Да… ситуация… действительно – и хочется, и колется, и мамка не велит. Я оказался промеж двух стульев.

Хотя реально понимал – мне НЕЛЬЗЯ ехать! Романтику строек надо было начинать лет в восемнадцать-двадцать, но не после лощеной институтской жизни. Не привыкну я к этому никогда! Не потяну, а на карту поставлена честь другого человека. Своя голова не бедна, а бедна так одна! Но нас-то теперь двое. Я не могу подвести своего новоявленного брата.

Я все понимал, а сказать не мог. Не решался. И он тоже молчал. В холодном утреннем воздухе, то, что называется, «повис вопрос» и продолжал висеть «весомо, грубо, зримо», а ответ на него я никак не решался произнести.

Подошла электричка, совершенно пустая, в ней, пусть не ярко, но очень тепло, горел электрический свет. Распахнулись двери и в холодок осенней ночи вырвалось тепло салона – повеяло родным домом…

Я посмотрел на состав, над которым горел станционный прожектор – до рассвета еще было очень далеко, посмотрел на вербовщика, снова перевел глаза на состав и сказал: «Прости, братан, но романтик из меня никакой, не получится из меня шабашник, слишком уж маменькин я сынок…». Он помолчал, вздохнул, как-то криво махнул головой, как бы показывая тем самым – «А, ну тебя на хрен!» и проговорил: «Нормально, брат, это ведь не каждому дано, не считай себя слабым и убогим – с ЭТИМ надо родится, чтобы ЭТО в крови было. У тебя просто ДРУГАЯ натура». Потом обхватил руками меня за плечи: «Прощай, брат, прощай – вряд ли встретимся еще. Прости, коль что не так…»

Я пошел к вагону и думал только об одном – не оглядываться… не оглядываться… не оглядываться. Я чувстовал, как какая-то частичка моей души навсегда остается с этим человеком, моим названным старшим братом.

До Москвы оставалось три перегона.



===========================



Прошло более десяти лет. В компании малознакомых и совсем незнакомых мне людей, я рассказывал этот случай и уже почти подошел к концу, как некая дама прервала меня, задав вопрос: «А как звали твоего случайного собеседника? Ты рассказываешь про него уже минут двадцать, а так ни разу и не назвал его по имени».

Интересный вопрос. В тот момент, мне его задали впервые, хотя многим я рассказывал этот случай, и никто никогда не обращал внимания на то, что я не знал имени своего собрата. Слова «брат» хватало. Ну, а задумайтесь – разве брату необходимо имя. Мы произносим «брат» и этим все сказано. Никаких уточнений не надо.

Но удивительно не это. Удивительно то, что я сам НИКОГДА не задумывался над тем, почему мы не назвали друг другу своих имен. Только вопрос, заданный незнакомой мне дамой, заставил меня покопаться в собственной памяти. И что? И – НИЧЕГО! Я не мог вспомнить, что мы называли имена друг другу.

Значит это действительно было «братство с первого взгляда». Каждый из нас говорил другому «ты», подразумевая «ты, брат». Разве нужны братьям имена? Конечно, нет! И так, все понятно.


[1] Очередной ужас советской действительности – лавок в залах ожидания было всегда планомерно меньше, чем ожидалось народа – как говорится, чтобы не засиживались. Многие были вынуждены сидеть на своих сумках или чемоданах. Поскольку я никогда с собой ничего подобного не брал, то садился на пол. А вот это не допускалось. Меня несколько раз, и в Москве, и в иных городах поднимали за плечи менты и, так скажем, легонько прикладывали спиной об стену, чтобы я невольно выдыхнул на них, вместе с криком. Убедившись, что я не пьян, они обычно уходили, помахав кулаком у меня под носом.

[2] Вагонзак – вагон для перевозки заключенных, в память о использовании сталинскими палачами переселенческих вагонов появившихся при Столыпине, для транспортировки арестованных.

[3] Интересно, что и Христос, и Будда, и Мухаммед начали пророчествовать в возрасте старше 30 лет, Будда в 35, Мухаммед в 40.

 

ХАНУКА

 

Эту фотографию прислали мне мои друзья из Нью-Йорка. Удивительно, но благодаря «мудрой и человечной» политике КПСС и Советского Правительства где только теперь не живут мои одноклассники-евреи. Цейлон, Канада, США, Боливия, Тайвань, Марокко, Бразилия, Германия, Чехия, Франция ну и конечно Израиль – вот далеко не полный список, куда они бежали от советского.

Хотя единицы все-таки остались.

Я тоже всегда отмечаю этот праздник, приговаривая перед каждой новой свечой «Ха-нерот халалу», хотя теперь уже не помню, как это переводится. Да к тому же я и не еврей, ну если только на одну десятую, да и ту под вопросом, и, вообще, не являюсь приверженцем никакой религии. Да и в Бога, как такового, не верю.

Спросите – почему я справляю Хануку?

Все очень просто – мне нравится этот чистый и прекрасный праздник Света, который отмечается в Зимнее Солнцестояние, когда Земля, как бы «зависает» в самой дальней точке своей орбиты, именно тогда, когда Ровно СЕМЬ дней день не убывает, а на ВОСЬМОЙ - начинает прибывать.

Удивительно точно высчитали это доисторические астрономы!

Для справки http://mpogoda.narod.ru/S_DEC.html

И я зажигаю свечи, точно также, как делали это наши предки десятки тысяч лет назад. Солнце слабеет и слабеет с каждым днем. Надвигается Вечная Ночь и чтобы Солнце не угасло, надо помочь ему в этот трудный для него час.

Если мы все будем зажигать в Хануку свечи, солнце не погаснет!

 

 

2012 г. Умному здоровье – радость, дураку - горе!

(наши нравы)

Наконец-то моя теща попала на прием в Институт Микрохирургии Глаза, а попросту – в Федоровскую клинику, которая, и была, да и до сих пор популярна в Москве, особенно среди малообеспеченного населения, поскольку прием там, в общем-то, бесплатный.

Она долго наседала на окулиста районной поликлиники с жалобами на ухудшение зрения, путая катаракту с глаукомой, валя в одну кучу все, слышанные от разных людей, термины, вроде помутнения хрусталика, отслоения сетчатки и прочих дефектов зрения. Тот, понимая, что старость – болезнь неизлечимая и запчастей к человеку, на самом деле, не существует, долго откручивался, но вода, как известно, камень точит, поэтому направление все-таки выписал.

И вот долгожданный день настал. Вся взволнованная, с заплетающимся языком и ногами, она поехала в заветную лечебницу, проторчала там, в общей сложности около четырех часов и вышла… вышла с таким видом, как будто бы она увидела привидение. На ее лице одновременно отразились, и недоумение, и удивление, непонимание и неверие. Я приписал это усталости и ничего не спрашивая, усадил ее в машину.

Всю обратную дорогу она молчала, грустно смотря куда-то в сторону. Вид у нее был очень отрешенный. По всему было видно, что она очень расстроена, а вернее находится в состоянии, которое называется «не знаю, что и делать». Я не стал ее расспрашивать, решив отложить этот, явно неприятный разговор, до возвращения домой. Чтобы, отдохнувши, легче было говорить.

И вот – мы дома, теща сидит в своем кресле задумчиво глядя в окно. По ее виду можно понять, что телом она еще здесь, а мыслями – уже где-то далеко, может быть даже и не в этом мире.

Приступаю к «допросу» – надо же наконец-то узнать, что с ее глазами! Она отвечает неохотно, непонятно, путано, топчась на одном месте и никак не выходит к самому главному – к диагнозу.

Я начинаю ей помогать, задавая наводящие вопросы, но это не действует, она так и не выходит за пределы замкнутого круга, рассказывая только про то, как ей делали компьютерную диагностику, как водили из кабинета в кабинет, то проверяя глазное дно, то измеряя глазное давление. А «приговор» так и остается неозвученным. Я спрашиваю, и так, и эдак, уже окончательно устав от бессмысленной говорильни, готовый, как говорится, тащить правду из нее щипцами, как вдруг… в ней что-то «щелкает» и она произносит: «Там теперь так плохо к людям относятся – не то, что раньше!» Я не обращаю на эту старческую присказку никакого внимания, привыкнув к тому, что всем старикам «раньше» кажется лучше, чем сейчас, поскольку от этого «раньше» до могилы было намного дальше, чем от «сейчас». Но она еще раз повторяет эту фразу, добавив, что как только она вошла в кабинет, врач, мельком глянув на нее, твердым голосом сказала: «Чего вы пришли? Катаракта у вас начинающаяся – беспокоится нечего, а глаукомы вообще нет»!

– Так это ж здорово – воскликнул я.

– Не совсем – ответила теща – она ведь меня даже не смотрела, лишь бросила взгляд и, вот какой специалист,– сразу диагноз поставила. А то, что вижу-то я плохо и меня лечить надо их не волнует. Я ей и высказала все, что о таком обследовании думаю.

С такой железной логикой врачам трудно было поспорить, что обошлось моей теще в лишних семьсот рублей за компьютерную диагностику зрения.

– Ну и что? – спросил я.

Что! Что! – Ничего! – в сердцах, буквально выкрикнула она, потрясая какими-то листочками с разноцветными картинками (как выяснилось позже, это были результаты исследования) очень похожими на результаты диагностики автомобиля.

– Как это ничего? – удивился я. Компьютер сломался?

– Не сломался! Ничего не нашли! Сказали, что, и катаракты, и глаукомы нет, но чтобы убедится точнее, надо прийти через две недели снова повторить диагностику (понимай – еще семьсот рублей отдай).

– Так это же хорошо – значит здорова. Радуйся.

– Нет, причин для радости…

– Как это?...

После этой фразы она долго мялась, кашляла, несколько раз проводила рукой по лицу, как это часто бывает в тех случаях, когда человек никак не решится что-то сказать. И, наконец, выпалила: «Вот я завтра выйду во двор, на меня все накинутся будут спрашивать… а что я отвечу? Ничего не нашли, операция не нужна! Все болеют, все лечатся, а что же я – как БЕЛАЯ ВОРОНА БУДУ!

Вот уж воистину: умному здоровье – радость, дураку – горе.

 

 

 

Когда наступит «день Д»?

(это случилось в Коптево)

Мы привыкли ругать отечественные товары. Ну такой у нас менталитет – завистливый. Недаром наши украинские братья-славяне говорят, что «соседская курица гусыней кажется». Все ненаше кажется значительно лучше, а свое – кондовым, сермяжным и отсталым.

Но иногда хочется побыть патриотом, купить свои, российские, товары и что? – А вот что – перехочется и расхочется.

Что всегда меня раздражало в наших продуктах, еще со времен былинного советского режима, так это отсутствие срока пригодности, то есть того «Дня Д», когда товар превращается в «Г». Тогда, во времена тоталитарного дефицита, мы об этом особо не задумывались, поскольку товары, ни на прилавках, ни в холодильниках не залеживались. Что удалось купить – то схватил, отбежал и тут же съел, как наши волосатые предки – троглодиты. А в запас и покупать было нельзя – продавцы не разрешали (помните – «одна пачка в руки»).

Прошло двадцать лет как закончились советские ужасы, но где же «День Д»? Кроме нескольких счастливых лет при Первом Президенте России, когда он неожиданно появился на продуктах – сейчас по-прежнему остается загадкой для покупателей отечественных продуктов.

Я как-то стараюсь не покупать товары на которых невозможно прочесть «День Д», поскольку беру по большей части в запас и мне надо знать до какого дня они будут свежими. На всех импортных товарах (от замученного жесткими требованиями Евросоюза до дикого, в нашем понимании, Вьетнама или Марокко) мы привыкли видеть две строки со ставшими уже привычными и понятными для всех русских людей обозначениями «PROD» и «EXP». Такие же строчки есть и на «полуимпортных» российских товарах, то есть на тех, которые производятся на этой земле, либо по лицензии, либо по технологии наших иностранных партнеров.

Но на отъявленном российском товаре такого не найдешь. Такое впечатление, что «День Д», как говорят англоговорящие, «Topsecret», числовое значение которого не должен знать ни один непосвященный. Дикость… да дикость, но ведь реальность!

Я уже настолько привык к дикости, что перестал обращать внимание и удивляться этому. Ну есть и есть, что поделать – «палкой дуба не сломать» и «сколько волка не корми он все равно в лес смотрит».

Но сегодня мне об этом напомнили. Причем напомнили без всякого злого умысла и все таки я решил рассказать об этом. Зайдя в открытый этой осенью магазин «Пятерочка» в доме 22 по улице Приорова, и проходя мимо длинного прилавка с консервами, я был огорошен вопросом некой бабушки, которая тыча в меня банкой свиной тушенки, проговорила: «Сынок, скажи, когда срок годности?»

 

 

Картинка «Догадайся, мол, сама!»

 

Взяв осторожно, как бомбу, баночку (я свинину не ем) – отмечу – хорошую баночку! Не ту, военносовковскую банку, которая должна была выдержать четверть века хранения, а своим корпусом задержать радиоактивное излучение средней величины, на котором срок годности выдавливался прессом. А хорошую современную баночку с насечкой и ключиком. Я сразу увидел на ней дату выпуска напечатанную принтером… и тут же усомнился – это дата выпуска или срок годности? По этому поводу рядом с датой ничего указано не было. Никаких тебе «PROD» или «EXP», ни даже «P» или «E», как на российском чае типа «Лисма». Искать глазами слово «Вып» я даже не подумал – зачем метать бисер перед свиньями – я знал, что его там нет.

Бабушка стояла и ждала моего ответа. Я сказал, что вижу число – видимо это год выпуска, а может срок реализации – никто не знает. Такой ответ ее расстроил и она попросила меня прочесть этикетку – вдруг там есть срок годности. От этого я отказался, сославшись на то, что для чтения такого мелкого текста мне надо было взять из дома очки для близи – без них я вижу какие-то иероглифы вместо букв. «Вот и я не вижу» – пожаловалась бабуля.

Она покрутила банку в руках и поставила на полку со словами: «а ну ее»! Очень правильный поступок.

 

 

Картинка – «А ну-ка, разгляди!»

Нет, видимо, я умру намного раньше, чем я увижу две даты – и производства и реализации на всех российских продуктах. А пока отечественный производитель предлагает нам решать криптографиически-арифметические задачки. Сначала прочитать дату выпуска, потом, вооружившись сильным увеличительным стеклом, выискать на этикетке срок годности, после чего сложить эти два числа. Ух! – иначе не скажешь. Это оскорбление, издевательство, хамство etcetera

 

 

Картинка «Учитесь считать в столбик»

 

Мало этого – отечественный производитель придумал новое издевательство над покупателем – указание срока годности в сутках, как сроки заключения за хулиганство. (Не знаю, как другим, а мне, выросшему в те времена, когда большая половина моих друзей отбыла хотя бы по одному разу эти приснопамятные 15 суток, от этих «суток» воротит! Ну ничего не могу с собой поделать.) Когда читаешь 9 месяцев, то, с грехом пополам, загибая пальцы, можно высчитать, когда продукт выбрасывать. А, когда тебе в нос сунут 120 суток – это-то до какого числа? Это сколько месяцев? Считайте, товарищи, считайте. Развивайтесь умственно!

Тогда сможете узнать, когда наступит «День Д».

А я не буду и не хочу – такие товары я просто не беру в руки.

Да и вам не советую.

Не хочешь быть отцом – станешь мертвецом

Несколько раз мне приходилось возвращаться из Минска «на перекладных», то есть или на электричках, или на первых попавшихся под руку проездах, вне зависимости от того, куда они идут – лишь бы подъехать поближе к Москве, в надежде пересесть еще на какой-либо поезд и, таким образом, рано или поздно добраться до дома.

В советское время вся страна куда-нибудь ехала. Билеты на поезда распродавались на месяц-другой вперед, а в наличии оставались какие-то крохи, которые при счастливом стечении обстоятельств, можно было купить. Но на поезда прямого сообщения с Москвой билетов практические никогда не было. Если ты не купил обратный билет заранее, то, с уверенностью можно было сказать, что возвращаться придется на перекладных. Отсутствие билетов отчасти было вызвано тем, что партийная номенклатура бронировало половину поезда под своих чиновников. Например, когда в конце 80-х годов мне представилась возможность доставать билеты через ОблГАИ, то я выяснил, что в каждом вагоне ЦЕЛОЕ купе бронировалось для сотрудников милиции[1]. На случай, если кому-нибудь надо будет срочно выехать в Москву. Но в Москву ездили не только менты и КГБэшники, места в поезде бронировались даже для Министерства Народного Образования. В общем, чинушей много, а поезд – один, всего-то 700-800 мест.

Оставшиеся, незабронированные, места раскупались «мешочниками» или как их тогда еще называли «колбасниками». Спекулянтами, покупающими дефицитные товары в Москве (в основном продукты) и перепродающими их в провинции. Тогда подобная спекуляция приносила фантастическую прибыль[2]. Поэтому у них были связи и в билетных кассах, а у многих даже в руководстве вокзалов и выше[3].

А то, что не раскупали «колбасники», доставалось командированным. В те годы, сотрудники многочисленных заводов и ведомств катались по стране взад и вперед. Насколько я понимаю, в социалистической синекуре, тем самым, создавалась видимость кипучей деятельности. Страна, неспособная создать электрочайник и обеспечить население стиральными машинами, должна же была как-то показать себя. Вот и мотались по командировкам люди с совершенно идиотскими заданиями. Большинство, в том числе и я, изображали так называемую «живую почту» – развозили какие-то документы в различные организации, потому что тогда единственная в стране Почта СССР работала из рук вон плохо. О быстрой почте (типа нынешней ЕМС) мы даже и не мечтали. Письма могли доставляться неделями, особенно в организации[4], а могли и просто-напросто бесследно исчезнуть. Иногда приходилось проехать двое-трое суток только для того, чтобы поставить какую-нибудь подпись или отвезти какую-либо бумажку – работа кипела – пар уходил в свисток.



И вот я еду один (Сергей Иванович подхватил грипп) из Минска в Москву на электричках, пересаживаясь через каждые два-три часа пути с одной на другую. Их расписание составлял какой-то очень добрый человек, поскольку на конечной станции ждать следующей электрички приходилось не очень долго. Например, приехав в Оршу, я ждал отправления на Смоленск всего сорок минут – как раз столько сколько необходимо для того чтобы отдохнуть от стука колес и от тряски на жестком сидении.

Поскольку я выезжал вечером, у меня то ли на Вязьму, то ли на Гагарин приходился ночной перерыв – с часа до четырех с половиной часов ночи, когда электрички не ходили. Времени было масса – я старался не засыпать, поскольку с усталости можно было уснуть очень крепко и проснуться поздно, когда в электричках было полно народа, а в четыре утра свободных мест было предостаточно.

И вот, в самый «разгар» перерыва мне захотелось сходить в вокзальный буфет. Обычно я обходился «неприкосновенным запасом», который всегда возил с собой, но в этот раз, был что-то особенно голоден и запас съел еще не доехав до Орши.

Ох, советские станционные буфеты, не описать словами, что это был за ужас, с их вечно черствыми булками, чахлым прокисшим салатом и жидкой, пахнущей несвежей водой, бурдой, в насмешку называемой какао. Но голод не тетка – пришлось идти. Была еще одна причина по которой я не любил буфеты – СССР недаром называли «страной очередей»! Даже ночью! Даже на какой-то далекой станции до буфета тянулась длиннющая очередь. Странно и страшно!

Я тоскливо поплелся в хвост очереди. Меня обуревали два противоположных чувства – чувство голода и нежелание стоять. Хотя, собственно говоря, мне нечего было делать. Моя электричка уходила еще почти через два часа, но ноги за долгий день и пол-ночи уже устали, поэтому больше хотелось посидеть-поотдохнуть. Многие так и поступали – занимали очередь, а сами садились на какую-нибудь свободную лавку. Поэтому, чтобы узнать нет ли за стоящим в конце очереди пожилым человеком нерусской внешности никаких «мертвых душ», я спросил: «Отец – вы последний?»

Не знаю почему я назвал его «отец» – обычно в очередях просто спрашивал: «Вы – последний» не загромождая вопрос излишними словами. Я, выросший без отца, наверное не ощущал в этом слове того сакрального смысла близкородственных уз, которое знакомо всякому, кто вырос в нормальной семье и поэтому беззастенчиво употреблял его «всуе» к незнакомым людям. Но стоящий передо мной человек был явно немолод и мне захотелось таким образом подчеркнуть его старшинство передо мною, выказать ему свое уважение. Хотя я всегда старался обращаться к ровесникам: «братишка», «сестренка», а к старшим: «отец» или «мать», «бабушка» или «дед»[5]. Не знаю кто меня к этому приучил – уж точно не мать. Она всегда всем говорила только безликое-бесстрастное «вы», или же «товарищ», или «гражданин» и очень сильно возмущалась обращением «мужчина» или «женщина».

Я делаю на это упор, поскольку слово «отец» явилось поворотным моментом в трагическом развитии такой, в общем-то, мирной ситуации.

Что произошло я не знаю. Может быть этот человек очень устал, был голоден и его раздражало все, что угодно, а может ему осточертела чужбина и он вспоминал свой родной дом, как раз в тот момент, когда я ему задал этот, невинный, в общем-то, вопрос. Но, как бы там не было, реакция его была совершенно неадекватной. Он весь встрепенулся, как-то подскочил, можно сказать вспорхнул, на месте. Видимо ему захотелось оказаться ко мне лицом к лицу, поскольку он был невысок. И грубо, с ужасающим акцентом, не сказал, а буквально прошипел: «Какой я тэбэ отэц? Что ты такое говоришь!» Если бы я представлял, что произойдет дальше, то извинился бы, а вернее всего попросту смолчал и прекратил разговор. Но мне было скучно, мне было необходимо любой ценой отогнать надвигающийся на меня, как девятый вал, сон. Оттянуть свое засыпание до того момента, когда я сяду в электричку. Ну, а интересная беседа, а тем более спор – лучшее средство для этого, поэтому я продолжил

возразив ему, что совершенно не хотел его обидеть и что «отец» в нашей стране – обращение, подчеркивающее моем уважение к старшему собеседнику. На что он возразил весьма грубо: «Какой я тэбэ отец? Я не трогэл твою мать! Я ее никогда не видэл! Как ты смэешь меня так называть!» Меня разобрало не на шутку и я целых пять минут в разных выражениях и примерах старался объяснить ему, что у нас, в России, у младших принято так называть старших по возрасту. В этом нет намека на родство и близость, а это просто такое уважительное слово. Тут я вспомнил фильм «Белое солнце пустыни» и добавил «как, например, аксакал». Он разгорячился еще сильнее и стал говорить, что ему плевать на то, что у нас принято и, вообще, договорился до того, что сказал: «шакал тэбе отэц!» Здесь следовало обидеться, остановиться и, поскольку я всегда уважительно относился к старшим, даже, если они меня обижали, закончить дискуссию. Но я был настроен очень радушно, поскольку наконец-то нашел «интересного» собеседника, в споре с которым время летит намного быстрее, чем в молчаливом одиночестве.

Я намекнул, что живя в чужой стране надо придерживаться ее традиций и порядков – никуда не деться – недаром говорят, что «с волками жить – по волчьи выть». Посему обижаться на мои слова не надо, а надо понять и принять наше, русское, обращение, даже если оно ему и не нравится – ну, потерпеть.

От этих слов он как будто ошалел. Видимо его гордость не позволяла ему принимать и понимать чужое. Его голос стал еще более злобным и хриплым. Он уже не говорил, а выкрикивал, что такой шакал, как я, не имеет права называть его отцом, что ему это противно, противен я, противен мой язык, противно это дурацкое слово и что он хочет, чтобы я от него отстал. Мне следовало расслышать это слово «отстал», и может быть тогда все было по иному, но я, распалившись, доказывал, что он не только должен, а просто обязан соблюдать чужие порядки, если хочет жить в чужой стране. После чего он начал выкрикивать что-то уже совсем непонятное из смеси своих и русских слов.

Разговор пошел совсем не по тому руслу, как я его себе представлял. Я замолчал, а мой возбужденный собеседник все продолжал что-то выкрикивать в мой адрес, как вдруг я почувствовал, что он тоже замолчал, но замолчал как-то странно, будто бы захлебнулся в воде, Я глянул на него – глаза его вылезли из орбит, лицо покраснело, а фигура, дотоле стройная, перекосилась и правая рука легла на грудь под пиджак, как раз в том месте где у человека бьется сердце.

Я понял – доигрались, доспорились! Какой ужас. Не хватало, чтобы этот пожилой человек еще и умер по моей вине, поэтому я не стал раздумывать, а понесся в вокзальный медпункт за фельдшером. Когда мы вернулись, ему стало лучше и мы отвели его в медпункт. Причем он уже не шарахался от меня, не ругался, а покорно сносил тот факт, что поддерживая его одной рукой за плечи, а другой – под руку. Усадив его на кушетку, я убежал из медпункта, боясь того, что мое присутствие разволнует его снова.

Прошло минут пятнадцать и я увидел, что врачи скорой помощи осторожно повели его к выходу.

Я уже стоял у высокого мраморного круглого столика в задумчивости помешивая куском пирожка с капустой (ложек не было) остывшее противное какао и размышлял над причинами заставившими этого пожилого человека пойти на откровенное самоубийство. Вот он стоял в очереди среди ночи, вероятно хотел поесть, отдохнуть, чтобы потом поехать куда-то по своим делам, а теперь валяется где-то в больнице, а может быть уже умер. И все – ради чего?

По совести, надо было поинтересоваться его состоянием и, может быть, не полениться и сопроводить его в больницу, тем более он безропотно принял мою помощь, когда шел в медпункт. Но я был настолько напуган случившимся, что страшился как бы не получилось еще хуже.

Мне было ужасно стыдно за себя – ведь я видел, что он немолод, зачем же продолжал этот никому не нужный спор? Просто так? Чтобы не заснуть? Чтобы поболтать-развлечься, потренироваться в софистике? Спор ради самого спора? Ну, в принципе, да. Именно так. Но у меня есть одно оправдание и сейчас я об этом хорошо знаю – я был молод и не подозревал, что у людей бывает плохо с сердцем.

Теперь я стар и, иной раз, сойдясь с кем-то в словесной полемике, я вспоминаю этот случай, пожилого мужчину, который стоял в буфет, а попал в больницу только из-за того, что спорил со мной – молодым балбесом, и… замолкаю. Пусть меня сочтут трусом, пусть дураком, но жизнь – дороже. Хочется еще подергаться.


[1] Интересен тот факт, что проехав раз двадцать-двадцать пять милицейской бронью, я только два раза встретил милиционеров. Все остальные мои попутчики были такими же как я – родственниками, или знакомыми, или знакомыми знакомых работников милиции.

[2] По своему опыту – Бородинский хлеб, стоимостью 18 копеек, я продавал до рубля!!! Кофточку за 48 рублей по 140-160, зонтик «Три слона» за 21 рубль в районе 70-100 в зависимости от состоятельности покупателя. Сейчас это кажется фантастикой – но это – было! Так что некоторым ужасы советской действительности оборачивались в баснословную прибыль.

[3] Если кто еще помнит этих плохоодетых темных личностей, осаждавших московские магазины и стоящих в пяти-десяти очередях одновременно, то ему может показаться странным тот факт, что у них могли быть какие-то связи. Естественно – это были всего лишь исполнители. Сами спекулянты сидели по домам и организовывали работу. Точно так же как мы после СССР работали с «челноками».

[4] Частным лицам письма доставлялись лучше, поскольку почты ежедневно разносили газеты, а с газетами и остальную корреспонденцию. А для организаций ждали, когда побольше писем накопится – не нести же две-три штуки – и ожидание складывалось в месяцы и годы.

[5] С тех пор прошло тридцать лет, я стал намного реже обращаться к людям «отец» и «мать», зато стал употреблять доселе неведомые мне слова: «сынок», «дочка», «внучек». Слово «бабушка», «дедушка» полностью вышли из моего лексикона и, если не умру, скоро не буду никого называть, и отцом, и матерью.

 

2004 г. Как я стал аксакалом
Электрические бритвы работают долго, но когда-то и они лома-ются, как и все на свете. Вот и электробритва, привезенная моими челноками еще в 1993 году из Чехословакии, в 2000 году приказала долго жить, явно не желая, со своей старинной конструкцией вхо-дить в новое тысячелетие.
Дело житейское – сходил купил другую, благо это был не 1993 голодный год, когда в магазинах ничего не было и только благодаря таким, как мы, организаторам, в страну хоть что-то проникало из-за рубежа.
К старой бритве я настолько привык, что чистил ее неглядя. По-махал щеточкой – и дело с концом. Но к новой бритве я стал при-сматриваться, как это обычно делаешь с новыми вещами. Недаром русский народ говорит, что старый друг лучше новых двух, ведь недоверие ко всему новому – одна из характерных черт русского менталитета.
И вот, внимательно прочищая бритву, я заметил, что среди со-стриженной щетины, имеются какие-то серые вкрапления, тоже достаточно тонкие и маленькие. Решив, что это частички пластмассового облоя, я успокоился, благо, что внутренние детали были из серой пластмассы.
Месяц спустя я вспомнил об этом и каково же было мое удивление, когда я увидел все теже серые частички. Стало ясно, что это не облой, который за такое время должен был весь обсыпаться, а просто-напросто, брендованный «Панасоник» рассыпается на глазах. Выругавшись в сердцах, я плюнул и продолжил брится.
«Рассыплется – куплю новую» – решил я, на чем и успокоился.
Прошел год, а может полтора. Бритва надежно работала и я уже за ходом времени подзабыл о серой пластмассе. Как вдруг, в оче-редной раз прочищая бритву, обратил внимание на то, что серыми частичками прибавилось. Ну вот – все-таки рассыпается Только медленно. И фиг с ним! Филлипс куплю. Больше года проработала – и то хорошо.
Поэтому, когда еще через один год, я увидел, что серой пласт-массы стало очень много, горевать не стал. Филлипс куплю! – про-летело в моей голове и я тут же забыл о этих неурядицах и перестал обращать внимание на серые частички..
Прошел еще год-полтора, прежде чем я обомлел, поняв, что вы-чищаю из бритвы только пластмассу, Причем эти частички стали совсем-совсем светлые – почти белые. Разваливается, сука, на ходу! – подумалось мне. Ну и черт с ней! В очередной раз успокоился тем, что бритва, несмотря на это, работает достаточно хорошо и бесшумно.
На следующий день, в очередной раз прочищая бритву, до меня стало доходить – если все то, что я вычищаю – пластик, то где же моя щетина? Боже мой! Не бритва виновата, а я сам! Проверить было очень просто – достаточно было не побриться денек, как все станет ясно. К вечеру я вымотался настолько, что даже в зеркало не глянул на себя. Зато на следующее утро…
На следующее утро я понял, что теперь – аксакал – белая лен-та щетины тянулась, то что говорится – от уха до уха. Седая борода, седые усы… «Хоттабыч» – почему то подумалось мне – «вот и жизнь прошла. А кажется совсем недавно покупал первую свою бритвочку и ведь находил, что брить! Как это было легко в те годы – волос был черным! А сейчас…» – я повертел головой перед зеркалом – «все такое белое, что и не заметишь, что небрит. Возраст – возраст. Время – неумолимое время, как быстро мальчик превратился в старика. Тридцать лет прошло – и я уже аксакал… Скоро и помирать пора…»

 

 

Дом Клавдии Никитиной - жены художника Юона З

десь, в Лигачеве, напротив усадьбы Средниково, невдалеке от платформы Фирсановка, они прожили с 1908 по 1958 год.

2012-11-24 Вот тебе, Боже, что нам негоже
(наши нравы)

Любой народ в массе своей скуп, а русскому народу присуще еще и хлебосольство. Такое сочетание несочетаемого лучше всего описывается старой русской поговоркой «Вот тебе, Боже, что нам негоже». Видимо, во все времена, наши люди несли в церковь, для нуждающихся, ставшие им ненужными, испорченные и износившиеся вещи.
Да, да, есть в русском менталитете такая черта – дарить ненуж-ные, никчемные вещи, подавать помалу, но многим, вместо того, чтобы подать много, но одному. Типичное фарисейство. А именно – желание малыми силами сделать большое дело. Ну, а если не сделать, то хотя бы показать, что делаешь. Откровенное показушничество. Не отнять.
И вот – очередной пример фарисейства русских фарисеев.
Проезжая мимо остановки автобуса «Сходненская мебельная фабрика», заметил сидящего на остановке черного кота. Кот этот так приглянулся мне, что захотелось рассмотреть его поближе. Неполенившись проехать перекресток задним ходом, я встал напротив павильончика остановки. Подойдя поближе я увидел, что кот стоит около, валявшихся на асфальте, четырех сосисок и грустно перекатывает их лапами с совершенно отрешенной физиономией. Почувствовав мое приближение, он повернулся, приподнял морду, и грустно-протяжно промолвил «мяу-у-у».
А кот, скажу, был замечательный – с отрубленным хвостом, с недавним, еще незажившим, шрамом на загривке, оставленным по-видимому собачьими зубами. По всему было видно, что кот этот – боевой, бойцовый, и так просто себя в обиду не даст. А таких котов я обожаю.
Почувствовав доброе к себе расположение, кот лихо вспрыгнул с земли на скамеечку остановочного павильона и стал ходить по ней кругами, неприкрыто подставляя свою спину моим рукам в надежде, что его погладят. Любят кошки ласку! Да и как можно отказать себе в удовольствии погладить кота, тем более такого кота! Черного и драного!
Заглаженный кот размурлыкался так, что этот звук можно было сравнить только с работой дизельного двигателя. По всему чувствовалось, что он просит покормить себя. А что еще может хотеть кошка? Не мира же во всем мире!
Стоящая рядом пожилая женщина стала объяснять, что кто-то принес эти сосиски коту, а кот наотрез отказался их есть! Из чего она сделала вывод: «из чего же их делают, что даже кошка не ест,Ж а мы – едим!». На это я ей ответил, что кошка дура и в ценах не разбирается, поэтому дешевое, но плохое человеку нередко кажется деликатесом, а животное чует истинную сущность вещей. Наверное эти сосиски сделаны из гороха с крахмалом, которые не очень любимы котами.
Решив выяснить причину несъедобности, я приподнял одну из них с земли… Боже мой! Не надо было быть котом, чтобы понять, что сосиски эти – давным-давно протухли! Может быть собака, которая, являясь падальщиком, привыкла жрать всякую дрянь, и съела бы такое. Но хищный кот, взращенный на свежей крови и на еще не умершем, мясе, такое, как еду, просто не воспринимает.
Но вот вопрос – зачем кто-то испоганил тротуар тухлятиной? Неужели он настолько глуп и невнимателен, что не знает, что едят кошки, а что – нет. Нет, конечно, нет. Не в этом дело! Просто у него протухли сосиски, которые выбросить было очень жалко, и, неся их на помойку, он увидел кота. Умилившись, он захотел сделать доб-рое дело – но по причине собственной жадности зайти в магазин и купить кошачий корм не смог. Вместо этого бросив тухлятину перед кошкой, по принципу «Вот тебе, Боже, что нам негоже». И пошел гордый своим очередным щедрым поступком. На его, прохристиан-ской, душе стало теплее.
Пришлось мне исправить положение «Китекэтом».
Черный кот, повиливая обрубком хвоста, явно говорил «Спаси-бо»!
Мораль сей басни такова – Лучше сделать малое, но хорошо, чем большое, но плохо»