Было то свиданье над прудом

кратким, убивающим надежду,

Было понимание с трудом,

потому что столько было между

полюсами разными земли,

здесь, на двух концах одной скамьи,

и мужчина с женщиной молчали

заслонив две разные семьи,

словно две чужих страны, плечами.

 

И она сказала не всерьез,

вполушутку, полувиновато:

«Только разве кончики волос

помнят, как ты гладил их когда-то».

Отведя сближенье как беду,

крик внутри смогла переупрямить:

«Завтра к парикмахеру пойду –

вот и срежу даже эту память».

 

Ничего мужчина не сказал,

Он поцеловал ей тихо руку,

и пошел к тебе, ночной вокзал, –

к пьяному и грязному, но другу.

И расстались вновь на много лет,

но кричала, словно неизбежность,

рана та, больней которой нет, –

Вечная друг к другу принадлежность.

 

Евгений Евтушенко, «Кончики волос», 1972

 

Анастасов Олег Владимирович. "Октябрь. Богослово"

 

Есть в Родине моей такая грусть,
Какую описать я не берусь.
Я только знаю – эта грусть светла
И никогда душе не тяжела.

Ну что за тайна в сумрачных полях,
В тропинке, огибающей овраг,
И в листьях, что плывут себе, легки,
По чёрным зеркалам лесной реки.

июль 1978

 

 

 

Стихотворения Валерия Яковлевича Брюсова во многом наполнены символизмом и образностью. Они не всегда понятны читателю с первого раза, в них нужно вникать, перечитывать несколько раз, чтобы полностью осознать и впитать в себя их многогранные смыслы. Для неподготовленного читателя его произведение «Творчество» может показаться бредом умалишенного человека.    

 

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

 

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко-звучной тишине.

 

И прозрачные киоски,

В звонко-звучной тишине,

Вырастают, словно блестки,

При лазоревой луне.

 

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне...

Звуки реют полусонно,

Звуки ластятся ко мне.

 

Тайны созданных созданий

С лаской ластятся ко мне,

И трепещет тень латаний

На эмалевой стене.

 

«Творчество», 1895

 

 

В стихотворении нет ни четкого лирического героя, ни логически связанных явлений. Все представляемое – образы, символы, процесс. В некой степени творчество противопоставляется логике, оно эфемерно, нелогично, разорвано. Творческий путь окутан тайной, мраком, размытыми несуществующими созданиями и тенями. Тайна эта раскрывается лишь тогда, когда процесс завершен, когда творец достигает желаемого и являет свое произведение миру.

Творчество иллюзорно и бесконечно, его нельзя постичь в полной мере. Иллюзорный образ растает, рассыплется на ярком свету под взором критика, не давая рассмотреть себя стороннему глазу, ибо такова его хрупкая природа.

 

 

С. Геворкяну

Талант – не дар, а банковская ссуда,
Годами возвращаемый кредит.
На фунт изюма горечи полпуда –
Господь за дозировками следит!

 

Ты думал, в рай попал – проветрись, парень!
Всевышний – не купчишка-филантроп.
Ты завербован им, а не одарен.
И жизнь положишь, расплатиться чтоб.

 

Забудь же все земные погремушки –
Ты лиру под расписку получил.
И с той минуты, братец, ты на мушке –
У Неба, не у рыночных жучил.

 

Но, сознавая, что из жизни выпал,
Что перекрыт надёжно путь наверх,
Себе признайся честно: был же выбор,
Хоть ты его с презрением отверг.

 

Ты мог бы в кабаках сорить деньгами
И нежиться в барханах женских тел.
Ты мог бы быть – с твоими-то мозгами –
Покруче многих, если б захотел!

 

Вольно ж тебе, над рифмами шаманя,
В услужливые веря чудеса,
Сидеть на кухне с фигою в кармане,
С оплаченной путёвкой в небеса!

 

Исаак Левитан так и не получил законченного художественного образования, однако его полотна участвовали в экспозициях передвижников, на Всемирной выставке в Париже и пополняли коллекцию Павла Третьякова. Одной из таких работ стала картина «Март» 1895 года.

 

Исаак Левитан. «Март». 1895

 

Пейзаж с натуры и без этюдов

Исаак Левитан известен как основоположник пейзажа настроения. Он любил писать природу центральной России, а особенно — Тверскую губернию. Летом 1894 года он познакомился с Анной Турчаниновой — женой сенатора, которому принадлежала усадьба Горка. Между ними начался роман, и вскоре художник переехал к Турчаниновым. Специально для Левитана построили двухэтажный дом на берегу озера. Там он жил и работал над своими пейзажами с августа по сентябрь 1894 года. Художник писал Аполлинарию Васнецову: «...нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист».

 

 

Считается, что именно любовное увлечение вдохновило художника на работу «Март». Только вот отношения с Анной Турчаниновой к весне 1895 года разладились. Горничная имения Мария Честнокова вспоминала:

«В усадьбе, да и на деревне, говорили, что и обе старшие дочери Анны Николаевны в него влюбились».

35-летний Левитан был подавлен, даже пытался убить себя. О своих душевных переживаниях он писал Антону Чехову и Павлу Третьякову.

«Вновь я захандрил и захандрил без меры и грани, захандрил до одури, до ужаса. Если б знал, как скверно у меня теперь на душе. Тоска и уныние пронизали меня. Что делать? С каждым днем у меня все меньше и меньше воли сопротивляться мрачному настроению».

Исаак Левитан. Из письма Антону Чехову.

Несмотря на подавленное настроение, Левитан создал новую работу. И не мрачную картину, а полный жизнелюбия пейзаж: безоблачное голубое небо, скворечник на вершине березы и синие тени на снегу, которые предвещали скорую весну.

Художник завершил картину всего за несколько сеансов — полностью писал с натуры и без предварительных этюдов. Левитану помогала младшая дочь Турчаниновых, Анна, которая подносила ящик с красками и слушала его рассказы о природе. Левитан торопился: несмотря на то, что снега было еще много, под теплыми солнечными лучами пейзаж мгновенно менялся. На местах, где еще вчера лежали сугробы, на следующий день уже текли ручьи.

«Картины Левитана — не виды местностей, не справочные документы, но сама русская природа с ее неизъяснимо тонким очарованием, — тихая, милая, скромная русская природа».
Александр Бенуа, художник.

 

«Манифест русского пленэра»

Исследователи творчества Исаака Левитана отмечали, что в картинах «Март» и «Золотая осень», которую он тоже написал в Горке, заметны черты импрессионизма. Художник Игорь Долгополов писал:

«Ему не свойственна постоянно повышенная гамма палитры импрессионистов, власть голубых и синих тонов, которая бесконечно приятна, но идет иногда в ущерб глубине проникновения художника в настроение пейзажа. Пленэр решается Левитаном мощнейшей цветописью. «Март» Левитана — своеобразный манифест русского пленэра».

 

Исаак Левитан. «Золотая осень». 1895

 

Художественные приемы импрессионизма Левитан использовал лишь в некоторых деталях своих работ. Белизну сугробов он создал из множества цветовых тонов: они будто мерцают и отражают голубое небо. В «Марте» художник больше придерживался своей традиционной живописной манеры. Он усиливал интенсивность цвета, чтобы сделать пейзаж более выразительным. О своем стиле художник писал:

«Вот идеал пейзажиста — изощрить свою психику до того, чтобы «слышать трав прозябанье». Какое это великое счастье!»
В картине Левитан изобразил часть стены бледно-желтого дома Турчаниновых. Из одушевленных героев картины он написал только запряженную в телегу лошадку Дианку у крыльца. О присутствии человека говорят лишь его следы на дорожке и незакрытая дверь в дом.

 

Новый мотив русских пейзажистов

Исаак Левитан редко писал полотна, посвященные зиме, больше всего он любил весну или осень. Художник первым изобразил снежный пейзаж в ярких и теплых тонах. Советский искусствовед Алексей Федоров-Давыдов писал:

«...обратившись к этому новому для себя мотиву, Левитан создал пейзаж, ставший открытием в русской пейзажной живописи. Так цветно и живописно, с голубыми тенями, никто до него не писал снег, освещенный солнцем; никто так не изображал весеннее небо и деревья».

 

Игорь Грабарь. «Февральская лазурь». 1904

 

Константин Юон. «Русская зима. Лигачево».1947

 

Картина «Март» вдохновила многих других живописцев. Вскоре Игорь Грабарь написал «Февральскую лазурь», Николай Ромадин — «Весенний снег», а Константин Юон работу «Русская зима. Лигачево». Яркое изображение снега, чистого голубого неба и синих теней деревьев стало популярным мотивом русских пейзажистов XX века.

 

В собрании Третьяковки

Картину «Март» относят к «мажорной серии» работ Левитана 1895–1897 годов. В нее вошли произведения «Золотая осень», «Свежий ветер. Волга», «Весна. Большая вода». В них художник использовал яркие цвета вместо нежных и приглушенных, как в других его полотнах.

В 1896–1897 годах работа «Март» вместе с другими девятью левитановскими полотнами участвовала на 24-й выставке Товарищества передвижных художественных выставок — сначала в Санкт-Петербурге, а затем Москве. Также ее экспонировали на Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде.

 

Исаак Левитан. «Осенний день. Сокольники». 1879

 

Для своей галереи картину выкупил Павел Третьяков. Еще в 1879 году коллекционер первым приобрел у 19-летнего Левитана его ученическую картину «Осенний день. Сокольники». Позже Третьяков почти каждый год приезжал к нему за новым приобретением. Всего он купил у художника более 20 картин, среди которых — «Вечер. Золотой плес», «Владимирка», «У омута», «Золотая осень».

 

Исаак Левитан. «Вечер. Золотой плес». 1889.

 

Источник.

https://www.culture.ru/

 

Встретил в поле старушку в пальто,

Хоть и жаркая осень стояла.

«Всё не то, всё не то, всё не то», —

Как заклятье она бормотала.

 

И загадка внезапная, тусклая,

В душу мне, как слеза, заплыла:

«Ты, бабуль, не Поэзия ль Русская?»

Она горько сказала: «Была…»

 

Размытый путь. Кривые тополя.

Я слушал шум – была пора отлёта.

И вот я встал и вышел за ворота,

Где простирались жёлтые поля,

 

И вдаль пошёл... Вдали тоскливо пел

Гудок чужой земли, гудок разлуки!

Но, глядя вдаль и вслушиваясь в звуки,

Я ни о чём ещё не сожалел –

 

Была суровой пристань в поздний час.

Искрясь, во тьме горели папиросы,

И трап стонал, и хмурые матросы

Устало поторапливали нас.

 

И вдруг такой повеяло с полей

Тоской любви, тоской свиданий кратких!

Я уплывал... всё дальше... без оглядки

На мглистый берег юности своей.

«Отплытие», 1967

 

 

После 1905 года важнейшей частью пейзажей, рисуемых Буниным, становятся погосты, могилы, кладбища, символизирующие не только приближение собственной смерти, но и исчезновение древних родов. Поэт стремится заглянуть за грань. Его завораживают тайны смерти, не щадящей никого на земле. Путь к обретению гармонии Иван Алексеевич видит в слиянии с природой, в возвращении человека к истокам. Кроме того, писателя волнует мысль о воссоединении с прошлым, с предками. Преемственную связь времен он переносит в мир духовный.

 

Настанет день – исчезну я,

А в этой комнате пустой

Все то же будет: стол, скамья

Да образ, древний и простой.

 

И так же будет залетать

Цветная бабочка в шелку,

Порхать, шуршать и трепетать

По голубому потолку.

 

И так же будет неба дно

Смотреть в открытое окно,

и море ровной синевой

манить в простор пустынный свой.

 10 августа 1916

 

 

Стихотворение «Настанет день — исчезну я…», опубликованное в 1917 году, относится к философской лирике. В нем поднимаются бытийные проблемы, затрагивается тема смерти. Жанр произведения — элегия: Бунин предлагает читателям печальные размышления, касающиеся скоротечности человеческой жизни. Нельзя сказать, что произведение Ивана Алексеевича — исключительно пессимистично. Да, поэт прекрасно осознает, что когда-нибудь смерть настигнет и его. В этом есть фатализм, смирение с неминуемым концом.

Также он понимает: его смерть — это не финал для всего остального мира. На земле жизнь будет продолжаться. Благодаря подобным мыслям пессимизм отходит на второй план. Один человек умер — родился другой. Ему останется ровная синева моря. В его открытое окно будет смотреть дно неба. Все в мире повторяется, все перерождается. Подспудно поэт тоже надеется на перерождение.

 

День все быстрее на убыль
катится вниз по прямой.
Ветка сирени и Врубель.
Свет фиолетовый мой.

Та же как будто палитра,
сад, и ограда, и дом.
Тихие, словно молитва,
вербы над тихим прудом.

Только листы обгорели
в медленном этом огне.
Синий дымок акварели.
Ветка сирени в окне.

Господи, ветка сирени,
все-таки ты не спеши
речь заводить о старенье
этой заблудшей глуши,

этого бедного края,
этих старинных лесов,
где, вдалеке замирая,
сдавленный катится зов,

звук пасторальной свирели
в этой округе немой...
Врубель и ветка сирени.
Свет фиолетовый мой.

Это как бы постаренье,
в сущности, может, всего
только и есть повторенье
темы заглавной его.

И за разводами снега
вдруг обнаружится след
синих предгорий Казбека,
тень золотых эполет,

и за стеной глухомани,
словно рисунок в альбом,
парус проступит в тумане,
в том же, еще голубом,

и стародавняя тема
примет иной оборот...
Лермонтов. Облако. Демон.
Крыльев упругий полет.

И, словно судно к причалу
в день возвращенья домой,
вновь устремится к началу
свет фиолетовый мой.

   «Свет фиолетовый мой», 1991

 

 

Наплывала тень... Догорал камин,

Руки на груди, он стоял один,

 

Неподвижный взор устремляя вдаль,

Горько говоря про свою печаль:

 

«Я пробрался в глубь неизвестных стран,

Восемьдесят дней шел мой караван.

 

Цепи грозных гор, лес, а иногда

Странные вдали чьи-то города,

 

И не раз из них в тишине ночной

В лагерь долетал непонятный вой.

 

Мы рубили лес, мы копали рвы,

Вечерами к нам подходили львы.

 

Но трусливых душ не было меж нас,

Мы стреляли в них, целясь между глаз.

 

Древний я отрыл храм из под песка,

Именем моим названа река,

 

И в стране озер пять больших племен

Слушались меня, чтили мой закон.

 

Но теперь я слаб, как во власти сна,

И больна душа, тягостно больна.

 

Я узнал, узнал, что такое страх,

Погребенный здесь в четырех стенах.

 

Даже блеск ружья, даже плеск волны

Эту цепь порвать ныне не вольны...»

 

И, тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

 

Николай Гумилёв, «У камина», 1910

 

 

Потрясающее стихотворение Александра Вертинского, написанное в далеком 1927 году, но до сих пор пробирает до мурашек!

 

Ваш любовник – скрипач. Он седой и горбатый,

Он Вас дико ревнует, не любит и бьет,

Но, когда он играет «Концерт Сарасате»,

Ваше сердце, как птица, летит и поет.

 

Он альфонс по призванью. Он знает секреты,

И умеет из женщины сделать «зеро»...

Но, когда затоскуют его флaжолеты,

Он – божественный принц, он влюбленный Пьеро.

 

Он Вас скомкал, сломал, обокрал, обезличил.

«Фам де люкс» он сумел превратить в «фам де шамбр».

А-ха, а-ха. И давно уж не моден, давно неприличен

Ваш кротовый жакет с легким запахом «амбр».

 

И в усталом лице, и в манере держаться

Появилась у Вас и небрежность и лень.

А-ха, а-ха. Разве можно так горько, так зло насмехаться,

Разве можно топтать каблуками сирень?..

 

И когда Вы, страдая от ласк хамоватых,

Тихо плачете где-то в углу, не дыша,

Он играет для Вас свой «Концерт Сарасате»,

От которого кровью зальется душа!

 

Безобразной, ненужной, больной и брюхатой,

Ненавидя его, презирая себя,

Вы прощаете все за «Концерт Сарасате»,

Исступленно, безумно и больно любя!

 

Александр Вертинский, 1927

 

 

Для любопытных.

 

Пабло де Сарасате (1844 — 1908) — испанский скрипач и композитор.

Флажолет (старофр. flageolet — маленькая флейта) — приём игры на струнных смычковых и щипковых инструментах, заключающийся в извлечении звука-обертона. Также флажолетом называется сам звук, напоминающий звук флейты.

Фам де люкс (femme de luxe) — роскошная женщина.

Фам де шамбр (femme de chamber) — горничная.

 

 

Из книги Александра Вертинского «Дорогой длинною»:

За отдельным маленьким столиком невдалеке от меня сидела уже немолодая красивая женщина, устало опустившая руки на колени. В её позе было что‑то обречённое. Она напряжённо смотрела на входную дверь и вздрагивала от её скрипов.

— Смотри — Владеско! — неожиданно прервав наше молчание, сказал Петя.

Я обернулся. В кафе входил толстый сияющий румын в светло-сером летнем костюме, с гвоздикой в петлице. На мизинце его правой руки сверкал большой жёлтый бриллиант, какие обыкновенно носят карточные шулера.

Он слащаво-любезно раскланивался с публикой, закатывая глаза и скаля свои цыганские зубы с золотыми пломбами. К своему уже заметному животу он нежно прижимал футляр со скрипкой. Он продвигался к эстраде.

— Какой это Владеско? — спросил я. — Тот, что играл в Вене?

— Да.

Я вспомнил его. Это был один из пяти ресторанных знаменитостей — королей цыганского жанра. У его скрипки был необычайно густой и страстный звук, нежный и жалобный, точно плачущий. Это был какой‑то широкий переливчатый стон, исходящий слезами. Что‑то одновременно напоминавшее и зурну, и «Плач на реках вавилонских».

Для начала оркестр сыграл марш. Владеско не участвовал в этом. Как солист, он стоял впереди оркестра, самодовольный и презрительный и, манерничая, небрежно вертел в руках скрипку, точно разглядывая её и не доверяя ей.

Наконец после всех этих ужимочек, подходцев и примерок он снисходительно дотронулся смычком до струн.

Страстная, словно изнемогающая от муки, полилась мелодия «дойны». Звуки были смуглые, горячие, до краёв наполненные печалью. Казалось, из‑под смычка лилась струя тяжёлого, красного, как кровь, старого и густого вина.

Его скрипка то пела, то выла, как тяжко раненный зверь, то голосила пронзительно и звонко, тоскливо умирая на высоких нотах. И ещё порою казалось, что какой‑то пленённый раб, сидя в неволе, мучительно и сладко поёт, словно истязая самого себя воспоминаниями, песню своей несчастной родины.

— Изумительно! — не выдержал я.

— М-да, играть он, конечно, умеет, — задумчиво протянул Петя. — Эти «дойны» остались у них со времён турецкого владычества. Подлинный стон народа.

Владеско принимали горячо и дружно. С разных концов зала публика выкрикивала названия своих любимых пьес, прося сыграть их. Официант уже нёс музыканту на серебряном подносе посланную кем‑то бутылку шампанского.

— А вот, как человек, он настоящая скотина! — неожиданно сказал Петя.

— Расскажи мне о нем, — попросил я.

Петя неохотно заговорил.

— Видишь вон ту женщину, у эстрады? — спросил он, указывая на столик, где сидела замеченная мной красивая дама. — Это его жена.

— Ну?

— Когда‑то она была знаменитой актрисой… Сильвия Тоска. Ты слышал это имя? Весь мир знал её. Это была звезда. И какая звезда! Ему до неё было, как до неба!

— А теперь?

— Теперь она бросила сцену. Из‑за него, конечно. Он ревновал…

— И что же дальше?

— Дальше? Он бьёт её! Да ещё при всех! По лицу! Когда пьян или не в духе.

— И никто не заступится?

— Нет. Кому охота вмешиваться в отношения мужа с женой?

— Ну, знаешь, ты, как хочешь, а я набью ему морду, если он это попробует сделать при мне, — возмутился я.

— И ничему это не поможет. Ведь она же его любит. Понимаешь, любит! Она для него всю жизнь свою поломала. Отказалась от сцены, имени, богатого мужа, успеха. Он забрал её бриллианты, деньги, славу, покой душевный. И вот видишь, таскается за ним по всем кабакам мира. Сидит по ночам… ждёт его!

Я молчал, взволнованный этим рассказом. Постепенно зал затих.

Владеско играл одну из моих любимейших вещей — «Концерт Сарасате». Это было какое‑то колдовство. Временами из-под его пальцев вылетали не присущие скрипке, почти человеческие интонации. Живые и умоляющие, они проникали в самое сердце слушателей. Как лунная голубая дорога, его мелодия властно влекла за собой в какой‑то иной мир, мир высоких, невыразимо прекрасных чувств, светлых и чистых, как слезы во сне.

Я не мог отвести глаз от него. Он играл, весь собранный, вытянутый, как струна, до предела напряжённый и словно оторвавшийся от земли. Пот градом катился с его лба. Огневые блики гнева, печали, боли и нежности сменялись на суровом лице. Обожжённое творческим огнём, оно было вдохновенно и прекрасно.

Он кончил. Буря аплодисментов была ответом. Опустив скрипку, с налитыми кровью глазами, ничего не видя, полуслепой, Владеско уходил с эстрады, даже не кланяясь. Равнодушно и нехотя он возвращался на землю.

Я оглянулся. Сильвия ждала его стоя. В её огромных зрачках испуганной птицы отразился весь тот заколдованный мир, о котором пела скрипка. Серебряными ручейками по щекам катились слезы.

Владеско подошёл к своему столу. Она протянула к нему руки, ничего не видя и не слыша. Сноп красных роз, присланный ей кем‑то из поклонников, лежал на столе. Он сбросил его на пол и упал в кресло.

Большим шёлковым платком Сильвия отирала пот с его лица. Постепенно оно принимало обычное выражение…

— Да… — мечтательно сказал Петя, улыбаясь куда‑то в пространство. — Но когда он играет «Концерт Сарасате»…

В голове у меня бешено крутились строчки.

Так родилась песня…

***

Прошло года три. За это время я успел побывать во многих странах. Пел в Александрии, Бейруте, в Палестине. Был в Африке, где снимался в кинофильме.

В этот сезон я начал своё концертное турне с Германии. Первые гастроли были назначены в Берлине. В прекрасном и большом «Блютнер-зале», отделанном палисандровым деревом и звучащем, как резонатор виолончели, петь было приятно и интересно.

В моей программе было много новых вещей. Был в ней и «Концерт Сарасате», как я назвал песню, рождённую в Черновицах. Песня имела успех. Её уже знали.

В день концерта у меня в отеле появился Петя Барац. Он был в Берлине проездом, направляясь в Дрезден. Мы разговорились.

— Знаешь, кто тут играет в Эден-Отеле? — неожиданно вспомнив, спросил он.

— Кто?

— Владеско. Помнишь, тот? Я слушал его вчера и сказал ему, между прочим, что ты написал о нем песню.

— Напрасно, — сухо заметил я. — Он не стоит песни.

— Он был страшно заинтригован, — продолжал Петя, словно не слыша моих слов, — и сказал, что сегодня обязательно будет на твоём концерте.

На этом разговор кончился. Мы распрощались до вечера.

Огромный «Блютнер-зал» был переполнен. В этот вечер я был в приподнятом настроении. Перед началом концерта заглянул в дырочку занавеса. Владеско сидел в первом ряду. Рядом с ним в простом и строгом платье сидела Сильвия Тоска.

Владеско раскланивался. Его жирное круглое лицо сияло, как начищенный медный таз на солнце. Он пришёл слушать «свою» песню.

«Подожди же! — злорадно и весело подумал я. — Ты у меня ещё потанцуешь!»

Ждать ему пришлось долго. «Концерт Сарасате» стоял последним в программе. Владеско слушал внимательно и слегка удивлённо. Как артист, редко свободный от кабацкой работы, он, по-видимому, не бывал на концертах других артистов и, кроме самого себя, вероятно, редко кого‑нибудь слушал. Всем своим видом и горячими аплодисментами он старался дать мне понять своё удовлетворение от моего искусства.

Но я был сух. Ни улыбкой, ни поклоном не выражал ему никаких своих симпатий или благодарности. «Подожди, подожди!»

Весь концерт я пел, стоя точно посреди эстрады, но, когда дошёл до последней песни, я назвал её, демонстративно резко перешёл на правый конец эстрады и остановился прямо против его места в первом ряду. Аккомпаниатор сыграл вступление, я начал:

 

Ваш любовник скрипач. Он седой и горбатый,

Он вас дико ревнует, не любит и бьёт.

Но когда он играет «Концерт Сарасате»,

Ваше сердце, как птица, летит и поёт…

 

Я пел, глядя в упор то в его глаза, то в глаза Сильвии. Владеско слушал в смертельном испуге. Глаза его, казалось, готовы были выскочить из орбит. Он весь как‑то съёжился, почти вдавившись в глубь кресла.

 

Он вас скомкал, сломал, обокрал, обезличил...

 

Слова били, как пощечины. Он прятал лицо, отворачивался от них, пытался закрыться программкой, но они настигали его — жестокие и неуловимые, предназначенные только ему, усиленные моим гневом, темпераментом и силой интонаций...      

 

И когда вы, страдая от ласк хамоватых,      

Тихо плачете где-то в углу, не дыша,      

Он играет для вас свой «Концерт Сарасате»,      

От которого кровью зальется душа!

 

Он стонал от ярости и боли, уже не владея собой, закрыв лицо руками. Я допевал песню:     

Умирающей, нищей, больной и брюхатой,      

Ненавидя его, презирая себя,      

Вы прощаете все за «Концерт Сарасате»,      

Исступленно, бессильно и больно любя!

 

Мои руки, повторявшие движения пальцев скрипача, упали. В каком-то внезапном озарении я бросил наземь воображаемую скрипку и в бешенстве наступил на нее ногой.

Зал грохнул... Точно почувствовал, что это сейчас уже не концерт, а суд... публичная казнь, возмездие, от которого некуда деться... как на лобном месте.

Толпа неистовствовала. Стучали ногами... кричали... свистели... И ломились стеной к эстраде.

За кулисами артистическая комната была полна людей. Друзья, знакомые и незнакомые, актеры и актрисы, музыканты и журналисты заполняли ее.

Я едва успел опуститься в кресло, как в дверях показалась фигура Владеско. Он шел на меня вслепую, ничего не видя вокруг, разъяренным медведем, наступая на ноги окружающим и расталкивая публику. Все замерли. «Сейчас будет что-то ужасное!» — мелькнуло у меня. Я встал.

Одну минуту мы стояли друг против друга, как два зверя, приготовившихся к смертельной схватке. Он смотрел мне в лицо широко открытыми глазами, белыми от ярости, и тяжело дышал. Это длилось всего несколько секунд. Потом... Что-то дрогнуло в нем. Гримаса боли сверху донизу прорезала его лицо.  

— Вы... убили меня! Убили... — бормотал он, задыхаясь.

Руки его тряслись, губы дрожали. Его бешено колотила нервная дрожь...  

— Я знаю... Я понял... Я... Но я не буду! Слышите? Не буду! —внезапно и отчаянно крикнул он.

Слезы ручьем текли из его глаз. Дико озираясь вокруг, он точно искал, чем бы поклясться.  

— Плюньте мне в глаза! А? Слышите? Плюньте! Сейчас же! Мне будет легче!

И вдруг, точно сломившись, он упал в кресло и зарыдал.

 

 

Если кто-то не смотрел «Последний дюйм» 1958 года, то посмотреть его нужно обязательно.

Не просто потому, что фильм хороший. Он ещё совершенно особый, и на фоне советского кино тех лет, можно сказать, уникальный. Многие из тех, кто первый раз смотрел «Последний дюйм» в детстве, не сомневались, что фильм точно иностранный.

В нём отличная цветная картинка, электронная музыка за кадром (впервые в советском кино), подводные съёмки с акулами, главный герой, как будто только что из Голливуда (на самом деле исполнитель роли Бена Николай Крюков был родом из тверской деревни Замытье), и совершенно замечательная история в духе суровой лирики Хемингуэя.

 

 

Кстати, многие по инерции считают, что Джеймс Олдридж, по рассказу которого был написан сценарий – американец. Но он английский писатель с австралийскими корнями.

Хотя, конечно, всякий взрослый советский человек сразу же считывал в этом фильме привычную идеологическую канву с критикой звериной гримасы американского капитализма, где каждый сам за себя и никому ни до кого нет дела.

Об этом и главная песня этого фильма. О ней отдельный разговор.

Почему эта песня так врезается в сознание?

А она действительно врезается, и очень сильно. Она звучит в тот момент, когда истерзанный акулой, обездвиженный и истекающий кровью Бен Энсли командует сыну «Давай!» и маленький Дэви, как волжский бурлак, начинает тащить его на полотенце к самолёту, изо всех сил упираясь детскими сандалиями в песок.

 

 

Этот фрагмент – тот самый случай, когда в одной точке идеально сходятся правильно выбранный момент фильма, правильный видеоряд и правильная песня. Никакой надрывного драматизма, никакого пафоса и никаких рыдающих скрипок на тему «бедный героический мальчик!», а эта мужская, с привкусом джаза, очень суровая и циничная песня про войну, исполненная пробирающим до костей низким голосом: «Тяжёлым басом гремит фугас…»

И действительно, тяжёлый бас – бас-профундо Михаил Рыбá.

 

 

Рыбá – родился и вырос в Польше, но в 1939 году бежал от оккупации немцев в СССР (тогда ему было 16 лет). Он выучил русский, окончил Московскую консерваторию, некоторое время пел в Большом театре, а потом всю жизнь служил солистом в Московской филармонии.

Он был мягким и скромным человеком и очень тонким камерным певцом с огромным репертуаром от Генделя до Шостаковича, но в итоге ему не досталось даже звания Заслуженного артиста. Много пел в кино, но в титрах к фильмам никогда не указывался.

Эта песня совершенно неотделима от его голоса и личности, а поскольку и то, и другое уникально, ни у кого до сих ещё не получилось её перепеть. Любая попытка (а пытались многие) выглядит жалкой пародией.

Кто её написал?

Автор слов в этой песне – Марк Соболь. Это рассказ о том, как погиб в бою лихой американский лётчик Боб Кеннéди.

Есть ли тут какие-то связи с историческим Робертом Кéннеди – вопрос открытый. Но скорее всего, это просто совпадение.

Музыку к фильму, в том числе, и эту песню, написал Мечислав Вайнберг – серьёзный академический (симфонический и оперный) композитор, которого очень ценил Шостакович. Его главная опера «Пассажирка» в последние годы с триумфом идёт на многих сценах мира.

 

М.Вайнберг и А.Пахмутова.

 

Вайнберг, как и Рыба, был беженцем из буржуазной Польши, беспартийным и евреем, поэтому зелёный свет для движения его карьеры, естественно, никто не включал.

Он даже в Бутырке сидел в 1953 году по подозрению в причастности к «делу врачей» (его жена была племянницей одного из этих врачей). И если бы не письмо Шостаковича в защиту Вайнберга, адресованное Берии, и внезапная смерть Сталина, не известно, чем бы это закончилось.

Поэтому кино было для него самым доступным способом заработать на жизнь, и он написал довольно много музыки к художественным и анимационным фильмам, которые мы все смотрели (от «Летят журавли» до песенок из «Винни Пуха»). Но куплеты Бена Энсли – это его главный шедевр в жанре киномузыки.

Как это сделано?

Во-первых, мелодия этой песни – редкое по точности совпадение со смыслом слов. Во-вторых, Вайнберг очень точно рассчитал эффект этой песни в фильме. Она звучит трижды, и каждый раз производит разное впечатление.

 

Тяжелым басом звенит фугас,
Ударил фонтан огня…
А Боб Кеннеди пустился в пляс:
«Какое мне дело
До всех до вас?
А вам до меня?»

Трещит земля, как пустой орех,
Как щепка, трещит броня.
А Боба вновь разбирает смех:
«Какое мне дело
До вас до всех?
А вам до меня?»

Но пуля-дура вошла меж глаз
Ему на закате дня.
Успел сказать он
И в этот раз:
«Какое мне дело до всех до вас?
А вам до меня?»

Простите солдатам последний грех,
И в памяти не храня,
Печальных не ставьте над нами вех.
Какое мне дело
До вас до всех?
А вам до меня?

 

муз. М.Вайнберг
сл. М.Соболь
исп. Михаил Рыба
 

 

В первый раз (в самом начале фильма) она проходит в виде бодрой эстрадной песенки из барного музыкального автомата. Просто фон, джаз, знак американского колорита (дело происходит в баре для американцев в Египте), не больше.

А вот второй раз она сопровождает ту самую, главную сцену, когда Дэви тащит отца к самолёту. И тут меняется всё.

Замедляется темп и включается полный симфонический оркестр с женским хором, поющим без слов простой мотив из двух повторяющихся нот.

Если можно выразить в музыке русскую идиому «доползти на зубах», то это как раз тот случай. И песня про бесшабашного пофигиста Боба Кеннéди превращается в суровый эпос и придаёт фильму другое смысловое измерение.

Третий раз она звучит в конце в первоначальном варианте, замыкая круг этой истории («как будто ничего и не было»).

Конечно, это ещё точный режиссёрский расчёт (режиссёров в этом фильме двое: Никита Курихин и Теодор Вульфович).

Теперь, спустя 60 лет, мы слышим эту песню уже другими ушами, которые знают и знаменитые «16 тонн» The Platters (гибкая пластинка с этой песней вышла в СССР в 1961 году), и Высоцкого. Всё это мы «узнаём» в ней как бы в обратной перспективе, и от этого она становится только лучше.

«Последний дюйм» обязательно нужно посмотреть всем мальчикам от девяти и до пятидесяти. Всем будет полезно.

Тем, кому девять, полезно будет узнать, что настоящий крутой герой – это вовсе не тот оборотистый паренёк, который сумел раскрутить свой ютуб-канал до миллиона просмотров и заработал много бабла. А для взрослых мальчиков будет повод посмотреть повнимательнее на свои отношения с сыном.

 

 

P.S.

«Последний дюйм» – это тот случай, когда кинематографическая версия намного превосходит оригинал. В рассказе Олдриджа и Бен Энсли не тот, и мальчик совсем не такой.

Успех фильма побудил писателя продолжить эту историю. «Последний дюйм»-2 называется «Акулья клетка». Там Дэви во второй раз спасает своего отца, что уже заставляет читателя сомневаться – а всё ли в порядке с этим Беном, если он уже второй раз наступает на те же грабли? Которые, к тому же, бьют по лбу его собственного ребенка.

Хорошо, что никому не пришло в голову это экранизировать и портить незабываемое впечатление нашего детства от «Последнего дюйма».

https://kultspargalka.ru/

 

 

 

Жен у поэта и драматурга Юрия Визбора было четыре. И всех он любил глубоко и с надрывом, как любят в последний раз. Стихотворение «Ты у меня одна» Визбор посвятил своей первой жене Аде Якушевой. Видимо, тогда еще он искренне считал, что будет одна и на всю жизнь.

Судьба распорядилась иначе, потом бард очаровывался другими. Но именно первая любовь подарила ему вдохновение на создание этого пронзительной песни. Подарила ему осознание того, что настоящая любовь – не про желание обладать, а про понимание того, что любимый человек просто есть, и этого достаточно.

Вот умели же люди любить, а?..

 

Ты у меня одна,
Словно в ночи луна,
Словно в году весна,
Словно в степи сосна.
Нету другой такой
Ни за какой рекой,
Нет за туманами,
Дальними странами.

В инее провода,
В сумерках города.
Вот и взошла звезда,
Чтобы светить всегда,
Чтобы гореть в метель,
Чтобы стелить постель,
Чтобы качать всю ночь
У колыбели дочь.

Вот поворот какой
Делается с рекой.
Можешь отнять покой,
Можешь махнуть рукой,
Можешь отдать долги,
Можешь любить других,
Можешь совсем уйти,
Только свети, свети!

 

Юрий Визбор, 1964

 

 

Не могу не упомянуть фильм Дмитрия Астрахана, названный по первой строчке этого стихотворения. Фильм не менее пронзительный, чем песня. Но это уже совсем другая история…

https://zen.yandex.ru/media/

 

 

В прошлое давно пути закрыты,

И на что мне прошлое теперь?

Что там? – окровавленные плиты

Или замурованная дверь,

 

Или эхо, что еще не может

Замолчать, хотя я так прошу...

С этим эхом приключилось то же,

Что и с тем, что в сердце я ношу.

 

Анна Ахматова, осень 1921, Петербург.

 

Юрий Анненков. Портрет Анны Ахматовой. 1921.

 

«После смерти Блока я всё встречала его на всех московских ночных мостах, я знала, что он здесь бродит и — может быть — ждёт, я была его самая большая любовь, хотя он меня и не знал, большая любовь, ему суждённая — и несбывшаяся».

Марина Цветаева

 

Он умер совсем ещё молодым человеком. Блок умер, не дожив до сорока двух лет. От чего? — знали литературоведы, но не врачи. Незадолго до своего ухода он сказал:

— Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем.

Эти слова стали единственным посмертным диагнозом Блока.

Отпевание и похороны поэта состоялись 10 августа. До Смоленского кладбища литераторы несли на руках его открытый гроб, засыпанный цветами. За гробом шла огромная толпа. На похороны поэта собрались тогда более полутора тысяч человек.

Никто не говорил речей на могиле. Поставили простой, некрашеный крест и положили венки. Блок хотел, чтобы могила была простой и чтобы на ней рос клевер.

 

 

Ахматова вспоминала:

«Мы втроем – Блок, Гумилев и я – обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале в первые дни войны. Гумилев уже в солдатской форме.
Блок в это время ходит по семьям мобилизованных для оказания им помощи.
Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев».

 

 

Земное сердце стынет вновь,

Но стужу я встречаю грудью.

Храню я к людям на безлюдьи

Неразделенную любовь.

 

Но за любовью – зреет гнев,

Растет презренье и желанье

Читать в глазах мужей и дев

Печать забвенья иль избранья.

 

Пускай зовут: «Забудь, поэт!

Вернись в красивые уюты!»

Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой!

Уюта – нет. Покоя – нет.

1911 – 16 февраля 1914

 

 

«В нашем мире богемы каждый что-то таил в себе, какие-то надежды, честолюбивые замыслы, невыполнимые желания, каждый был резок в своих суждениях, щеголял надуманной оригинальностью взглядов и непримиримостью критических оценок. А надо всем этим гулял хмельной ветер поэзии Блока, отравившей не одно сердце мечтами о Прекрасной Даме».

Александр Вертинский

 

 

 

Своё самое любимое и, пожалуй, самое знаменитое стихотворение «Февраль» он впервые написал в 1912 году, когда ему было 22 года. Первый куплет родился, как будто его кто-то продиктовал. К остальному тексту он возвращался всю жизнь.

 

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Меня б везли туда, где ливень
Сличил чернила с горем слез.

Где, как обугленные груши,
На ветках, — тысячи грачей
Где грусть за грустию обрушит
Февраль в бессонницу очей.

Крики весны водой чернеют,
И город криками изрыт,
Доколе песнь не засинеет
Там над чернилами навзрыд.

 

Борис Пастернак, 1912

 

 

Наиболее существенные правки поэт внёс в стихотворение, когда ему исполнилось 38, а затем 55 лет — кризисные моменты в жизни человека, когда меняется его мировоззрение и происходит переоценка ценностей.

 

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

 

Борис Пастернак, 1928

 

 

В 1945 году поэт включил в сборник «Избранное» новый вариант произведения, однако спустя десятилетие вернулся к прежней его редакции. Таким образом «правильный» с точки зрения самого Пастернака «Февраль» — это стихотворение в редакции 1928 года. Сравнивать его с более ранним вариантом очень интересно: меняется всего несколько слов, но какие разные ощущения от мгновения пойманы юношей и зрелым человеком!

Можно сказать, что это стихотворение — слепок изменчивой жизни, отражающий внутреннюю и внешнюю реальность через впечатления, пойманные «на лету».

 

 

В 1915 году Осип Мандельштам написал стихотворение «С веселым ржанием пасутся табуны», в котором обыграл значение мужского имени Август в контексте последнего летнего месяца. В 1917 году Марина Цветаева продолжила эту тему в своем стихотворении «Август – астры», наполненном легкой грустью и тоской по уходящему лету. Если в своем произведении Мандельштам отмечает, что осень приносит ему умиротворение и заставляет задуматься о вечном, то у Цветаевой это время года ассоциируется с завершением очередного жизненного витка. Однако оба поэта едины во мнении, что август – это мост между летом и осенью, путешествие по которому в жизни каждого человека играет очень важную роль. Ведь не случайно же этот месяц был назван в честь римского императора.

 

Август – астры,
Август – звезды,
Август – грозди
Винограда и рябины
Ржавой – август!

 

Полновесным, благосклонным
Яблоком своим имперским,
Как дитя, играешь, август.
Как ладонью, гладишь сердце
Именем своим имперским:
Август! – Сердце!

 

Месяц поздних поцелуев,
Поздних роз и молний поздних!
Ливней звездных –
Август! – Месяц
Ливней звездных!

 

1917

 

 

 

У Цветаевой август ассоциируется с астрами, яркими звездами, ржавыми гроздями рябины и спелым виноградом. Кроме этого, поэтесса отмечает, что август – это время «имперских яблок», и именно этот месяц гладит сердце, «как ладонью», уже одним своим названием.

Естественно, что уходящее лето навевает воспоминания и о былых чувствах, которые, по мнению Цветаевой, также подчиняются законам природы, расцветая весной и угасая осенью. Поэтому август для поэтессы – это «месяц поздних поцелуев, поздних роз и молний поздних». Для влюбленных он является последней возможностью признаться в своих чувствах и насладиться теплом уходящего лета. Для тех, чей роман близок к завершению, август, по мнению Цветаевой, является самым лучшим временем для расставания. В то же время поэтесса считает август месяцем «ливней звездных». Это связано не только с природным явлением, именуемым звездопадом. В последних строчках стихотворения Цветаевой содержится намек на то, что лично для нее август является наиболее удачным месяцем с точки зрения литературного творчества, временем особого вдохновения и свободы.

Примечательно, что пройдет чуть больше четверти века, и именно в последний августовский день поэтесса примет решение покончить жизнь самоубийством из-за того, что не в силах вынести очередной встречи с промозглой осенью, которую всегда считала символом старости и никчемности.

 

Абинов Александр Михайлович. «Последние цветы», 2000

 

Ты прошла сквозь облако тумана.

На ланитах нежные румяна.

Светит день холодный и недужный.

Я брожу свободный и ненужный...

 

Злая осень ворожит над нами,

Угрожает спелыми плодами,

Говорит вершинами с вершиной

И в глаза целует паутиной.

 

Как застыл тревожной жизни танец!

Как на всём играет твой румянец!

Как сквозит и в облаке тумана

Ярких дней сияющая рана.

4 августа 1911

 

 

Это были её любимые стихи и её любимая песня...

 

 

Уронит ли ветер в ладони сережку ольховую,

начнет ли кукушка сквозь крик поездов куковать,

задумаюсь вновь, и, как нанятый, жизнь истолковываю

и вновь прихожу к невозможности истолковать.

 

Себя низвести до пылиночки в звездной туманности,

конечно, старо, но поддельных величий умней,

и нет униженья в осознанной собственной малости –

величие жизни печально осознанно в ней.

 

Сережка ольховая, легкая, будто пуховая,

но сдунешь ее – все окажется в мире не так,

а, видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая,

когда в ней ничто не похоже на просто пустяк.

 

Сережка ольховая выше любого пророчества.

Тот станет другим, кто тихонько ее разломил.

Пусть нам не дано изменить все немедля, как хочется, –

когда изменяемся мы, изменяется мир.

 

И мы переходим в какое-то новое качество

и вдаль отплываем к неведомой новой земле,

и не замечаем, что начали странно покачиваться

на новой воде и совсем на другом корабле.

 

Когда возникает беззвездное чувство отчаленности

от тех берегов, где рассветы с надеждой встречал,

мой милый товарищ, ей-богу, не надо отчаиваться –

поверь в неизвестный, пугающе черный причал.

 

Не страшно вблизи то, что часто пугает нас издали.

Там тоже глаза, голоса, огоньки сигарет.

Немножко обвыкнешь, и скрип этой призрачной пристани

расскажет тебе, что единственной пристани нет.

 

Яснеет душа, переменами неозлобимая.

Друзей, не понявших и даже предавших, – прости.

Прости и пойми, если даже разлюбит любимая,

сережкой ольховой с ладони ее отпусти.

 

И пристани новой не верь, если станет прилипчивой.

Призванье твое  –  беспричальная дальняя даль.

С шурупов сорвись, если станешь привычно привинченный,

и снова отчаль и плыви по другую печаль.

 

Пускай говорят: «Ну, когда он и впрямь образумится!»

А ты не волнуйся – всех сразу нельзя ублажить.

Презренный резон: «Все уляжется, все образуется...»

Когда образуется все – то и незачем жить.

 

И необъяснимое – это совсем не бессмыслица.

Все переоценки нимало смущать не должны, –

ведь жизни цена не понизится и не повысится –

она неизменна тому, чему нету цены.

 

С чего это я? Да с того, что одна бестолковая

кукушка-болтушка мне долгую жизнь ворожит.

С чего это я? Да с того, что сережка ольховая

лежит на ладони и, словно живая, дрожит...

 

Евгений Евтушенко, 1975

 

 

 

Светлая память тебе, Галка!

 

Мы говорим "живопись СССР" - и почему-то у большинства перед глазами идейно-выверенные работы о партийных съездах, пионерах, Сталине. А ведь это не так.

 

Солнце и радость.

 

Вернее - далеко не все работы художников того времени несли исключительно воспитательный характер. Правильнее сказать, что живописцы стремились подчеркнуть красоту окружающего мира, но особое место в гармонии отводили Человеку и Гражданину.

На просторах интернета встретила три картины Юрия Пименова, написанные в разное время.

Одинаковые по замыслу, но такие разные!

 

"Новая Москва", Юрий Пименов, 1937 год

 

Мы не видим лица девушки за рулём авто, но можем представить, что это одна и та же незнакомка. На картине 1937 года она в открытой машине, едет навстречу жизни, в которой нет тревог: новое время, новые здания, новые перспективы.

И как меняется это будущее на следующей картине!

 

"Фронтовая дорога", Юрий Пименов, 1944 год

 

Война, грязь, опасность. Неясно, каким будет завтрашний день и будет ли он вообще?

Но... На полотне 1960 года будущее наступило, светлое и солнечное.

 

"Новая Москва", Юрий Пименов, 1960

 

Несомненно, мастера искусно изображали достоинства и достижения нового мира, страны, которая заново рождалась после войны, но место человека, его роль в возрождении, его будущность проходили красной нитью.

Достаточно посмотреть на лица, которые писали художники - одухотворённые, чистые, полные веры и надежды в лучшее. Этого ждали все!

 

"Белая ночь на Неве", Борис Николаев, 1953

 

Молодежь на живописных полотнах летела навстречу жизни и мечтам.

Художники понимали, какая великая сила в творчестве, и как важно людям видеть что-то хорошее. Действительно, невозможно не улыбнуться, глядя на такие простые моменты. Они есть в жизни каждого, но мы не замечаем их.

 

"Навстречу жизни", Май Данциг, 1958

 

Заметьте, на приведенных примерах изображены разные люди, в разных ситуациях, но объединяет их радость и вера в лучшее.

Это передается зрителю.

Чего, собственно, и требовалось от картин советской эпохи - воспитывать через искусство,

вселять надежду и уверенность в завтрашнем дне.

 

"Партизанская свадьба", Май Данциг, 1968

 

Можно упрекать власть того времени в излишнем давлении на творчество и художников, но

чего не отнять в СССР - это понимание того, как сильно влияет на человека культура,

которая льется отовсюду.

https://zen.yandex.ru/t/%D0%BA%D1%83%D0%BB%D1%8C%D1%82%D1%83%D1%80%D0%B0

 

Он и праведный, и лукавый,

И всех месяцев он страшней:

В каждом августе, Боже правый,

Столько праздников и смертей.

 

Разрешенье вина и елея...

Спас, Успение... Звездный свод!..

Вниз уводит, как та аллея,

Где остаток зари алеет,

В беспредельный туман и лед

Вверх, как лестница, он ведет.

 

Притворялся лесом волшебным,

Но своих он лишился чар.

Был надежды "напитком целебным"

В тишине заполярных нар...

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

А теперь! Ты, новое горе,

Душишь грудь мою, как удав...

И грохочет Черное море,

Изголовье мое разыскав.

 

1957

 

Художник Бархаткова Елена Анатольевна

 

 

«А цыган идёт» — романс Андрея Петрова на слова Редьярда Киплинга в переводе Григория Кружкова, который впервые прозвучал в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс» (1984). Также известен по первым двум словам текста — «Мохнатый шмель».

Слова песни представляют собой сильно сокращённую версию перевода Кружкова, который называется «За цыганской звездой». Исходное стихотворение Р. Киплинга The Gipsy Trail («Цыганская тропа») было опубликовано в номере журнала The Century за декабрь 1892 года. В 1919 году Киплинг включил его в полное собрание своих стихотворений (Inclusive Edition of Rudyard Kipling’s Verse).

Вместо «цыганской звезды кочевой» в оригинале стихотворения упоминается «цыганский паттеран» (Romany patteran) — путеводный знак из двух перекрещённых растений разных пород. Стихотворение Киплинга вместе с пояснением о паттеране упоминается в романе Д. Лондона «Маленькая хозяйка большого дома». Сочетание двух разнородных начал (шмель и хмель, цапля и камыши, и т. д.) постоянно подчёркивается в стихотворении.

 

Мохнатый шмель – на душистый хмель,
Мотылек – на вьюнок луговой,
А цыган идет, куда воля ведет,
За своей цыганской звездой!

А цыган идет, куда воля ведет,
Куда очи его глядят,
За звездой вослед он пройдет весь свет –
И к подруге придет назад.

От палаток таборных позади
К неизвестности впереди
(Восход нас ждет на краю земли) –
Уходи, цыган, уходи!

Полосатый змей – в расщелину скал,
Жеребец – на простор степей.
А цыганская дочь – за любимым в ночь,
По закону крови своей.

Дикий вепрь – в глушь торфяных болот,
Цапля серая – в камыши.
А цыганская дочь - за любимым в ночь,
По родству бродяжьей души.

И вдвоем по тропе, навстречу судьбе,
Не гадая, в ад или в рай.
Так и надо идти, не страшась пути,
Хоть на край земли, хоть за край!

Так вперед! – за цыганской звездой кочевой –
К синим айсбергам стылых морей,
Где искрятся суда от намерзшего льда
Под сияньем полярных огней.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой
До ревущих южных широт,
Где свирепая буря, как Божья метла,
Океанскую пыль метет.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой –
На закат, где дрожат паруса,
И глаза глядят с бесприютной тоской
В багровеющие небеса.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой –
На свиданье с зарей, на восток,
Где, тиха и нежна, розовеет волна,
На рассветный вползая песок.

Дикий сокол взмывает за облака,
В дебри леса уходит лось.
А мужчина должен подругу искать –
Исстари так повелось.

Мужчина должен подругу найти –
Летите, стрелы дорог!
Восход нас ждет на краю земли,
И земля – вся у наших ног!

 

 

В фильме песню исполняет под гитару купец Сергей Сергеевич Паратов, которого сыграл Никита Михалков. Романс исполняется им на пароходе «Ласточка» для Ларисы Дмитриевны Огудаловой, причём два раза и в разных вариантах — лирическом (в 1 серии) и разудалом, в сопровождении цыганского хора (во 2 серии). Съёмки этих сцен проходили в октябре 1983 года в Костроме.

По сюжету двусмысленный текст песни и сама мелодия становятся «музыкальным символом того соблазна, который позвал Ларису в безоглядное счастье» и который «обернулся холодным, трезвым и безнадёжным утром».

 

 

Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.
Сударышни, судари, надо ль? не дорого можно без прений…
Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…
Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?
Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,
На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ!

Сирень — сладострастья эмблема. В лилово-изнеженном креме
Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок…
Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
Эй, мальчик со сбитнем, попробуй! Ей-Богу, похвалишь, дружок!

 

Игорь Северянин, «Мороженое из сирени», 1912

 

 

1. За границей советское мороженое относили к престижному классу. Его подавали исключительно в дорогих ресторанах по самой высокой цене!

2. ГОСТ 117–41, по которому производили советское мороженое считался одним из самых жестких в мире и был введен еще 12 марта 1941 года. В нем содержалось только натуральное молоко, а все виды мороженого выпускались по единой технологии. Вот почему вкус десерта в любом городе Союза был одинаковым!

3. По мнению наркома, советский гражданин должен был съедать за год не менее пяти килограммов мороженого!

4. Каждую партию мороженого оценивали по 100-балльной системе. Любое отклонение от вкуса, цвета или запаха считалось браком.

5. Время реализации мороженого ограничивалось всего одной неделей. (Сейчас мороженое можно хранить около полугода!)

6. Самым необычным вкусом обладало томатное мороженое, которое многие не помнят. Но те, кто пробовал, не смогут забыть его вкус никогда. Одни считали его редкой гадостью, другие хотели бы вернуть время вспять, чтобы попробовать еще разочек.

7. Закат советского мороженого наступил с перестройкой.
В 1990 году страну накрыл поток импортного мороженого с явно химическим наполнителем. Вкус настоящего советского остался в воспоминаниях старших поколений.

 

 

Как ясен август, нежный и спокойный,
Сознавший мимолетность красоты.
Позолотив древесные листы,
Он чувства заключил в порядок стройный.

 

В нем кажется ошибкой полдень знойный, —
С ним больше сродны грустные мечты,
Прохлада, прелесть тихой простоты
И отдыха от жизни беспокойной.

 

В последний раз, пред острием серпа,
Красуются колосья наливные,
Взамен цветов везде плоды земные.

 

Отраден вид тяжелого снопа,
А в небе журавлей летит толпа
И криком шлет "прости" в места родные.

 "Сонет", 1894

 

 

Август спокоен и сдержан, он не говорит о своём, но умеет слушать. Он пришлёт в окно ночного мотылька с утеплённым тельцем и крылышками с опушкой, который напомнит о необходимости запастись на осень твидами и кашемирами.  Он с сухим треском сбросит с акаций расколотые одним щелчком стручки, чтобы дать веру в новую весну. Он простит и позволит медовые излишества, разрешит лакомиться крепчайшим мёдом всех цветов – солнечно-жёлтого, гречишного и цвета древнего густого коньяка.

 

Здравствуй, август, венчан хмелем,

Смуглый юноша-сатир!

Мы ковры под дубом стелем,

Мы в лесу готовим пир!..

 

Август милый! Отрок смуглый!

Как и мы, ты тоже пьян.

Свечерело. Месяц круглый

Озарил круги полян.

 

Валерий Брюсов, «Август».

 

 

У августа нет нужды ничего доказывать. Аристократ по крови, он не кокетничает и не спешит понравиться. Он здоров и крепок, он несуетен и немногословен. В нём нет ни сентябрьской скоротечности бабьего лета, ни октябрьского торопливого огня и декадентства.

 

Еще горят лучи под сводами дорог,

Но там, между ветвей, все глуше и немее:

Так улыбается бледнеющий игрок,

Ударов жребия считать уже не смея.

 

Уж день за шторами. С туманом по земле

Влекутся медленно унылые призывы…

А с ним всё душный пир, дробится в хрустале

Еще вчерашний блеск, и только астры живы…

 

Иль это — шествие белеет сквозь листы?

И там огни дрожат под матовой короной,

Дрожат и говорят: «А ты? Когда же ты?» -

На медном языке истомы похоронной…

 

Игру ли кончили, гробница ль уплыла,

Но проясняются на сердце впечатленья;

О, как я понял вас: и вкрадчивость тепла,

И роскошь цветников, где проступает тленье…

 

Иннокентий Анненский, «Август».

 

 

Август – дипломат. И, как дипломат, он даст прохладу городским нытикам. И, как дипломат, он оставит достаточно тёплых и даже жарких дней для тех, кто так боится осени.

 

Черный бархатный шмель, золотое оплечье,

Заунывно гудящий певучей струной,

Ты зачем залетаешь в жилье человечье

И как будто тоскуешь со мной?

 

За окном свет и зной, подоконники ярки,

Безмятежны и жарки последние дни,

Полетай, погуди — и в засохшей татарке,

На подушечке красной, усни.

 

Не дано тебе знать человеческой думы,

Что давно опустели поля,

Что уж скоро в бурьян сдует ветер угрюмый

Золотого сухого шмеля!

 

Иван Бунин, «Последний шмель», 26 июля 1916

 

 

Картины Александра Аверина — словно ностальгия по той эпохе, в которую автор, являющийся нашим с Вами современником никогда не жил. По тем характерам и типажам, которых не встречал и не познал, но смог глубоко прочувствовать, любуясь полотнам классиков. А узнав — полюбить и подарить им новую жизнь, «освежив» давно ставшие классическими образы и пейзажи.

 

«Река Клязьма»

 

«После дождя»

 

«Две девочки, составляющие букеты цветов в саду»

 

Вообще говоря, именно ускользнувший в небытие прошлого XIX век является той самой третьей «точкой опоры», без которой нарративная конструкция его работ, состоящая из прекрасной природы и не менее прекрасных героинь, была бы эмоционально шаткой и недостоверной. Девушки «поколения айфона» (при всех иных достоинствах) обладают совершенно иной осанкой, пластикой, мимикой, нежели преисполненные спокойной уверенности героини Аверина. Даже стоя у морского прибоя и глядя за блистающий волнами горизонт, «тургеневские барышни» Аверина не столько смотрят вдаль, сколько заглядывают в самих себя. Не просто потребляют эмоции, а ищут момент гармонии меж собою и божественным творением. Быстрой и лёгкой кистью мастера они призваны из далёкого прошлого прямиком в эти наполненные тёплым солнцем и благоухающими цветами пространства не для того, чтобы стать просто ещё одним их украшением; но ради того, чтобы стать посредниками между зрителем и авторским замыслом. Катализаторами в формуле праздника жизни, которому посвящена живопись Александра Николаевича.

 

«Девушки на берегу моря»

 

«Две девушки на берегу»

 

«Девочки на берегу Черного моря»

 

«Две девушки ищут янтарь на пляже»

 

«Трое детей, собирающих ракушки на отмели»

 

И вот как это работает. Сперва вы, к примеру, «попадаете в заботливые руки» разноцветья июльского полдня. Или на берег тенистого лесного озера. Или в эпицентр «салюта» из розовых бутонов средь старинного сада. Но всегда — ровно настолько, чтобы ваши глаза успели приметить и передать разуму самый ранний, а значит — самый яркий и свежий импульс восхищения дивной красотой природы. А затем, почти моментально, ваше внимание переключается на очаровательных героинь, занимающих центральное место на этих полотнах. Ну, и наконец, как в хорошо слаженной оркестровой труппе, после умиления непосредственности или воздаяния должного загадочности героинь, в игру вступает эмоционально-когнитивная «партия» антуража. То бишь все эти милые винтажные платья, зонтики, столики, корзинки и шляпки, а также опущенные ресницы, расслабленно-ровные линии плеч и плавные неоконченные жесты. Придающие работам неизъяснимую прелесть ретро вкупе с дополнительной сюжетной динамикой и «отсылочным» символизмом.

 

«Девушка из Джанхота»

 

«Сцена на берегу Черного моря с дочерью художника, сидящей в шезлонге»

 

«Дети на берегу Черного моря»

 

«Две девушки. собирающие цветы»

 

Как видите, дорогой читатель, картины художника Аверина — это умно простроенные и тонко выверенные «трёхактовые представления», во время просмотра которых вы путешествуете глазами от переднего плана и до самого горизонта, отдыхаете разумом от постмодерна современной городской суеты, а ваше сердце постепенно наполняется смесью светлой радости и тихой ностальгии. И вот вы уже и сами, подобно Александру Николаевичу Аверину, начинаете постепенно «примерять» идеалистические представления двухвековой давности на текущую реальность. Поздравляем: теперь и вы — в полку его многочисленных почитателей. Даже не пытайтесь это отрицать...

 

«Две девушки в лодке»

 

«Дети, играющие на берегу»

 

«Две девушки на пирсе в Нормандии»

 

«Дети на берегу Черного моря»

 

«Юные художницы»

 

 

Белая берёза
Стынет над прудом.
Ветви молчаливо
Стонут надо льдом.
К дому обратились,
Тянутся ко мне –
Белая берёза
В мамином окне.

Дальняя дорога,
На сердце тоска,
Смутная тревога
Бьется у виска.
Дальняя дорога –
Вечная сестра.
Поздних сожалений
К нам пришла пора.

Встану до рассвета,
Выйду, как в бреду,
К мерзлому колодцу
Молча подойду.
Что тому причиной,
Кто тому виной –
Дальняя дорога,
Дом мой ледяной.

Только ты осталась,
Словно в детском сне,
Белая берёза
В мамином окне.
Белая берёза
На ветру крутом
Ветви ледяные
Тянутся в мой дом.

 

Борис Курочкин (стихи и музыка), «Белая берёза».

 

 

Борис Курочкин, автор нескольких поэтических сборников — человек с интереснейшей биографией. Рабочий, матрос, мастер спорта по боксу, он стал единственным, кто нокаутировал легенду советского спорта литовца Ричардаса Тамулиса, чьё имя гремело в 60-е годы. Затем 23 года трудной и ответственной работы дипкурьером МИД.

Все эти годы Борис Курочкин был верен своей поэтической музе. Его первая книжка стихов вышла в 1991 году, за ней последовали ещё восемь. Сегодня Борис Иванович – бард и поэт, член Союза писателей России, член-корреспондент Академии поэзии, действительный член Академии российской словесности.

 

 

Гениальная художница. Одна из многих эмигранток из России. Мать четверых детей, оставившая их в один миг, и сама — вечный ребёнок. Что ещё мы знаем и чего не знаем о Серебряковой?

 

За туалетом. Автопортрет. 1909

 

В семье Бенуа дети рождались, как тогда шутили, с карандашом в руке. Хотя отцом Зины был скульптор Евгений Лансере, но он умер от туберкулёза лёгких, когда Зине было два года, и мать Зины вернулась в Петербург к своей семье — Бенуа. Дедом Зины был сам Николай Бенуа, архитектор, и с детства её окружали родственники — художники и скульпторы из числа детей Николая Людовиковича. Неудивительно, что не только Зина стала художницей, но и её брат Женя, а другой брат, Коля, стал, как его дедушка-тёзка, архитектором.

Глядя на знаменитый автопортрет Серебряковой, с открытым, смеющимся лицом, даже невозможно представить, что Зина была стеснительной до мучительности. Она никогда не была бойким ребёнком — наоборот, её, скорее, считали нелюдимой, тем более, что вся семья Бенуа, включая старших братьев и сестёр Зины, отличалась французской говорливостью.

В семье, когда хотели назвать Зину ласково, говорили не «Зиночка», а «Зинок», чуть просторечно — но ей шло.

Нарочно Зину не учил рисовать никто. Она просто росла, разглядывая из-за плеча работу старших родственников, и, едва научившись держать карандаш, получила почти неограниченный доступ к бумаге, краскам, кистям — в доме, полном художников, все эти материалы держали буквально в промышленных количествах. Уже в одиннадцать лет стало ясно, что Зина очень одарена. Мать Зины, Екатерина Николаевна, стала бережно сохранять её рисунки.

 

«Зеленя осенью», 1908

 

Тихая, очень скромная, всегда, казалось, только об искусстве думающая дочка вдруг выкидывает фортель, которого не ожидал никто. Для поправки здоровья Зину с сёстрами частенько отправляли в имение отца в Нескучном, в Харьковской Губернии. Там Зина и впрямь расцветала и к тому же очень сдружилась с двоюродным братом Борисом Серебряковым, тоже художником. Настолько сдружилась, что однажды объявила… Что намерена выйти за него замуж. Против была и церковь, и семья.

Они всё равно поженились, дав священнику взятку и на семью не оглядываясь.

В этом браке потом родится четверо детей, два мальчика и две девочки. Трое из них вырастут художниками, один — архитектором. Несмотря на смену фамилии, Зина практически продолжила род Бенуа, в котором рисовал каждый — с момента, когда умудрялся удержать карандаш в руке.

 

 

Выйдя замуж, Зина впервые побывала на исторической родине, во Франции — съездила учиться живописи в Париж. Впрочем, учение там ей не понравилось. Средний уровень учениц в её студии был куда ниже, чем у неё самой, и преподаватель, исправно беря плату, едва что-то ученицам подсказывал — о системном обучении и речи не шло.

Зимой молодые жили в доме Бенуа, летом — на родном хуторе Бориса. Крестьяне их любили: за портреты, за праздники, которые Серебряковы устраивали детишкам. Если детей Зина обожала, то младенцы, которых крестьянки летом, в работу, вынуждены были подвешивать в люльках книзу к телегам, вызывали у неё острую жалость. Она писала маме, как вынимают душу их крики, когда они мучатся от жары и насевших мух. Эта особенная тяга к детям, любовь к ним будет постоянно видна в её творчестве: детские портреты такой выразительности писал мало кто из художников и в России, и за рубежом.

Там, на хуторе, Серебрякова написала знаменитый автопортрет, взорвавший художественное общество Санкт-Петербурга: в российской живописи появилась новая звезда. Говорили, что если эта молодая женщина потом уже, как многие художницы, бросит из-за быта и детей живопись вовсе, этого портрета будет достаточно для неё, чтобы остаться в истории. По счастью для всех, живопись Серебрякова и не думала бросать. Чтобы Зина могла творить, её собственная мать самоотверженно стремится ей на помощь при всякой возможности.

 

«Беление холста», 1917

 

Революции Серебряковы ждали с надеждами; они поддерживали неудавшуюся революцию 1905 года всей душой и счастливы были в 1917 году узнать о том, что самодержавие закончено. Но для жителей Нескучного революция означала военные разборки по всей Харьковской губернии, а потом случилось и нечто похуже: в 1918 Бориса арестовали в Москве. Несколько месяцев семья прожила в ожидании худшего, но Серебрякова отпустили, и Зина с детьми поспешила к нему в Москву.

Увы, муж и жена встретились только для того, чтобы тут же расстаться. Борис умер от сыпного тифа.

В Париже Зина снова оказалась в 1924 году — получила там большой заказ. Выехала и обнаружила, что за спиной упал железный занавес, отделивший её от всех родных, от обожаемых её детей. Во Франции жизнь оказалась тоже не сахар. Серебрякова бедствовала, перебиваясь заказами на портреты: больше ни на что её умение рисовать не годилось. Пейзажи, жанровые сценки, натюрморты — во всех этих жанрах реализм был больше не в моде, а Серебрякова была так создана, что могла рисовать только то, что видит, и то, как видит.

Невозможно представить за картинами, нарисованными Серебряковой в СССР и во Франции, ни нехватки продуктов, ни приступов отчаяния, ни бытовых неудобств — Серебрякова любила чуть не всё, что видела, только потому, что может это видеть и рисовать, и этой любовью полны все её работы. Все воспоминания её знакомых — о том, как Зине трудно, в каких жалких она живёт условиях, как колотится рыбой на льду. Все картины — о любви к живому и неживому, о красоте взглядов прямых и отведённых…

 

«Париж. Люксембургский парк», 1930

 

В Париж Зине удалось перетащить сына Шуру — он немедленно нашёл работу и днями и ночами за гроши расписывал видами Парижа абажуры для какого-то магазинчика — и младшую дочь Катю (дома её звали «Кот»). Со старшей дочкой Серебрякова увиделась только через тридцать шесть лет. Необходимость устраиваться как-то уже не одной, когда в любом углу поместишься, а с детьми-подростками сильно усложняла Серебряковой жизнь. Ей пытались помочь в меру возможности буквально все знакомые — не только из сочувствия, Зинаиду очень любили — и всё же трудно ей было бесконечно ещё долго. Хотя здесь же, в Париже, был её дядя, Альберт Бенуа, и её двоюродный брат, Николай Бенуа — но могли они немногим больше, чем она. Позже стал невозвращенцем ещё один её дядя, Александр Бенуа, оставшись тоже в Париже.

По жизни Зинаиды прошёлся катком весь двадцатый век.

Наладилось в тридцатые — началась Вторая мировая. Закончилась Вторая мировая — ушёл остаток интереса к тем, чьи имена звенели до ревущих двадцатых. Удалось, с помощью дочери Тани, добиться признания в СССР, выставок, приглашения на переезд — кончилась сама жизнь. Не такая уж короткая она вышла, восемьдесят три года, но как невовремя кончилась — едва успела она обнять, наконец, давно разлучённых с ней детей, едва снова повидав родину… Или вовремя — так, что успела она обнять, увидать, снова услышать, как имя её звенит?

 

Автопортрет в костюме Пьеро.

 

Автопортрет в красном.

 

За завтраком.

 

Автопортрет с дочерьми.

 

Купальщица.

 

Дочка Катя с куклами.

 

Карточный домик.

 

Автопортрет с кистью.

 

Александр Серебряков за чтением книги.

 

Портрет Таты в костюме Арлекина.

 

Лодка скользила вдоль синих озер

Ранней весной... Волны шумели...

Твой тающий взор

Робко блуждал среди синих озер...

Был я с тобой...

 

Там... где-то в небе... гряда дымных туч

Рдела огнем,

Точно цепь льдистых, сверкающих круч,

А не холодных, блуждающих туч,

Тающих сном.

 

Ах, мы сидели как будто во сне!..

Легкий туман

Встал, точно сказка о нашей весне...

... Ты засыпала, склонившись ко мне...

Призрак! Обман!...

 

Годы прошли... Я устал... Я один...

Годы прошли...

Лодка скользит вдоль озерных равнин.

Вместо багрянцем сверкающих льдин —

Тучи вдали...

 

Весь я согнулся... усталый... больной...

Где же ты... друг?

Над равнодушной, холодной волной

Вьется туман, точно призрак седой...

Где же ты... друг?

 

Андрей Белый, «В лодке», декабрь 1900 г.

 

 

Разметалось село в предгорьях,

Где Катунь расплескалась светло,

Знало вдоволь и лиха, и горя.

Стародавнее это сёло.

 

Здесь мальчишка торил дорожку,

Пряный ветер вдыхал с лугов,

В огороде копал картошку,

На Катуни тягал чебаков…

 

Край сибирский. Пейзаж неброский.

Бьет в берег Катуни волна.

Знает каждый в России, что Сростки –

Это родина Шукшина.

 

Георгий Кондаков

 

 

Ещё — ни холодов, ни льдин,

Земля тепла, красна калина,

А в землю лёг ещё один

На Новодевичьем мужчина.

 

Должно быть, он примет не знал,

Народец праздный суесловит,

Смерть тех из нас всех прежде ловит,

Кто понарошку умирал.

 

Коль так, Макарыч, — не спеши,

Спусти колки, ослабь зажимы,

Пересними, перепиши,

Переиграй — останься живым.

 

Но, в слёзы мужиков вгоняя,

Он пулю в животе понёс,

Припал к земле, как верный пёс…

А рядом куст калины рос —

Калина красная такая.

 

Смерть самых лучших намечает —

И дёргает по одному.

Такой наш брат ушёл во тьму!

Не буйствует и не скучает.

 

А был бы «Разин» в этот год…

Натура где? Онега? Нарочь?

Всё — печки-лавочки, Макарыч, —

Такой твой парень не живёт!

 

Ты белые стволы берёз

Ласкал в киношной гулкой рани,

Но успокоился всерьёз,

Решительней чем на экране.

 

Вот после временной заминки

Рок процедил через губу:

«Снять со скуластого табу —

За то что он видал в гробу

Все панихиды и поминки.

 

Того, с большой душою в теле

И с тяжким грузом на горбу,

Чтоб не испытывал судьбу,

Взять утром тёпленьким в постели!»

 

И после непременной бани,

Чист перед Богом и тверёз,

Взял да и умер он всерьёз —

Решительней, чем на экране.

 

Гроб в грунт разрытый опуская

Средь новодевичьих берёз,

Мы выли, друга отпуская

В загул без времени и края…

А рядом куст сирени рос —

Сирень осенняя, нагая…

 

Владимир Высоцкий

 

 

Кто-то плачет всю ночь.
Кто-то плачет у нас за стеною.
Я и рад бы помочь —
Не пошлет тот, кто плачет, за мною.

 

Вот затих. Вот опять.
— Спи,— ты мне говоришь,— показалось.
Надо спать, надо спать.
Если б сердце во тьме не сжималось!

 

Разве плачут в наш век?
Где ты слышал, чтоб кто-нибудь плакал?
Суше не было век.
Под бесслезным мы выросли флагом.

 

Только дети — и те,
Услыхав: «Как не стыдно?» — смолкают.
Так лежим в темноте.
Лишь часы на столе подтекают.

 

Кто-то плачет вблизи.
— Спи,— ты мне говоришь,— я не слышу.
У кого ни спроси —
Это дождь задевает за крышу.

 

Вот затих. Вот опять.
Словно глубже беду свою прячет.
А начну засыпать,
— Подожди,— говоришь,— кто-то плачет!

 

1972

 

 

В темноте у окна,

на краю темноты

полоса полотна

задевает цветы.

И, как моль, из угла

устремляется к ней

взгляд, острей, чем игла,

хлорофилла сильней.

 

Оба вздрогнут – но пусть:

став движеньем одним,

не угроза, а грусть

устремляется к ним,

и от пут забытья

шорох век возвратит:

далеко до шитья

и до роста в кредит.

 

Страсть – всегда впереди,

где пространство мельчит.

Сзади прялкой в груди

Ариадна стучит.

И в дыру от иглы,

притупив острие,

льются речки из мглы,

проглотившей ее.

 

Засвети же свечу

или в лампочке свет.

Темнота по плечу

тем, в ком памяти нет,

кто, к минувшему глух

и к грядущему прост,

устремляет свой дух

в преждевременный рост.

 

Как земля, как вода

под небесною мглой,

в каждом чувстве всегда

сила жизни с иглой.

И, невольным объят

страхом, вздрогнет, как мышь,

тот, в кого ты свой взгляд

из угла устремишь.

 

Засвети же свечу

на краю темноты.

Я увидеть хочу

то, что чувствуешь ты

в этом доме ночном,

где скрывает окно,

словно скатерть с пятном

темноты, полотно.

 

Ставь на скатерть стакан,

чтоб он вдруг не упал,

чтоб сквозь стол-истукан,

словно соль, проступал,

незаметный в окно,

ослепительный Путь –

будто льется вино

и вздымается грудь.

 

Ветер, ветер пришел,

шелестит у окна.

Укрывается ствол

за квадрат полотна.

И трепещут цветы

у него позади

на краю темноты,

словно сердце в груди.

 

Натуральная тьма

наступает опять,

как движенье ума

от метафоры вспять,

и сиянье звезды

на латуни осей

глушит звуки езды

по дистанции всей.

1961.

 

Исторический музей впервые экспонирует коллекцию живописных работ одного из самых известных русских портретистов - Фёдора Степановича Рокотова.

Героини портретов Ф.С. Рокотова стоят перед вечностью, глядятся в неё…

 

Фёдор Рокотов

 

Для художественной манеры Рокотова характерно неприятие всего внешне эффектного. Отсюда такая искренность, одухотворенность и вместе с тем некоторая приглушенность чувств героинь. Женским портерам художника присуще особое обаяние, говорят даже об особом, «рокотовском» типе женской красоты.

Один из самых известных портретов – портрет Струйской.

Александра Петровна Струйская…

 

Фёдор Рокотов. Портрет Струйской.

 

В своем XVIII веке она пленила загадочной внешностью и красотой и  вдохновляла не только художников и поэтов своего времени. Она как будто призвана была быть вечной музой. Спустя два столетия после ее смерти Николай Заболоцкий написал своё знаменитое «Любите живопись, поэты».

 

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза – как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза – как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают,
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Её прекрасные глаза.

 

Николай Заболоцкий,  1953

 

 

Это стихи об удивительном умении художника уловить тонкость и сложность человеческой души, и перенести эти чувства на полотно. 

Костюм и фон едва намечены, они только аккомпанируют лицу, будто возникающему из сумрачного, блёклого фона. Из общего золотистого сияния возникает вполоборота лицо героини. Она обернулась к живописцу, позируя ему естественно, как будто перед зеркалом. Лицо как бы высвечивается на общем фоне полотна. Лишь более холодные цвета выделяют его и светлый ореол вокруг головы. Глаза героини – самые тёмные тона внутри портрета. Они притягивают, манят, завораживают…

В уголках губ затаилась едва заметная полуулыбка – полунамёк. И только чёрный вьющийся локон спокойно ниспадает на правое плечо. Мягкий воздушный мазок, дымчатые тлеющие тона создают впечатление трепетности, загадочности живописного образа, поражающего своей поэтичностью.

Идеалом человеческой красоты для художника являлась красота не внешняя, а внутренняя. В его понимании истинную красоту человеку придает высокая духовность, заключенная в материальной оболочке, которая служит лишь отражением этой внутренней духовности.

 

 

Как богата и разнообразна философская лирика Бориса Пастернака! Как и многие его предшественники, Пастернак постоянно возвращается к теме роли поэта в современном обществе. Правда, в отличие от многих других авторов, Пастернак выводит собственную формулу успешности поэта, которая включает в себя не только поэтический дар и умение рифмовать слова, но и способность тонко чувствовать окружающий мир.

 

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.

Всё время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.

О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.

О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.

Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.

Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.

В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.

Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.

Достигнутого торжества
Игра и мука -
Натянутая тетива
Тугого лука.

 

1956

 

 

В 1956 году Борис Пастернак написал стихотворение «Во всем мне хочется дойти до самой сути…», которое по праву можно считать литературным кредо поэта.

Автору не понаслышке знакомы муки творчества, когда за рифмованными фразами, приятными для слуха скрывается пустота. Чтобы наполнить стихи смыслом, необходимо докопаться до сути вещей, пропустить полученные знания через собственную душу и, в прямом смысле слова, выстрадать свое произведение, отточив в нем каждое слово. Поэтому свои стихи он сравнивает с натянутой тетивой тугого лука, которая может оборваться в любой момент на полуслове только потому, что не хватит сил и умения ее удержать.

                           

 

На картине Татьяны Назаренко «Московский вечер» (1978) изображён типичный концерт-«квартирник» эпохи Брежнева – молодые люди задумчиво музицируют, витают где-то, грезят о возвышенном и рассматривают антикварные журналы. Фоном выступает старая Москва — особняки, соборы и — кремлёвские башни безо всяких звёзд.

 

Татьяна Назаренко. «Московский вечер» (1978).

Мыслимо ли, чтобы советская художница проигнорировала государственный символ? Да. Ибо звёзды запорошены снегом — они есть, но их нет. В комнате — фантастическая гостья — призрак дамы Галантного Века с типичной для 1770-х годов высокой причёской а-ля Мария-Антуанетта.

 

 

Галина Иванкина.

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Давным-давно я прочел два стихотворения Гумилева и Ахматовой – слог один, построение одинаково, год написания совпадает, даже схожи фразы у Гумилёва: «Как ты странно и страшно бледна!», а у Ахматовой: «Отчего ты сегодня бледна?», далее у Гумилёва про вино, а у Ахматовой «напоила его допьяна».

 

Ты совсем, ты совсем снеговая,

Как ты странно и страшно бледна!

Почему ты дрожишь, подавая

Мне стакан золотого вина?

 

Отвернулась печальной и гибкой...

Что я знаю, то знаю давно,

Но я выпью, и выпью с улыбкой

Все налитое ею вино.

 

А потом, когда свечи потушат

И кошмары придут на постель,

Те кошмары, что медленно душат,

Я смертельный почувствую хмель...

 

И приду к ней, скажу: «Дорогая,

Видел я удивительный сон.

Ах, мне снилась равнина без края

И совсем золотой небосклон.

 

Знай, я больше не буду жестоким,

Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,

Я уеду далеким, далеким,

Я не буду печальным и злым.

 

Мне из рая, прохладного рая,

Видны белые отсветы дня...

И мне сладко — не плачь, дорогая,—

Знать, что ты отравила меня».

 

Николай Гумилёв, 1911

 

 

Сжала руки под темной вуалью...

«Отчего ты сегодня бледна?»

- Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

 

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот...

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

 

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

 

Анна Ахматова, 1911

 

Сравните, вероятно, это действительно диалог, вероятно, эти два стихотворения написаны в паре, возможно, один написал, второй подхватил (я склоняюсь к первенству Гумилёва, а Ахматова подхватила). Возможно, Гумилев проверял (тренировал, если хотите) Ахматову в стихосложении.

Как ещё много тайн в той загадочной эпохе, которую мы называем Серебряным веком…

 

М. Кудреватый. «Поэты и судьба», 1990

 

Ты серьезна — не по годам:

Мало прожито. Много боли.

Можно, я тебя не отдам

Никому, заслонив собою?

 

Знаю — песенка не нова,

И с годами все меньше веры:

Ночь темна, и все кошки серы —

Я и сам разлюбил слова.

 

Но прошу тебя: продержись!

Подержись за меня, не падай —

Да какого же черта жизнь,

Если это не будет правдой? 

 

Мы записаны на веку

Друг у друга — не отвертеться:

Я налью тебе кофейку,

Ты — мне жизнью наполнишь сердце…

 

Александр Исаев

 

 

Россия начала XX века, обуреваемая революционными страстями и раздираемая идеологическими и социальными противоречиями, подарила миру Серебряный век — период, когда поэзия была полна эмоций, символов и пророчеств.

Много поэтических звезд сияло на небосводе Серебряного века. Одна из них — Игорь Северянин, сам себя провозгласивший гением и признанный поклонниками «король поэтов». В его биографии не было резких поворотов и судьбоносных переломов. Жизнь Игоря Лотарева, или, как он сам себя называл большую часть творческого периода, Игоря-Северянина можно сравнить с широкой дорогой, по которой поэт шел в поисках собственного стиля, изобретая по пути термины и образы, шокируя неприкрытой эгоистичностью восхищая музыкальностью лирики.

На выступлении в московском Политехническом музее 27 февраля 1918 года Игорь Северянин был избран публикой «Королём поэтов». К великой досаде соперников — В. Маяковского, С. Есенина и К. Бальмонта. Звание короля было присуждено публикой «всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием».

«…В марте 1918 г. в аудитории Политехнического музея меня избрали «Королем поэтов». Маяковский вышел на эстраду: «Долой королей – теперь они не в моде». Мои поклонники протестовали, назревал скандал. Раздраженный, я оттолкнул всех. Маяковский сказал мне:

— Не сердись, я их одернул – не тебя обидел. Не такое время, чтобы игрушками заниматься...» (Игорь Северянин).

 

 

Первое, что вспоминается при упоминании имени этого поэта — знаменитая строчка: «Я – гений Игорь Северянин...»

 

Я, гений Игорь Северянин,

Своей победой упоен:

Я повсеградно оэкранен!

Я повсесердно утвержден!

 

От Баязета к Порт-Артуру

Черту упорную провел.

Я покорил литературу!

Взорлил, гремящий, на престол!..

«Эпилог», 1912

 

Эта строчка «Я гений», воспринятая вне контекста стихотворения и целой книги, ставшая своеобразной визитной карточкой поэта, во многом определила и основной тон отношения широкой публики к Игорю Северянину — этакую ироничную улыбку превосходства. Появился даже термин такой — «северянинщина», как некий апогей самомнения и самовосхваления. Однако в этом ироничном самопризнании поэта — не только хвастовство (которого он отнюдь не был лишён), но и действительно внутреннее ощущение, выраженное им прямо и без обиняков: Северянин знал, что он талантлив и не считал нужным это скрывать.

Николай Гумилёв позже в рецензии на первый сборник Северянина писал, что тот привлёк его своей непосредственностью, тем, что «первым из всех поэтов настоял на праве быть искренним до вульгарности».

 

Мой стих серебряно-брильянтовый

Живителен, как кислород.

«О, гениальный! О, талантливый!» —

Мне возгремит хвалу народ.

И станет пить ликёр гранатовый

За мой ликующий восход.

 

И всё же какая-то полудетская наивность и непосредственность этих стихов оправдывала грех самодовольства и безвкусия. Бриллиантик таланта бросал свой отблеск на дешёвую бижутерию.

 

Диссо

Изыскная, как жительница Вены,

В венгерке дамской, в платье bleugendarme,

Испрыскав на себя флакон вервэны,

Идёт она, – и в ней особый шарм.

К ней цужат золотые караваны

Поклонников с издельями всех фирм...

Лишь донжуаны, чьи карманы рваны,

Берут её глазами из-за ширм...

Изящница, очаровалка, венка,

Пред кем и герцогиня – деревенка,

В ней что-то есть особое совсем!

Изысканка, утонченка, гурманка,

С весталковой душой эротоманка, –

Как у неё выходит: «Жду Вас в семь»...

 

«Сонет XXXI»

 

 

«Романтизм, идеализация, самая прекрасная форма чувственности, сравнимая с рукопожатием — слишком долгим и поцелуем — слишком лёгким, - вот что такое Игорь Северянин», - восторженно писала в своих «Записных книжках» Марина Цветаева. Страсть к изысканности, к роскошным метафорам, все эти его гитаны, грациозы, триолеты — может быть, оттого, что сам он был безнадёжно беден, жил в убогой коммуналке и ему мечталась прекрасная сказка, которая когда-нибудь украсит его жизнь...

 

Странно…

Мы живем, точно в сне неразгаданном,

На одной из удобных планет...

Много есть, чего вовсе не надо нам,

А того, что нам хочется нет.

 

Игорь Северянин, 1909

 

Он как бы компенсировал своими нестерпимо красивыми строчками серость и скуку однообразных будней, щедро угощая публику пряной экзотикой своих поэз с их неизменными графинями, будуарами, коктейлями, файв-о-клоками и прочими атрибутами великосветской жизни, столь соблазнительными для мещанского вкуса.

 

В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом —

Вы такая эстетная, Вы такая изящная...

Но кого же в любовники? и найдется ли пара Вам?

Ножки пледом закутайте дорогим, ягуаровым,

И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом,

Жизнь доверьте Вы мальчику в макинтоше резиновом...

 

 

Ананасно-шампанская публика не воспринимала тонкой иронии этих северянинских строк, иронии изображения этого бензиново-резинового рая, восторженно принимая всё за чистую монету. Северянин потом всю жизнь открещивался от этого «идеала». Он пытается уверить, что он совсем не то, за что себя выдаёт (это роль, маска), — не певец ликёров и кремов де виолетт, а нечто большее.

Конечно, как поэт Северянин — далеко не самый мудрый, не самый глубокий, не самый художественный. Однако не только за это можно любить поэта и получать удовольствие от чтения его стихов. Есть милые вещицы и безделушки, которые созданы для того, чтобы приносить радость, создавать атмосферу праздника, дарить уют и душевный комфорт. Именно такие чувства остаются у нас после поэз Северянина. Возможно, именно этим умением — превращать серое в светлое, тревожное в беспечное, привычное в торжественное — он и нравился всем. Во всяком случае, очень многим. И своим современникам, и ныне живущим.

 

Сверкните, мысли! Рассмейтесь, грёзы!

Пускайся, Муза, в экстазный пляс!

И что нам — призрак! И что — угрозы!

Искусство с нами, и Бог за нас...

 

Нам всегда не хватает праздника, чтобы почувствовать себя в полной мере счастливыми. И потому мы так любим тех, кто дарит его нам — пусть даже одну только его иллюзию.

 

 

По воспоминаниям литератора Вадима Баяна, будучи в гостях у него, Маяковский окунул кусок ананаса в шампанское, съел и посоветовал сделать то же сидевшему рядом Северянину. Тот сразу же сочинил первую строфу будущего стихотворения.

Критик Н. Боровская написала об этом произведении:

«В нервном ритме стихотворения — ритм начала века. «Ананасы в шампанском» — ведь это символ времени, его неожиданность и острота, его открытия, его извивы и изыски, эксцентрическое соединение прежде несовместимого. Как сжато, как ярко и выразительно — гениально!»

 

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро!

Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

 

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

 

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грезофарс...

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!

«Увертюра», 1915, Петроград.

 

Один из планов стихотворения — тонкая, едва уловимая ирония, и читателями, не способными эту иронию уловить, оно нередко воспринималось, как глупая и претенциозная безвкусица. Так, критик В. П. Кошелев писал: «Прочитал я эту «Увертюру» и снисходительно пожал плечами. Глупость и претенциозность страшная… Но что-то во мне, наверное, осталось. И нет-нет, да приходила в голову совсем непоэтическая мысль: а неужели «ананасы в шампанском» — это действительно так вкусно? Проверить это было несложно.., но я все как-то не решался. Боялся разочароваться, боялся перевести поэзию в быт… Потом попробовал — в стихотворении гораздо «вкуснее»…

Фраза «Ананасы в шампанском» стала символом обывательской мечты о богемной, «красивой жизни»: «…это было уже пределом мечтаний и воплощением грёз; это уже пахло мороженым из сирени и ананасами в шампанском…» — Л. Успенский. «Записки старого петербуржца».

Существует распространённое мнение, что Владимир Маяковский написал своё знаменитое двустишие, вошедшее в поэму «Владимир Ильич Ленин»:

«Ешь ананасы,

                    рябчиков жуй,

день твой последний

                    приходит, буржуй»,

имея в виду именно стихотворение Северянина.

Фраза «Ананасы в шампанском», как и всё стихотворение, связано в массовом сознании с образом Северянина, рисуя его утончённым, манерным эстетом, что иногда входило в резкий диссонанс с действительностью. Так, поэт Павел Антокольский рассказывал, что в юности был потрясён, когда Северянин в его присутствии заказал в ресторане не воспетые им «ананасы в шампанском», а штоф водки и солёный огурец.

 

На острове моих воспоминаний

Есть серый дом. В окне цветы герани,

ведут три каменных ступени на крыльцо.

В тяжелой двери медное кольцо.

Над дверью барельеф – меч и головка лани,

а рядом шнур, ведущий к фонарю.

На острове моих воспоминаний.

я никогда ту дверь не отворю!..

 

Надежда Тэффи (Надежда Александровна Лохвицкая), 1938

 

Горгоц Андрей Владимирович. Владимир Высоцкий.

 

Ефанов Валерий Александрович. Высоцкий. 2000 г.

 

Иванов Владимир. Владимир Высоцкий. 1988 г.

 

Колесников Сергей Владимирович. Струны. 2016 г.

 

Ланин Август Васильевич. На краю. Памяти Высоцкого. 1983 г.

 

Назаренко Сергей Владимирович. В.С.Высоцкий. 2008 г.

 

Назаренко Сергей Владимирович. Дворовая песня. 2007 г.

 

Назаренко Сергей Владимирович. Уголовный кодекс. 2007 г.

 

Орехов Борис Николаевич. Портрет Владимира Высоцкого.

 

Рыбина-Егорова Алена. Владимир Высоцкий. 2012 г.

 

Сергеев Андрей Николаевич. Бард (В.С.Высоцкий). 1988 г.

 

Сиденко Сергей Александрович. В.С. Высоцкий. 2012 г.

 

Сиденко Сергей Александрович. В.С. Высоцкий. 2014 г.

 

Сиденко Сергей Александрович. В.С. Высоцкий. 2017 г.

 

Сиденко Сергей Александрович. Высоцкий. 2007 г.

 

Утина Галина. Портрет Владимира Высоцкого.

 

Чаусовский Михаил Алексеевич. Владимир Высоцкий.