МАТЬ, ЭТОТ ЛИЛОВЕЮЩИЙ ПОКРОВ –
ТЕНЬ СМЕРТИ? ВЕЧНОСТЬ БЛИЗИТСЯ, ВБИРАЯ
ВЕСЬ МИР ПУЧИНОЙ БЕЗ КОНЦА И КРАЯ?
НАС ДАВИТ ВРЕМЯ, ЖИЗНЬ НАМ РАСКОЛОВ,
ПОЭТОМУ И НИКНЕШЬ ТЫ, БЕЗ СЛОВ
МОЛЯСЬ И НА ДИТЯ СВОЁ ВЗИРАЯ,
СРЕДИ ЧАСОВ БЕССМЫСЛЕННОГО ГРАЯ
БЛАГОСЛОВЛЯЮЩЕЕ МЕРТВЕЦОВ?

МАТЬ МИЛОСТИ, БЛУЖДАНИЯ БЕСКРАЙНЫ,
ПУТЬ ОСТР, КАК ЭТИ СКАЛЫ. ГУЛКИМ ЭХОМ
ПРОХОДЯТ ДУШИ, МАССОЮ СЛЕПОЙ
ТЕБЯ, ГОСПОДЬ, ПРЕВОЗНОСЯ ПРИ ЭТОМ,
НО ТВОЙ ПОКОЙ В ПОЛНЕЙШЕЙ ТЬМЕ, С ТОБОЙ,
СРЕДЬ ГОРЕЧИ НАВЕКИ СКРЫТОЙ ТАЙНЫ.

На картину Энгра Руджеро и Анжелика

Земля и небо, ставшие одним.
Скалы, побитой волнами, подножье
Томимо мерзким чудищем, его же
Взрастили геомант и терафим.
Здесь рыцарь, и крылатый зверь под ним.
Взмывает он, а женщина вся сжалась,
Откинув шею, дышащая жалость,
Цветок роскошный, ветром теребим.

Густая дымка небо затмевает.
Вот гиппогриф под рыцарем вслепую
Встал на дыбы, и гибкое копьё
Ту тварь пронзает, склизкую, рябую,
Меж челюстей, а пленница всё знает,
Хоть бесполезны слух и взор её.


II

Зажмурься. Это, девушка, твой рок.
Будь собранной. Пусть ноги занемели,
Сожми колени. У конечной цели
Чувств не теряй. А это что? Наскок
Бурлящей пены? Голос волн, высок
Настолько, что виски похолодели?
Кровь рыцаря палящая? Твоей ли
Последний, причащающий поток?      

Молчание. Сгустилась изначала
Висевшая над морем тишь. Всё глаже
Монстр извивался. Скоро корчи те
Затихли. Рыцарь поднял взор, она же
У пасти Смерти, связана, стояла –
Вновь женщина, в бесстрастной наготе.

(в Лувре)

Возможно, и постиг умом своим
он кое-что, когда в него втекала
мелодия, как сладкий яд из жала,
а взор к утёсам улетал морским.
О девушках он знал, склоняясь к ним,
по волосам лишь, мимо щёк скользящим,
и слушал с безразличием всё вящим
ритм ног, ему незримых. Недвижим,

петлял он слепо в мыслях и совсем
не понял танца, что до слёз тоскливо.
Но, к счастью, в ощущении всего
воссоздаётся Жизни волшебство,
и чувство в каждом стуке сердца живо,
хотя бы труд ума и стал ничем.


For "An Allegorical Dance of Women"
by Andrea Mantegna.
( In the Louvre.)

Scarcely, I think; yet it indeed may be
The meaning reached him, when this music rang
Clear through his frame, a sweet possessive pang,
And he beheld these rocks and that ridged sea.
But I believe that, leaning tow'rds them, he
Just felt their hair carried across his face
As each girl passed him; nor gave ear to trace
How many feet; nor bent assuredly

His eyes from the blind fixedness of thought
To know the dancers. It is bitter glad
Even unto tears. Its meaning filleth it,
A secret of the wells of Life: to wit:—
The heart's each pulse shall keep the sense it had
With all, though the mind's labour run to nought.

Пусть утолит полдневный жар вода,
Но медленно кувшинчик опускай.
Послушай, как лепечет через край
Пугливая струя. Тиха, тверда,
Спит в небе жарком облаков гряда.
Струна виолы плачет под рукой,
Смолкают лица тёмные. Покой,
Грусть полного блаженства. И куда
Глядит она, от всё надутых губ
Отняв свирель, её бедро травой
Одето свежей? Пусть фигура та
Погрезит. Помолчи, не будь с ней груб,
А то начнёт рыдать. Оставь живой
Жизнь, лёгшую Бессмертьем на уст. 

Поразительно, что во время путешествия по Европе Россетти не посетил Италию и за всю жизнь так и не побывал в этой стране, стране Данте, Петрарки и столь близкой ему итальянской культуры.

 Россетти был потрясен красотой готических соборов, гобеленами и манускриптами в парижском музее Клюни. 

Национальный музей Средних веков: Термы и Отель Клюни́ (фр. Musée national du Moyen Âge - Thermes et hôtel de Cluny), или просто музей Клюни

Шпалера серии «Дама с единорогом». XV век

Россетти и Хант предпочли Северную Европу. Из Парижа они отправились в Брюссель, Антверпен, Гент и Брюгге.

В Антверпене Россетти раздражало обилие работ Питера Пауля Рубенса, но Ян ван Эйк и Ханс Мемлинг поразили его воображение. 

Flandrian Painting

На Деву с Младенцем Ганса Мемлинга (в Академии Брюгге)

ЗДЕСЬ ТАЙНА. БОГ, ЖИЗНЬ НАША, ПЛОТЬЮ СТАЛ