Не принимай во мне участья
И не обманывай жильем,
Поскольку улица, отчасти,
Одна – спасение мое.

Я разучил ее теченье,
Одолевая, обомлел,
Возможно, лучшего леченья
И не бывает на земле.

Пустые улицы раскручивал
Один или рука в руке,
Но ничего не помню лучшего
Ночного выхода к реке.

Когда в заброшенном проезде
Открылись вместо тупика
Большие зимние созвездья
И незамерзшая река.

Все было празднично и тихо
И в небесах, и на воде.
Я днем искал подобный выход,
И не нашел его нигде.

 

Геннадий Шпаликов

 

 

Бывало, спит у ног собака,
костер занявшийся гудит,
и женщина из полумрака
глазами зыбкими глядит.

 

Потом под пихтою приляжет
на куртку рыжую мою
и мне,
задумчивая,
скажет:
"А ну-ка, спой!.."-
и я пою.

 

Лежит, отдавшаяся песням,
и подпевает про себя,
рукой с латышским светлым перстнем
цветок алтайский теребя.

 

Мы были рядом в том походе.
Все говорили, что она
и рассудительная вроде,
а вот в мальчишку влюблена.

 

От шуток едких и топорных
я замыкался и молчал,
когда лысеющий топограф
меня лениво поучал:

 

"Таких встречаешь, брат, не часто.
В тайге все проще, чем в Москве.
Да ты не думай, что начальство!
Такая ж баба, как и все..."

 

А я был тихий и серьезный
и в ночи длинные свои
мечтал о пламенной и грозной,
о замечательной любви.

 

Но как-то вынес одеяло
и лег в саду,
а у плетня
она с подругою стояла
и говорила про меня.

 

К плетню растерянно приникший,
я услыхал в тени ветвей,
что с нецелованным парнишкой
занятно баловаться ей...

 

Побрел я берегом туманным,
побрел один в ночную тьму,
и все казалось мне обманным,
и я не верил ничему.

 

Ни песням девичьим в долине,
ни воркованию ручья...
Я лег ничком в густой полыни,
и горько-горько плакал я.

 

Но как мое,
мое владенье,
в текучих отблесках огня
всходило смутное виденье
и наплывало на меня.

 

Я видел -
спит у ног собака,
костер занявшийся гудит,
и женщина
из полумрака
глазами зыбкими глядит.

 

1955

 

 

Снова осень проходит скверами,
Клены старые золотя,
Снова мне, ни во что не веруя,
По чужим проходить путям.

Снова мне, закусивши губы,
Без надежды чего-то ждать,
Притворяться веселым и грубым,
Плакать, биться и тосковать.

И опять, устав от тревоги,
Улыбаясь покорно: «Пусть»,
Принимать за свое дороги,
Тишь, туманы, тоску и грусть.

И опять, затворяя двери,
Понимая, что это ложь,
Хоть немножко,
Хоть капельку верить
В то, что где-нибудь ты живешь.

 

Павел Коган, 1936

 

 

 

В конце весны 1917 г. прапорщик Гумилев покидает Петроград, направляясь в зарубежную командировку. Место службы – Париж, военный комиссариат русских войск во Франции. Начало нового периода жизни ознаменовалось знакомством с Еленой Дюбуше. Вдохновение, порожденное чувством неразделенной любви к «девушке с огромными глазами», стало причиной появления лирического цикла, в котором насчитывается более трех десятков стихотворений.

Стихотворение  «Еще не раз Вы вспомните меня…» создано летом 1917 г. – в период, когда появилось большинство поэтических текстов, посвященных Елене, светлой Синей звезде.

 

Еще не раз Вы вспомните меня
И весь мой мир, волнующий и странный,
Нелепый мир из песен и огня,
Но меж других единый необманный.

 

Он мог стать Вашим тоже, и не стал,
Его Вам было мало или много,
Должно быть, плохо я стихи писал
И Вас неправедно просил у Бога.

 

Но каждый раз Вы склонитесь без сил
И скажете: «Я вспоминать не смею,
Ведь мир иной меня обворожил
Простой и грубой прелестью своею».

 

июль 1917 г.

 

 

Гумилёв рассказывает о своем идеале, не жалея эпитетов для его характеристики: «волнующий», наполненный музыкой и огнем эмоций. Воображаемое пространство может показаться вычурным, «нелепым», но всегда остается искренним, «единым необманным». Эта особенность составляет преимущество придуманного света. Интересно, что поэт считает фантастический мир, противопоставленный серому быту, правдивым и настоящим.

Хотя любовь осталась безответной, в памяти героини живы впечатления о «простой и грубой» притягательности мира поэтической фантазии. В ответе девушки, звучащем в финале, говорится о двойственности чувств, вызванных воспоминаниями о «волнующем мире». Его красота одновременно привлекает и страшит, очаровывает и тревожит.

 

Горящей осени упорство!

Сжигая рощи за собой,

она ведет единоборство,

хотя проигрывает бой.

 

Идет бесшумный поединок,

но в нем схлестнулись, не шутя,

тугие нити паутинок

с тугими каплями дождя.

 

И ветер, в этой потасовке

с утра осинник всполошив,

швыряет листья, как листовки, –

сдавайся, мол, покуда жив.

 

И сдачи первая примета –

белесый иней на лугу.

Ах, птицы, ваша песня спета,

и я помочь вам не могу.. .

 

Таков пейзаж. И если даже

его озвучить вы могли б –

чего-то главного в пейзаже

недостает, и он погиб.

 

И все не то, все не годится –

и эта синь, и эта даль,

и даже птица, ибо птица –

второстепенная деталь.

 

Но, как бы радуясь заминке,

пока я с вами говорю,

проходит женщина в косынке

по золотому сентябрю.

 

Она высматривает грузди,

она выслушивает тишь,

и отраженья этой грусти

в ее глазах не разглядишь.

 

Она в бору, как в заселенном

во всю длину и глубину

прозрачном озере зелёном,

где тропка стелется по дну,

 

где, издалёка залетая,

лучи скользят наискосок

и, словно рыбка золотая,

летит березовый листок...

 

Опять по листьям застучало,

но так же медленна, тиха,

она идет,

     и здесь начало

картины, музыки, стиха.

 

А предыдущая страница,

где разноцветье по лесам, –

затем, чтоб было с чем сравниться

ее губам,

ее глазам.

 

  «Пейзаж»

 

 

 

То сожмет под сердцем, то отпустит,
Скрипнет  прелый сук под сапогом.
Лес наполнен светлой тихой грустью,
Пахнет можжевельником и груздем
И тревожным, влажным холодком.

Я листаю памяти картинки,
Крутится забытое кино,
Но следы на узенькой  тропинке
Через ветхий мостик по  ложбинке
В сказку не зовут уже давно.

То ли дождь вчерашний, то ли росы
На осинах  бисером висят.
И со мной под ручку бродит Осень
И твердит, что ей всего лишь восемь,
А не далеко за пятьдесят.

Я ей не перечу. Словно инок,
Поклонюсь, души не бередя.
И рукой листок опавший сдвину
И коснусь, очистив от хвоинок,
Краешка  холодного  груздя.

 

Андрей Данилов, «Осенние картинки»

 

 

Стихотворение «Приморский сонет», написанное летом 1958 года почти семидесятилетней поэтессой, - шедевр поздней лирики Ахматовой. Создавалось оно в поселке Комарово. Там Анна Андреевна жила в маленьком доме, который сама называла «Будкой». Выделил его Литфонд. Нередко к поэтессе приезжали гости, в их числе – Иосиф Бродский, Фаина Раневская, Дмитрий Лихачев, Евгений Рейн, Лидия Чуковская. Именно в Комарово Ахматову и похоронили, хотя скончалась она в подмосковном санатории.

 

Здесь все меня переживет,
Всё, даже ветхие скворешни
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет.

 

И голос вечности зовет
С неодолимостью нездешней,
И над цветущею черешней
Сиянье легкий месяц льет.

 

И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу куда…

 

Там средь стволов еще светлее,
И все похоже на аллею
У царскосельского пруда.

 

1958 г., Комарово.

 

 

Ключевая тема стихотворения – смерть, но напрямую о ней не говорится. Тем не менее, произведение лишено трагической окраски. В нем нет страха перед неотвратимым концом, надежд на обретение покоя и счастья в загробной жизни, стремления отдалить или приблизить гибель. Смерть в стихотворении заменена вечностью, голос которой зовет поэтессу с «неодолимостью нездешней». Перед ее лицом все отходит на второй план – и трагедия физической кончины, и ужасы человеческого существования.

«Дорога не скажу куда», упомянутая в финале произведения, – последний путь, который суждено пройти каждому человеку. В «Приморском сонете» он сравнивается с аллеей у царскосельского пруда. Образ этот возникает не случайно. Царское Село для Ахматовой – место, с которым неразрывно связаны детские воспоминания. По тропкам петербургского пригорода делала будущая поэтесса первые шаги. Вполне естественно, что на пороге смерти ей видятся именно царскосельские аллеи. С их помощью словно перекидывается мостик от прошлого к грядущему, от самого начала жизни к ее завершению. И благодаря им совсем не страшит путь в вечность.

 

 

За два года, которые Марина Цветаева прожила в СССР после возвращения из эмиграции в 1939 году, она формально не подвергалась преследованиям за литературную деятельность. Ее просто не стали печатать. Единственная попытка Цветаевой издать сборник стихов была пресечена внутренней рецензией Гослитиздата. Ей не позволили быть даже литературным поденщиком: предоставленная вначале возможность делать переводы была быстро отнята. Безработица и изоляция довели ее до отчаяния, нищеты, а в конечном итоге — до самоубийства.

 

Из письма Марины Цветаевой Лаврентию Берии

23 декабря 1939 года

<...> 27-го августа — арест дочери. <...>
А вслед за дочерью арестовали — 10-го Октября 1939 г., ровно два года после его отъезда в Союз, день в день,— и моего мужа, совершенно больного и истерзанного ее бедой. <...>
После ареста мужа я осталась совсем без средств. Писатели устраивают мне ряд переводов с грузинского, французского и немецкого языков. <...>
 

Из дневника Георгия Эфрона

27 августа 1940 года

Сегодня — наихудший день моей жизни — и годовщина Алиного ареста. Я зол, как чорт. Мне это положение ужасно надоело. Я не вижу исхода. <...> Мы написали телеграмму в Кремль, Сталину: «Помогите мне, я в отчаянном положении. Писательница Марина Цветаева». Я отправил тотчас же по почте. <...> Мы все сделали, что могли. Я уверен, что дело с телеграммой удастся. Говорят, что Сталин уже предоставлял комнаты и помогал много раз людям, которые к нему обращались. Увидим. Я на него очень надеюсь. <...> Наверное, когда Сталин получит телеграмму, то он вызовет или Фадеева, или Павленко и расспросит их о матери.

 

Георгий Сергеевич Эфрон (Мур), сын М. Цветаевой

 

Из письма Марины Цветаевой Вере Меркурьевой

31 августа 1940 года

Моя жизнь очень плохая. Моя нежизнь. <...> Обратилась к заместителю Фадеева — Павленко — очаровательный человек, вполне сочувствует, но дать ничего не может, у писателей в Москве нет ни метра, и я ему верю. <...> Обратилась в Литфонд, обещали помочь мне приискать комнату, но предупредили, что «писательнице с сыном» каждый сдающий предпочтет одинокого мужчину без готовки, стирки и т. д.— Где мне тягаться с одиноким мужчиной!
Словом, Москва меня не вмещает.
 

Из записной книжки Марины Цветаевой

Сентябрь 1940 года

О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь — всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы — если это голова — так преданно мне служившая в тетради и так убивающая меня — в жизни. Никто не видит — не знает,— что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но его нет, п. ч. везде электричество. Никаких «люстр»... Я год примеряю — смерть. Все — уродливо и — страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу — умереть, я хочу — не быть. Вздор. Пока я нужна... Но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!
Доживать — дожевывать
Горькую полынь —
Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено.
 

Из отзыва К. Зелинского на сборник стихов Марины Цветаевой, предложенный к публикации в Гослитиздате

19 ноября 1940 г.

... Из всего сказанного ясно, что в данном своем виде книга М. Цветаевой не может быть издана Гослитиздатом. Все в ней (тон, словарь, круг интересов) чуждо нам и идет вразрез направлению советской поэзии как поэзии социалистического реализма. Из всей книги едва ли можно отобрать 5-6 стихотворений, достойных быть демонстрированными нашему читателю. И, если издавать Цветаеву, то отбор стихов из всего написанного ею, вероятно, не должен быть поручаем автору. Худшей услугой ему было бы издание именно этой книги.
 

Запись Марины Цветаевой на машинописи не принятого к печати сборника стихов

1940 год

P.S. Человек, смогший аттестовать такие стихи как формализм,— просто бессовестный. Это я говорю из будущего.
 

Из черновой тетради Марины Цветаевой

26 декабря 1940 года

Но — как жить? Ведь я живу очередным переводом, вся, с Муром, с метро, с ежедневными хлебом и маслом. Я уже третий, нет — четвертый день ничего не покупаю,— едим запасы (ибо я — умница). Но — папиросы? И, вообще, — что это такое? В трудовой стране — с таким тружеником как я! ...Пришла домой и плакала, а Мур ругался — на меня: я, де, не умею устраиваться и так далее...— словом обычная мужская справедливость: отместка за неудачу, нарушенный покой,— отместка потерпевшему.
<...> Одну секунду, в редакции, я чуть было — на самом краю! — не сказала, верней не произнесла уже говоримого: — Мне в пятницу нечего нести своим в тюрьму. Мне не дают заработать своим на тюрьму! Еле остановила. А когда-нибудь — не остановлю. Так еще, то есть таких пустых рук, ни разу не было, за все сроки 10-го и 27-го, всегда — было, а тут — пустые ладони.
 

Из черновика письма Марины Цветаевой Александру Фадееву

Не ранее 20 декабря 1940 года

Повторяю обе просьбы: спасти [мой архив и по возможности мой багаж] в первую голову — мой архив. Мое второе дело, связанное с первым,— моя литературная работа. Когда узнают, что у меня есть множество переводов Пушкина на французский <...> мне говорят: Предложите в Интернациональную литературу, это ее очень заинтересует — а что мне предложить? Восстановить из памяти все — невозможно.
То же со стихами, из которых, несомненно, многое бы подошло для печати. Без архива я человек — без рук и без голоса.

 

Александр Фадеев

 

Из письма Александра Фадеева Марине Цветаевой

17 января 1941 года

Товарищ Цветаева!
В отношении Ваших архивов я постараюсь что-нибудь узнать, хотя это не так легко, принимая во внимание все обстоятельства дела. Во всяком случае, постараюсь что-нибудь сделать. Но достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади. И мы годами не можем им достать ни одного метра.
 

Из письма Марины Цветаевой Т. Имамутдинову

Около 18 августа 1941 года

Вам пишет писательница-переводчица Марина Цветаева. Я эвакуировалась с эшелоном Литфонда в город Елабугу на Каме. У меня к Вам есть письмо от и. о. директора Гослитиздата Чагина, в котором он просит принять деятельное участие в моем устройстве и использовать меня в качестве переводчика. Я не надеюсь на устройство в Елабуге, потому что кроме моей литературной профессии у меня нет никакой. <...> Очень и очень прошу Вас и через Вас Союз писателей сделать все возможное для моего устройства и работы в Казани. Со мной едет мой 16-летний сын. Надеюсь, что смогу быть очень полезной, как поэтическая переводчица.
 

Записка Марины Цветаевой в Совет Литфонда

26 августа 1941 года

В Совет Литфонда.
Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда.
М. Цветаева

 

 

Из дневника Георгия Эфрона

30 августа 1941 года

Мое пребывание в Елабуге кажется мне нереальным, настоящим кошмаром. Главное — все время меняющиеся решения матери, это ужасно. И все-таки я надеюсь добиться школы. Стоит ли этого добиваться? По-моему, стоит.
 

Предсмертная записка Марины Цветаевой Георгию Эфрону

31 августа 1941 года

Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик.
 

Из письма Бориса Пастернака Зинаиде Пастернак

10 сентября 1941 года

Вчера ночью Федин сказал мне, будто с собой покончила Марина. Я не хочу верить этому. Она где-то поблизости от вас, в Чистополе или Елабуге. Узнай, пожалуйста, и напиши мне (телеграммы идут дольше писем). Если это правда, то какой же это ужас! Позаботься тогда о ее мальчике, узнай, где он и что с ним. Какая вина на мне, если это так! Вот и говори после этого о «посторонних» заботах! Это никогда не простится мне. Последний год я перестал интересоваться ей. Она была на очень высоком счету в интеллигентном обществе и среди понимающих, входила в моду <...>. Так как стало очень лестно числиться ее лучшим другом, и по многим другим причинам, я отошел от нее и не навязывался ей, а в последний год как бы и совсем забыл. И вот тебе! Как это страшно.

 

http://izbrannoe.com

 

За этот ад,

За этот бред,

Пошли мне сад

На старость лет.

 

На старость лет,

На старость бед:

Рабочих — лет,

Горбатых — лет…

 

На старость лет

Собачьих — клад:

Горячих лет —

Прохладный сад…

 

Для беглеца

Мне сад пошли:

Без ни-лица,

Без ни-души!

 

Сад: ни шажка!

Сад: ни глазка!

Сад: ни смешка!

Сад: ни свистка!

 

Без ни-ушка

Мне сад пошли:

Без ни-душка!

Без ни-души!

 

Скажи: довольно муки — на

Сад — одинокий, как сама.

(Но около и Сам не стань!)

— Сад, одинокий, как ты Сам.

 

Такой мне сад на старость лет…

— Тот сад? А может быть — тот свет? —

На старость лет моих пошли —

На отпущение души.

 

Марина Цветаева, «Сад», 1 сентября 1934

 

 

Живых все меньше в телефонной книжке,
Звенит в ушах смертельная коса,
Стучат все чаще гробовые крышки,
Чужие отвечают голоса.

Но цифр этих я стирать не буду
И рамкой никогда не обведу.
Я всех найду, я всем звонить им буду,
Где б не были они – в раю или в аду.

Пока трепались и беспечно жили,
Кончались денно-нощные витки.
Теперь о том, что недоговорили,
Звучат, как многоточие, гудки.

 

Валентин Гафт

 

 

Когда уходить надо срочно,

Меня что-то тянет вперёд.

В автобус сажусь полуночный,

Всё делаю наоборот.

 

Меня будто тянут к расплате,

На казнь в темноту увозя.

Всё небо, как чёрное платье,

Дорогу увидеть нельзя.

 

И ты, ничего не прощая,

Под ливнем по лужам бредёшь.

Любимая, я обещаю,

Что я прекращу этот дождь.

 

Но только бы не задохнуться.

Последний крутой поворот.

Ведь я ухожу, чтоб вернуться,

Всё делаю наоборот.

 

Вернусь, обниму осторожно,

Теряя тебя навсегда.

Но вечно любить невозможно,

На время — не стоит труда.

 

С лица выпью слёзы живые,

И, молча, уйду, не спеша.

И вижу глазища шальные,

И слышу, как стонет душа.

 

Нежнее нежного лёгкость твоя – осень...

Борис Пастернак

 

Мы всего лишь опавшие листья
В отражении сентября…
Зажигает рябина кисти,
Отцветает вдали заря.

За туманами невозвратны
Уходящие поезда,
И без имени, и без даты
Остывает в реке звезда.

Нарисованное пространство
В сероватой вуали сна…
Пьёт осеннее постоянство
Опрокинутая тишина.

 Татьяна Мусатова, «Осень», 22.09.2016 г.

 

 

31 августа 1922 года в «Правде» было опубликовано сообщение о «Философском пароходе» - высылке за границу более 160 оппозиционных представителей интеллигенции, включая философов Николая Бердяева, Ивана Ильина, Сергея Трубецкого, Сергея Булгакова...

 

Это стало теперь легендою, –
Год далекий двадцать второй,
Уплывает интеллигенция,
Покидая советский строй.
Уезжают бердяевы, лосевы,
Бесполезные для страны:
Ни историки, ни философы
Революции не нужны.

Этой дальней командировкою
Заменяют им полный срок.
Над распахнутой мышеловкою
Пароходный кричит гудок.
Им даруется индульгенция.
Пролетарской страны позор,
Уплывает интеллигенция,
Изгоняется за бугор.

Не ежовы их ждут и берии,
Не расстрелы и не ГУЛАГ, –
Их, покуда живых, империя
Под чужой выпускает флаг.
То ли в Англию, то ли в Грецию,
Над пожитками хлопоча,
Уплывает интеллигенция,
С изволения Ильича.

Ну, а если кто опрометчиво
Не покинет свои дома,
Тем другие пути намечены, –
Беломорье и Колыма.
Чем возиться с литературою,
Было б проще пустить в расход.
Провожают чекисты хмурые
Отплывающий пароход.

Огареву вослед и Герцену,
На изгнанье обречена,
Уплывает интеллигенция,
Не заплачет по ней страна.
Скоро здесь, кроме мелкой сволочи,
Не останется ни души.
Помаши им вдогонку, Вовочка,
Обязательно помаши.

 

Александр Городницкий, «Последний пароход».

Музыка Алексея Черемисова.

 

 

 

 

http://izbrannoe.com

 

Где твоя волна гремучая,

Душный, черный морской прибой,

Ты, крылатая, звезда падучая,

Что ты сделала с собой?

 

Как светилась ты, милостивица,

Все раздаривая на пути.

Встать бы, крикнуть бы, воспротивиться,

Подхватить бы да унести —

 

Не удержишь — и поздно каяться:

Задыхаясь, идешь ко дну.

Так жемчужина опускается

В заповедную глубину.
 

Арсений Тарковский, «Памяти Марины Цветаевой», сентябрь 1941

 

Александр Выгалов. Безмерность. Марина Цветаева. 2008 г.

Когда в елабужской глуши,

В ее безмолвии обидном,

На тонком пульсе нитевидном

Повисла пуговка души,

Лишь сучий вой по пустырям

Перемежался плачем птичьим,

А мир кичился безразличьем

И был воинственно упрям…

Господь ладонью по ночам

Вслепую проводил по лицам

И не спускал самоубийцам

То, что прощал их палачам.

Зачтет ли он свечу в горсти,

Молитву с каплей стеарина?

Мой Бог, ее зовут Марина,

Прости, бессмертную, прости.

31 августа 2012, Игорь Царев

 

Афонская Виктория Николаевна. Портрет Марины Цветаевой.

 

По Оке гуляет ветер,

Солнце село за Окою.

Никому на этом свете

Нет ни счастья, ни покоя.

 

Бъется колокол старинный

На околице Тарусы.

А на шее у Марины

То ли камни, то ли бусы.

 

Вдоль Оки гуляют кони.

Волны катятся лазурно.

У Марины на ладони

Крест на линии Сатурна.

 

И любила, и любили,

Замирали над строкою.

Только не остановили

У обрыва над рекою.

 

Опоздали на смотрины,

И ко гробу опоздали.

А под камнем у Марины

Сон исполненный печали.

 

Только птицы пролетают

У нее над головою.

Только строчки прорастают

Меж цветами и травою.

 

Никого на целом свете -

А ни пеших и ни пьяных.

И гуляют кони эти.

Под надрывы фортепьяно.

 

Вьются волосы - колечки,

А на платье пелерина.

Видишь, там, на том крылечке,

Дети - Ася и Марина.

 

По Оке гуляет ветер

Солнце село за Окою.

Никому на этом свете

Нет ни счастья, ни покоя.

 

Зоя Ященко

 

Егуткин Аркадий Ефимович. Портрет М.И. Цветаевой из цикла Поэты России. 2000 г.

 

Вот я вижу тебя сквозь очередь,

Где в былое пятятся годы,

Соименница дерзкой дочери

Сандомирского воеводы.

 

Как привыкла ты, пообедали

В метростроевской мы обжорке,

На закате зимнем проведали

Те, что помнила ты, задворки.

 

Вот любуемся мы домишками

И церквами Замоскворечья,

На тебе, как на князе Мышкине,

Тонкий плащ топорщил оплечья.

 

О декабрьской забыв суровости,

Мне своим говорком московским

Сообщала старые новости

О Бальмонте, о Мережковском.

 

Притворились, что не заметили,

Как над нами кружится стужа.

Где присяжные? Где свидетели?

Где Париж? Где погибель мужа?

 

А порой от намека слабого

Поднималась надменно бровка…

Далека, далека Елабуга

И татарская та веревка.

 

 Семен Липкин, «Зимний закат», 1984

 

Лисенкова-Ханемайер Аида. Портрет М.И. Цветаевой. 2005 г.

 

Была б жива Цветаева,

пошел бы в ноги кланяться,

пускай она седая

и в самом старом платьице.

С собой взял водку белую

и пару вкусных шницелей,

присел бы зорким беркутом –

знакомиться?! мириться ли?!

Пускай была бы грустная,

а скатерть даже грязная,

но только б слышать с уст ее

то – розовое, разное.

Но только б видеть глаз ее

фиалковые тени

и чудо челки ласковой,

и чокнуться в колени.

Жила на свете меточка

курсисточкой красивой,

в бумажном платье девочка

петлю с собой носила.

Писала свитки целые,

курила трубку черную,

любила спать за церковью,

ходить в пацанских чеботах.

И доигралась, алая,

и потеряла голову,

одно лишь слово балуя,

ты засыпала голая.

Один лишь стол в любовниках,

одна лишь ночь в избранницах.

Ах, от тебя садовнику

навеки не избавиться!

Небесному – небесное,

земному лишь земное,

и ты летишь над бездною

счастливейшей звездою.

Все поняла – отвергнула,

поцеловала – ахнула,

ну, а теперь ответа жди

от золотого ангела.

Пусть сыну честь – гранатою,

а мужу слава – пулей,

зато тебя с солдатами

одели и обули.

Ни милости, ни благости –

божественная ягода,

ты удавилась в августе

над табуреткой Дьявола.

И ничего не вспомнила,

перекрестилась толечко.

Налей стаканы полные,

заешь все лунной корочкой.

Здоровье пью рабы твоей,

заложницы у вечности,

над тайнами разрытыми

страстями подвенечными.

Какое это яблоко

по счету, своевольное?

Промокшая Елабуга,

печаль моя запойная.

Была б жива Цветаева,

пришел бы в ноги кланяться,

за то, что не святая,

а лишь Страстная Пятница.

И грустная, и грешная,

и горькая, и сладкая,

сестрица моя нежная,

сестрица моя славная.

Дай Бог в аду не горбиться,

седые патлы путая,

алиновая горлица,

серебряного утра!..

 

Леонид Губанов

 

 

 

Пора снимать янтарь,

Пора менять словарь,

Пора гасить фонарь

Наддверный...

Марина Цветаева, февраль, 1941

 

31 августа 1941 года в сенях деревенской избы в Елабуге на крюке для рыбацких снастей повесилась великая русская поэтесса Марина Цветаева. Через два дня ее похоронили на местном Петропавловском кладбище.

При ней были найдены три предсмертных письма:

сыну, поэту Николаю Асееву и эвакуированным.

7 июля её сын Георгий Эфрон был смертельно ранен в бою под деревней Друйка. Могила Мура неизвестна, так же, как и не установлена могила его матери.

 

Рябину

Рубили

Зорькою.

Рябина –

Судьбина

Горькая.

Рябина –

Седыми

Спусками.

Рябина!

Судьбина

Русская.

 

Марина Цветаева, 1934

 

 

В 1990 году по благословению Патриарха Московского и всея Руси Алексия II на месте предполагаемого захоронения Марины Ивановны и в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот отслужили панихиду.

Где грань между Гениальностью и Болезнью?

 

"Я стол накрыл на шестерых..."

Арсений Тарковский

 

Всё повторяю первый стих

И всё переправляю слово:

- "Я стол накрыл на шестерых"...

Ты одного забыл - седьмого.

 

Невесело вам вшестером.

На лицах - дождевые струи...

Как мог ты за таким столом

Седьмого позабыть - седьмую...

 

Невесело твоим гостям,

Бездействует графин хрустальный.

Печально - им, печален - сам,

Непозванная - всех печальней.

 

Невесело и несветло.

Ах! не едите и не пьете.

- Как мог ты позабыть число?

Как мог ты ошибиться в счете?

 

Как мог, как смел ты не понять,

Что шестеро (два брата, третий -

Ты сам - с женой, отец и мать)

Есть семеро - раз я на свете!

 

Ты стол накрыл на шестерых,

Но шестерыми мир не вымер.

Чем пугалом среди живых -

Быть призраком хочу - с твоими,

 

(Своими)...

Робкая как вор,

О - ни души не задевая! -

За непоставленный прибор

Сажусь незваная, седьмая.

 

Раз! - опрокинула стакан!

И всё. что жаждало пролиться, -

Вся соль из глаз, вся кровь из ран -

Со скатерти - на половицы.

 

И - гроба нет! Разлуки - нет!

Стол расколдован, дом разбужен.

Как смерть - на свадебный обед,

Я - жизнь, пришедшая на ужин.

 

...Никто: не брат. не сын, не муж,

Не друг - и всё же укоряю:

- Ты, стол накрывший на шесть - душ,

Меня не посадивший - с краю.

Марина Цветаева, 6 марта 1941

 

 

Стихотворение «Воспоминание» было написано Пушкиным в 1828 г. под влиянием петербургских белых ночей. Устав от светских развлечений, ощущая наступление периода реакции после подавления восстания декабристов, великий поэт часто задумывался над смыслом собственной жизни. В этот период он испытывал духовный кризис, выразившийся в печальных и грустных строках стихотворения.

 

Когда для смертного умолкнет шумный день,
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.

 

А.С. Пушкин, «Воспоминание», 1828.

 

 

Первоначально Пушкин планировал назвать произведение «Бессоница» или «Бдение». Окончательный вариант для публикации получился вдвое короче, чем в рукописи.

Пушкин вычеркнул вторую половину стихотворения. Можно только догадываться о причинах такого решения. Возможно, он хотел придать произведению более цельную и сжатую форму. Фраза «строк печальных не смываю» уже подводит окончательный итог безрадостным воспоминаниям.

Многие критики и почитатели таланта поэта считали, что неопубликованная часть нисколько не уступает первой по эмоциональности и искренности чувств. Но решение автора невозможно оспорить, поэтому «Воспоминание» обычно печатается в своем укороченном варианте.

 

Самым замечательным и драгоценным среди русских художников, внесших в черствый реализм живительный дух поэзии, является безвременно умерший Левитан.

 

 

Появление в 1891 году его «Тихой обители» произвело удивительно яркое впечатление. Казалось, точно сняли ставни с окон, точно раскрыли их настежь, и струя свежего, душистого воздуха хлынула в спертое выставочное зало, где так гадко пахло от чрезмерного количества тулупов и смазных сапог.

 

Тихая обитель. 1890.

 

Что могло быть проще этой картины? Летнее утро. Студеная полная река плавно огибает лесистый мысок. Через нее перекинут жиденький мост на жердочках. Из-за берез противоположного берега алеют в холодных, розовых лучах, на совершенно светлом небе, купола и колокольня небольшого монастыря. Мотив поэтичный, милый, изящный, но, в сущности, избитый. Мало ли было написано и раньше монастырей при розовом утреннем или вечернем освещении? Мало ли прозрачных речек, березовых рощиц? Однако ясно было, что здесь Левитан сказал новое слово, запел новую чудную песнь, и эта песнь о давно знакомых вещах так по-новому очаровывала, что самые вещи казались невиданными, только что открытыми. Они прямо поражали своей нетронутой, свежей поэзией. И сразу стало ясно еще и то, что здесь не случайно удавшийся «этюдик», но картина мастера и что отныне этот мастер должен быть одним из первых среди всех. В чем же был секрет прелести этой скромной картинки, и откуда могло взяться убеждение в великом значении ее автора.

 

Вечер после дождя. 1879.

 

Ответить на этот вопрос трудно, так как высшее искусство не поддается определению словами. Оно остается тайной, звуком того колокола в андерсеновской сказке, благовест которого доносится из ближайшего леса, но найти который не дано благоразумным исканиям филистеров. Да и вся поэзия Левитана, в чем, в сущности, она заключается? Повседневные, почти убогие жалкие темы; большая дорога, лесок, весна, талый снег – разве не писалось все это и до него, не будет ли писаться до бесконечности, до полного пресыщения? Мало ли у нас было правдивых художников за последние 20 лет, мало ли непосредственных этюдов? Однако расстояние между Левитаном и другими огромное – целая незаполнимая пропасть. Левитан – истина, то, что именно нужно, то, что именно любишь, то, что дороже всего на свете. А все другие только подделывались под истину или оставались в пределах дилетантизма, любительства...

 

Дорога в лесу. 1881.

 

И другие так же любили русскую природу, как Левитан ее любил. Кто не умилялся клейкими весенними листочками, запахом земли, сухих листьев, также и чудным запахом снега; кто не наслаждался, ступая по сырой, напитанной влагой весенней черной земле, глядя на сонливое покачивание березовых макушек или на яркий закат над рекой; кто не блаженствовал, лежа в траве или получая в жаркий, душный день первые крупные капли дождя от сизой грозовой тучи?

 

Осиновая рощица. Серый день. 1884

 

Вся эта сфера неуловимых, пожалуй, и физиологических, но таинственных и как-то странно пленительных, ощущений и составляет левитановское искусство. Картины Левитана не виды местностей, не справочные документы, но сама русская природа с ее неизъяснимо тонким очарованием, тихая, скромная, милая русская природа.

 

Вечер на Волге. 1888.

 

Однако где те художники, которые без литературных комментариев (бывают такие «литературные комментарии» и в пейзаже), сразу, одним общим видом своих картин заставляли бы перечувствовать подобные, охватившие их среди природы, настроения? Во всей истории искусства их было очень немного, и Левитан стоит в ряду этих немногих одним из самых первых - настоящий поэт Божьей милостью. Безвременная смерть этого большого художника незаменимая потеря для русского искусства.

Александр Бенуа.

 

Вечерний звон. 1892.

 

Оставляя кровью метки

На извилистом пути,

Поздно ночью сын соседки

Нож домой принёс в груди.

 

Послезавтра будут плавно

Гроб в могилу опускать…

Да, забыл сказать о главном:

Хоронить-то будут мать.

 

Сомкните плотнее веки,

И не открывайте век,

Прислушайтесь и ответьте:

Который сегодня век?

 

В сошедшей с ума Вселенной,

Как в кухне среди корыт,

Нам душно от дикселендов,

Парламентов и коррид.

 

Мы все не желаем верить,

Что в мире истреблена

Угодная сердцу ересь

По имени «тишина».

 

Нас тянет в глухие скверы –

Подальше от площадей,

Очищенных от скверны,

Машин и очередей.

 

Быть может, вот этот гравий,

Скамеечка и жасмин –

Последняя из гарантий

Хоть как-то улучшить мир.

 

Неужто же наши боги

Не властны и не вольны

Потребовать от эпохи

Мгновения тишины,

 

Коротенького, как выстрел,

Пронзительного, как крик...

И сколько б забытых истин

Открылось бы в этот миг,

 

И сколько бы дам прекрасных

Не переродилось в дур,

И сколько бы пуль напрасных

Не вылетело из дул,

 

И сколько б «наполеонов»

Замешкалось крикнуть «Пли!»,

И сколько бы опаленных

Не рухнуло в ковыли,

 

И сколько бы наглых пешек

Не выбилось из хвоста,

И сколько бы наших певчих

Сумело дожить до ста!

 

Консилиумы напрасны...

Дискуссии не нужны...

Всего и делов-то, братцы, -

Мгновение тишины...

 

Леонид Филатов, 1975

 

 

В 1958 году Борис Пастернак был удостоен Нобелевской премии за выдающийся вклад в развитие мировой литературы. Это знаменательное событие, однако, не принесло поэту ожидаемой радости и, уж тем более, никак не отразилось на его материальном благополучии. Все дело в том, что известие о присуждении столь престижной награды было воспринято в СССР в штыки. В итоге поэта исключили из Союза писателей и перестали публиковать в советских изданиях. Некоторые литературные деятели даже настаивали на том, чтобы выслать Пастернака из страны, как шпиона и антисоветского деятеля. На такой шаг правительство страны вес же не отважилось, однако отныне на поэта начались самые настоящие гонения, от него отвернулись друзья и коллеги по писательскому цеху, которые раньше открыто восхищались творчеством Пастернака.

Именно в этот непростой период он написал стихотворение «Нобелевская премия», в котором признался, что «пропал, как зверь в загоне». Действительно, автор чувствовал себя в некой западне и не видел из нее выхода, так как все пути отступления были перекрыты ярыми «блюстителями государственных интересов».

 

Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.

 

Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, все равно.

 

Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.

 

Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора –
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.

 

 

Борис Леонидович перепробовал различные варианты разрешения проблемы и даже отправил в Швейцарию телеграмму, в которой отказался от присужденной ему награды. Однако даже этот поступок не смягчил тех, кто начал настоящую травлю Пастернака из-за собственной зависти, мелочности и желания выслужиться перед властью. Список тех, кто публично обвинял поэта во всех смертных грехах, включал довольно большое количество известных имен в мире искусства и литературы. Среди обвинителей значились и вчерашние друзья Пастернака, что особенно сильно задело поэта. Он не предполагал, что его успех вызовет столь неадекватную реакцию тех, кого он считал вполне порядочными и честными людьми. Поэтому поэт впал в отчаянии. Что подтверждают следующие строчки его стихотворения: «Будь, что будет, все равно».

Тем не менее, Пастернак пытается разобраться в том, почему попал в такую немилость и опалу. «Что же сделал я за пакость, я убийца и злодей?», – вопрошает автор. Свою вину он видит лишь в том, что сумел пробудить в сердцах многих людей искренние и чистые чувства, заставил их восхищаться красотой своей родины, которую безмерно любил. Но именно этого оказалось вполне достаточно, чтобы на автора обрушились потоки грязи и клеветы. Кто-то требовал у Пастернака публичного признания себя шпионом. Другие настаивали на аресте и теремном заключении поэта.

Параллельно поэту периодически поступали предложения покинуть страну, на что он неизменно отвечал, что для него это равносильно смерти. В итоге Пастернак оказался изолированным от всего общества и вскоре узнал, что болен раком легких. Поэтому в стихотворении и появляется такое финальное четверостишие: «Но и так, почти у гроба, верю я, придет пора – силу подлости и злобы одолеет дух добра».

Поэт понимал, что это стихотворение никогда не будет напечатано в СССР, так как является прямым обвинением тех, причастен к его травле. Поэтому он тайно переправил стихи за границу, где они и были опубликованы в 1959 году. После этого Пастернака обвинили в шпионаже и в измене родине. Однако судебный процесс над поэтом так и не состоялся, потому что в 1960 году он скончался на своей даче в Переделкино.

 

Российские писатели, художники, архитекторы направят письмо губернатору Петербурга Александру Беглову с инициативой создания и установки памятника Николаю Гумилеву на Университетской набережной, сообщает «Петербургский дневник».

В следующем году выдающийся поэт Серебряного века отмечает 135-летие со дня рождения, и в то же время в 2021 году исполняется 100 лет с момента его гибели.

Инициатором идеи стал петербургский писатель Андрей Лазарчук. Инициативу также поддержал петербургский краевед, историк русской культуры Дмитрий Северюхин, который считает, что Петербург сложно представить без памятника Гумилеву.

 

Художник Дарья Манцерева. «Заблудившийся трамвай».

 

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

 

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

 

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

 

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

 

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

 

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?

 

Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

 

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

 

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!

 

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

 

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

 

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

 

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

 

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

 

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.

  «Заблудившийся трамвай», 1919

 

 

Голова седая на подушке.
Держит тонкокожая рука
Красный томик «Александр Пушкин».
С ней он и сейчас наверняка.

С ней он никогда не расставался,
Самый лучший — первый кавалер,
В ней он оживал, когда читался.
Вот вам гениальности пример.

Приходил задумчивый и странный,
Шляпу сняв с курчавой головы.
Вас всегда здесь ждали, Александр,
Жили потому, что были Вы.

О, многострадальная Фаина,
Дорогой захлопнутый рояль.
Грустных нот в нём ровно половина,
Столько же несыгранных. А жаль!

Гафт Валентин

 

Мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои».

— Прелесть!» — передавала услышанное Раневская.
И после глубокого вздоха добавляла:
— Но боюсь, что мальчик все же полный идиот.

***

Всё думаю о Пушкине. Пушкин-планета! Он где-то рядом. Я с ним не расстаюсь.
Что бы я делала в этом мире без Пушкина?

***

Могу признаться — сплю с Пушкиным. Читаю его ежедневно допоздна. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует.
Тогда я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине.
Если бы я его встретила, я бы сказала ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь...
Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью мне навстречу.
Я бегу к нему, кричу. А он остановился, посмотрел, поклонился, а потом говорит:
— Оставь меня в покое, старая блядь. Как ты надоела мне со своей любовью.

 

 

 

Я познакомилась с Ахматовой очень давно. Я тогда жила в Таганроге. Прочла её стихи и поехала в Петербург. Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», — извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты — дарила меня дружбой до конца своих дней.

...В Ташкенте она звала меня часто гулять. Мы бродили по рынку, по старому городу. Ей нравился Ташкент, а за мной бежали дети и хором кричали:

– Муля, не нервируй меня!

Это очень надоедало, мешало мне слушать ее. К тому же, я остро ненавидела роль, которая дала мне популярность. Я сказала об этом Анне Андреевне.
– «Сжала руки под темной вуалью» – это тоже мои Мули, – ответила она.
Я закричала:

– Не кощунствуйте!

 

 

Из дневника Анны Андреевны Ахматовой:

«Теперь, когда все позади — даже старость, и остались только дряхлость и смерть, оказывается, все как-то, почти мучительно, проясняется: люди, события, собственные поступки, целые периоды жизни. И сколько горьких и даже страшных чувств».

Я написала бы все то же самое. Гений и смертный чувствуют одинаково в конце, перед неизбежным.

***

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Фаину Раневскую написать воспоминания об Анне Ахматовой.

— Вы ведь, наверное, ее часто вспоминаете? — спросил он.

— Ахматову я вспоминаю ежесекундно, — ответила Раневская, — но написать о себе воспоминания она мне не поручала.

А потом добавила:

— Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти — воспоминания друзей.

***

Она была великой во всем. Я видела её кроткой, нежной, заботливой. И это в то время, когда её терзали.

…Проклинаю себя за то, что не записывала за ней все, что от нее слышала, что узнала!

 

 

 

...Поняла, в чем мое несчастье: я, скорее поэт, доморощенный философ, «бытовая дура» — не лажу с бытом! Деньги мешают и когда их нет, и когда они есть. У всех есть «приятельницы», у меня их нет и не может быть. Вещи покупаю, чтобы их дарить. Одежду ношу старую, всегда неудачную. Урод я. Как унизительна моя жизнь.

***

Мне непонятно всегда было: люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства.

***

В старости главное — чувство достоинства, а его меня лишили.

 

 

Увидела на балконе воробья — клевал печенье. Стало нравиться жить на свете. Глупо это…

***

Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела. А только начинаешь жить.

Из книги Фаины Раневской "Шлюха-судьба"

 

 

Это очень необычная запись. Мы привыкли видеть Фаину Георгиевну в какой-нибудь роли – в кино или телеверсиях спектаклей. А множество историй о ней и ее популярнейших афоризмов и вовсе превратили Раневскую в нашем сознании в легенду, произведение искусства. А здесь она – живая, настоящая. Говорит о жизни, о театре... И, конечно же, искрометно шутит! Интервью записано в 1979 г., когда Раневской было уже 83 года.

 

 

Принято считать, что у Николая Гумилева была единственная муза, и имя ей – Анна Ахматова. Но это далеко не так.

Незадолго до революции Николай Гумилев оказался во Франции, где влюбился в Елену дю Буше. Именно этой женщине в 1918 году поэт посвятил стихотворение «Я и вы», в котором не только раскрывает свои чувства, но и предсказывает собственную гибель.

 

Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из другой страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.

 

Не по залам и по салонам,
Темным платьям и пиджакам –
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.

 

Я люблю – как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.

 

И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,

 

Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник и мытарь
И блудница крикнут: вставай!

 

1918

 

Николай Гумилёв

 

Гумилев понимает, что у них с Еленой нет общего будущего – они слишком разные. Поэтому данное произведение можно одновременно считать и признанием, и прощанием с той, которая смогла покорить сердце поэта.

 

Елена дю Буше

 

Жизнь в ее нынешнем проявлении не доставляет поэту радости и не дает ответов на вопросы, которые он постоянно себе задает. Гумилев прекрасно понимает, что человек, который в какой-то момент осознает, что не нашел своего места во Вселенной, находится в конце земного пути и уже не ждет от него ничего – ни плохого, ни хорошего. Поэтому ему так легко отказаться от любви к женщине, о которой он, возможно, мечтал всю свою жизнь.

 

Его Зинаида Гиппиус называла поэтом в химически чистом виде...

Георгий Адамович считал его первым поэтом эмиграции...

Он дружил с Осипом Мандельштамом, близко знал Николая Гумилева...

В эмиграции в его круг входили Керенский, Бунины, Мережковские, Тэффи, Ходасевич...

Он был любимым поэтом Вертинского, исполнившего на его стихи несколько романсов...

Им восхищались и его ненавидели – за врожденный «талант двойного зрения», за его безжалостное остроумие...

Ахматова до самой смерти не могла простить Иванову его мемуаров, Набоков – его язвительных рецензий...

Частная жизнь Георгия Иванова до сих пор окружена самыми разными мифами и слухами. Его женой была Ирина Одоевцева. Она и другие современники оставили о нем самые противоречивые воспоминания...

Однако, ни у кого не было сомнений в его абсолютном поэтическом слухе и чистоте его литературного гения.

 

1.

Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья.

 

Я верю не в непобедимость зла,

А только в неизбежность пораженья. 

 

Не в музыку, что жизнь мою сожгла,

А в пепел, что остался от сожженья.

 

 

2.

Игра судьбы, игра добра и зла,

Игра ума, игра воображенья.

«Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья».    

 

Мне говорят — ты выиграл игру!

Но все равно — я больше не играю.

Допустим, как поэт, я не умру,

Зато, как человек, я умираю.

 

Георгий Иванов, 1950

 

 

Как-то неожиданно «накрыла» меня сегодня эта песенка...

Раз двадцать прослушал - оторваться не мог...

 

Вей, бей проруха-судьба,

Разбуди слов рябиновый слог.

Постучи в дверь,

Пораскинь снег

По лесам вех,

Да по полям рек.

 

Кто-то не волен зажечь свет,

кто-то не в силах сказать «нет»,

Радугою стелется судьба-змея,

пожирает хвост, а в глазах лед,

А в груди страх, а в душе тоска,

больно ей, больно, да иначе нельзя,

Но только:

Вей, бей проруха-судьба,

Разбуди слов рябиновый слог.

Постучи в дверь,

Пораскинь снег

По лесам вех,

Да по полям рек.

 

Я так хочу притаиться на твоем плече,

рассказать слов, рассказать дум,

В карманах порыться и достать лед,

охладить лоб, охладить лоб.

Тикают часики динь-дон,

да только стоп-звон там за седою горой.

Льется водица по траве век,

по тебе и по мне, да по нам с тобой.

Да только:

 
Вей, бей проруха-судьба,

Разбуди слов рябиновый слог.

Постучи в дверь,

Пораскинь снег

По лесам вех,

Да по полям рек.

 

Гарик Сукачёв, «Ольга», 1994

 

 

 

…И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще…

 

Николай Гумилёв, 1910

 

«Странный поэт Гумилев, — говорил современнику Александр Блок. — Все люди ездят во Францию, а он в Африку. Все ходят в кепках, а он в цилиндре. У него и стихи такие же: в цилиндре».

Судьба русского поэта Серебряного века Николая Гумилёва сложилась очень трагично. Живя в Советской России, он не скрывал своих религиозных и политических взглядов, открыто крестился на храмы, заявлял о своих воззрениях. Был убеждённым монархистом.

Гумилёв был талантливым поэтом, создателем школы акмеизма, переводчиком, литературным критиком, путешественником, одним из крупнейших исследователей Африки, офицером, ушедшим добровольцем в начале Первой мировой войны, кавалером двух Георгиевских крестов.

В 1915 году Николай Гумилёв воевал на Волыни. Здесь он прошёл самые тяжкие военные испытания, получил второй Георгиевский крест, которым очень гордился. На это Анна Ахматова откликнулась несколько скептически:

 

…Долетают редко вести

К нашему крыльцу.

Подарили белый крестик

Твоему отцу…

 

Так она писала маленькому сыну Льву.

 

 

3 августа 1921 года Гумилёв был арестован по подозрению в участии в заговоре Петроградской боевой организации. 24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием на то, что приговор уже приведён в исполнение.

В ночь с 25 на 26 августа 1921 года без суда Николай Гумилёв был расстрелян. Перед расстрелом на стене камеры Кронштадской крепости он нацарапал: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».

И стихи:

 

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Проплывает Петроград...

И горит на рдяном диске

Ангел твой на обелиске,

Словно солнца младший брат.

 

Я не трушу, я спокоен,

Я – поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным –

Знаю, сгустком крови черным

За свободу я плачу.

 

Но за стих и за отвагу,

За сонеты и за шпагу –

Знаю –  город гордый мой

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Отвезет меня домой.

 

Когда приговоренных к смерти выстроили перед расстрелом, руководитель казни прокричал:

– Кто здесь поэт Гумилев? Выходите из строя.

На что Николай Степанович ответил так:

– Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев.

И остался в строю.

Поэт-футурист С. Бобров рассказывал о том, с каким достоинством вёл себя Гумилёв во время расстрела:

«…Знаете, шикарно умер. Я узнавал из первых рук. Улыбался. Докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвёл впечатление… Мало, кто так умирает…»

Погиб поэт в 35 лет.

 

 

После расстрела Гумилёва друзья сочинили в утешение его старой матери историю, будто бы её сын чудесным образом спасся – бежал из-под стражи и уехал из России. Старушка до конца жизни (она пережила сына на год) верила, что её Коленька жив и странствует по далекому Нигеру, распевая в его честь гимны:

 

Я на карте моей под ненужною сеткой

Сочиненных для скуки долгот и широт,

Замечаю, как что-то чернеющей веткой,

Виноградной оброненной веткой ползет.

 

А вокруг города, точно горсть виноградин,

Это — Бусса, и Гомба, и царь Тимбукту,

Самый звук этих слов мне, как солнце, отраден,

Точно бой барабанов, он будит мечту.

 

Но не верю, не верю я, справлюсь по книге,

Ведь должна же граница и тупости быть!

Да, написано Нигер… О, царственный Нигер,

Вот как люди посмели тебя оскорбить!

 

Ты торжественным морем течешь по Судану,

Ты сражаешься с хищною стаей песков,

И когда приближаешься ты к океану,

С середины твоей не видать берегов.

 

Бегемотов твоих розоватые рыла

Точно сваи незримого чудо-моста,

И винты пароходов твои крокодилы

Разбивают могучим ударом хвоста.

 

Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую,

Небывалую карту, отраду для глаз,

Я широкою лентой парчу золотую

Положу на зелёный и нежный атлас.

 

Снизу слева кровавые лягут рубины,

Это — край металлических странных богов.

Кто зарыл их в угрюмых ущельях Бенины

Меж слоновьих клыков и людских черепов?

 

Дальше справа, где рощи густые Сокото,

На атлас положу я большой изумруд,

Здесь богаты деревни, привольна охота,

Здесь свободные люди, как птицы поют.

 

Дальше бледный опал, прихотливо мерцая

Затаенным в нем красным и синим огнем,

Мне так сладко напомнит равнины Сонгаи

И султана сонгайского глиняный дом.

 

И жемчужиной дивной, конечно, означен

Будет город сияющих крыш, Тимбукту,

Над которым и коршун кричит, озадачен,

Видя в сердце пустыни мимозы в цвету,

 

Видя девушек смуглых и гибких, как лозы,

Чье дыханье пьяней бальзамических смол,

И фонтаны в садах и кровавые розы,

Что венчают вождей поэтических школ.

 

Сердце Африки пенья полно и пыланья,

И я знаю, что, если мы видим порой

Сны, которым найти не умеем названья,

Это ветер приносит их, Африка, твой!

 

Николай Гумилёв, «Нигер».

 

При жизни Гумилёва  стихотворение никогда не публиковалось и пошло в посмертный сборник стихов поэта «Шатер», увидевший свет в 1922 году.

 

 

Его гибель стала для Анны Ахматовой потрясением. Она винила себя – если бы не она, Гумилев бы не вернулся в Россию из Парижа. Называя себя вдовой Гумилева, она пыталась искупить свою вину посмертно, собирала записи и стихи мужа, спорила с клеветниками.

Строки Ахматовой «Крепко спаяна на двоих одна душа» оказались пророческими, Гумилев остался с ней после смерти. Как говорили современники, его призрак будто следовал за нею и хранил от бед. Анна Андреевна пережила годы репрессий и блокаду Ленинграда.

После смерти мужа Ахматова писала:

 

О, знала ль я, когда, томясь успехом,

Я искушала дивную судьбу,

Что скоро люди беспощадным смехом

Ответят на предсмертную мольбу.

 

О, знала ль я, когда неслась, играя

Моей любви последняя гроза,

Что лучшему из юношей, рыдая,

Закрою я орлиные глаза.

 

Гумилёв был реабилитирован лишь в 1992 году.

 

 

А грустно было и уныло,

печально, да ведь?

Но всё осветит, всё, что было,

исправит память –

 

звучи заезженной пластинкой,

хрипи и щёлкай.

Была и девочка с картинки

с завитой чёлкой.

 

И я был богом и боксёром,

а не поэтом.

То было правдою, а вздором

как раз вот это.

 

Чем дальше будет, тем длиннее

и бесконечней.

Звезда, осенняя аллея,

и губы, плечи.

 

И поцелуй в промозглом парке,

где наши лица

под фонарём видны неярким –

он вечно длится.

 

 

Нас новый век не перевоспитал,
И наша память оказалась куцей.
Опять идёт за нами по пятам
Эпоха пролетарских революций.

 

С той разницей, однако, что сейчас,
Пособиями нищими не сыты,
Их разжигает не рабочий класс,
А люмпены и мелкие бандиты.

 

И снова начинает свой разбег
Стихийный бунт, на прежние похожий,
Где каждый понимает человек,
Что дело здесь совсем не в цвете кожи.

 

И прикрываться подстрекатель рад
О равенстве излюбленною темой,
И лозунги «Награбленное грабь»
Толпой овладевают оголтелой.

 

И снова поджигает города
Грабителей несметная орава,
Забыв, что паразиты никогда
Владеть Землёю не имеют права.

 

Чужим, приятель, поживись добром, -
Пора опять весёлая настала.
Всемирный начинается погром
Четвёртого Интернационала.

 

И всё же, откровенно говоря,
О чём бы ни кричали по запарке,
Не надо нам ни чёрного царя,
Ни государством правящей кухарки.

 

Решенья нет у этих теорем.
От революций не прибудет толка.
Кто был никем, уже не станет всем,
А если станет, — очень ненадолго.

 

Покуда в океан стремятся реки,
И новый день рождается в дыму,
И в прошлом, и сегодня, и вовеки,
Никто, нигде, не равен никому.

 

Александр Городницкий

 

 

— Помнишь, была очень вкусная сырокопченая колбаса «Московская», она еще существует? — спросил композитора Гию Канчели очень известный грузинский композитор К. — Будешь в Москве, если попадется, купи мне один батон. Я, когда стемнеет, лягу в кровать, накроюсь с головой одеялом, возьму ее, как кларнет, и съем всю! Останется веревочка. На этой веревочке я и повешусь!

 

Георгий Данелия. Из книги «Тостуемый пьет до дна».

 

Как долог путь к холодному ночлегу!
Ощерилась Москва, как вражий стан.
По мартовскому плачущему снегу
Бредёт еврейский мальчик Левитан.

Залатанный кургузый пиджачишко.
В дрянном трактире — ситник с колбасой.
Мелькнёт надежды солнечная вспышка —
И вновь затмится грязной полосой.

И снова половых тупые ряшки,
И снова он — оборвыш и «пархач».
И небо цвета серой промокашки
Прольёт над ним дождя бессильный плач!

Он никогда всё это не забудет —
Срам нищеты и вечное «проси» —
Такую грусть в холстах своих разбудит,
Что никому не снилась на Руси!

Он никогда забыть не сможет это.
И в летний день умрёт в расцвете сил.
Полуголодным мальчиком из гетто,
Что ситник на двугривенный просил.

 

Лев Болдов

 

Исаак Левитан.

 

Осенний день. Сокольники. 1879.

 

Вечер на Волге. 1888.

 

Вечер. Золотой Плёс. 1889.

 

Над вечным покоем. 1894.

 

Осень. Усадьба. 1894.

 

Осенний пейзаж с церковью. 1893 - 1895.

 

Туман. Осень. 1899.

 

Да, умру я!

И что ж такого?

Хоть сейчас из нагана в лоб!

...Может быть,

Гробовщик толковый

Смастерит мне хороший гроб.

 

А на что мне хороший гроб-то?

Зарывайте меня хоть как!

Жалкий след мой

Будет затоптан

Башмаками других бродяг.

 

И останется всё,

Как было,

На Земле, не для всех родной...

Будет так же

Светить Светило

На заплёванный шар земной!

 

Николай Рубцов, 1954

 

 

Так щедро август звёзды расточал.

Он так бездумно приступал к владенью,

и обращались лица ростовчан

и всех южан — навстречу их паденью.

 

Я добрую благодарю судьбу.

Так падали мне на плечи созвездья,

как падают в заброшенном саду

сирени неопрятные соцветья.

 

Подолгу наблюдали мы закат,

соседей наших клавиши сердили,

к старинному роялю музыкант

склонял свои печальные седины.

 

Мы были звуки музыки одной.

О, можно было инструмент расстроить,

но твоего созвучия со мной

нельзя было нарушить и расторгнуть.

 

В ту осень так горели маяки,

так недалёко звёзды пролегали,

бульварами шагали моряки,

и девушки в косынках пробегали.

 

Всё то же там паденье звёзд и зной,

всё так же побережье неизменно.

Лишь выпали из музыки одной

две ноты, взятые одновременно.

 

Белла Ахмадулина

 

 

 

Видно, дни золотые пришли.
Все деревья стоят, как в сияньи.
Ночью холодом веет с земли;
Утром белая церковь вдали
И близка и ясна очертаньем.

Всё поют и поют вдалеке,
Кто поет – не пойму; а казалось,
Будто к вечеру там, на реке –
В камышах ли, в сухой осоке, –
И знакомая песнь раздавалась.

Только я не хочу узнавать.
Да и песням знакомым не верю.
Всё равно – мне певца не понять.
        От себя ли скрывать
        Роковую потерю?

24 августа 1901

 

 

Мне сказали, что ты умерла
Заодно с золотым листопадом
И теперь, лучезарно светла,
Правишь горным, неведомым градом.

Я нездешним забыться готов,
Ты всегда баснословной казалась
И багрянцем осенних листов
Не однажды со мной любовалась.

Говорят, что не стало тебя,
Но любви иссякаемы ль струи:
Разве зори – не ласка твоя,
И лучи – не твои поцелуи?

1913

 

Николай Клюев. Протрет работы А. Яр-Кравченко. 1930

 

Почему Раневская, а не другая какая-либо звучная театральная фамилия?

В книге-биографии «Фаина Раневская. Жизнь, рассказанная ею самой» актриса пишет:

«Провинциальная барынька Фаина Фельдман (или как-то ещё)… бр-р… Нет уж, лучше неприкаянная, бестолковая актриса Фаина Раневская! Одинокая даже в толпе, но такая счастливая на сцене!»

Вот и прозвучало определение «неприкаянная», что, возможно, и сроднило будущую великую актрису с героиней «Вишневого сада» А.П. Чехова?

Актриса считала, что не она выбрала сцену, а она родилась уже с профессией. Но ее семья так не думала. Когда Фаина всерьёз объявила, что станет актрисой, это кончилось полным разрывом с родными.

Однажды осенью молоденькая Фая Фельдман подписала на актёрской бирже контракт на работу в керченской труппе мадам Лавровской. Актриса приглашалась «на роли героинь-кокетт с пением и танцами за 35 рублей со своим гардеробом».

Работа в Керчи не задалась — почему-то публика не проявила должного внимания к новой труппе, но там она однажды совершала прогулку с неким «опытным трагиком» из театра Лавровской на гору Митридат. По пути на гору решили заглянуть в банк (мать Раневской тайком от отца посылала дочери денежные переводы). Фаина Георгиевна вспоминала: «Когда мы вышли из массивных банковских дверей, то порыв ветра вырвал у меня из рук купюры — всю сумму. Я остановилась, и, следя за улетающими банкнотами, сказала:

— Как грустно, когда они улетают!

— Да ведь Вы Раневская! — воскликнул спутник. — Только она могла так сказать!

Когда мне позже пришлось выбирать псевдоним, я решила взять фамилию чеховской героини. У нас есть с ней что-то общее, далеко не всё, совсем не всё…»

Ведь героиня «Вишневого сада» открыто говорит, что всегда сорила деньгами. Вот тогда, как утверждает молва, и приклеилась к молодой начинающей актрисе Фаине Фельдман фамилия Раневская.

 

 

Ты не горюй обо мне, не тужи, – 
тебе, а не мне
доживать во лжи,
мне-то никто не прикажет:
– Молчи!
Улыбайся! –
когда хоть криком кричи.

Не надо мне до скончанья лет
думать – да,
говорить – нет.
Я-то живу, ничего не тая,
как на ладони вся боль моя,

как на ладони вся жизнь моя,
какая ни есть –
вот она я!
Мне тяжело...
тебе тяжелей...
Ты не меня – ты себя
жалей.

 1945

 

 

Далеко в лесу огромном,
Возле синих рек,
Жил с детьми в избушке темной
Бедный дровосек.

Младший сын был ростом с пальчик, –
Как тебя унять,
Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,
Я дурная мать.

Долетают редко вести
К нашему крыльцу,
Подарили белый крестик
Твоему отцу.

Было горе, будет горе,
Горю нет конца,
Да хранит святой Егорий
Твоего отца.

 «Колыбельная», Царское Село, 1915

 

 

Уходит тихо Лето,

Одетое в листву.

И остаются где-то

Во сне иль наяву:

Серебряная мушка

В сетях у паука,

Невыпитая кружка

Парного молока.

 

И ручеёк стеклянный.

И тёплая земля.

И над лесной поляной

Жужжание шмеля.

Приходит тихо Осень,

Одетая в туман.

Она дожди приносит

Из зарубежных стран.

 

И листьев жёлтых ворох,

И аромат лесной,

И сырость в тёмных норах.

А где-то за стеной

Будильник до рассвета

Стрекочет на столе:

«До бу-ду-ще-го ле-та,

До бу-ду-ще-го ле...»

 

Тим Собакин

 

 

Прекрасный образец женского портрета 1970-х годов. Очень точно схвачен типаж интеллектуальной, хиппующей девушки (прото-духовно_богатая_дева) - она могла быть любой национальности, хоть узбечкой (вариации сохранялись, вплоть до вкусов в поэзии), но в данном случае, дева из Прибалтики. Как принято в те чудесные годы, портрет с изюминкой, то есть с чертовщинкой.

 

Лаймдот Мурниекс. Женский портрет. 1976 год.

Дама множится в фантазиях автора...

https://zina-korzina.livejournal.com

 

Стихотворение «Предпоследний этаж» — пример трепетной любовной лирики Иосифа Александровича Бродского, обращенный к Марине Басмановой, его возлюбленной и другу.

В 1962 году на вечере у художника Тищенко Бродский познакомился с художницей Мариной Павловной Басмановой, которая на долгое время заняла главное место в его сердце.

Отношения молодых людей начались практически сразу после первой встречи. По воспоминаниям современников, они представляли собой странную пару. Иосиф Александрович был общителен, остроумен и обаятелен. Марина Павловна в больших компаниях предпочитала молчать. Иногда за вечер девушка могла произнести всего пару реплик. Зато она отличалась необыкновенной красотой и особой притягательностью.

 

Предпоследний этаж
раньше чувствует тьму,
чем окрестный пейзаж;
я тебя обниму
и закутаю в плащ,
потому что в окне
дождь – заведомый плач
по тебе и по мне.

Нам пора уходить.
Рассекает стекло
серебристая нить.
Навсегда истекло
наше время давно.
Переменим режим.
Дальше жить суждено
по брегетам чужим.

1960-е

 

 

Их роман – трагическая история, в которой было многое – измены Басмановой, встречи и расставания. Марина Павловна даже успела родить от Иосифа Александровича сына. Поэт хотел жениться на возлюбленной. Она безмерно дорожила своей свободой. Бродский до последнего момента надеялся, что Басманова покинет Советский Союз вместе с ним. Марина Павловна предпочла остаться на Родине и воспитывать сына в одиночестве. После отъезда за границу Иосиф Александрович больше никогда ее не видел. При этом окончательно избавиться от чувств к ней поэт сумел только в конце восьмидесятых годов.

 

 

 

В августе есть три праздника в честь Спасителя, которые так и называются – Спасами. Первый Спас, "медовый", отмечают 14 августа, по-народному называется «на воде», второй, "яблочный", – 19 августа, «на горе», и третий, "ореховый", – 29 августа.

Второй Спас, отмечаемый в день Преображения Господня, в народе называется Яблочным Спасом.

 

 

Ты – яблочно грустна.

Я – тайно даровит.

И я теперь узнал,

Что осень догорит.

 

Что на святой пирог

И шаткость корабля

напишет эпилог

Промокшая земля.

 

Что, как бы ни молил

Я – пьяное весло,

Что, как бы ни хвалил

Счастливое число,

 

Ты преображена

Для юности моей,

Как тот бокал вина,

С которым я светлей!

 

Леонид Губанов

 

 

Такое яблоко в саду

Смущало бедную праматерь.

А я, – как мимо я пройду?

Прости обеих нас, Создатель!

 

Желтей турецких янтарей

Его сторонка теневая,

Зато другая – огневая,

Как розан вятских кустарей.

 

Сорву. Ужель сильней запрет

Веселой радости звериной?

А если выглянет сосед –

Я поделюсь с ним половиной.

 

Наталья Крандиевская, сентябрь 1921

 

 

Августа сладкие губы

Пробуют зимний припас.

В лето ударил, как в бубен,

Яблоком Яблочный Спас.

Праздник недолгий и скромный

Вспыхнул и быстро погас,

Яблоням выкрасил кроны

Август и Яблочный Спас.

То, что уйдёт, завершится,

Станет раздумьем для нас.

Пусть много раз повторится

Лето и Яблочный Спас.

Константин Вуколов, «Яблочный Спас»

 

 

Ах, какое же, милый, блаженство

Поутру просыпаться в избе,

Как в далёком безоблачном детстве,

Но не к бабке прижавшись, - к тебе!

 

Слышать бравурный крик петушиный,

Тихий шёпот листвы за окном,

И в пространстве избы обозримом

Видеть скромный наш быт. Чередом

 

Заниматься то печкой, то варкой,

Принести из колодца воды,

У загнетка, в объятии жарком

Получить поцелуй за труды.

 

Довязать для любимого свитер,

И, свекрови послушав рассказ,

Сколько водки соседушко выпил,

Вспомнить: «Завтра же яблочный Спас!»

 

...Вот и яблок бока наливные

Тянут долу развилки ветвей…

И кивают шары золотые…

Святе Спасе, всё в воле Твоей!

Наталья Тимофеева

 

 

Ты не веришь в таинственность радуги

И загадок не любишь совсем.

Ты сегодня сказал мне, что яблоки –

Это тот же коричневый джем.

 

И глаза у тебя улыбаются,

И презрительно морщится нос.

Ведь у взрослых ума не прибавится,

Если к ним относиться всерьез.

 

Ты не числишься в сказочном подданстве

На седьмом от рожденья году.

Это яблоко – самое позднее

Из оставшихся в нашем саду.

 

Это яблоко – солнечной спелости,

Как последний счастливый обман,

Дарит Вашей Взрослеющей Светлости

С уважением – Ганс Христиан.

 

Леонид Филатов, 1968

 

 

Помню раннее, свежее, тихое утро... Помню большой, весь золотой, подсохший и поредевший сад, помню кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и – запах антоновских яблок, запах мёда и осенней свежести. Воздух так чист, точно его совсем нет, по всему саду раздаются голоса и скрип телег. Это тархане, мещане-садовники, наняли мужиков и насыпают яблоки, чтобы в ночь отправлять их в город, – непременно в ночь, когда так славно лежать на возу, смотреть в звёздное небо, чувствовать запах дёгтя в свежем воздухе и слушать, как осторожно поскрипывает в темноте длинный обоз по большой дороге. Мужик, насыпающий яблоки, ест их сочным треском одно за одним, но уж таково заведение – никогда мещанин не оборвёт его, а ещё скажет:

– Вали, ешь досыта, – делать нечего!

На сливанье все мёд пьют. И прохладную тишину утра нарушает только сытое квохтанье дроздов на коралловых рябинах в чаще сада, голоса да гулкий стук ссыпаемых в меры и кадушки яблок. В поредевшем саду далеко видна дорога к большому шалашу, усыпанная соломой, и самый шалаш, около которого мещане обзавелись за лето целым хозяйством. Всюду сильно пахнет яблоками, тут – особенно.

 

Иван Бунин

 

 

Август ещё обещает немного тепла,

Лампа ворует у ночи кусочек стола,

Ветка стучится в окно, за окном темнота.

Выглянешь – улица та, и как будто не та.

 

 

Думаешь, кончилось лето – такая печаль...

Лета не жаль, а себя прошлогоднего жаль.

Птица всё падает вверх, только яблоко вниз,

Будет похоже на смерть, а окажется жизнь.

Будет похоже на явь, а окажется сон,

Кто не умеет проснуться, к утру обречён.

Это такая игра, но без правил, вообще.

Что мы за люди, не видим понятных вещей...

Я тебе яблоко, я тебе радость и боль,

Я тебе музыка, я тебе страх и любовь.

Видишь, внутри у меня осыпается сад,

Время проходит на ощупь, насквозь, наугад.

Яблоко снова и снова срывается влёт,

Птица парит и попутного ветра не ждёт.

Всё повторяется, всё прорастает опять –

Нет ничего постоянного, нам ли не знать.

Нам ли не видеть, какие вокруг миражи.

Что мы за люди, никак не научимся жить...

Лето созреет к утру, словно липовый мёд,

Сердце нальётся, как яблоко, и упадёт.

 Елена Касьян, «Яблоко»