Глава 4. Ave, новая семья, а я тут буду главным!

 

 

 

Снейп, жестоко разделавшийся с родовым наследным вождём бриттов, мчась на колеснице, ведомой умелым возницей, хоть и мучился слегка угрызениями совести, но полагал себя вправе поступить так. 

– По тем временам ещё и не такие жестокости делались. – убеждал он себя. –Я же читал святого Норньона, записи, по легенде приписываемые крестителю острова Британниа, основавшему здесь в третьем веке первый монастырь. Эти записи, сделанные, как показал анализ, в пятом… Да, в… этом веке на многократно вощёных, затем очищаемых и вновь вощёных табличках, случаем уцелели, правда, всего две из великого, наверное, множества. 

… Лучше думать о встрече с прародителем Малефицием. Что там говорил этот несносный дикарь Нуэрдрэ о Веронике: "она обделена мужеским вниманием", кажется, так? Неужели это значит, что мой предок, как бы это помягче о нём сказать… Ну, в общем, ясно. Нравы-то римляне привезли с собой, и времена мальчиков-прислужников в термах никто ещё здесь не отменял… 

О, римские бани! Наконец-то помоюсь после этой бриттской грязной дыры. 

Да как этот дикарь посмел подложить мне девчушек! Это же всё равно, что спать с первокурсницами… Хотя он-то об этом не знал… 

Ладно, надо настроиться на неприятность, ведь я, дери меня Мордред, без тоги. Эх, поцелуй меня Дементор! Не оделся полностью-то, когда без мантии пошёл Неспящих отлавливать, жарко, видите ли, с коньяка стало… 

А какой был коньяк!.. Цимес один, как сказал бы старина Альбус.

– Эй, Истинный Человек, скоро ли?

– К позднему утру будем, как рассветёт совсем. 

– Как называется место?

– Фах`ыгнонг`. 

– Так, "Большая переправа".

– Ты мне скажи, как римский лагерь называется? По-латински. 

– Не разумею я, о, Великий волхв и благородный патриций, языка твоего. Уж не сердись, я простой воин. Только сражаюсь, хвала племенам богини Дану, отменно. От меня ещё ни один Нелюдь живым не уходил, не важно, самец ли, самки, детёныши… 

– Довольно. Что тебе известно о Снепиусе Малефиции и его семье?

– То больше вождь наш знает. – воин не был в курсе приключившегося с Нуэрдрэ, утро разглашения для возничего ещё не наступило. – Я же знаю, что часто великий вождь Нуэрдрэ с сыном своим вождём Кх`онарлу объединял силы несметные воинов наших отважных, и им позволялось сражаться с Уэскх`ке с Запада и Нелюдями бок о бок с квадригами самого благородного патриция военачальника … 

– Ну, хоть что-то узнал о предке, – обрадовался Северус. 

– … Снепиуса Малефиция и его сына… 

– Та-а-к, а это ещё интереснее, – отметил зельевар. 

– … патриция Снепиуса Квотриуса. 

– Почему ты не называешь Снепиуса Квотриуса "благородным"?

– Он зачат благородного пат… 

– Если бы ты знал, как же ты меня утомил этими титулами. О, Мерлин! Да мне же предстоит разговаривать ещё более манерным языком, обязывающим "живописать" все титулы граждан, заканчивая последним домочадцем, – думал со всё возрастающим раздражением профессор. 

– … женщине-рабыне, во крестнении… 

– В чём?

– Прости, о, благоро… 

– Зелёное и красное, и кружит, и кружит, и кружит! Вот только, скажем, "кузен" или ещё кто, по моей не придуманной ещё легенде, не чистокровный.

– Я не знаю, что это за римский обычай, без сомнения, благородный. 

– Так как звали эту женщину-рабыню?

– О, она и до сих пор жива, как ни странно. Ведь уэсх`ке живут, обычно не дольше Истинных Людей. 

Её имя в крестнении Нина. А зовимого имени её я не ведаю, о, Великий… 

– Какая ещё, к Мордреду, Нина?!? И кто он мне там? В общем, полукровка. А это ведь продолжатель рода, всего второе поколение здешних, британских Снепиусов!.. Значит, Малефиций, напротив, очень любил, тьфу, любит женщин, а не то, что я о нём по незнанию подумал.

Некоторое время они ехали молча, стало совсем светло. 

– О, вон уже и ставка. 

– А был ли когда благородный патриций, брат сводный по отцу этого… Квотриуса от законной супруги Вероники Гонории? 

Северус замер в ожидании ответа. Сейчас решается его судьба в… этом времени, кем ему представляться перед Малефицием. 

– А как же, есть такой. Ты же это и есть, благородный патриций Снепиус Северус, да ведь ты к тому же не только выжил в страшной морской буре, что топит большие лодки вашего народа, когда он переселяется к нам через Необъятную Воду, но и стал Великим волхвом. 

– Obliviate localus! Веди меня, воин, к отцу, да представь, как положено, расскажи, где меня обнаружили, и что я сделал с вашими лучниками. Ну же, торопись!

Возница обернулся на мгновение, но и этого мига хватило, чтобы увидеть в глазах воина ужас от наступившей внезапно пустоты в голове, словно он со Снейпом всю дорогу молчал. Легиллимент прочитал в убогих мозгах бритта оба его имени, и зовимое, и прирождённое, только нужно ему было другое. А этой информации Северусу так и не удалось выудить из пары извилин дикаря. 

Что и когда на самом деле случилось с его умершим или погибшим в пучинах Канала тёзкой, так удачно вписавшимся во времена оны?.. 

 

… – Да здравствует Божественный Кесарь!

– Да здравствует Божественный Кесарь!

Странно было слышать перекличку римских легионеров посреди всё тех же унылых вересковых пустошей и маячивших на горизонте стен лесов римского пограничья. Но рядом был небольшой городок у дороги из жёлтого кирпича, традиционного, пусть даже и в приграничье, но такого родного глазу каждого ромея, обитавшего в этом поселении у моста через широкую, полноводную реку Кладилус, позднее, Клайд. 

Но это будет много-много позже, а пока в городке Сибелиуме были дом и военная ставка Снепиуса Малефиция. 

Туда, ко въездной лондиниумской*, главной арке городка, основанного в третьем веке на порубежье между тогдашними местами расселения пиктов и бриттских племенных союзов, и прискакали боевые кони уже мёртвого вождя никому не нужных теперь и обречённых на погибель из-за прервавшейся наследственности власти родового союза х`васынскх`. 

Ведь дикари не знают такой милой вещицы, как регентство матери при малом сыне-наследнике, а нового всеобщего "великого" вождя они выбрать, скорее всего, уже не успеют из-за скорых распрей с бывшими союзниками. 

Память о х`васынскх`вскоре останется только в хрониках монастыря Святого Креста на тех самых вощёных-перевощёных дощечках, где будет говориться о покорении этого народца высадившимися на пустынный восточный берег Альбиона и углубившимися в леса и дальше, на луга, саксами, англами и ютами. 

Но Северус не знал о печальной участи, на которую он одним лишь черномагическим заклятьем обрёк примерно четыре сотни людей, и не об этом были его мысли сейчас. 

– Езжать обратно не советую, если ты действительно хороший воин, нанимайся в легионеры, – от доброты душевной предупредил он возницу. – Веди к отцу блудного сына. Ну же!

 

… Снепиус Малефиций был шестидесяти с небольшим лет от роду, коренастый, невысокого роста, кареглазый и тёмно-русый, ещё вполне представительный и даже красивый, гладко выбритый по ромейскому обычаю. Нос у него был самое, что ни на есть, снейповский, только более прямой, настоящий римский, и излишне мясистый. Морщины почти не повредили лицо. Была только одна на лбу, сеточка мелких у внешних краешков глаз, да властные складки около рта. Одет он был в домашнюю плотную, небелёную, подпоясанную кожаным поясом с пустыми ножнами из-под гладиуса, тунику.

– О, да-а! К счастью, ромеи уже избавились к этому времени от тог, как же я забыл, – пронеслось в голове Северуса при виде "отца". 

На голых, сильных, волосатых ногах красовались багряные, в знак высокого происхождения, мягкие ботинки, напоминавшие облегающие туфли. 

Малефиций давно уже разлюбил свою законную жену, с которой был связан традиционным Союзом и делил родовые Пенаты и Лары. Ведь эта негожая женщина, испугавшись за свою никчёмную жизнь, во время шторма, случившегося на переправе в проливе меж Галлией и Альбионом, выпустила из рук наследника рода, названного в честь отца Малефиция императорским именем Северус, "суровый". 

Все бывшие на корабле в ту страшную ночь, уцелели, лишь самого бесценного наследника, пятилетнего сына, смыло за борт. 

Каково же было благоговейное преклонение пред богами Малефиция, когда перед ним предстал его пропавший, казалось, навсегда, законный сын в странной тунике, искрящейся даже в рассветной полутьме комнаты, облегающей стройное, поджарое тело и… штанах. Последнее говорило о том, что Северусу пришлось выживать среди этих доблестных в бою, но коварных, как и любые другие, варваров-бриттов. 

– Хорошо ещё, что не попал он к недоросликам сим, пиктам, – подумал Малефиций, рассматривая внешность первенца, единственного законного отпрыска. 

–Нос, без сомнения, рода Снепиусов, а вот очи… Помнится, были они карими, как у меня, но никак не таковыми страшными зело, угольно чёрными, затягивающими в пустоту неразличимыми зрачками. Их не сравнить ни с глазами варваров, ни с очами живыми Квотриуса, сына любезного моего.

– Радуйся, отче! – произнёс Снейп, вытянув правую руку в традиционном приветствии ромеев. 

Малефиций вскинул руку, поприветствовав сына, потом позволил себе проявить хотя бы некоторые чувства, переполнявшие его. 

Снепиус подошёл к сыну и обнял его, облобызав трижды в бледные, будто не знавшие солнца и ветров, щёки. 

– Радуйся, сын мой и наследник. Воистину уж не чаял я увидеть тебя живым и невредимым. Ты такой взрослый, сыне. Рад, весьма рад. Подожди немного, я позову мать. 

– И Вероника здесь? Нелюбимая женщина в военной ставке? 

Северус, признаться, был удивлён холодным, верно, принятым у римлян, кичащихся своей эмоциональной сдержанностью, приветствием "отца". 

– Впрочем, эта ставка расположена прямо в городишке, и немудрено, что "отец" перевёз сюда весь дом, до последнего раба. 

Именно в одном из самых больших двухэтажных, традиционных даже в этом захолустье, римских каменных домов с черепичными крышами и проживал Малефиций с семьёй и домочадцами.

 

В комнату вошла женщина лет пятидесяти с небольшим в длинной синей, шёлковой тунике, очевидно, без рукавов, с инститой – густой бахромой по подолу. Поверх была одета ярко-серая, как дождливое английское небо, более короткая стола**с длинными рукавами, задрапированная на правое бедро, и палла*** жемчужного оттенка, накинутая на голову с невообразимо красивой и сложной причёской из светлых волос. У Вероники были ясные, но печальные, голубые глаза. Своей изящной фигурой, всем обликом, кроме вот этого грустного выражения, она напомнила Северусу ненавистную Нарциссу. 

– Ну вот, теперь ещё и "мать" невзлюбил, а ведь она… не так уж и много старше меня. Хотя для поздне-античной магглы это уже преклонные годы, да и я, пожалуй, сойду за её первого, раннего дитятку.

– О, благородный сыне мой! – мягким, но взволнованным голосом произнесла женщина. – Сможешь ли ты хоть когда-нибудь простить меня, дабы лишь в Аиде печальном мучиться мне воспоминанием о малодушии своём, а не изводить себя боле стенаниями, как соделываю я всю жизнь? 

Она несмело взглянула в глаза сына, но Снейпу хватило этого момента, чтобы "увидеть" вину женщины, удобно предоставленную на передний край её сознания. 

– А она выражается весьма поэтично, значит, не только плачет, но и Овидием увлекается, – подумал "сын". 

– О, благородная матерь, по воле богов милосердных выжил я, и не стоит тебе так сокрушаться о прошлом боле. Воистину рад я видеть тебя, высокорожденная патрицианка. Надеюсь, с возвращением моим к родным Пенатам и Ларам будешь ты прощена супругом, и отвергнет он рабыню, дабы принять тебя, как единственную и вновь любимую жену

– Медоточивы речи твои, о, единородный сыне мой. Дивлюсь я, как, живя средь варваров, постичь сумел ты родной язык. 

– Хороший вопрос, вернее, даже утверждение, – подумал Северус, – Нужно выкрутиться. А заодно и попроказничать! Знай наших!

– Чародей я есмь, о, благородные родители мои. – обратился он и к Малефицию, сидевшему на узорчатом резном табурете, и к стоящей поодаль, не смеющей приблизиться к мужчинам, Веронике. – Таким уродился от вас и волшебствую, путешествуя много и постигнув языки разные, и восточные, и западные, и южные, и северные. 

– Смотрите, вот, – волшебная палочка выскользнула отточенным движением из рукава сюртука, – сие есть орудие магического искусства моего. 

Им же сотворяю огонь. 

– Incendio! – указал Снейп на клочок шерсти на полу. 

Тот незамедлительно сгорел в магическом пламени, оставив лишь зловоние. 

– Aerum nova! 

И воздух в комнате очистился. 

– Им же могу создать воду. 

Мастер Зелий приготовился произнести соответствующее заклинание, как вдруг в комнате появились богато одетые женщина и юноша. Оба отличались необычайной красотой. 

– О, "родственнички" пожаловали, – подумал с неудовольствием Северус.

Но вглядевшись в их прекрасные лица, он понял, что уже, как минимум, смирился с их существованием. 

– Нина, ступай пока к себе, – недовольно приказал Снепиус. – А тебе, Квотриус, дарую я высокую честь познакомиться с наследником моим, первенцем, богам угодным, Снепиусом Северусом, коий, слава Фортуне и Фатум, вернулся из небытия. Отныне ты бастард, сыне. Преклони колени пред высокорожденным братом, Квотриус, да не отрекусь от тебя, но лишь от матери твоей. 

Молодой человек лет двадцати, белокожий, румяный, черноволосый, черноглазый, с алыми губами, так и зовущими к поцелуям, и… с фирменным снепиусовским носом, впрочем, совершенно не портящим облик "брата", послушно опустился на колени и склонил голову. 

– И что мне теперь делать с этим покорным "братцем"? – подумал Северус, как вдруг раздался голос Малефиция:

– Ты можешь прогнать их, высокорожденный сын мой, а можешь… принять. 

По повисшей в тесноте комнаты паузе зельевар понял, что "отец" желает последнего, и сказал просто:

– Брат мой-бастард Квотриус, принимаю я тебя в род Снепиусов. 

Оный "брат" вскинул голову, и такая лютая ненависть мелькнула в его чёрных, как у самого Северуса, но матово блестящих глазах, что у профессора на мгновение закружилась голова, однако он даже не пошатнулся. 

– В знак события сего радостного позволяю поцеловать мне руку, – произнёс  торжествующий над более слабым и уязвимым соперником Северус. 

– Руку? – сказал в недоумении "брат". – Не позволяешь ты мне встать с колен и поцеловаться с тобой по-братски?

– Вот ещё, – пришла в голову профессора мстительная мысль, – Достаточно того, что меня один маггл облапал, а тут ещё тебя не хватает, "братик".

– Руку, и только, – сказал твёрдо Снейп. – Не в обычае великого мага и наследника славного, доблестного рода лобызаться с братом-бастардом, сыном рабыни презренной. Целуй. 

Северус буквально сунул под нос Квотриусу кисть правильных, благородных очертаний, сформированных многими поколениями чистокровных браков, хоть и с примесями арабской, иудейской крови, и множества других наций, из которых происходили жёны наследных графов Снейп вот уже три сотни лет, но все лишь из знатных, магических родов. От того Снейп и обладал "неанглийской" внешностью, однако нос Малефиция и, по всей видимости, его ромейских предков, передавался каждому наследнику и остальным сыновьям. 

Снепиусам, Снепам и, наконец, Снейпам – так изменялось имя древнего рода в веках. 

Квотриус неумело ткнулся влажными, красными, красивыми (Ну и что, если он действительно красив?!) губами, попав куда-то на кончики пальцев Северуса, отчего "наследнику" стало невыразимо приятно, то ли от сознания своего "первородства", то ли от того, что его руку, как кисть женщины, поцеловал красивый мужчина. 

– Да не думай о нём, Сев, как о классическом кельтском красавце. Да, вот это:  "Кожа, как снег, волосы, как вороново крыло, а губы, словно кровь на снегу". Он же полукровка, бастард. 

У него наверняка большая семья, он же стар для бритта, – заклинал себя не сдержанный на эмоции по отношению к "брату" и потому сердитый зельевар. – И потом, у него нос, как у тебя, даже ещё хуже. Да в конце концов, он же мужчина!

Но некая заноза уже вошла глубоко в прежде холодное и неприступное сердце Северуса, а удалить он её мог только вместе с этим самым живым, бьющимся органом. Но делать этого совершенно не хотелось. 

Снейпу понравилась его новая большая семья со всеми её причудами. 

Северус знал, что унизил "брата"-полукровку, а "отец" даже не позволил его матери взглянуть на "первенца" и "законного наследника". За те минуты, что он лицезрел Нину, Снейп сделал далеко идущий вывод: ему хотелось бы, наверное, обольстить эту красавицу-бриттку. Малефиций официально отказался от неё, как наложницы, и вернётся к прощённой, белокурой, образованной, но, наверняка, скучной, как все ромейские матроны, Веронике Гонории, своей законной супруге. Значит, можно и с Ниной! 

 

– Не за что больше держать её в опале, ибо боги ромейские милосердные свершили чудо, вернув высокорожденного сына! Сын же оказался ещё и с "изюминкой", да с какой! Чародей и маг, быть может, прорицатель… Но даже ежели и не прорицатель, то ведь маг, испепеляющий одним движением деревянной – ха! – палочки и словом:"Воспламенись", всего лишь словом. Он наверняка может и убить… 

А это стоит проверить:

– Раба ко мне постарше, да неповоротливого!

Тотчас привели пикта, ещё совсем молодого, видимо, бестолкового. 

Северус уже понял… что ему предложит сделать с этим туземцем Малефиций, но не мог определиться с собственной линией поведения. Потом он чётко осознал, что от его "умений" в этом опасном, жестоком времени напрямую зависит жизнь даже высокорожденного патриция. Что, если он откажется сделать это, придётся примириться, быть может, даже над главенством "брата", умеющего убивать руками, а не заклинаниями. Покориться же своенравному "брату"-бастарду очень не хотелось. Что… 

В общем, придётся и здесь поработать Пожирателем, слегка помучив жертву перед смертью. Показать этому магглу-вояке Малефицию, кто на самом деле в его доме будет главным, сам же "отец" получит истинный подарочек, ещё одного умелого сына – убийцу, да какого!..

Но не будь Северус Снейп самим собой, семнадцать лет пробыв двойным шпионом и оставшимся в живых, если бы не нашёл ту "золотую середину" славного философа и поэта Горация, которая выручила бы его в… этом времени… 

– Сделай с ним всё, что восхочешь. Желаю я посмотреть, на что способен ты, сын-чародей. 

– Не приемлю я, когда меня заставляют, о выскорожденный отец мой, но ежели хочешь ты узнать сие…

Crucio!

Малефиций забился, свалившись на земляной пол, и не подобающим хладнокровному и болетерпеливому ромею-патрицию образом завопил, жадно ловя воздух не желающими пропускать его, пережатыми от боли горлом и лёгкими. 

– Silencio!

И римлянин, всё так же корчась под негодующим, но исполненным благоговейного ужаса взглядом Квотриуса и полузакрытыми глазами Вероники, уже оседающей по стене, умолк. 

– Finite incantatem!

Малефиций замер после всего лишь минутного Круциатуса, судорожно подёргиваясь всем телом и в ближайшее время не собираясь приходить в себя после неестественной, истерзавшей его плоть и разум, боли, вызванной одним лишь словом высокорожденного сына: "Распинаю". 

– Брат мой-бастард, помоги высокорожденному патрицию и отцу нашему отряхнуть пыль с одеяния, а после приведу я его в чувство. Ты же не бойся, не причиню я тебе подобного зла. Ибо не был ты столь велико невежествен и настойчив в том, чего не понимаешь. 

– Так не убил ты высокорожденного отца нашего, о чародей великий и брат мой Северус? – спросил, не веря себе после увиденного и услышанного "братец". 

– Нет, но заставил его я почувствовать силу чародейства моего. Поддержи отца, Квотриус, пора мне вернуть его в состояние достойное, прежнее. 

– Aquamentо! 

Поток холодной воды обрушился на уже приходящего в себя, стонущего Малефиция. 

– Finite incancatem! 

"Отец" благодарно взглянул на Северуса:

– О-о, великий чародей ты еси, наследник мой, и горжусь я тобой. Причинил ты мне боль перевелико злую, даже не ведал я прежде, что может быть… столь невероятно больно. Ибо боль сия не сравнится ни с одной от многочисленных ран моих. Теперь же хочу я узнать, можешь ли ты убивать деревянным оружием сим?

– Вот ведь неуёмный, и Круциатуса ему мало, – со злостью подумал профессор.

– Вполне. Стоит лишь выбрать способ смерти. Так выбирай же, отче! Могу я убить мгновенно и безболезненно, могу заставить человека самого убить себя, а ещё: сжечь заживо, вывернуть внутренностями наружу, содрать кожу, обезглавить… 

Что ещё хочешь ты узнать о моих способностях убивать, высокорожденный отец мой?

Да продержи я на тебе Распятие чуть дольше, сначала сошёл бы ты с ума, а затем умер в муках, всё возрастающих со мгновением каждым. 

Хочешь, высокорожденный отец мой, покажу я тебе ещё одно чудо с рабом этим и, к примеру, табуретом твоим? Я докажу тебе, что можно сделать даже с невольником бестолковым, а ведь он и вправду таков, раз выбрали его для умерщвления. И не стоил он тебе ничего, даже ни четверти коровы. Ведь захватил ты его в плен, лишив единственной истинной драгоценности, которой обладаем мы, ромеи – свободы. Не так ли всё было, отец?

– Ещё и провидец ты, каковым был Тересий у сластолюбцев сих, эллинов. 

– Да, но только не слеп я, аки Тересий, и не стоит сравнивать меня с каким-то греком, ибо ромей я есмь. 

Так покажу я тебе, высокорожденный патриций и военачальник, отец мой, на что способен раб сей негодный. 

Снейп нарочито обошёл вниманием "брата". Третировать бастарда доставляло ему какое-то непонятное наслаждение. 

– Вот только языка пиктов, жалких, дешёвых рабов сих не разумею я. Скажи мне, отец, на его наречии:"Убей его."

– Разумеет он латынь немного, я же говоров ни варваров, ни Нелюдей сих не ведаю. 

– Imperio! Ursus creato! Mordreo!

Первое Непростительное полетело в раба, трансфигурующее – в табурет, превратившийся в громадного медведя, разъярённого и наступающего на людей. Окончательно обеспамятевшую от пережитого и увиденного Веронику унесла пробравшаяся к дверям незаметная, толстенькая рабыня пиктского происхождения, сильная и проворная. 

Низкорослый раб быстро голыми руками добрался до разинутой в рыке пасти медведя и, взяв его за челюсти, порвал зверя до глотки. Северус прекратил действие заклинания, и мгновенно обессилевший раб рухнул рядом с тушей медведя. 

– Ныне же верну я рабу твоему силы.

Enervate!

Страдалец-пикт пришёл в себя. 

– За то, что никчёмный раб сей потешил нас всех, даруй ему свободу. Пусть возвращается в племя своё. Я так хочу, – произнёс Снейп "на пробу" требовательно. 

– Пусть его. Отныне я отец твой еси, не более. Ты же становись по воле моей, ибо был я таковым, Господином дома. Прошу тебя, не обращай токмо в рабство меня, и не дели ложе с матерью. Не пристало роду Снепиусов познать позор таковой. 

– И последнее. Нину не могу подарить я тебе, но отошлю её, ибо она суть рабыня моя, а негоже Господину дома пользовать рабов или рабынь своих домочадцев, но лишь собственных. – выкрутился Малефиций. 

Он заметил, каким блеском вдруг зажглись безжизненные глаза его сына при виде уже бывшей поневоле, но любимой наложницы, с которой пришлось поклясться расстаться. 

– Ты же найдёшь себе девицу честную, высокорожденную патрицианку, хоть в Сибелиуме нашем, хоть в Лондиниуме самом. Ежели позволишь, помогу тебе с заключением хорошего Союза, о Господин дома и сын мой, ибо есть у меня благороднейшие покровители. 

Скажи мне одно лишь, о Господин дома, где набрался ты премудрости чародейства такового, и не буду спрашивать тебя боле ни о чём без твоего на то позволения. 

– На Востоке и Западе, на Юге и Севере, – ответил расплывчато Северус. 

Не мог же он сказать правду!

– Высокорожденный патриций и отче мой, да приму согласно словесам твоим первородство своё и стану Господином в доме твоём, но не обижу я ни тебя, ни мать, ни брата моего-бастарда. Ежели не пойдёт он супротив меня, – Снейп со злостью взглянул на Квотриуса. 

Тот ответил ему такой же откровенной злобой в мгновенной вспышке, блескнувшей из-под полуопущенных длинных ресниц в ложном покорном взгляде. 

– Правда, нет у меня уверенности в сём, о брат мой коварный. А посему ты по воле моей, Господина дома и всех домочадцев, с высокорожденным отцом нашим в ближайшее время отправишься завоёвывать земли… – профессор знал, из какого родового союза происходит "мачеха" при наличии в доме живой, ещё красивой "матери". 

Нужно проучить красавца- "братика" и сделать ему больнее, чтобы он сильнее обстрадался, и Снейп, выдержав паузу, завершил:

– Земли и рабов уэсх`ке. 

И ещё. Хочу я, дабы Нину, недостойную сию соседства с высокорожденной матерью моею рабыню, отправили к родичам её поскорее, – всё также мстительно сказал Северус. 

– Да будет по слову твоему, Господин мой и наследник. Позволишь ли с Ниной, ради рождённого ею сына, дать прикуп варварам, дабы не пошли родичи её, вождь Исскэнг и брат его Ушгаэрэ, на городок наш скорой войной? Не то перебьют они в отместку за честь сестры, коей Нина им приходится, весь мой изрядно поредевший в походе недавнем на Нелюдей  легион. Да как бы не разорили и граждан?

 

Северус быстро обдумал ситуацию и впервые пожалел, что рядом нет хитрожопого Альбуса, но… ему просто неоткуда было взяться физически, ведь господину Директору неизвестно, куда занесло "его мальчика". В гибели Минервы Снейп был уверен. Действительно, ну что может сделать, хоть и вооружённая палочкой волшебница, одна, в Запретном Лесу, куда она так прытко сбежала?

И Северус решил согласиться с мнением Малефиция, хорошо знавшего местные обычаи, прожив большую часть жизни с женщиной, взятой, как выяснилось, с согласия её родичей, варваров. 

– Пусть будет по слову твоему, о высокорожденный отец мой. Сие суть то, чего хочу и я всем сердцем. 

Отче мой, да изволь сделать внушение домочадцам свободным всем, что отныне Господин дома есть я, и мне да поклонятся все и будут послушны до могилы. Таковыми да станут скорее все до единого, и останкам их будет мною дарована честь быть сожжёнными и захороненными в погребальных урнах.

 

 

_____________________________________

 

* Въездные арки ромейских городов  носили название городов, к которым вели эти дороги.

** Стола – верхняя женская туника.

*** Палла – накидка, при выходе из дома или в знак траура надевавшаяся на голову.