Ее комната похожа на кабинет ученого. Картины, портреты, профиль Пушкина в рамочке, бронзовый бюст красивого мужчины в фуражке… И тесно заставленные книжные полки. Хозяйка, Инна Яковлевна Бронштейн, всю жизнь работала учителем истории. Сейчас ей 83 года.
Блаженство можно извлекать
Из всякой чепухи.
Потом пригоршнями черпать
И сочинять стихи.
«Я из другой эпохи», — говорит она и продолжает стихами: «Вот перед вами старушка Инна. Она историческая руина. Культурным наследием не является, законом поэтому не охраняется». Но Инна Яковлевна лукавит. О «руине» и речи нет — не зря на стене портрет Че Гевары. Эта удивительная женщина тоже подняла бунт — против старости, одиночества и болезней. Пережив не одну трагедию, потеряв сына и мужа, в 80 лет минская пенсионерка начала писать стихи, начинающиеся со слов «какое блаженство» — о том, как хорошо жить на свете. Первыми слушателями стали соседки. Потом стихи попали в интернет, пошли восторженные отзывы из разных стран. «Нам теперь стареть не страшно…» — писали ей. Инна Яковлевна создала целую жизненную философию, ее образные, ироничные стихи стали таблетками от депрессии и уныния для тысяч людей. Вернее, конфетками. «Таблетки — про болезнь, а конфетки — блаженство», — улыбается она. Недавно сборник стихов Инны Яковлевны Бронштейн «Утро кое-какера» появился в книжных магазинах Минска.
Из отзывов:
— Инна переплавляет все неприятности в Блаженства, полные тонкого юмора и самоиронии. Это — конфетки с пониженным содержанием сахара, шоколада и всего остального.
— Люди «золотого возраста» беспощадно выдавливаются из быстрой современной жизни. Кто-то из официальных лиц назвал их «доживающим фондом». «Блаженства» оказались чуть ли не единственным обращением к теме.
— Она — настоящий народный поэт.
О стихах
Какое блаженство — проснуться и знать,
Что вам на работу не надо бежать!
И день наступающий очень хорош,
А если болеешь — то, значит, живешь.
И старость — совсем не плохая пора.
Да здравствует время свободы! Ура!
Я всегда была оптимисткой. Не философствовала, не копалась в себе. Как есть, так есть. В молодости это шло само собой. Но потом я стала культивировать в себе оптимизм намеренно — ведь альтернативой могло быть только самоубийство. Я работала до 80 лет. Хобби у меня никогда не было, шить, вязать и прочие женские доблести — тоже не мое. Я, как мужчина, — только работа. После ухода на пенсию продержалась недолго. Я одна, на душе отчаяние. Поняла, что не могу так жить и надо искать какое-то утешение. Если в глазах других выглядишь оптимистом, постепенно маска прирастает, ты меняешься. Другого выхода нет, если хочешь жить. Вот и стихи сами в голове проявились. Написала «Какое блаженство проснуться и знать, что вам на работу не надо бежать», — и улыбнулась. Я сознательно, если плохо или что-то очень достанет, себя в стихи отправляю. Я благодарна прекрасным докторам, что меня лечили, но однажды обратилась к врачу, а он ничего не понял, выписал ерунду. Иду обратно и сочиняю: «Пришла идиотка к врачу-идиоту. А тот идиот и не знал ничего-то. Теперь идиотка в леченье ввязалась, вполне идиотским оно оказалось… Едва добралась я до дома и села. Ох, тяжко оно, идиотское дело». Стихи меня лечат. Даже во время сердечного приступа писала. У меня мерцательная аритмия. Приму лекарство, станет чуть легче — сажусь и пишу. Иногда утром вставать неохота, лежу, сочиняю. Пишу, когда посуду мою, пишу в автобусе. Бывает, строчка не дается. Не успокоюсь, пока не допишу или не переделаю. На листках записываю, что-то теряется. Но книжка вышла — спасибо друзьям.
О сыне
Так бы и сидела, прислонясь слегка.
Так бы и глядела я на облака.
А они белели бы, плыли надо мной.
Может, в самом деле там сыночек мой.
Просыпаюсь, и первая мысль: ура! Каждое утро повторяю: «Я проснулась, я жива! Очень важные слова!» Я плохо просыпаюсь, умру во сне, наверно. Иногда снится, что умираю во сне и не могу проснуться. А перед сном читаю — иначе буду думать о сыне и не засну. Знаете, степени счастья зависят от того, какое счастье утрачено. У Льва Толстого есть: «Счастье — это отсутствие двух несчастий: страшной смертельной болезни и нечистой совести». Сын у меня был изумительный, вся моя жизнь с Яшуткой была сплошное счастье. Он окончил радиотехнический институт и ГИТИС в Москве, остался там. Писал стихи. Когда он приезжал, я была совершенно счастлива. Как-то приехал, пришел поздно. Утром заглянула к нему — спит. Я ушла на работу. А он, оказывается, умер во сне. Причина смерти — остановка сердца, почему — неизвестно. Ему было 32 года. Я вышла на работу сразу после похорон. Коллеги меня очень поддержали, дружно опекали, не оставляли одну, пока меня не положили в больницу — без лечения я с ума бы сошла. Меньше чем через два года умер муж. Я где-то прочла: не дай Бог человеку пережить столько, сколько может. Надо радоваться мелочам, внукам, если они есть. Бабушки возятся с детками — это такое счастье и радость, если можешь кому-то помочь. Ничего лучшего не бывает. В этом ужас мой, ужас одиночества.
Можно искать утешения в религии. Но я не могу. Религия несовместима с логикой, она от сердца, не от ума. К сожалению, мне не дано верить. Мое спасение — стихи.
О родителях и о себе
Какое блаженство — на старости лет
Своими руками не лезть в интернет,
А тихо искать своего человека
В старинных томах позапрошлого века.
Моя семья жила в Минске. Отец был профессором, известным литературным критиком, членом-корреспондентом АН БССР и Союза писателей СССР. Это его бюст на полке, работы известного скульптора Азгура, они дружили. Мама была педагогом и методистом, ее книжки по дошкольному воспитанию до сих пор есть в детских садах. Очень красивая пара… Мои воспоминания о детстве начинаются со страшного июньского вечера 1937 года. Я годами пыталась понять, как же я оказалась у тети с дядей, без родителей, вспоминала, как забрали маму. Мне было 5 лет, брату — 2 года. Папу, видимо, арестовали на работе. Поздно вечером к нам пришли двое в военной форме. Сказали, что их прислал папа — отвезти нас к нему в кино. Я обрадовалась, только не понимала, почему дедушка стоит в углу и молчит. Нас посадили в машину, в то время это было событие. Сначала со мной приветливо разговаривали, потом замолчали. Спрашиваю что-то, а они молчат. Я стала плакать. Привезли нас в дом, полный детей. Над детскими головами — головы женщин в косынках. Я крепко держала брата за руку — поняла, что что-то случилось, и боялась его потерять. Люди, сидевшие за столом, что-то писали, и мы долго стояли в очереди. Наконец, подошли к столу. Я назвала фамилию и наши имена, нас о чем-то спросили, потом женщина взяла меня за руку: «Ты будешь в нашем детском доме для больших детей. У нас мало игрушек, поэтому твой маленький братик будет в другом доме, где игрушек много». Мне дали башенку, вырвали руку брата и куда-то увели. Я залилась слезами, и что было дальше, помню смутно.
Потом я узнала, что вместе с отцом арестовали около ста деятелей белорусской культуры, включая 22 писателя. Их обвинили в связях с немецкой и польской разведкой, подрыве советской промышленности, участии в подготовке убийства Кирова и еще Бог знает в чем. Маму отправили в АЛЖИР — Акмолинский лагерь для жен изменников Родины. Из окна товарного вагона она смогла выбросить записку с адресом ее сестер в Москве и просьбой сообщить, что ее везут на Восток. Родные начали нас искать. Детские дома были забиты такими, как мы, и власти разрешили давать родственникам сведения о детях. Брат мамы, ударник и стахановец, пробился на прием к Калинину, и тот приказал найти нас. Через год меня увезла к себе в Харьков сестра отца тетя Рахиль. А брат попал в Могилев, в семью родных мамы. Увиделись мы с ним лишь в войну, когда обе семьи оказались в эвакуации: мы в Кемерово, они в Новосибирске. Сначала нам заказали разговор по телефону — это был счастливейший день моей жизни! Помню, шла домой и все телеграфные столбы на пути обнимала. Общение с братом для меня и сейчас большое счастье. Видимся мы редко, обоим ходить тяжело, но по телефону общаемся каждый день. О телефоне у меня много стихов, счастье, что он есть!
В семье тети и дяди не обсуждали, где мои родители. Длительная командировка, и точка. Я понимала, что спрашивать нельзя. И придумала версию. Шла гражданская война в Испании, я знала, что имена воюющих там советских людей не разглашают, они сражаются под испанскими именами. Я решила, что родители в Испании, и очень этим гордилась. Правду узнала лишь после войны, когда маме разрешили писать из лагеря. Мы посылали друг другу стихи… Мама вернулась в 1947 году, нашла работу счетовода в поселке в Калининской области — жить в больших городах ей запретили. Школы в поселке не было, и меня поселили у тети Нади в Москве, поближе к маме. Тетя была на войне танкистом, но к мирной жизни оказалась совсем не приспособлена. Получив продукты по карточкам, спрашивала: растянем на месяц или сразу съедим? Мне как иждивенцу полагалось лишь 250 г хлеба. Мы за день съедали все, а потом ели хлеб с подсолнечным маслом понемногу… голодали. В 1948 году близким родственникам разрешили узнавать о судьбе репрессированных. Я написала просьбу о приеме в НКВД. Мне было 15 лет. Всю жизнь помню этот день. Иду по коридору, стучусь в дверь, захожу: длинный кабинет, в конце стол, за ним работник. Я назвалась и сказала: хочу знать судьбу отца. Он берет папку, листает и голосом автомата говорит: Бронштейн Яков Анатольевич содержится в таких-то лагерях. «Так он жив?!» И он тем же голосом, не глядя на меня, не изменив ни слова, повторяет фразу. Как я была счастлива! Папа жив! А его и всех, кого тогда взяли, расстреляли еще в 1937 году. Тогда сразу расстреливали. Ни одна литература так не пострадала, как белорусская — только становление ее началось, и сразу обезглавили. Якуб Колас и Янка Купала уцелели чудом. Мы узнали обо всем лишь в 50-х, когда реабилитации начались.
Потом мама устроилась в Калуге и забрала меня к себе. В 17 лет я заболела туберкулезом в тяжелой форме, врачи боялись, что не выживу. Направили в Москву в туберкулезный институт. Оказалось, что нужен препарат, который в стране не выпускается, но есть у спекулянтов. И мои харьковские дядя и тетя, продав что-то, купили его за огромные деньги и привезли в Москву. Они меня спасли — через год уже и следов болезни не было. И я решила учиться в Харькове, ведь там жили такие родные люди. После института меня оставляли в аспирантуре, но я хотела работать только в сельской школе. Вдохновилась знаменитым фильмом «Сельская учительница» с Верой Марецкой и уехала в украинскую деревню. После разоблачения культа личности мама смогла вернуться в Минск, и я переехала к ней.
Читать далее...
— Галіна, чаму Данчык — наш унікальны сучасьнік?
![weihnachten[2]-TWINKLE](http://lh5.ggpht.com/-ymlPhyXPYRc/UrrjvaBN3jI/AAAAAAACPrg/AG7yI0Wa0Mk/s1600-h/weihnachten%25255B2%25255D-TWINKLE%25255B2%25255D.gif "weihnachten[2]-TWINKLE")
![Топ Ган (Лучший стрелок).(1986).BDRip.1080p.[denis100].mkv, кадр № 3, время: 00:24:40](https://my-hit.org/storage/raskadr/3807/11.jpg)
![Топ Ган (Лучший стрелок).(1986).BDRip.1080p.[denis100].mkv, кадр № 5, время: 00:45:13](https://my-hit.org/storage/raskadr/3807/21.jpg)
![Топ Ган (Лучший стрелок).(1986).BDRip.1080p.[denis100].mkv, кадр № 9, время: 01:26:20](https://my-hit.org/storage/raskadr/3807/41.jpg)
![Top Gun.1986.BDRip.AVC.BluRay.x264-LEONARDO_[scarabey.org].mkv, кадр № 3, время: 00:24:13](https://my-hit.org/storage/raskadr/2169/11.jpg)
![Top Gun.1986.BDRip.AVC.BluRay.x264-LEONARDO_[scarabey.org].mkv, кадр № 5, время: 00:44:24](https://my-hit.org/storage/raskadr/2169/21.jpg)
