Глава 6. Вот она какая, настоящая мужская любовь!

 

 

Но помнил Снейп и о великих магах, пропавших в Последней битве четырьмя годами раньше, и попавших, как он рассчитывал, в объятия славного родового союза х`васынскх`. Не случайно же профессор вычитал упоминание о "гвасинг" в волшебным образом обновлённой "Истории Хогвартса". 

Из-за подсунутого обманом дурмана и последовавшей страшной мести Северуса, пусть временно, но народец остался без главного вождя, а, значит, и союзники отколются от прежде славных Истинных Людей и, как в обычае у варваров,тут же нападут на них. 

Вот только стоит ли безоговорочно доверять, хоть и магической, но книге, хранившей записи маггловского святого Норньона, относящиеся даже не к эпохе строительства саксонского, деревянного Хогвартса, а к более раннему периоду истории кочевых бриттов, примерно, третьему-четвёртому векам? Вовсе неизвестно, был ли такой креститель северных каледонских пиктов, или его выдумали позднее? Что-то не заметно особенного христианского влияния ни на рабов, к которым эта убогая религия прежде всего адресована, ни на их господ.

А ведь саксы, англы и юты, потихоньку грабя восточное побережье Британии, уже начинают обустраивать там свои укреплённые поселения. Они так же, как и ромеи, вытесняют бездарей-бриттов с привычных мест кочёвок и пользуются их междоусобной враждой для ослабления туземцев. И те практически без борьбы отступают. А пришельцы захватывают бриттов, обращают в рабство и обосновываются на плоских равнинах и в негустых лесах, подходящих для выпаса любимых германоязычными воинственными родами свиней. 

Но откуда же, явно не от простого маггла Малефиция или этого полукровки, могла появиться в роду Снейпа способность к волшебству? А семья Снепиусов должна стать магической именно в этом веке!

– Слишком много загадок для усталого мозга, – думал Северус. – Надо для начала пройти этот городишко, оказаться в теперь уже собственном доме, выспаться и поесть. Или сначала поесть? Даже на такой простой вопрос у меня нет готового решения, а я всё о великом. 

И потом, я не знаю, когда здесь трапезничают, но в любом случае, мне, как Господину дома, еду обязаны подать в любое время, было бы желание. 

А желание наличествует, значит, да, сначала всё же поесть.

 

В крохотной каморке без окон, своего рода прихожей Господина встречали все действующие лица и исполнители: довольный Малефиций, сияющая от какого-то своего, женского счастья и теперь ещё более похожая на Нарси, Вероника, и Квотриус с глянцевито поблёскивающими даже в полумраке глазами. 

– Радуйтесь, высокорожденные отец и мать! И ты, брат-бастард, радуйся! – произнёс пафосно Северус. – Уже вкушали вы пищу дня нового?

– Нет, наследник мой и Господин дома, – ответил за всех "отец". – Все мы с нетерпением ожидали твоего возвращения. 

– Позволишь ли мне спросить, о высокорожденный сыне мой, где изволил ты почивать и отчего столь надолго оставил нас без лицезрения светлого лика твоего? – опустив голову в знак преклонения, спросила счастливая Вероника. – Чем собственный дом твой не пришёлся по нраву тебе?

Снейп нагло решил не отвечать на явно провокационные вопросы женщины, как и положено шпиону, решив поиграть в таинственность. 

– Да, наследник мой, только слово промолви, и рабы перестроят дом по желанию твоему, – снова встрял "папочка". 

– А эти античные маггловские родственнички назойливы, как насекомые. Кстати, вот их в доме должно быть полно. Эка пакость, – с отвращением, отразившемся на бледном лице, подумал зельевар. 

– Не вкушал я пищи двое суток и преизрядно голоден, – холодно, отчётливо произнося слова, сказал Северус. 

– Придерживаться изволишь ты идей философов, стоиков сих древних, раз так моришь себя голодом? – а это снова Папенька, как Снейп решил про себя окрестить Малефиция. 

– Отчасти, хотя, повторяю, я голоден сейчас, – уже со злостью произнёс профессор. 

– Поспешу, прости, будь великодушен, высокорожденный сын и Господин дома, распоряжусь я о трапезе великой, праздничной, – пролепетала, склонившись ещё ниже, Маменька, и удалилась во внутренние помещения дома. 

– В доме сием библиотека есть? – осведомился Северус. 

Он желал хоть как-то скоротать время, оставшееся до трапезы, да ещё и праздничной, хотя его голову сейчас распирало от жуткой мигрени, часто мучившей профессора и в Хогвартсе. 

– Позволено ли мне будет препроводить учёнейшего мужа и высокорожденного брата в хранилище свитков, коих в доме Господина множество? – наконец-то подал голос, до этого только странно зыркавший на Снейпа, носатый Братик-красавчик. 

– Я простой солдат Императора и не любитель чтения, прошу меня извинить, наследник мой и Господин дома, – раскланялся Папенька. 

А Северус решил на корню пресечь эти, показавшиеся ему бесстыжими, взгляды Братика, хоть и из-под полуопущенных, пышных и длинных, как у девицы, ресниц. 

– И долго ты собираешься вот так пялиться на меня, братец? – с ехидцей перешёл на вульгарную латынь Снейп. – На мне узоров нет, и даже веки не накрашены. Ты не думай, я не злой, вот только голова у меня трещит. Но не от попойки в лупанарии с весёлыми, да пригожими девками, отнюдь! 

Он поднял указательный палец. 

– А если серьёзно, будь так мил и добр, принеси мне какой-нибудь крепкой выпивки, только не вина, – предупредил развеселившийся от смущённого взора и вида, наверняка, даже под туникой покрасневшего Братика, Северус. – Вина в Англии, тьфу, на Альбионе, как моча молодого поросёнка. 

Снейп решил, что, уж если его не занесло в галльскую провинцию Коньяк, то для пробивания головной боли сойдёт и виски. Главное, чтобы это не оказался скотч. Он терпеть не мог этого пойла. И как его Люпин бутылками хлещет?

– Да кто его, этого оборотня ручного, разберёт? Главное, что собутыльник отличный, посмеяться любит, да анекдоты похабные рассказывать мастер. Был… Ну неужели я больше никогда не увижу даже озорного и за пазуху за словом не лезущего Ремуса?!? Неужели мне всю оставшуюся жизнь?.. 

Да ладно, мне бы только этих двоих найти, волшебничков-то наших, а если они нашли путь сюда, то и обратно отыщут. То есть, я хотел сказать, тьфу, подумать… о, проклятая голова!.. Что тот, кто победил, тот и напился силы волшебной у второго, а, значит, и меня до кучи заберёт. 

Да где же этот долбаный Братик с выпивкой-то? Потерялся в собственном доме? Три ха! Сам придумал, дом-то мой. А, вот он, ползёт, поцелуй его Дементор!

– Что принёс, Братик? Местную самогоновку недоперегнатую, ышке бяха?

Стоит, хлопает ресницами. 

– Так давай скорее, голову мне лечить надобно. 

Квотриус с поклоном подал высокорожденному брату, наследнику и Господину изящно обработанный, инкрустированный самоцветами, рог с водой жизни. 

Снейп, не вдыхая сивушных паров, наоборот, шумно дыхнул, как учил пить водку Антонин, и выпил, ни разу не оторвавшись, чтобы перевести дыхание, весь самогон. 

Потом Северус, сей странный чародей, и речь плебеев преотлично ведающий, так же шумно выдохнул и сотворил мелкую трубочку некую, видом, словно бы  из чрезвычайно тонкого, невиданного, чистого белого цвета, пергамента. 

Вот брат высокорожденный направил на конец трубочки свою устрашающую деревянную палочку, да произнёс:

– Incendio minimum. 

Трубочка затлела тотчас с одного конца, источая ароматный дым, щекочущий нос и горло даже при нахождении рядом с, увы, просто осевшим на пол братом, не обращающим внимания на тут же запылившуюся тунику драгоценную. Высокорожденный брат и Господин, не стесняющийся говорить языком убогим плебса низкого, занимался чародейством, но не особенно страшным. Северус просто вдыхал воздух через медленно таявшую на глазах трубочку и смахивал чрезвычайно мелкий пепел рядом с собой, выдыхая белый, удушливый дым через рот и нос. 

Квотриус отнёс высокорожденного брата и Господина своего, изрядно захмелевшего и оказавшегося очень лёгким, в свою спальню и положил его, в испачканных пылью штанах и тунике, на ложе, удобно пристроив головной валик под затылком. Иссиня-чёрные длинные волосы единокровного брата, не похожего ни на кого из домочадцев и даже (Прости, Амурус, Стреляющий Метко и Венера Златокудрая, за сравнение столь непотребное!) рабов, разметались по ложу, скрыв валик. Господин дома быстро оказался в объятиях Морфеуса, выронив дотлевшую трубочку, источающую теперь дым серый и удушливый… О, сия магия всесильная!..

 

… Когда Снейп проснулся с тяжёлым похмельем и, как обычно, очень злой, он привычно начал шарить на прикроватной тумбочке в поисках заветного фиальчика. Но и тумбочка, и Антипохмельное зелье почему-то отсутствовали. 

А на него смотрели чьи-то изумлённые глаза, красивые, влажные и матово блестящие, такие же чёрные, как у него самого, всматривающиеся с тревогой в его, видимо, позеленевшее, лицо. Ко всему прочему, глаза были переполнены нескрываемым обожанием и чем-то ещё, чего Северус из-за своего плачевного состояния разглядеть не мог. Ну не лезть же с похмелья добру молодцу в разум?

Более того, даже низко, подозрительно как-то близко склонившейся над   лицом головы с красивыми чертами, словно у маггловского ангела, с чёрными, обстриженными в кружок, густыми волосами, Снейп не узнавал. Да-а, вот бы набраться сил и прочитать, что там, внутри?..

– Кто Вы, незнакомец, мистер?.. – вместо сеанса чтения мыслей выдавил пересохшими губами Северус. – Прошу Вас, скорее Антипохмельного зелья фиальчика два и крепкого чая, сэр. 

– Прости, но не разумею я тебя, о высокорожденный брат и Господин мой. Ты не узнаёшь меня, Квотриуса? – сказал на латыни собеседник.

И… несчастный профессор вспомнил всё разом. 

Лавина образов, впечатлений и переживаний обрушилась на его бедную голову, больную от похмелья, из которого не было привычного, простого и действенного, сваренного собственноручно в особом котле, выхода. Да хоть абы кем сваренного зелья, и того не было! Ну не было в этом страшном мире вообще никакого лекарства, такого необходимого и желанного сейчас, после целого рога недоделанного виски… 

А этот приятно почтительный, юный джентльмен смотрит так сочувственно, словно  понимает, что случилось самое страшное в жизни Северуса Ориуса Снейпа – похмелье без зелья. 

И под конец всех несчастий на больную голову и пересохший рот, до кучи, необходимость напрягать мозг и говорить на чужом языке. Латыни. Хотя язык этот Снейп и знал в совершенстве, но одно дело читать античных авторов или выступать на конференциях, а другое общаться с этими, по духу и укладу жизни, реальными, античными людьми. 

– Да, брат мой Квотриус, я спросонья и не узнал тебя, уж подумал, что это ко мне ангел смерти прилетел, – едко высказался Северус. 

– Прости, о, высокорожденный… 

– Ну просит тебя человек быстро и без лишних разговоров принести обычной ключевой воды из колодца и дать мне напиться. 

– О Северус, брат мой высокорожденный и Господин, сейчас же прикажу я рабу сходить за водой, – произнёс Братик, склонившись в поклоне ещё ниже. 

При этом он снова навис над профессором. И вдруг поцеловал, не в силах сдержаться, и, разумеется, клюнув при этом носом, свесившуюся с ложа прекрасную, тонкую, белую, изнеженную кисть брата. 

– Что за вольности ты себе позволяешь?!? – вскипел Северус. – Знай, что неприятны мне и взгляды твои, и, уж тем паче, прикосновения! И вообще, сходи-ка за водой сам, ножками, ножками. А то ишь как разнежился. 

Квотриус немедленно принёс сладкой ключевой воды опять-таки в роге, но большем, чем был с сивухой. 

Северус напился и умылся, обильно проливая воду на земляной пол, вдруг заметил на нём истлевший бычок, и подумал:

–А вот это уже анахронизм. Нет, это не значит, что я брошу курить хоть и не настоящие сигареты, пока я здесь, а почти безвкусные эрзацы, просто за собой надо убираться. 

– Evanesco!

И остатки анахронизма бесследно исчезли. 

– Ты всё ещё здесь, Квотриус. Подсматриваешь за братом-чародеем? – недобро усмехнулся Снейп. 

Действительно, в углу опочивальни на инкрустированном какой-то костью табурете, тихо сидел Квотриус. 

– Интересно, кость человеческая, какого-нибудь "Нелюдя", или?.. – подумал Мастер Зелий. 

– Лишь решился я, пока ты, о высокорожденный брат и Господин мой, не распорядился отправить меня в помещение для рабов-бастардов, попрощаться с опочивальнею своею, – спокойно, словно не заметил подкола, ответил Братик. 

– А в доме есть и таковое помещение отдельное? И сколько же сыновей и дочерей у "отца" моего на самом деле? Расскажи, Квотриус, мне интересно сие. 

– О высокорожденный брат мой и Господин Северус, у отца нашего множество великое сынов и дщерей, рождённых рабынями племён Нелюдей Йеру, Танно, Выра и Ролни, а ещё от бритток Уэсге, сие суть происхождение матери моей, Курдрэ, Скотаргу и горделивых, дальних Гвасинсг даже. 

Сыновей женщин Нелюдей Изгоями рода соделали, дабы не мешались они отцу нашему, и сослали обратно их в племена те, откуда родом матери их. О дальнейшей же судьбе сынов сих скажу, что многие Изгои убиты были, а другие спокойно прожили свой краткий век… 

– Расскажи мне о сыновьях и дочерях рабынь рода, как ты сказал, горделивых, дальних х`васынскх`. Меня интересует род сей, ибо лишь трое суток назад чародейством своим убил я главного вождя их, обезглавив род его. Ибо варвар сей нечестивый посмел оскорбить меня, и отплатил я ему смертью злой, но скорой. 

Теперь союзники Нуэрдрэ, так звали его, истребят х`васынскх`. Тем более, ты, Квотриус, говоришь, что род спесивостью отличается. 

Подумываю даже взять я легионеров отца моего и отправиться к обидчикам моим, дабы собственноручно поубивать как можно больше туземцев сих. 

Посему прикажу я отцу поскорее сослать матерь твою, освободив её и дав с ней прикуп дядьям твоим, да отправить с ней всех рабынь народца уэскх`ке. Мужчины же рабы народца сего да останутся в доме моём. Такова моя воля.

Квотриус мгновенно преодолел небольшое расстояние до возлежавшего на ложе Северуса и упал на колени, уткнувшись лбом в пол, и быстро заговорил на плохо понимаемом Снейпом языке племени матери, из которого и сам-то знал только несколько фраз и выражений:

– О, драгоценность… Жемчужина… Лунный камень… Ты, который… Милость и свободу рабам своим… Заступник… Опора страждущих… Благодарю тебя, Великий волхв… Господин… Моё сердце навеки… твоё… 

– Прекрати, брат мой Квотриус. Сие суть лишь моё решение, и нет нужды так ползать передо мной, словно раздавленная гусеница. Прекрати же! Ибо противно мне! 

Да и сердце твоё мне без надобности. Ты здесь ни при чём, Квотриус. Благодари скорее матерь свою Нину, ибо по нраву пришёлся мне облик её. 

– Но отец не отдаст тебе мою матерь, таково было его желание, разве не помнишь ты сие? А я… не похож на неё? – спросил, затаив дыхание, молодой человек. 

– Ты мужчина, Квотриус, и сим всё сказано. Жениться тебе нужно, вот чего желаю я. 

А ещё поведай, почему отец наш из великого множества сыновей-полукровок выделил и избрал на роль наследника тебя, думая, что нет меня в живых?

Просьба рассказать о рабах народца х`васынскх` была уже позабыта.

– Отец наш весьма любил Нину, потому-то её единственный, так получилось, сын, сиречь, я, ничтожный полукровка, был избран. 

По поводу женитьбы скажу тебе, высокорожденный брат и Господин мой Северус, что не нашёл мне отец девицы из семьи ромейской, желающей связать жизнь с грязным сыном рабыни, а жениться на полукровке, такой же, как я сам, он не велел. 

– Так посещаешь ты лупанарий, Квотриус? Или отец разрешил тебе сношаться с любой понравившейся рабыней в доме?

– Однажды, совсем ещё отроком бывал я в лупанарии, куда привёл меня высокорожденный отец наш, дабы стал я мужчиной, но была противна мне та путана, кою выбрал он для меня. С ней я ложе разделил, но спали мы, как дети. Путана с радостью и удовольствием великим легла отдыхать от посетителя прежнего, я же напился впервые вина некого кислого, дурного весьма, да и заснул. Наутро стало плохо мне от выпитого вина, и немного я… 

– Понятно, заблевал каморку девки. Ничего страшного, не бойся употреблять при мне правдивые слова, но ведай, что могу я в миг любой прочесть мысли твои, словно свиток развёрнутый иль вощёную табличку. А я умею делать сие  даже, когда сплю. 

Северус отчасти соврал, желая припугнуть и ещё разик поставить на место носатого красавчика. 

Профессор не знал, что очнулся от пьяного, тяжёлого сна не сам, а от поцелуя "брата" в уголок губ, такого целомудренного и… страстного поцелуя мужчины. 

– Что же, рассказывай дальше. Люблю слушать истории о разнузданных ромейских нравах, к коим не приучен я, хоть сам ромей чистокровный есть. 

– Подарил мне высокорожденный отец наш рабыню немолодую и некрасивую из племени Нелюдей Выра на шестнадцатилетие, ровно через год после посещения лупанария, когда сны мои обильны стали выделениями естества мужского из-за любови страстной к… далёкой и одновременно близкой, но абсолютно недоступной женщине единой. 

Теперь Карра, так зовут рабыню сию, состарилась и не удовлетворяет меня боле. А с появлением твоим, о высокорожденный брат мой и Господин, та женщина, кою любил я, обрела счастье законное, коего лишена была по причи… Нет, прости меня, Господин, но и под пыткой едва ли выдам я имя светлое замужней патрицианки сей. 

– Так у тебя, Квотриус, ничего не было с той, любимой?

– Нет, и не могло быть, ибо я есть полукровка грязный, она выкорожденная патрицианка суть, разделившая Пенаты и Лары свои с супругом после заключения Союза. 

– А почему ты не можешь разделить ложе с рабыней помоложе и покрасивее?

– Сие лишь потому, о высокорожденный брат мой и Господин Северус, что отец, будучи Господином дома, не желал излишне растлевать меня до заключения Союза, коему, кажется, в жизни моей не бывать. Но главное се, ибо я… – Квотриус мило покраснел и опустил глаза, – не люблю чужие вещи. 

– Последнего не понял я, а именно, о коих вещах говоришь ты, я же о рабынях речь вёл. Однако сие забота не моя. 

Что же, основам обращения с женщиною обучен ты, разврата продажного в лупанарии не любишь. Да ты идеал истинный человека целомудренного молодого, Квотриус! Признаюсь, удивлён твоим рассказом я. 

Так, значит, любишь мачеху ты?

– О высокорожденный брат мой и чародей, не могу я солгать тебе, как соделал ты сие в отношению меня, грязного полукровки. Ибо когда спишь, не можешь ты ни видеть, ни слышать, ни чувствовать… чужие губы на своих, как и любой обычный человек. 

– Что?! Что ты сказал о губах?!? Кто посмел прикоснуться ко мне, спящему?!? – заорал Северус, догадываясь… Кто. Это. Сделал. 

– Высокорожден… 

– Молчать! Рот на замок! Это… это сделал… ты, Квотриус?!?

Братик-извращенец замолчал, вновь униженно ткнувшись лбом и носом в пол. 

Потом он тихо заговорил таким колдовским, завораживающим голосом, что даже очень злой профессор не сумел прервать его:

– Но скажи, поведай, как прочёл ты мысли прежние мои, уж ушедшие? Да, любил её я до ночи сей, а ныне не люблю более, словно чувство, долгие годы терзавшее и мучившее меня, любовь страстная к высокорожденной, но опальной патрицианке Веронике Гонории, было выжжено тьмой и духотой  страшной, безлунной, безветренной ночи сей.

Теперь сам я не знаю, что творится в сердце моём, но влюблён я вновь… 

– Хватит, Братик. Перестань бредить наяву и подумай сам. Ну как может  ночь единая прервать любовь всей жизни? Что с того, что жара, безветрие, безлуние?.. Разве то была первая таковая, пусть и странная, ночь в твоей жизни, Квотриус?

– Она была с отцом и стонала от наслаждения и страсти. Они оба стонали, а потом стали кричать! Как было выдержать таковое моему бедному влюблённому сердцу? Молил я богов о смерти, но они остались глухи к моим стенаниям, и тогда понял я, что полюбил другого, впервые в жизни возжелав объятий и поцелуев мужчины! Понимаешь ли ты, Северус?!? 

Прости, прости, я наговорил лишнего, много лишнего. 

Квотриус вновь поклонился перед сводным братом, моля его о прощении за вырвавшиеся против желания, а, может, именно благодаря этому чувству, сжигающему его сердце и душу, слова. 

– Встань, брат мой Квотриус, и никогда, ни разу боле не заговаривай со мной об бредовом своём новом… увлечении… 

Это ведь твоя опочивальня?

– Да, высо… 

– Не желаю я более оставаться в ней, ибо принадлежит она тебе, Братик, и я вовсе не горю желанием выгнать из неё тебя. 

Желание моё таково: дабы выделили опочивальню мне, как можно далее от твоей и от супружеской тоже. Привык я проводить время спокойное, ночное  за чтением свитков, а под утро спать часа по четыре, не более. Приведи рабов, кои обустроят спальню мою. 

Ступай, Квотриус. Что стоишь? Поторопись же. 

– Высокорожденный патриций и Господин мой, дозволено ли мне будет благорасположением твоим великим и милостивым остаться в опочивальне своей?

– Эк загнул, как перед Кесарем. Вот уж лебезит, и впрямь, не более, чем ничтожный полукровка, извращенец тот ещё, – подумал Северус со злостью.

– Да, ты, брат-бастард, можешь после выполнения моего поручения убираться к себе и не заботиться, что я выпру тебя из этой конуры, – специально на грубой народной латыни с издёвкой произнёс Снейп. 

Братик упал на колени и пополз по направлению к ногам Северуса, не поднимая головы, с явным намерением обхватить их или проделать что-либо более гнусное, например, облобызать пыльные туфли. 

– Эй, что это ты задумал?! А ну, встать!

– Позволь, позволь, о высокорожденный патриций и Господин мой, облобызать сандалии твои за милость ту бесценную, что являешь ты ко мне, брату–бастарду. 

Да не отошли меня в камору для рабов, о высокорожденный, единокровный брат мой!

– Да не отошлю, не отошлю, сказал же, можешь выметаться. И хватит ползать за мной по всей своей опочивальне. 

– Всё же моей?

– Нет, ну сколько можно переспрашивать! Сказал же, живи здесь, спи со своей Каррой в надежде на то, что отец наш узрит недовольство твоё ею и подарит тебе приятной внешности молодую бриттку. Могу я даже распорядиться на счёт сей и устроить смотрины тебе… 

 

– О, нет! Господин мой и брат, не нужна мне никакая женщина боле, ибо влюблён я в мужчину. 

– Вот ещё новости! Очевидный наследник и, ясное дело, продолжатель рода, не мне же этим заниматься, на моих глазах превратился в гея,</i> – растерянно подумал Северус. –[i] А как же все следующие поколения моего рода? Как же я, в конце концов? 

Да ладно, этот Квотриус бисексуал, раз спал сначала с женщиной. Значит, к женщине и вернётся, когда эта дурь пройдёт, – уже спокойно домыслил Снейп. 

Квотриусу же он сказал примерно то же, но иными словами:

– О, Братик мой, позволь напомнить тебе, что ты, как я предсказываю, продолжателем рода Снепиусов станешь, а, значит, всё же женят тебя на некой недоброкачественной патрицианке. Может, будет она вдвое старше тебя и страшна, как инфери, но заключишь ты с ней Союз, да объединишь Пенаты и Лары. 

– Думать о женщине сейчас невозможно мне, о, высокорожденный патриций и Господин мой, брат, Северус, как прекрасно имя твоё!

– Имя как имя… Но не станешь ты мужеложцем, а ежели и станешь, то лишь на срок недолгий, дабы похоть свою удовлетворить. 

– О, не похоть сие отнюдь, поверь иль прочитай мысли мои, но любовь великая, ибо прекрасному мужчине сему отдаю я и сердце, и душу в распоряжение… Лишь бы изволил принять он мои скромные дары… 

– Да он ещё не знает о страсти твоей к нему, а ты уже ползать за ним готов, как ныне ползаешь за мной? 

Северус прямо-таки чистосердечно изумился силе толком не известного ему чувства, такой вот, неправильной любви. 

Любви до откровенности непосредственной, поэтому очень даже чистой, но ещё не разделённой. 

– Он просто, наверное, стеснителен и не говорил ещё со своей пассией, – с лёгкостью решил забывчивый профессор. 

– А достоин ли мужчина сей принять твои, столь щедрые дары? – на всякий случай спросил он в полголоса, вкрадчиво. 

Брат, всё ещё стоящий на коленях, вдруг поднял голову, и Северус в который уже раз поразился его неизъяснимой кельтской красоте: белизне кожи, алости пухлых, небольших губ и ярко блестящим сейчас, чёрным, как у самого Снейпа, глазам. 

И вовсе не мёртвыми они были, не глухими и пугающими чернотой затягивающих омутов, как у Северуса, а живыми, источающими свет, словно отражалась в них такая великая любовь, о которой профессор и не слыхивал. 

И эта любовь, все эти дары, предназначались, кажется… 

Да нет, не может такого быть. Он, Сев, ошибся. Переутомление, голод и масса иных неблагоприятных факторов.

– Встань же, Квотриус, хватит элегий Амурусу твоему незнаемому, займись лучше делом, ибо не собираюсь я проводить ночь сию в опочивальне твоей, – просто и доступно заявил Северус. 

Он старался не задумываться о том, что увидел в глазах Братика и мельком прочитал в его разуме, потому-то и поддел его словами о ночи.

Да это же просто смешно! Такая блажь!..