В 1916 году, находясь на лечении в госпитале Царского села, Гумилев посвятил эти стихи Великой княжне Анастасии, которая навещала раненых.

 

Её Императорскому Высочеству Великой княжне Анастасии Николаевне ко дню рождения…

 

Сегодня день Анастасии,

И мы хотим, чтоб через нас

Любовь и ласка всей России

К Вам благодарно донеслась.

 

Какая радость нам поздравить

Вас, лучший образ наших снов,

И подпись скромную поставить

Внизу приветственных стихов.

 

Забыв о том, что накануне

Мы были в яростных боях,

Мы праздник пятого июня

В своих отпразднуем сердцах.

 

И мы уносим к новой сече

Восторгом полные сердца,

Припоминая наши встречи

Средь царскосельского дворца.

 

Прапорщик Николай Гумилев.

Царскосельский лазарет. Большой Дворец.

1916

 

 

Ее Императорское Высочество Великая княжна Российская Анастасия Николаевна Романова звалась домочадцами за небольшой рост и полненькую фигуру «маленькой, Настаськой, Настей, кубышкой», а за подвижность и неистощимость в изобретении шалостей и проказ - «швыбзиком». Одни прыжки под громкую музыку у себя в спальне Анастасии с закадычной подругой, старшей сестрой Марией, чего стоили! Мария, как рассказывалось раньше, была в полной зависимости от второго члена «маленькой пары».

 

 

«Великая Княжна Анастасия Николаевна, несмотря на Свои семнадцать лет, была еще совершенным ребенком. Такое впечатление Она производила главным образом своей внешностью и своим веселым характером. Она была низенькая, очень плотная, - "кубышка", как дразнили ее сестры. Ее отличительной чертой было подмечать слабые стороны людей и талантливо имитировать их. Это был природный, даровитый комик. Вечно, бывало, Она всех смешила, сохраняя деланно-серьезный вид».

М. К Дитерихс.

 

 

Вопреки расхожему мнению, Рыжий по естеству своему был скорее вдумчивым книгочеем-домоседом, чем «громогласным бунтарём», хотя сочинял «страшилки» про себя. Он любил книги, изысканный мир классической поэзии, почитал литературу осмысленную и видел себя в ней отнюдь не пришлым незваным гостем.

Как истинный поэт, Рыжий существовал сам по себе, вдали от всех и одновременно рядом со всеми, как «осколок солнца на востоке». Он жил вдали от двух столиц, но явно ощущал всю огромную страну тех лет. Всю разом.

 

Осколок света на востоке.
Дорога пройдена на треть.
Не убивай меня в дороге,
позволь мне дома умереть.

 

Не высылай за мной по шпалам,
горящим розовым огнем,
дегенерата с самопалом,
неврастеничку с лезвиём.

 

Не поселяй в мои плацкарты
нацмена с города Курган,
что упадает рылом в нарды,
освиневая от ста грамм.

 

Да будет дождь, да будет холод,
не будет золота в горсти,
дай мне войти в такой-то город,
такой-то улицей пройти.

 

Чуть постоять, втянуть ноздрями
под фонарем гнилую тьму.
Потом помойками, дворами –
дорога к дому моему.

 

И перед тем, как рухну в ноги,
заплачу, припаду к груди,
что пса какого, на пороге
прихлопни или пощади.

 

1998

 

 

Беда и счастье в том, что он искренне любил и жалел «сына человеческого», достойного и недостойного, продолжая тем самым великую миссию русской поэзии. Искренне каждому – в том числе далёкому по времени читателю – адресовал свои последние слова: «Я всех очень любил. Без дураков».

«…В жилах пульсирует поток неблагополучия всего мироустройства, вселенское сиротство, поверх себя самого и быстротекущей действительности…» – написал в книге о Борисе Рыжем поэт и прозаик Илья Фаликов. Большое признание «беззащитно бескожего» (эпитет Евгения Евтушенко) Бориса Рыжего по сию пору – именно от того, что он в итоге «никуда не поехал». Не успел или не захотел. Его дар не перешёл в бронзу, остался живым и подвижным – как «тёплый ветер» и «синий воздух», он естественно и просто перелился в доказательство, в «оправдание человеческой жизни», в описание того «высокого сожаления, объяснить которое, выразить можно только стихотворением».

Татьяна Пискарева 

 

 

 

То, что произошло с Ефремовым – неслучайно. Это вполне закономерный финал его презрения к стране, к его народу, к его культурным, общественным и историческим ценностям, к своим зрителям. Весь путь этого никчемного актёришки сопровождают скандалы, связанные с пьянством и распущенностью.

Удивительное неуважение к своему зрителю!

В этом все они, либерасты-бунтари, со своим непомерным апломбом, чувством безнаказанности и внутренней агрессивной убеждённостью в своей правоте. А в результате, цель сего «перфоманса» – превратить всю страну в мерзкий, скабрезный анекдотец под названием «Гражданин поэт» и привести в её моральный тупик.

Интересно, как сейчас поведут себя друзья актёришки – все эти быковы-зильбертруды, орлуши, садальские? Сдадут…

 

 

Пушкин:
– Нянюшка, подай мне водочки...
Арина Родионовна:
– Свет мой, водочку-то всю вчерась выпили.
Пушкин:
– Всё Вы мне, няня, сказки рассказываете!

 

Александр Сергеевич Пушкин (1799 — 1837) не был утонченным гурманом, но толк в еде понимал. Великий русский поэт любил вкусно и сытно поесть и, неважно, был ли это изысканный обед в модном ресторане или стряпня его любимой няни Арины Родионовны. Недаром одна из его гастрономических сентенций, обнаруженная в записных книжках, гласит: «Не стоит откладывать до ужина то, что можно спокойно съесть за обедом!»

 

Будущий классик родился в семье светского острослова Сергея Львовича Пушкина и Надежды Осиповны Ганнибал, внучки «арапа Петра Великого». Пушкин рос нелюбимым ребенком. Он был безразличен и безалаберному отцу и вспыльчивой матери, испытывающей глубокое отвращение к хозяйственным заботам. Спустя много лет барон Антон Дельвиг, одноклассник Пушкина по Царскосельскому лицею, напишет едкое четверостишие:

 

Друг Пушкин, хочешь ли отведать
Дурного масла, яйц гнилых?
Так приходи со мной обедать
Сегодня у твоих родных!

 

Всю заботу о маленьком Саше взяла на себя бабушка Мария Алексеевна Ганнибал, которую он называл мамушкой, и ее верная Арина Родионовна, ставшая Пушкину няней. Простые, без изысков, блюда, которые готовили в именье Захарово и, позднее в Михайловском, пришлись по душе поэту и были любимы им на протяжении всей жизни.

 

Но вот уж полдень. В светлой зале
Весельем круглый стол накрыт;
Хлеб-соль на чистом покрывале,
Дымятся щи, вино в бокале,
И щука в скатерти лежит.
«Послания к Юдину», 1815.

 

Арина Родионовна потчевала «ангела Александра Сергеевича» блинами, двойными щами (ложка в них должна была стоять), ботвиньей, всевозможными пирогами и ватрушками, соленьями и вареньями.

Доктор Пуф (под этим именем на страницах «Литературной газеты» со своими кулинарными изысканиями выступал писатель В.Ф. Одоевский) давал такой рецепт двойных щей:

 

«Я рекомендую щи двойные. Для сего накануне сварите щи, как обыкновенно, из свежей капусты или квашеной, двух морковей, одной репы и двух луковиц; на ночь поставьте в глиняном горшке на мороз; поутру разогрейте, пропустите сквозь сито жижу, а гущу, т.е. и овощ, и говядину, протрите сквозь частое решето и на этой жиже, а не на простой воде, варите новые щи с новой капустой, кореньями, говядиной, как обыкновенно». (Кухня: Лекции господина Пуфа, доктора энциклопедии и других наук о кухонном искусстве, 1845)

 

Любил поэт и печеный картофель, и ботвинью, и квашеную капусту, и моченые яблоки. По воспоминаниям В.Л. Нащокиной, моченые яблоки и варенец были любимыми кушаньями Пушкина. Греческое молоко или варенец (аналог современной ряженки) готовили в русской печи. Молоко наливали в глиняную крынку и ставили в печь для длительного томления (не кипения!). Молоко выпаривалось на треть и приобретало густую консистенцию, светло-коричневый оттенок и аппетитную пенку. Затем оно заправлялось сливками и выстаивалось при комнатной температуре еще 3-4 часа. При желании в него добавляли сахар. Ели варенец со свежей выпечкой и подавали к чаю.

Особое пристрастие Пушкин питал к моченой морошке. Известно, что именно морошку попросил перед смертью тяжело раненный поэт.

 

«До последнего вздоха Пушкин был в совершенной памяти, перед самой смертью ему захотелось морошки. Данзас сейчас же за нею послал, и когда принесли, Пушкин пожелал, чтоб жена покормила его из своих рук, ел морошку с большим наслаждением и после каждой ложки, подаваемой женою, говорил: «Ах, как это хорошо!»
(К. К. Данзас. «Последние дни жизни и кончина Александра Сергеевича Пушкина»)

 

Среди любимых сладостей у Пушкина в особом почете было белое крыжовенное варенье, которое по воспоминаниям А. О. Смирновой-Россет, всегда было в жару на столе у поэта вместе с графином воды и льдом. В книге «У Лукоморья» хранителя Музея-заповедника «Михайловское» С.С. Гейченко приводится рецепт этого варенья от Арины Родионовны.

 

«Очищенный от семечек, сполосканный, зеленый, неспелый крыжовник сложить в муравленный горшок, перекладывая рядами вишневыми листьями и немного щавелем и шпинатом. Залить водкою, закрыть крышкою, обмазать оную тестом, вставить на несколько часов в печь, столь жаркую, как она бывает после вынутия их нее хлеба. На другой день вынуть крыжовник, всыпать в холодную воду со льдом, через час перемешать воду и один раз с ней вскипятить, потом второй раз, потом третий, потом опять положить ягоды в холодную воду со льдом, которую перемешивать несколько раз, каждый раз держа в ней ягоды по четверти часа, потом откинуть ягоды на решето, потом разложить ягоды на скатерть льняную, а когда обсохнет, свесить на безмене, на каждый фунт ягод взять два фунта сахара и один стакан воды. Сварить сироп из трех четвертей сахара, прокипятить, снять пену и в сей горячий сироп всыпать ягоды, поставить кипятиться, а как станет кипеть осыпать остальным сахаром и разов три вскипятить ключом, а потом держать на легком огне, пробуя на вкус. После всего сложить варенье в банки, завернуть их вощеной бумагой, а сверху пузырем и обвязать».

 

 

А вот в «Капитанской дочке» упоминается другое практически забытое сейчас варенье:

«Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки».

Его варили из любых фруктов и ягод, используя вместо сахара мед, но особо распространенным было медовое варенье из брусники, клюквы, черники и земляники. Готовили его без использования воды из светлого меда — акациевого, липового, лугового.

Секреты барской кухни с многочисленными рецептами передавались по наследству. Известно, что П.А. Ганнибал, двоюродный дед А.С. Пушкина, лично составил для дома кулинарное руководство. Особой популярностью во времена Пушкина пользовались книги по домоводству и сборники кулинарных рецептов тульского помещика Василия Левшина, новаторские для Росси того времени, которые можно было найти и в библиотеке поэта. Недаром Пушкин упоминает в «Дубровском», что Кирилла Петрович Троекуров ничего, кроме «Совершенной поварихи», не читал, намекая на разнообразную домоводческо-кулинарную литературу, распространенную среди провинциального поместного дворянства.

Пушкин не понаслышке знал быт и кулинарные пристрастия и помещиков в провинции, и московского дворянства, и великосветского Петербурга. Одним из близких людей поэта был его дядя Василий Львович Пушкин, родовой москвич.

 

«Писатель нежный, тонкий, острый,

Мой дядюшка, Парнасский мой отец...» —

 

так писал о нем племянник. Василий Львович был своего рода достопримечательностью первопрестольной. Он вел открытую жизнь гостеприимного человека и хлебосольного хозяина. Пребывая старостой литературного общества «Арзамас», в которое входили А.С. Пушкин, Жуковский, Вяземский, Плещеев и др., Василий Львович устраивал обеды, где главным и обязательным блюдом был арзамасский гусь.

Арзамасский гусь — особая порода, выведенная еще в XVII в. крестьянами Арзамасского уезда. Первоначально она использовалась как бойцовская, а с XIX в. получила известность и как мясная. Эта птица славилась размером (почти с лебедя) и боевой силой. Недаром эмблемой литературного общества стал такой гусь. Заседания арзамассцев протекали в виде весёлых дружеских застолий, на которых зачитывались шутливые протоколы, эпиграммы и пародии на консервативных оппонентов — членов общества «Беседы любителей русского слова».

 

Рецепт фаршированного гуся

Ингредиенты: Гусь 3-5 кг, яблоки 6-8 шт. несладких сортов
Для начинки: квашеная капуста, гусиная печень, чернослив
Сметанный соус: 500 гр сметаны, 5 зубчиков чеснока, черный и красный перец, соль

Приготовьте сметанный соус, смешав сметану, мелкорубленный чеснок, перец и соль. Дайте настояться. Подготовьте начинку: порубите печень и смешайте с отжатой капустой и черносливом. Нафаршируйте гуся на ¾ его объёма, зашейте отверстие льняными или кулинарными нитками или заколите шпажками. Обмажьте гуся соусом со всех сторон. На большой противень выложите гуся спинкой вниз. Отправьте гуся в духовку, разогретую до 220 °C на 15-20 мин. Затем уменьшите температуру до 160 °C, переверните гуся на грудку и запекайте 1,5-2,5 часа (зависит от величины птицы). Время от времени поливайте гуся выделившимся соком, а если он начнет подгорать, укройте листом фольги. При необходимости подливайте воду. За 30 мин. до окончания готовки обложите гуся яблоками (можно также добавить картофель ломтиками). Подавайте гуся на стол, вместе с яблоками через 10 мин. после того, как его вынули из духовки.

 

Приезжая в Москву, Пушкин чаще всего останавливался у своего друга С.А. Соболевского, библиофила и библиографа, известного автора многочисленных эпиграмм, каламбуров и пародий. Поэт ценил его литературный вкус и остроумие, к тому же Соболевский был неоценимым помощником Пушкина в издательских делах. Друзья постоянно переписывались. Широкую известность получило стихотворное послание к Соболевскому, которое можно назвать настоящим гастрономическим путеводителем, изобилующим кулинарными инструкциями:

 

У Гальяни иль Кольони
Закажи себе в Твери
С пармазаном макарони,
Да яичницу свари.

На досуге отобедай
У Пожарского в Торжке.
Жареных котлет отведай
И отправься налегке...

 

Обратите внимание на фразу «яичницу свари». Вареная яичница или яйца-пашот были широко распространены во времена Пушкина. При этом способе готовки яйца варятся в горячей воде без скорлупы (вода не должна кипеть). В результате получается мягкий кремообразный желток, окутанный сваренным белком. В современной традиции такие яйца едят с гренками, как правило, на завтрак.

Пушкин хорошо был знаком с изысканным меню петербургских и московских ресторанов, бывших на ту пору в моде. В «Евгении Онегине» автор описывает обед в ресторане Taлон (Таlon), а в «Дорожных жалобах» упоминает московский ресторан «Яр»:

 

«Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И с телятиной холодной

Трюфли Яра вспоминать?»

 

Говорят, что холодный сладкий суп из малины и ревеня, который готовили во французской ресторации «Яр», особенно нравился поэту. Сейчас он входит в постоянное меню прославленного ресторана под названием «десерт Пушкина».

 

Сладкий суп из ревеня и малины (десерт Пушкина)

Ингредиенты:
500 грамм малины
1 л яблочного сока
150 грамм сахара
100 грамм ревеня
150 грамм сливок
Сок одного лимона

Переберите малину. Прокипятите яблочный сок с пряностями (корицей, бадьяном, гвоздикой, апельсиновой цедрой) в течение 10 минут, затем процедите. Добавьте малину, сахар, ревень, сливки и снова доведите до кипения. Для сохранения яркого цвета в момент добавления ягод можно влить сок одного лимона. Снимите с огня, пока малина не потеряла цвет. Измельчите в горячем виде в блендере, процедите и дайте остыть. Суп должен настояться сутки и загустеть. При подаче украсьте суп листиками свежей мяты.

 

Но не только рестораны посещал Александр Сергеевич. Набираясь впечатлений, он захаживал в кабаки и харчевни, что считалось недопустимым в глазах высшего общества.

 

«В Петербурге, в Толмачевом переулке, от Гостиного Двора к нынешнему Александринскому театру, бывшем, кажется, глухим, был кабак вроде харчевни. Пушкин с Дельвигом и еще с кем-то в компании, человек по пяти, иногда ходили, переодевшись в дрянные платья, в этот кабак кутить, наблюдать нравы таких харчевен и кабаков и испытывать самим тамошние удовольствия».

 

Покутить поэт любил, а неотъемлемой частью дружеских застолий того времени были шампанское и жженка. «Вечер у Нащокина, да какой вечер! Шампанское, лафит, зажжёный пунш с ананасами — и всё за твоё здоровье, красота моя!» — писал Пушкин своей жене Наталье Николаевне.

Жженку (разновидность пунша) готовили из шампанского, рома, вина и сахара. В смесь добавляли ломтики ананаса — модного и дорогого фрукта, пряности, все вместе кипятили, на чашу с пуншем крестообразно клали две серебряные вилки (гусары использовали собственные шпаги), а на них водружали сахарную голову, которую обливали ромом и поджигали. Пушкин такую жженку называл в честь шефа жандармов «Бенкендорфом» за «полицейское», усмиряющее действие на желудок.

Шампанское же было главным напитком русской аристократии XIX века. У Пушкина упоминание известных сортов шампанских вин можно найти в «Евгении Онегине», «Моцарте и Сальери», в многочисленных стихотворениях. А о винном этикете можно узнать из строчек незаконченной главы «Евгения Онегина»: «Сначала эти разговоры/ Между Лафитом и Клико/ Лишь были дружеские споры...» Лафит (Шато Лафит), французское красное вино из Бордо, подавалось в начале обеда к основному блюду, а холодным шампанским обед заканчивали. Вина Бордо, согласно классификации 1855 года, включали 60 наименований красных вин и 27 белых. Великая пятерка состоит из Шато О-Брион, Шато Лафит Ротшильд, Шато Латур, Шато Марго и Шато Мутон Ротшильд. Вина Бордо еще во времена Пушкина стали символом и эталоном марочного вина.

 

Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!

 

Шато Лафит пушкинской поры сейчас является одним из самых дорогих вин в мире. Его стоимость достигает 160 000 $ за бутылку.

 

Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина...

 

Этими памятными стихами завершается роман «Евгений Онегин». Для Пушкина они стали пророческими, предопределив трагический финал. Александр Сергеевич Пушкин умер от ран, полученных в результате дуэли, отстаивая честь жены. Ему было 37 лет.

 

 

 

Источник.

http://izbrannoe.com

 

Рассвет и дождь. В саду густой туман,
Ненужные на окнах свечи,
Раскрытый и забытый чемодан,
Чуть вздрагивающие плечи.

 

Ни слова о себе, ни слова о былом.
Какие мелочи – все то, что с нами было!
Как грустно одиночество вдвоем...
– И солнце, наконец, косым лучом
Прядь серебристую позолотило.

 

Георгий Адамович, 1915

 

 

 

Мне трудно думать:
Так много шума.
А хочется речи
Простой, человечьей.

Николай Рубцов

 

Николай Рубцов... «Печальный странник», гениальный поэт, он в своих стихах отразил присутствие вечности и бесконечную любовь к своей родной земле. Поэзия Рубцова, предельно простая по своей стилистике и тематике, обладает подлинностью, тонко разработанной образной структурой, масштабностью.

Мать рязанского писателя Бориса Шишаева, православная русская женщина, много повидавшая в жизни, назвала Николая Михайловича Рубцова «божеским человеком».

 

Под ветвями плакучих деревьев

В чистых окнах больничных палат

Выткан весь из пурпуровых перьев

Для кого-то последний закат...

 

Вроде крепок, как свеженький овощ,

Человек, и легка его жизнь, –

Вдруг проносится «скорая помощь»,

И сирена кричит: «Расступись!»

 

Вот и я на больничном покое.

И такие мне речи поют,

Что грешно за участье такое

Не влюбиться в больничный уют!

 

В светлый вечер под музыку Грига

В тихой роще больничных берез

Я бы умер, наверно, без крика,

Но не смог бы, наверно, без слез...

 

Нет, не все, – говорю, – пролетело!

Посильней мы и этой беды!

Значит, самое милое дело –

Это выпить немного воды,

 

Посвистеть на манер канарейки

И подумать о жизни всерьез

На какой-нибудь старой скамейке

Под ветвями больничных берез...

 

Николай Рубцов, 1970

 

Необычен этот мир, созданный поэтом Николаем Рубцовым. Необычен и прост — так бывает проста и необычна истина, открывающаяся нам неожиданно. Они грустны, стихи Николая Рубцова, но грусть легка и серьезна.

 

 

Вечер нежный. Сумрак важный.
Гул за гулом. Вал за валом.
И в лицо нам ветер влажный
Бьет соленым покрывалом.

Все погасло. Все смешалось.
Волны берегом хмелели.
В нас вошла слепая радость —
И сердца отяжелели.

Оглушил нас хаос темный,
Одурманил воздух пьяный,
Убаюкал хор огромный:
Флейты, лютни и тимпаны...

Не позднее 5 августа 1910

 

 

 

Произведение было написано в 1924 г. и приурочено к очередной годовщине со дня рождения классика. Сохранились свидетельства современников, касающиеся обстоятельств обнародования этого стихотвороения. Оно было прочитано автором в торжественной обстановке – на московском митинге, который состоялся у памятника поэта на Тверском бульваре.

 

Мечтая о могучем даре
Того, кто русской стал судьбой,
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,
В легендах ставший, как туман,
О, Александр! Ты был повеса,
Как я сегодня, хулиган.

Но эти милые забавы
Не затемнили образ твой,
И в бронзе выкованной славы
Трясешь ты гордой головой.

А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе:
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.

Но, обреченный на гоненье,
Еще я долго буду петь...
Чтоб и мое степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть.

 

Сергей Есенин, «Пушкину», 1924

 

 

 

Честолюбивый, измученный сомнениями поэт пытается найти сходные признаки, которые объединили бы его с идеалом. Он начинает с изображения пушкинского портрета, причем берет за основу внешний вид памятника. По замечаниям современников, два определения, данные в тексте, отражают личные впечатления автора. В свете вечерних фонарей темная статуя казалась светлой, будто вылепленной из гипса. Так появляются эпитеты «блондинистый» и «белесый», напоминающие герою детали собственной внешности.

 

 

В различных изданиях это стихотворение печатается в двух вариантах. Один вариант состоит из двух строф, и в нем встречаются пропуски слов. Второй вариант включает еще одну строфу. И скорее всего, эту строфу редакторы вставили самостоятельно, основываясь на черновиках поэта.

Стихотворение было написано в Болдине в 1830 году. Наверное, каждый согласится с истинностью пушкинских слов. Отеческие гробы незримо связывают нас с родными людьми, ушедшими в мир иной. И человек, приходя к могиле, чувствует, что на какой-то миг сближается с этим человеком. Любовь к отеческим гробам заложена в нас на генетическом уровне.

 

 

Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.

Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Без них нам целый мир-пустыня
Душа-алтарь без божества.

 

А.С. Пушкин, 1830

 

Любовь к родному пепелищу – это любовь к родному дому, деревне, городу в котором вырос, ностальгия по родным местам. Она тянет человека возвратиться домой.

Духовная связь человека с родными местами и родными людьми – это духовные корни, которые позволяют человеку не опускаться до животного уровня, сохранять «самостоянье человека».

Стихотворение относится к философской лирике, в нем говорится о человеческих привязанностях, корнях его существования. По композиции оно состоит из одной цельной части.

В этом стихотворении поэт применяет христианскую терминологию, встречаются церковно-славянизмы: самостоянье, святыня, величие, алтарь, божество. Тем самым подчеркивается духовная направленность поэтического размышления.

 

Юшина Елена Николаевна. «Сон про лето...»

 

 

О, Боже, как хорош прохладный вечер лета,

Какая тишина!

Всю ночь я просидеть готов бы до рассвета

У этого окна.

 

Какой-то темный лик мелькает по аллее,

И воздух недвижим,

И кажется, что там еще, еще темнее

За садом молодым.

 

Уж поздно… Всё сильней цветов благоуханье,

Сейчас взойдет луна…

На небесах покой, и на земле молчанье,

И всюду тишина.

 

Давно ли в этот сад в чудесный вечер мая

Входили мы вдвоем?

О, сколько, сколько раз его мы, не смолкая,

Бывало, обойдем!

 

И вот я здесь один, с измученной, усталой,

Разбитою душой.

Мне хочется рыдать, припавши, как бывало,

К груди твоей родной…

 

Я жду… но не слыхать знакомого привета,

Душа болит одна…

О, Боже, как хорош прохладный вечер лета,

Какая тишина!

 

Алексей Николаевич Апухтин, 14 июня 1859

 

 

 

Только дунь, и его не стало.
Но зачем на него мне дуть?
Это может смертельно ранить
Самого меня прямо в грудь.

 

Потому, как резвящийся мальчик,
Незнакомый еще с бедой,
Я тихонько сорвал одуванчик
И поставил в стакан с водой.

 

Он казался мне прямо чудом
Среди многих земных чудес,
Что лежат неразобранной грудой
От травинок до самых небес.

 

Окруженный воздушною пеной,
Защищенный от ветерка,
Он казался послом Вселенной,
Перекинутым через века.

 

Так случайно иль не случайно
С детских лет мне знакомый цветок
Искрой самой глубокой тайны
Осветить мое сердце смог.

 

Рюрик Ивнев, 10 июня 1964, Голицыно

 

Исаак Ильич Левитан. "Одуванчики". 1889.

Чувашский государственный художественный музей

 

 

Эх, подкачу-ка я штанины,

Несите ноги, вы вольны,

Куда хотите, гражданина

Несуществующей страны.

Ну, что же, нет страны, и ладно.

Выходит кончилось кино.

Зато пока еще прохладно

В бутылке терпкое вино.

А если я при всем при этом,

При всем при этом, да при том

Не стану даже и поэтом,

То точно сделаюсь шутом.

Я бубенцами стану звякать,

Глотну вина и брошусь в пляс,

Чтоб ненароком не заплакать.

Навзрыд.

Беззвучно.

Как сейчас.

 

 

Натянулась тетива,
Ржавый ветер дует с оста.
Едет Блок на острова,
Где всё призрачно и остро.

Сумасшедшие слова,
Торопливые объятья,
Аромат волос и платья,
Глаз запавших синева.

Грозно плещется Нева,
Черный снег в ложбинах тает.
Едет Блок на острова,
Воздух режущий глотает!

От вина, и от вины
За круги земного ада,
От беременной жены,
Что чужое носит чадо...

Наважденья пелена,
Хриплый хохоток Амура...
Азиатская страна
Веки продирает хмуро.

Пусть дописана глава,
Жизнь по капле убывает —
Едет Блок на острова.
Уплывает, уплывает...

Вон — взгляни на небосвод,
Где, отринув бренный остов,
Белым облаком плывет
Его остров, его остров!

 

Лев Болдов

 

 

 

История любви Марины Цветаевой и Сергея Эфрона полна загадок и мистических совпадений. Они познакомились во время отдыха в Коктебеле, и в первый же вечер молодой человек подарил юной поэтессе сердолик, ее любимый камень. Следует отметить, что немногим ранее Цветаева пообещала своему другу Максимилиану Волошину, что выйдет замуж за того мужчину, кто сможет угадать название ее любимого камня. Этим счастливцем и оказался Сергей Эфрон, свадьба с которым состоялась в январе 1912 года. Роскошный сердолик Цветаева вставила в кольцо, с которым не расставалась до конца своей жизни.

 

С. Э.

Я с вызовом ношу его кольцо
– Да, в Вечности – жена, не на бумаге. –
Его чрезмерно узкое лицо
Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,
Мучительно-великолепны брови.
В его лице трагически слились
Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей.
Его глаза – прекрасно-бесполезны! –
Под крыльями распахнутых бровей –
Две бездны.

В его лице я рыцарству верна.
– Всем вам, кто жил и умирал без страху. –
Такие – в роковые времена –
Слагают стансы – и идут на плаху.

 

3 июня 1914 г., Коктебель.

 

 

В ее отношениях с Эфроном были взлеты и падения, Цветаева даже уходила от него на несколько месяцев из-за бурного романа со свое подругой Софьей Парнок. Тем не менее, в 1914 году она написала стихотворение «Я с вызовом ношу его кольцо…», в котором рассказала о своих истинных чувствах к супругу. Кольцо с сердоликом стало для нее не просто дорогим сердцу украшением, а символом любви и душевного единства с человеком, который по воле судьбы стал ее супругом. Поэтесса признается, что является его женой не на бумаге, а в вечности, подтверждая тем самым, что этот необычный союз был благословлен небесами.

 

 

Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил,
И лучше выдумать не мог.

 

Александр Пушкин. «Евгений Онегин»

 

 

Роман в стихах «Евгений Онегин», который поэт Александр Сергеевич Пушкин писал с 1823 по 1830 год, не первое произведение, где встречается фраза «самых честных правил». Более того — поэт даже не был ее автором. Это выражение появилось четырьмя годами ранее на вечере в одном из домов Санкт-Петербурга.

 

Сохранились воспоминания Анны Керн о приеме, во время которого она познакомилась с известным баснописцем Иваном Крыловым и впервые увидела Александра Пушкина. Это произошло в 1819 году в доме у Елизаветы Олениной — тети Керн по отцу. Впрочем, сначала внимание 19-летней Анны привлекли не столько сами знаменитые гости, сколько игры, в которых они участвовали.

 

 

«Мне очень нравилось бывать в доме Олениных, потому что у них не играли в карты, хотя там и не танцевали, по причине траура при дворе, но зато играли в разные занимательные игры и преимущественно в charades (шарады. — Прим. ред.), в которых принимали иногда участие и наши литературные знаменитости — Иван Андреевич Крылов, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол и другие».

Анна Керн. Из книги «И.А. Крылов в воспоминаниях современников».

 

 

Во время вечера Крылов, Пушкин, писатель Алексей Плещеев, поэт Петр Вяземский и другие гости играли и в фанты. Крылову досталось такое задание: «Этому фанту сидеть под столом, пока не сочинит басню». Грузный и неповоротливый баснописец, который весил около 150 килограммов, так и не сумел забраться под маленький столик, поэтому его пришлось поставить прямо на Крылова. Анна Керн вспоминала:

«Он сел на стул посередине залы; мы все столпились вкруг него, и я никогда не забуду, как он был хорош, читая своего «Осла»! И теперь еще мне слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: «Осел был самых честных правил!».

 

Сначала эта басня состояла только из строки «Осел был самых честных правил!». Позднее Крылов закончил произведение и назвал его «Осел и мужик»:

 

Мужик на лето в огород
Наняв Осла, приставил
Ворон и воробьев гонять нахальный род.
Осел был самых честных правил:
Ни с хищностью, ни с кражей незнаком:
Не поживился он хозяйским ни листком,
И птицам, грех сказать, чтобы давал потачку;
Но Мужику барыш был с огорода плох.

 

 

Фраза «Осел был самых честных правил!» настолько понравилась Пушкину, что он стал так называть всех «ослов», то есть глупых или упрямых людей. И даже включил эксцентричное выражение в одно из своих самых известных произведений — в «Евгения Онегина».

 

 

О, Господи, конечно, все мы грешны,
Живём, мельчась и мельтеша.
Но жаль, что, словно косточка в черешне,
Затвердевает камешком душа.

Жаль, что её смятенье слишком жёстко,
Что в нас бушуют кровь и плоть,
Что грубого сомнения подростка
Душа не в силах побороть.

И всё затвердевает: руки — в слепок,
Нога — в костыль и в маску — голова,
И, как рабыня в азиатских склепах,
Одна душа живёт едва-едва.

 

Давид Самойлов

 

 

Поэтесса Юнна Мориц. Портрет кисти Эльзы Хохловкиной.

 

«Моим современником был постоянно Пушкин, ближайшими спутниками — Пастернак, Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Заболоцкий, а учителями — Андрей Платонов и Томас Манн».

Юнна Мориц

 

 

Ты – девочка Господа Бога,
ты – Господа Бога дитя,
ты – песня, дорога и ветер,
и счастлива, только летя –

как ветер, дорога и песня,
как песня и ветер дорог,
как песня дороги и ветра,
который в дорогах продрог.

И дорого счастье полета,
и незачем ветру-судьбе
доказывать с помощью фото,
что крылья твои при тебе,

и солнца на них позолота,
и ночи серебряный свет...
и песни пронзительной нота –
твой самый прекрасный портрет.

 

 

Есть минуты, от которых мы загадочно зависим!

Это редкие минуты – крик души, летящей к высям,

 

это жгучее цветенье папоротника во мраке,

беспощадная свобода, зажигающая факел!

 

В эти редкие минуты страха нет перед судьбою,

потому что рвутся путы, сросшись намертво с тобою.

 

А таких минут от силы в жизни есть пятнадцать-двадцать,

остальное время было нам дано, чтоб их дождаться.

 

Это – редкие минуты, хороши они иль плохи.

И никем не обмануты те, кто жил на эти крохи.

 

 

Ангел Божий, Ангел белый,

Ангел дымчатый, сквозной!

Что со мною ты не делай,

Всё же сладок путь земной.

 

У действительности - клещи,

У действительности - плеть, -

Отвратительные вещи

Мне приходится терпеть.

 

Всё же лезу вон из кожи,

Чтоб не рухнуть в мир иной,

Ангел белый, Ангел Божий,

Ангел дымчатый, сквозной!

 

Нет числа моим страданьям,

Испытаньям нет числа...

Сколько душу мы не раним,

Жизни радость ей мила.

 

Вынесть можно только с верой

Эту стужу, этот зной...

Ангел Божий, Ангел белый,

Ангел дымчатый, сквозной!

 

Твоя воля звонче крови

В чёрный час и в светлый час,

Оборвать на полуслове

Можешь каждого из нас.

 

Укрепи мне душу, тело -

Откровеньями верну,

Ангел Божий, Ангел белый,

Мне приснившийся в плену.

 

 

Давай, душа, давай

Проникнем за ограду,

Там розовый трамвай

Бежит по снегопаду,
 

В кофейне за углом

Поджаривают зерна,

И лестницы излом

Пропах напитком черным.
 

Под шорох мандолин,

Играющих на елке,

Очистим мандарин

И снимем книгу с полки,
 

В таинственную речь

Вникая до рассвета,

Отбросим кофту с плеч

На озеро паркета
 

И, отлучив лицо

От чтенья на мгновенье,

Найдем в конце концов

Покой и просветленье.

 

 

Не лезьте в зеркала

Оплакивать морщины, -

Разденьтесь догола,

Целуйте плоть мужчины,

Который положив

Уста на ваши чаши,

Прекрасен тем, что жив,

Целуя тайны ваши.
 

Божественны права -

В любви купаться, в неге

Живого существа,

Чьи влажные побеги
 

Питает благодать

Витающего духа!..

А счастьем обладать

Нельзя, где чувство сухо.
 

Дай Бог на склоне лет

Вам лирикой невинной

Продлить большой секрет

В два раза с половиной!
 

Сказать, что это - бред,

Нельзя при всём желании...

Такой большой секрет

Для маленькой компании.

 

 

Вирус вылез на рожицы

Дурочек и дурачков,

Которые очень тревожатся,

Что много живых старичков

 

Не вымерли до сих пор

Во имя святого долга –

Не жить на Земле так долго!

В телеящике – весь набор

 

Людоедства, где идиотки,

Идиоты, красуясь в ярости,

Орут, надрывая глотки,

Что вирус – убийца старости,

 

Отличное средство, чудо,

Избавит от лишних ртов!..

Но мы, старички, – оттуда,

Где вирусы всех сортов,

 

И всех сортов людоедство

Нашу пытали плоть

С детства, но дал Господь

Нам такое секретное средство,

Что во имя святого долга

Живём на Земле так долго!

 

 

 

 

 

Драгоценный Читатель!

В книге "По закону – привет почтальону" – более двухсот графических и живописных страниц, ни одна из которых не является иллюстрацией. Это – такие стихи, написанные на таком языке.
Книга моя – не сборник, а именно книга с единым "узлом связи", где работает почтальон "чистой лирики сопротивления". В книге 576 страниц, – и, кроме 3-х стихотворений, ничто прежде мною не издавалось.
Даты не проставлены мною сознательно, поскольку "датировка" нынче превратилась в косметическое средство для попадания в "классики". Даты есть в моей рукописи, они появятся когда-нибудь, в следующих изданиях.
"Это – рукопись такая, а не выставка стихов…"
Если выпадет достойный случай, я дам интервью и открою Читателю этой книги множество скрытых значений, связующих эти страницы.

Благодарю за внимание.

Ю н н а    М о р и ц    

 

     

 

Снится мне, что я усталый конь.

Волоку телегу сквозь огонь.

И со мной в упряжку впряжена

Маленькая девочка - жена.

 

Слезы по щекам, блуждает взгляд,

Волосы ее уже горят.

- Брось телегу, глупая. Беги, -

Дальше вовсе не видать ни зги.

 

Нос в веснушках подняла рябой,

Заглотнула слезы:

- Я с тобой.

 

1967

 

В 1908 году в письме к режиссеру Константину Сергеевичу Станиславскому Блок признался, что тема России – его главная жизненная тема, вершина поэтического пути, итог творческих исканий. 1907 и 1908 гг. – переломное время для Александра Александровича. В этот период в лирике поэта начался новый этап. Блок стал искать незыблемые ценности в окружающей реальности и находить их в первую очередь в приобщении к родной стране, то есть к народным бытийным основам.

 

Ты отошла, и я в пустыне

К песку горячему приник.

Но слова гордого отныне

Не может вымолвить язык.

 

О том, что было, не жалея,

Твою я понял высоту:

Да. Ты – родная Галилея

Мне – невоскресшему Христу.

 

И пусть другой тебя ласкает,

Пусть множит дикую молву:

Сын Человеческий не знает,

Где приклонить ему главу.

 

30 – 31  мая 1907.

 

 

В стихотворении Блок напрямую говорит, что пустынный страдалец – Иисус Христос.

В образе его возлюбленной предстает Галилея – область, где значительную часть жизни провел Спаситель. Почему Сын Божий в стихотворении назван «невоскресшим»? Любимая родина – Галилея – покинула и предала его. Он скончался вдали от нее, будучи распятым за стенами Иерусалима. Согласно мысли Блока, воскрешение становится невозможным, если смерть наступила не на родной земле. Любовь его к Галилее сильна, но не взаимна. После трагического расставания с возлюбленной он остается совершенно один, ему становится негде «приклонить главу». При этом Христос назван не Сыном Божьим, как принято в христианстве, а Сыном Человеческим.

«Ты отошла, и я в пустыне…» – одно из самых личных стихотворений цикла «Родина». В произведении лирический герой оказывается предан бесконечно любимой им родиной. Поэтому смерть вдали от нее одновременно и счастье для него, и величайшая трагедия.

 

Максимилиан Александрович Волошин — русский поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик. Первый сборник «Стихотворения. 1900—1910» Волошина вышел в Москве в 1910 году, в то же время поэт становится заметной фигурой в литературном процессе.

 

Я люблю усталый шелест
Старых писем, дальних слов...
В них есть запах, в них есть прелесть
Умирающих цветов.

Я люблю узорный почерк -
В нем есть шорох трав сухих.
Быстрых букв знакомый очерк
Тихо шепчет грустный стих.

Мне так близко обаянье
Их усталой красоты...
Это дерева Познанья
Облетевшие цветы.

1904

 

Максимилиан Волошин. Художник  Кустодиев.

 

В 1914 году выходит книга избранных статей о культуре — «Лики творчества». В это время он все больше внимания уделяет занятиям живописью, пишет акварельные пейзажи Крыма, выставляет свои работы на выставках «Мира искусства». После революции Максимилиан Волошин окончательно осел в Коктебеле, в доме, построенном в 1903—1913 годах его матерью Еленой Оттобальдовной Волошиной. Здесь он создал множество акварелей, сложившихся в его «Коктебельскую сюиту». М. Волошин часто подписывал свои акварели: «Твой влажный свет и матовые тени дают камням оттенок бирюзы»; «Тонко вырезаны дали, смыты светом облака»; «В шафранных сумерках лиловые холмы»...

 

 

 

Пятый раз из музея похищают «Черный квадрат» Малевича! И вот уже пятый раз сторож дядя Вася успевает к утру восстановить картину.

Анекдот по теме

 

Десять образцов живописи – яркие примеры того, как можно выручить баснословные деньги за любую откровенную мазню (нарисованную пятилетним ребёнком или купленную на блошином рынке, например), придумав для неё громкое название, сочинив невероятную историю создания и выставив на одном из самых знаменитых аукционов мира:

 

1. «Концепция пространства, ожидание» Лючио Фонтана – 1,5 миллиона долларов

«Концепция пространства, ожидание» художника Лючио Фонтана ушла с аукциона в Лондоне за полтора миллиона долларов. Это произведение представляет собой одноцветный холст с продольными прорезями. Вопрос на миллион: возрастёт ли стоимость этой картины, если проделать в ней ещё пару дырок?

 

2. «Кроваво-красное зеркало»  Герхарда Рихтера – 1,1 миллиона долларов

«Зеркало» было продано за 1,1 миллиона. Осознавая ценность остальных работ Герхарда Рихтера, трудно понять ценность этой. Это же всего лишь красная краска, нанесённая с небольшим градиентом на зеркало, так ведь? Возможно, коллекционеру, который это купил это произведение, просто хотелось видеть себя в зеркале в нестандартном цвете.

 

3. «Зеленая клякса» Эллсворта Келли – 1,6 миллиона долларов

Эта картина была продана за 1,6 миллиона долларов. Насколько нам известно, за большинство работ Эллсворта Келли особо крупные суммы выручить не удаётся, однако это полотно – исключение. Да, несмотря на то, что это всего лишь холст с деформированным кругом в середине, нашёлся ценитель и заплатил за него столько, сколько стоит маленький тайский остров.

 

4. «Без названия» (1961) Марка Ротко – 28 миллионов долларов

Эта работа Марка Ротко продана на аукционе более чем за 28 миллионов долларов. «Ужасно»- будет, пожалуй, преувеличением, а вот «скучно» – наверное, самое точное описание этой картины. А что бы вы сказали, если бы ваш ребенок, проучившись год в художественной школе, принес бы такой шедевр домой? Ну, например: а) были горды и повесили бы на стену или в) сказали бы: «Очень неплохо… но в следующий раз постарайся нарисовать что-нибудь более узнаваемое.»

 

5. «Без названия» Блинки Палермо – 1,7 миллиона долларов

Эта работа продана на аукционе за 1,7 миллиона долларов. «Без названия», как и остальные работы Палермо, это сочетание разноцветных полос. Один из художественных критиков описал это произведение искусства так: «Полотна Палермо дают зрителю мало, если вообще что-то дают, видны лишь небольшие изменения в тоне, нет живописных  штрихов. Вместо этого они  демонстрируют зрителю чистый, неразбавленный цвет». Браво! Это просто удивительно, что кто-то смог дать описание такой небогатой на элементы работе и даже найти в ней положительные моменты!

 

6. «Картина (Собака)», Джоан Миро – 2,2 миллиона долларов

Эта работа Джоан Миро была продана на аукционе за 2,2 миллиона долларов. Среди других прекрасных работ Миро  эта кажется нам аномалией. Трудно понять, почему коллекционер купил эту картину – может, просто хотел получить в собственность часть наследия большого мастера?

 

7. «Белый огоньI», Барнетт Ньюман – 3,8 миллиона долларов

«Белый огонь I» Барнетта Ньюмана был приобретен за 3,8 миллиона долларов. «Название «Белый огонь» – это мистический термин, берущий начало из Торы. Будучи таковым, он определённо наполнен глубоким духовным чувством, которое Ньюман пытался передать зрителям своей картины». Неужели? Две линии на чистом холсте имеют непосредственное отношение к Торе?

 

8. «Без названия», Сай Твомбли – 2,3 миллиона долларов

Эта картина Сая Твомбли продана за 2,3 миллиона долларов на аукционе Кристи. Эта работа выполнена цветными карандашами на бумаге, то есть примерно так же, и теми же материалами, которыми в детском саду пытаются выводить первые буквы. При косом взгляде это похоже на то, как пятилетний малыш отрабатывает написание буквы «е», не так ли?

 

9. «Ковбой», Эллсворт Келли – 1,7 миллиона долларов

Ковбой Эллсворта Келли продан на аукционе за 1,7 миллиона долларов. Келли более четырех лет изучал живопись в Музее изящных искусств в Бостоне и в Париже, прежде чем выработать свой собственный стиль. Он решил создать стиль, который состоит в основном из блоков на холсте. Начинающий может подумать, что это плохой выбор: что особенного в многогранниках на бумаге? Тем не менее, с экономической точки зрения Келли попал в самую точку. А с эстетической? Едва ли.

 

10. «Синий дурак», Кристофер Вул – 5 миллионов долларов

Ну, и напоследок картина с символичным названием «Синий дурак» – самое достойное завершение этой статьи.  Она была продана на аукционе за 5 миллионов долларов с лишним. Сложно удержаться от мысли о том, что Кристофер, который специализируется в написании слов на холсте, хорошо посмеялся, когда эта картина была продана. Убедить кого-то купить картину с красноречивой синей надписью «Fool», это просто… браво, Кристофер!

 

 

 

Мастерок.

https://masterok.livejournal.com/

 

Кого затмило «солнце русской поэзии»?

Если бы вас попросили сходу назвать пять-десять русских поэтов, какие фамилии бы прозвучали? Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Блок, Есенин, Маяковский, Цветаева, Ахматова... А дальше список пройденного в школьные годы, скорее всего, оборвется. Мы решили напомнить читателям о пяти поэтах, незаслуженно забытых в наши дни.

 

Евгений Боратынский (1800 — 1844)

Сейчас многие знают о Боратынском лишь то, что он был другом Пушкина, а между тем в первой половине XIX века Евгения Абрамовича считали чуть ли не величайшим поэтом современности. Василий Жуковский, Николай Гнедич и сам Александр Сергеевич высоко ценили его изящный слог и оригинальность стиля. Критики отмечали в стихах редкое сочетание глубокой мысли и сильного чувства, а трагизм и надрывность строк обеспечили поэту необыкновенную популярность в светском обществе. Негативно к творчеству философствующего лирика относился разве что Виссарион Белинский: полемика с ним не прекращалась до самой смерти стихотворца.

Любопытный факт: до сих пор в литературе можно встретить два написания фамилии старшего сына отставного генерала. С легкой руки все того же Пушкина закрепился ее вариант «Баратынский», но на надгробии она написана в соответствии с семейной традицией: через «о». Сам поэт, хотя и в совершенстве владел тремя иностранными языками, по-русски писал с огромным количеством ошибок. И если остальные недочеты, как правило, исчезали после внесения редакторских правок, то подпись так и оставалась той, что оставлял под рукописью «Евгений Абрамов сын» — то «Баратынской», то «Боратынский».

***

Разуверение

Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!

Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь,
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!

Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!

Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.

Иннокентий Анненский (1855 — 1909)

Две трети произведений выдающегося деятеля просвещения, педагога и критика долгое время оставались неопубликованными. При жизни Иннокентия Анненского не знали как поэта и драматурга, скорее как директора Царскосельской гимназии и попечителя других учебных заведений. А ведь он не только талантливо перевел стихи Горация, Бодлера, Верлена и Малларме и все 19 пьес Еврипида, но и создавал собственные произведения.

По совету старшего брата Иннокентий Федорович не публиковал свои стихи до 30 лет, а первый его сборник «Тихие песни» вышел в 1904 году под псевдонимом «Ник. Т-о». Потом всеобщее внимание привлекли символисты: имена Брюсова, Бальмонта, Белого и Блока были на слуху, Анненский же, утверждавший, что поэзия «никакой другой, кроме символической, не была, да и быть не может», так и остался в тени. Вспомнили о нем, как водится, только после смерти. На вечере памяти Анна Ахматова читала стихи Анненского и называла его «единственным своим учителем», а Николай Гумилев — «последним из царскосельских лебедей». Поэты-акмеисты организовали мемориальное общество «Кифара», а футуристы (в особенности Владимир Маяковский) вдруг заинтересовались творчеством умершего поэта и стали считать его своим предшественником.

***

Аметисты

Когда, сжигая синеву,
Багряный день растет неистов,
Как часто сумрак я зову,
Холодный сумрак аметистов.

И чтоб не знойные лучи
Сжигали грани аметиста,
А лишь мерцание свечи
Лилось там жидко и огнисто.

И, лиловея и дробясь,
Чтоб уверяло там сиянье,
Что где-то есть не наша связь,
А лучезарное слиянье...

 

Федор Сологуб (1863 — 1927)

Поэт-богоборец, создатель образа «Змия», Богодьявола. Певец запахов, верящий в переселение душ. Некоторые современники всерьез считали его колдуном, ведь он предсказал собственную смерть, Октябрьскую революцию и некоторые другие события, о которых никак не мог знать заранее.

Самый таинственный и загадочный из русских поэтов-декадентов родился в семье портного по фамилии Тетерников и, потеряв отца в четыре года, остался с матерью, которая беспощадно порола сына за малейшую провинность. Но книги читать не запрещала. В итоге Федор, с детства мечтавший куда-нибудь скрыться от жестокой реальности, прочел не только «Робинзона Крузо», «Короля Лира» и «Дон Кихота», но и всего Белинского, Добролюбова и Писарева. Он начал писать стихи в подростковом возрасте и, став учителем, не отказался от своего увлечения.

Еще во время учебы он переводил Шекспира, Гейне, Гёте, венгерских и польских поэтов, писал прозу. В 1884 году начал публиковаться, а в 1900-х на поэтических вечерах, регулярно проходивших в его квартире, побывали Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Александр Блок, Андрей Белый и Валерий Брюсов. До Первой мировой войны он вместе с женой переводил стихотворения Верлена и драмы Клейста, а за несколько лет до смерти перестал печататься из-за запрета советской власти. Большая часть трудов Сологуба остается недоступной для читателя, однако роман Мопассана «Сильна как смерть» и «Кандид» Вольтера, как и поэзия Верлена, до сих пор печатаются в его переводах.

***

Творчество

Темницы жизни покидая,
Душа возносится твоя
К дверям мечтательного рая,
В недостижимые края.

Встречают вечные виденья
Ее стремительный полет,
И ясный холод вдохновенья
Из грез кристаллы создает.

Когда ж, на землю возвращаясь,
Непостижимое тая,
Она проснется, погружаясь
В туманный воздух бытия,  —

Небесный луч воспоминаний
Внезапно вспыхивает в ней
И злобный мрак людских страданий
Прорежет молнией своей.

 

Максимилиан Волошин (1877 — 1932)

Настоящая фамилия поэта, художника-авангардиста, искусствоведа и помощника всех творческих людей, попавших в беду, была Кириенко-Волошин. Лишившись отца в трехлетнем возрасте, Максимилиан с матерью переехал в Крым, где прошло его детство и куда он вернулся в 1917 году, чтобы «не будучи ни с одной из борющихся сторон, [...] пребыть в России до конца». Его дом в «Киммерийских Афинах» всегда был открыт для поэтов, художников, артистов и ученых. В разные годы в нем побывали Валерий Брюсов, Андрей Белый, Максим Горький, Алексей Толстой, Николай Гумилев, Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Евгений Замятин, Михаил Булгаков и многие другие.

Волошин мог бы стать юристом, но недоучился из-за участия во Всероссийской студенческой забастовке и уехал в Среднюю Азию — строить Ташкентско-Оренбургскую железную дорогу и размышлять, что делать дальше. Посетив затем и Европу, решил заняться самообразованием и целиком посвятить себя искусству: поэзии и живописи. В его первом сборнике, вышедшем в Москве в 1910 году, Брюсов увидел «руку мастера» и «ювелира». В советское время вышлииздаются «Иверия» (1918) и «Демоны глухонемые» (1919), но уже с 1923 года началась травля поэта, принявшего войну и революцию с ужасом и горечью, и его перестали печатать на родине вплоть до 1961 года.

***

Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.
Вдаль по земле, таинственной и строгой,
Лучатся тысячи тропинок и дорог.
О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!

Все видеть, все понять, все знать, все пережить,
Все формы, все цвета вобрать в себя глазами.
Пройти по всей земле горящими ступнями,
Все воспринять и снова воплотить.

 

Николай Заболоцкий (1903 — 1958)

Старший сын учительницы и агронома начал писать стихи в семь лет, подражая своим любимым символистам и акмеистам. В третьем классе сельской школы он уже «издавал» рукописный журнал, где публиковал и собственные творения. Так что к моменту поступления в Московский университет у Заболоцкого, по его же словам, была «объемистая тетрадь очень плохих стихов».

Проучившись два года одновременно на историко-философском и медицинском факультетах и пообщавшись с московскими футуристами и имажинистами, юный Николай бросил все и уехал в Петроград поступать в институт Герцена на филологический. Там он познакомился с поэтами-обэриутами — Даниилом Хармсом и Александром Введенским — и начал издаваться, называя себя «поэтом голых конкретных фигур, придвинутых вплотную к глазам зрителя». Но после того как скандальные «Столбцы» разошлись огромным тиражом, критики начали обращать пристальное внимание на творчество Заболоцкого. «Вторая книга» его стихов, вышедшая в 1937 году, была как следует «причесана» цензурой.

В 1938-м поэт попал в лагеря на пять лет по сфабрикованному делу, дома остались жена с двумя маленькими детьми. Вернулся в литературу он только в 1946-м, но прижизненный сборник «Стихотворения» (1957) и посмертное «Избранное» (1960) не включали и половины произведений, написанных в 1936- 1958 годах. Талантливый переводчик и первый поэт «Бронзового века» дважды составлял полное собрание своих сочинений (в 1952-м и в 1958-м), но книге так и не суждено было увидеть свет до смерти автора.

***

«Признание»

 

Зацелована, околдована,

С ветром в поле когда-то обвенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная моя женщина!

 

Не веселая, не печальная,

Словно с темного неба сошедшая,

Ты и песнь моя обручальная,

И звезда моя сумашедшая.

 

Я склонюсь над твоими коленями,

Обниму их с неистовой силою,

И слезами и стихотвореньями

Обожгу тебя, горькую, милую.

 

Отвори мне лицо полуночное,

Дай войти в эти очи тяжелые,

В эти черные брови восточные,

В эти руки твои полуголые.

 

Что прибавится — не убавится,

Что не сбудется — позабудется…

Отчего же ты плачешь, красавица?

Или это мне только чудится?

 

Автор.

Екатерина Буракова

 

Стихотворение «Дар напрасный, дар случайный…» Пушкин написал двадцать шестого мая 1828-го – в не самое лучшее для себя время. Казалось бы, остались в прошлом ссылки на юг и в Михайловское, декабристское восстание и последовавшие за ним трагические события. В мае 1829-го Пушкин получил долгожданное разрешение поселиться в Петербурге. Вот только столица ему довольно быстро наскучила. Ее шум и суета оказались чужды Александру Сергеевичу. Нельзя тот период назвать и творческим подъемом. Из-под пера Пушкина зачастую выходили лишь изящные безделушки. Особняком стоят два стихотворения – «Воспоминания» и «Дар напрасный, дар случайный…».

 

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.

 

26 мая 1828 г.

 

Виктор Владимирович Лысюк. Пушкин в Михайловском. 1988.

 

В стихотворении перед читателями предстает поэт, охваченный отчаянием. Глубокое чувство разочарованности в жизни охватило его. Он пытается отыскать смысл существования, ответить на вечные философские вопросы. Вывод получается неутешительным, что отражено в финальном четверостишии – цели нет, сердце пусто, ум празден. Стихотворение носит богоборческий характер. По мнению лирического героя, именно Господь его «воззвал из ничтожества», «взволновал ум сомненьем». Творца он винит во всех произошедших бедах.

На это стихотворение Пушкин вскоре получил ответ. В качестве автора выступил митрополит Московский и Коломенский Филарет. Он написал стихотворение «Не напрасно, не случайно…». В нем один из главных людей в русской православной церкви говорил о том, что жизнь не просто так дается Богом, что человек сам вызывает зло из темных бездн, сам наполняет «душу страстью» и волнует «ум сомненьем». Сочинение митрополита – ненавязчивый, невраждебный, максимально тактичный призыв к Александру Сергеевичу пересмотреть свои философские и религиозные взгляды, изменить жизненную позицию.

 

 

В 2019 году в Третьяковской галерее состоялась выставка его картин. Работы солнечной тематики выделили отдельно. Зритель мог почувствовать особую восприимчивость Куинджи к настроениям светила: художник видел, как оно грустило, покидая на ночь любимый мир, как радовалось возможности отдохнуть от ежечасного труда.

 

Произведение Архипа Ивановича Куинджи «Закат в степи» было создано в период творческого затворничества живописца. Он добровольно по своей воле прекратил участвовать в выставках и работал исключительно для себя. Это был первый случай в истории русского изобразительного искусства, когда художник работал исключительно в стол и никому не показывал свои работы, которые по словам искусствоведов, были «совершенно потрясающие». К природе художник относился особо, боготворил её. Солнце изображал в разных ипостасях. Особенно любил солнце в закате.

 

Архип Иванович Куинджи. «Закат в степи». 1900 г.

 

«Закат в степи» изображает очень красивую пограничную сторону в природе. Солнце уходящее, уже на грани ночной тьмы где видна предночная патина, некая туманность, которая спускается на землю, солнце и природа кажется меркнут в заходящих лучах. Для художника было очень важно передать именно это состояние.

Пламенное солнце, пламенные чувства – вот чем была наполнена жизнь Архипа Ивановича. Его творчество по-прежнему вызывает отклик в наших сердцах. Передача чувств через расстояния и через времена – главная задача искусства, которую Куинджи, как настоящий мастер своего дела, выполнил безупречно.

 

Все знают эту бодрую песенку в духе тарантеллы, перепетую многими звёздами от Марио Ланца и Лучано Паваротти до Муслима Магомаева. Её ещё называют "Качели".

Но, качели тут совершенно ни при чём: написана она под впечатлением от уникального технического проекта - первого в мире фуникулёра на склоне действующего вулкана - Везувия.

 

" Funiculì funiculà "

Этот фуникулёр был построен в 1880 году. Мощный паровой двигатель, стальные тросы и две кабины, двигающиеся в противоположных направлениях по склону Везувия: вверх - к кратеру, и вниз, к подножью горы.

 

 

Поначалу фуникулёр имел большой успех. Но постепенно начался отток публики: блеск новизны прошёл, и туристы вернулись к старому доброму способу подъёма - полезной для здоровья прогулки по специальной тропе.

Фуникулёр стал нести убытки. Сказывалось ещё и то, что до него было неудобно добираться из Неаполя. И, самое главное, что против него начали борьбу не на жизнь, а на смерть туристические гиды, которые вовсе не хотели терять доход от пеших экскурсий к кратеру.

Однажды они даже устроили поджог здания станции и подпилили тросы, что привело к крушению вагончиков. Только спустя 12 лет с гидами удалось заключить перемирие с помощью финансовых уступок.

Но и дальше этому предприятию не везло. Фуникулёр пережил два извержения Везувия, оползень, электрификацию, переоборудование в кресельный подъёмник и массу экономических проблем.

С 1986 года фуникулёр и вовсе встал, у города нет денег на его восстановление. Вот так выглядит заброшенная станция:

 

 

Зато песня об этом фуникулёре уже 140 лет любима публикой всего мира.

 

Кто её написал?

Инициатива принадлежала неаполитанскому поэту Джузеппе Турко, который под впечатлением от фуникулёра написал стихи и предложил их знакомому певцу и композитору Луиджи Денца.

 

 

Денца исполнил её сначала на вечеринке в местном отеле, а затем на традиционном песенном фестивале, и имел большой успех.

Кое-где можно встретить информацию, что эту песню авторам заказали владельцы фуникулёра или власти Неаполя в целях рекламной акции. Это не соответствует действительности. Хотя, несомненно, какой-то побочный пиар-эффект для фуникулёра она имела.

Песня была издана огромными тиражами, а с наступлением эры грамзаписи многократно записана на пластинки. Карьера Луиджи Денца взлетела до небес: через несколько лет он стал директором Королевского музыкального колледжа в Лондоне.

Неотразимый жизнерадостный мотивчик "Funicula", как вирус, разошёлся по всей Италии, так что многие стали даже считать её народной. И это привело к тому, что некоторые композиторы невольно нарушили авторское право.

 

Незнание закона не освобождает от ответственности

Когда в Неаполь приехал юный Рихард Штраус (ему был 21 года) с намерением собрать материал для своего нового сочинения на итальянскую тему, он сразу обратил внимание на эту популярную песенку. Возможно, он сам сделал вывод, что это традиционный неаполитанский фольклор, а может, кто-то ввёл его в заблуждение.

 

 

В итоге Штраус включил её в финал своей симфонической поэмы "Из Италии", с успехом её исполнил и через некоторое время получил извещение из суда. Там он узнал, что у песни есть автор, который подал иск о нарушении его прав. Пришлось Штраусу делиться доходами.

В такую же ловушку попал и наш Николай Андреевич Римский-Корсаков: он написал свою "Неаполитанскую песню" для оркестра, искренне полагая, что она народная. Через четыре года он ушёл в мир иной, так и не узнав о своей оплошности.

 

Наннина и фуникулёр

По большому счёту, эта песня не столько о фуникулёре, сколько о любви. Её герой пылает страстью (как вулкан) к прекрасной Наннине и зовёт её с собой прокатиться с ветерком на вершину Везувия.

Оригинальный текст Джузеппе Турко много раз подвергался не только переводам, но и переделкам. Есть английская, французская, русская версии. В последней (автор В.Крылов) как раз поётся о качелях вместо фуникулёра.

Источник.

https://zen.yandex.ru/media

 

 

Л.М.

 

Приходит время сожалений.

При полусвете фонарей,

при полумраке озарений

не узнавать учителей.

 

Так что-то движется меж нами,

живет, живет, отговорив,

и, побеждая временами,

зовет любовников своих.

 

И вся-то жизнь – биенье сердца,

и говор фраз, да плеск вины,

и ночь над лодочкою секса

по светлой речке тишины.

 

Простимся, позднее творенье

моих навязчивых щедрот,

побед унылое паренье

и утлой нежности полет.

 

О, Господи, что движет миром,

пока мы слабо говорим,

что движет образом немилым

и дышит обликом моим.

 

Затем, чтоб с темного газона

от унизительных утрат

сметать межвременные зерна

на победительный асфальт.

 

О, все приходит понемногу

и говорит – живи, живи.

Кружи, кружи передо мною

безумным навыком любви.

 

Свети на горестный посев,

фонарь сегодняшней печали,

и пожимай во тьме плечами

и сокрушайся обо всех.

 

Иосиф Бродский, 1961

 

 

Алексей Кондратьевич Саврасов - художник большого дарования и трагической судьбы. В историю русской живописи он вошел как создатель русского лирического пейзажа, полного грусти и любви к России. Конечно, и до Саврасова в России были пейзажисты. Но их произведения более походили на копии итальянских и французских пейзажей, и не имели ничего общего с родиной, русским духом. Именно Саврасов первым показал, как прекрасен серый весенний день, грязные русские дороги и мокрые поля. В 1871 году он выставил на Передвижной выставке небольшую картину "Грачи прилетели".

 

Грачи прилетели. 1871

 

Теперь эта картина вошла в нашу жизнь наравне со стихами А.Пушкина и песнями В.Высоцкого. Иван Крамской писал тогда: "Грачи прилетели" есть лучший, и он действительно прекрасный, хотя тут же и Боголюбов, и барон Клодт, и Шишкин. Но всё это деревья, вода, и даже воздух, а душа есть только в "Грачах"...

К сожалению, в массовом сознании Алексей Саврасов так и остался "автором одной картины". Хотя, и до, и после написания этого великого произведения художником было создано еще множество прекрасных работ.

 

Проселок. 1873

 

Радуга. 1875.

 

Зима. Конец 1870-х - начало 1880-х.

 

Распутица. 1894.

 

Ранняя весна. Оттепель. 1880-е

 

Рожь, 1881.

 

Закат над болотом. 1871.

 

Домик в провинции. Весна. 1878

 

Однако личная драма художника, случившаяся с ним в последние десятилетия XIX века, отодвинула на второй план и имя мастера, и его произведения. Бедность, семейные неурядицы, ранняя смерть нескольких детей и охлаждение со стороны публики, привели художника к глубокому духовному кризису, отчуждению от людей и пагубному увлечению вином. Долгие годы Саврасов жил в абсолютной нищете, и умер одиноким, тяжело больным человеком. После этого имя этого выдающегося мастера русского пейзажа было практически забыто, а, если и упоминалось, то в критических тонах. В частности, знаменитый русский критик и основатель общества "Мир искусства" Александр Бенуа в своей известной "Истории русской живописи" упоминает о Саврасове, как о художнике-неумехе, который каким-то чудом умудрился написать одну порядочную картину "Грачи прилетели". К счастью, время расставило все на свои места. Истинные мастера не умирают. И прав был Исаак Левитан, любимый ученик Саврасова, который в память о своем учителе написал в 1897 году: "Не стало одного из самых глубоких русских художников... С Саврасова появилась лирика в живописи пейзажа и безграничная любовь к своей родной земле... и эта его несомненная заслуга в области русского художества никогда не будет забыта". Можно сказать, что после Саврасова русский пейзаж стал другим, и теперь каждый пейзажист, любящий свою Родину, должен с благодарностью и искренним уважением вспоминать имя Алексея Кондратьевича Саврасова - первооткрывателя русского лирического пейзажа.

 

Анна Ахматова была не только поэтессой, она была стилем эпохи, одна её внешность служила моделью для элегантных женщин артистической среды. У нее было много мужей, много историй, много бедности. Могло бы быть больше стихов, больше снисходительности к другим. Но было так, как было.

 

Анна Ахматова и Николай Пунин. Ленинград, 1927.

Николай Пунин, гражданский муж Анны Ахматовой, превратил 16 лет ее жизни в Фонтанном доме в годы нищеты и подавленности. Он уничижал в Ахматовой поэта и говорил ей: «Анна Андреевна, вы поэт местного царскосельского значения! Не забывайте!». Пунин делал все, чтобы она потеряла уверенность в себе и не писала вовсе. Она не писала стихов шесть лет.
Но сначала была первая встреча, и он увидел женщину.

 

От тебя я сердце скрыла,
Словно бросила в Неву...
Прирученной и бескрылой
Я в дому твоем живу.

 
Только ночью слышу скрипы.
Что там — в сумраках чужих?
Шереметьевские липы...
Перекличка домовых...

 
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды —

И бормочет, словно дело
Ей всю ночь возится тут:
«Ты уюта захотела,
Знаешь, где он — твой уют?»

Анна Ахматова, 1936

 

 

«Сегодня возвращался из Петрограда с А. Ахматовой. В черном котиковом пальто с меховым воротником и манжетами, в черной бархатной шляпе — она странна и стройна, худая, бледная, бессмертная и мистическая. У нее длинное лицо с хорошо выраженным подбородком, губы тонкие и больные, и немного провалившиеся, как у старухи или покойницы; у нее сильно развитые скулы и особенный нос с горбом, словно сломанный, как у Микеланджело; серые глаза, быстрые, но недоумевающие, останавливающиеся с глупым ожиданием или вопросом, ее руки тонки и изящны, но ее фигура — фигура истерички; говорят, в молодости она могла сгибаться так, что голова приходилась между ног. Из-под шляпы выбивалась прядь черных волос; я ее слушал с восхищением, так как, взволнованная, она выкрикивала свои слова с интонациями, вызывающими страх и любопытство. Она умна, она прошла глубокую поэтическую культуру, она устойчива в своем миросозерцании, она великолепна. Но она невыносима в своем позерстве».
Так писал Николай Пунин в своих «Дневниках» об Анне Ахматовой.

 

Николай Пунин и Анна Ахматова во дворе Фонтанного дома.

Ленинград, 1927 г. Фотография Павла Лукницкого

 

 

Автор: Зоя Серебряная.

 

 

Я пою в нашем городке
каждый день в праздной тесноте.
Ты придёшь, сядешь в уголке.
подберу музыку к тебе.

Подберу музыку к глазам,
подберу музыку к лицу,
подберу музыку к словам,
что тебе в жизни не скажу.

Потанцуй под музыку мою.
Всё равно, что в жизни суждено –
под мою ты музыку танцуешь,
всё равно…

Ты уйдёшь, с кем-то ты уйдёшь.
Я тебя взглядом провожу.
За окном будет только дождь.
Подберу музыку к дождю.

В ресторан ходят отдохнуть,
и когда всё не по нутру.
Подберу с ходу что-нибудь,
как тебя помню, подберу.

Мы нашли разную звезду.
Не всегда музыка одна.
Если я в жизни упаду,
подберёт музыка меня.

Андрей Вознесенский, «Ресторан»,  1977

 

 

Пастернак – тайнопись. Пастернак – иносказание. Когда мы читаем Пастернака, мы всё забываем, кроме Пастернака.

Можно сказать, что Пастернака читатель пишет сам.

Марина Цветаева

 

Пастернаком надо переболеть. Не так, как корью или гриппом, не ради иммунитета, а так, как болеют высокой идеей, мучаясь от невозможности до конца постигнуть, сравнивая свои силы и возможности с силами и возможностями того, кто стал, пусть и на время, открытием, чьими глазами ты вдруг посмотрел на мир и удивился его цельности, яркости, необычности, его высокому трагизму.

 

 

Мне далекое время мерещится,

Дом на Стороне Петербургской.

Дочь степной небогатой помещицы,

Ты — на курсах, ты родом из Курска.

 

Ты — мила, у тебя есть поклонники.

Этой белой ночью мы оба,

Примостимся на твоем подоконнике,

Смотрим вниз с твоего небоскреба.

 

Фонари, точно бабочки газовые,

Утро тронуло первою дрожью.

То, что тихо тебе я рассказываю,

Так на спящие дали похоже.

 

Мы охвачены тою же самою

Оробелою верностью тайне,

Как раскинувшийся панорамою

Петербург за Невою бескрайней.

 

Там, вдали, под дремучим урочищам,

Этой ночью весеннею белой,

Соловьи славословьем грохочущим

Оглашают лесные пределы.

 

Ошалелое щелканье катится,

Голос маленькой птички летящей

Пробуждает восторг и сумятицу

В глубине очарованной чащи.

 

В те места босоногою странницей

Пробирается ночь вдоль забора,

И за ней с подоконника тянется

След подслушанного разговора.

 

В отголосках беседы услышанной

По садам, огороженным тесом,

Ветви яблоновые и вишенные

Одеваются цветом белесым.

 

И деревья, как призраки, белые

Высыпают толпой на дорогу,

Точно знаки прощальные делая

Белой ночи, видавшей так много.

 

Борис Пастернак, «Белая ночь», 1953.

 

Потом это проходит, как проходит в конце концов всякая болезнь, но остается след. Запас поэтической энергии этого поэта, как впрочем и любого большого поэта, так велик, что человек, прочитавший стихи Пастернака, уже не может смотреть на мир так, как он смотрел до него, понимать мир так, как понимал до него. Но это будет потом, с годами, а в юности - полупустой трамвай, томик из «Библиотеки поэта», шепот, потому что нельзя читать эти стихи молча, нужно обязательно их слышать, чтобы видеть , полная отрешенность от скрежета и стука колес, дребезжания стекол, толчков и тряски. И слезы...

 

 

Юлик Семёнов, который "Семнадцать мгновений",
Предупреждал, что фашисты вернутся в геройской раскраске,
Я не поверила этой чудовищной сказке, –
Ты доживёшь, говорил мне провидческий гений
Юлик Семёнов, который "Семнадцать мгновений"!
Я дожила и в России пишу это ночью осенней.

Я дожила, безусловно, до точки возврата
Факельных шествий фашистов, фекальных героев, –
Запад приветствует их, как фасон демократа,
Западный путь для геройских фашистов устроив,
Чья русофобщина – месть за разгром гитлерата,
Церкви раскол – тот же сорт русофобских помоев!

Я дожила и в России пишу это ночью осенней:
Предупреждал, что фашисты вернутся в геройском обличье,
Юлик Семёнов, который "Семнадцать мгновений".
Я – Человекость России, не жертва добычи
Этих геройских фашистов, их фюрерских пений.
Есть у провидчества много священных ступеней, –
Будьте на той, где Господь и Победы величье.

 

Юнна Мориц, 11.05.2020

 

 

 

Здесь много плачут. Здесь стоят кресты.
Здесь и не пьют, быть может, вовсе.
Здесь к небу тянутся кусты,
как чьи-то кости.

Когда б воскресли все они на миг,
они б сказали, лица в кисти пряча:
«Да что о жизни говорить, старик…
…когда и смерть не заглушает плача».

Борис Рыжий, сентябрь 1993.

 

 

На русском языке стихотворение американской поэтессы Сары Тисдейл впервые было опубликовано в составе рассказа Рэя Брэдбери «Будет ласковый дождь» без указания автора и переводчика. Последнее породило домыслы, кому же на самом деле принадлежит русский текст.

 

Будет ласковый дождь, будет запах земли,

Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах,

И цветение слив в белопенных садах.

 

Огнегрудый комочек слетит на забор,

И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну —

Пережито-забыто, ворошить ни к чему.

 

И ни птица, ни ива слезы не прольёт,

Если сгинет с Земли человеческий род.

И весна… и весна встретит новый рассвет,

Не заметив, что нас уже нет.          

 

Сара Тисдейл (пер. Льва Жданова)

 

 

Однако, как удалось установить покойному Евгению Витковскому, Лев Львович Жданов все вставные стихотворные тексты всегда переводил сам.

 

 

Замужество отразилось не только на образе жизни, но и на творчестве Анны Ахматовой, которая ввела в свои литературные произведения нового героя в образе таинственного незнакомца. Поначалу многие считали, что его прототипом является супруг поэтессы Николай Гумилев, однако позже Ахматовой стали приписывать многочисленные связи с другими мужчинами. Лишь очень близкие люди знали о том, что все мужчины, так правдоподобно представленные в стихах, являются плодом воображения поэтессы. Именно с ними она ведет бесконечные диалоги и монологи, разыгрывая сцены ревности, расставания или же, наоборот, любовных признаний. Почему именно Ахматова поступает таким образом, до сих пор остается загадкой.

 

Ах, дверь не запирала я,

Не зажигала свеч,

Не знаешь, как, усталая,

Я не решалась лечь.

 

Смотреть, как гаснут полосы

В закатном мраке хвой,

Пьянея звуком голоса,

Похожего на твой.

 

И знать, что все потеряно,

Что жизнь — проклятый ад!

О, я была уверена,

Что ты придешь назад.

 

Анна Ахматова, «Белой ночью», 1911.

 

 

В 1911 году Ахматова публикует стихотворение под названием «Белой ночью», в котором пытается передать те чувства, которые испытывает женщина, навсегда расставаясь со своим любимым. Объяснение с ним произошло накануне и, вернувшись домой, героиня стихотворения, несмотря на сильную усталость «не решилась лечь». Она оставила незапертой входную дверь в надежде, что ее избранник все же сменит гнев на милость и придет мириться. Но этого, судя по всему, не произошло. Поэтому женщине, которая озвучивает в стихотворении свои мысли от первого лица, остается лишь «смотреть, как гаснут полосы в закатном мраке хвой» и вслушиваться в ночные шорохи, рассчитывая различить среди разговоров под окном голос того единственного человека, которое сейчас ей больше всего на свете хочется увидеть.

 

Сергей Темерев. «Белые ночи».

 

 

В 1877 году Васнецов вернулся в Москву из-за границы, где прожил около года. Здесь познакомился с коллекционером Павлом Третьяковым, часто бывал на музыкальных вечерах в его семье.

В московский период художник писал картины с сюжетами из истории и сказок Древней Руси. Одно из первых полотен — «После побоища Игоря Святославича с половцами» — экспонировалось на VIII выставке передвижников. Картину купил Павел Третьяков.

Познакомился Васнецов и с меценатом Саввой Мамонтовым, стал участником его Абрамцевского кружка. Мамонтов предложил художнику написать три картины для интерьера управления Донецкой железной дороги. Так появились полотна «Битва скифов со славянами», «Ковер-самолет», «Три царевны подземного царства». Однако члены правления отказались от полотен со сказочными сюжетами. Картины выкупили Савва Мамонтов и его брат.

Виктор Васнецов много бывал в Абрамцеве в усадьбе мецената, писал портреты членов его семьи. Окрестности Абрамцева появились и на других картинах Васнецова: березовые рощи и извилистые речки, овраги и пруды, поросшие осокой. Здесь в 1880 году художник написал «Аленушку».

 

Васнецов Виктор Михайлович. «Алёнушка».1881.

 

«Аленушка», как будто она давно жила в моей голове, но реально я увидел ее в Ахтырке, когда встретил одну простоволосую девушку, поразившую мое воображение. Столько тоски, одиночества и чисто русской печали было в ее глазах... Каким-то особым русским духом веяло от нее».

Виктор Васнецов

 

Hа подоконнике лежал цветок

Прекрасный, нежный, но уже увядший.

Он умирал, и солнечный поток

Был палачом ему – жестокий, страшный,

 

Высушивая, изуверски жёг,

Надежду не давая на спасенье.

Цветку бы только маленький глоток

Воды, и прекратятся все мученья...

 

А, чуть поодаль – ваза, в ней – цветы.

К лучам тянулись яркие бутоны,

В достатке было света и воды,

Лишь раздражали жалобные стоны:

 

«Как неприятно слушать скучный бред!

Ну, чем тот одиночка недоволен?

Подумаешь вода, ведь лучше – свет,

Он просто глуп, или на голову болен!»

 

Тут на окошко прыгнул старый кот,

И ваза опрокинулась с цветами,

Вода вся вытекла, и солнце жжёт

Букет своими жаркими лучами.

 

Не распознав чужую чью-то боль,

Чужое горе – мы проходим мимо.

Презрев других, мы заняты собой,

Забыв одно: всё в Мире обратимо...

 

 

 

Всякий, кто читал «Пиковую даму» Пушкина, знает, Германн был военным инженером. Опера Петра Ильича Чайковского вообще очень далека от литературного первоисточника. Автор либретто Модест Чайковский с согласия брата, автора музыки Петра Ильича Чайковского, вообще пересочинил главного героя. На всех иллюстрациях к пушкинской повести (а также в кино) Германн изображён в форме офицера инженерного корпуса.

Но оперные Германы переоделись гусарами.

 

Николай Фигнер - первый оперный Герман.

 

Первым исполнителем роли Германа в опере Чайковского был солист Мариинского театра, знаменитый Николай Фигнер. Он в то время был звездой европейского уровня, и Чайковский писал эту партию, ориентируясь именно на него. Обратите внимание его на бородку и усы. Именно они сыграли решающую роль в этой истории.

 

К. Маковский. Портрет Николая Фигнера.

 

Как известно, офицеры русской императорской армии в 18 веке (действие оперы происходило именно в это время) никаких бород и усов позволить себе не могли по уставу. И Фигнер, играя роль военного инженера Германа, должен был сбрить всю эту красоту.

Но тут оказалось, что борода – ладно уж, но усы Фигнеру были дороже, чем искусство. Он категорически отказался с ними расстаться, и Германа пришлось сделать гусаром, потому что гусарам усы не только разрешались, но и полагались по уставу.

Для Фигнера был сшит мундир Венгерского гусарского полка (так написано на эскизе костюма) и в сценарный план добавилась такая пометка:

"Герман. Гусарский офицер. Мундир гусарского полка. Шпага."

 

Эскиз костюма Германа для первой постановки оперы в 1890 году.

 

Цитата выше – пометка из клавира оперы (он хранится в доме-музее Чайковского в Клину), который использовался в первой постановке «Пиковой дамы» в 1890 году. Все пометки и комментарии в нём были сделаны с личного согласия Чайковского. Сам он считал эту первую постановку наилучшей, эталонной, и очень хотел, чтобы другие театры точно её придерживались.

Конечно, за сто с лишним лет утекло много воды. Оперные режиссёры авторскую волю давно уже в расчёт не берут, и оперный Герман получил право на самоопределение.

Теперь он может быть и гусаром, и инженером, и штатским. Общее между всеми этими Германами только то, что они теперь все как один без усов.

И за что боролся Фигнер, спрашивается?

 

Александр Бенуа. Иллюстрация к «Пиковой даме» А.С. Пушкина.

 

Источник.

https://zen.yandex.ru/media/

 

 

Я жду, когда растает снег,

И залетают всюду мушки.

И огласят заросший брег

Нестройным кваканьем лягушки,

 

Когда распустится сирень,

Проглянет ландыш ароматный,

И освежится жаркий день

Грозой нежданной, благодатной.

 

Я жду, когда в полях свирель

Вдруг запоёт неприхотливо,

И ей угрюмый коростель

Ответит дёрганьем пугливо.

 

Я жду, а снег идёт сильней,

Трещат суровые морозы....

О, лето, где ты ? Где стрекозы?

Где голосистый соловей?!

 

Михаил Павлович Чехов, 1911 г.

 

М.П. Чехов в Мелихове. 1892.

 

14 мая в Петербурге от двусторонней пневмонии скончался скульптор и художник Роман Шустров. Его визитной карточкой стал «Петербургский ангел», который присел на спинку скамейки в Измайловском саду у Молодежного театра на Фонтанке. Автор посвятил эту скульптуру всем старикам из его детства, пережившим страшные годы блокады. Посмотрите на удивительные работы Романа Шустрова – добрые, неординарные и по-настоящему петербургские.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

http://izbrannoe.com/

 

Раскрыв ладонь, плечо склонила…
Я не видал ещё лица,
Но я уж знал, какая сила
В чертах Венерина кольца…

И раздвоенье линий воли
Сказало мне, что ты, как я,
Что мы в кольце одной неволи —
В двойном потоке бытия.

И если суждены нам встречи
(Быть может, топоты погонь),
Я полюблю не взгляд, не речи,
А только бледную ладонь.

 1910

 

 

Необычный для Левитана пейзаж. Да и зима как-то непривычно изображена здесь – холодно, невзрачно, непривычно. Как-то всё серо и неуютно. Какое-то не снежное всё, даже волк изображён именно так, как мы себе представляем волка зимой: голодного охотника. Деревья в этом пейзаже тоже какие-то иссиня серые, собственно, как и небо. Белый снег только усиливает ощущение серости и синеватость стволов деревьев.

Усиливает ощущение пустоты и то, что волк мечется по лесу в поисках пищи, словно человек в поисках тепла и общества. Одиночество, одно сплошное зимнее одиночество.

 

Исаак Ильич Левитан. "Зимой с лесу". 1885. Государственная Третьяковская галерея.

 

Не похоже это на Левитана, не такой он суровый пейзажист. Его работы всегда яркие, сочные. Но это полотно действительно невыносимо холодное. Наверно и у художника в это время было не очень хорошее настроение или же была чёрная полоса, потому что, только обладая таким мрачным чувством можно было выполнить такую работу. А ведь этот лес весной и летом выглядит совсем иначе: всё зелено, красиво и все сыты. И главное, нет этого ощущения одиночества, на сердце как-то легче.

Это полотно поначалу никому не понравилось, и именно из-за того, что создавалось неприятное ощущение холода и одиночества. Но вскоре полотно рассмотрели и даже стали его расхваливать. Тогда многое зависело от критиков и от специалистов, если одобряли – то полотно становилось продаваемым, а если нет – то оно просто оставалось в архиве художника. Полотно сейчас в Третьяковской галерее и всё так же привлекает к себе внимание, как когда-то на первом своём показе на выставке.

И всё равно, какой бы работа не была, она выполнена. Она рассказала нам о том, о чём думал художник, и какие ощущения его мучили. Вот так вот просто, через пейзаж он смог передать нам своё состояние. И благодаря этому мы знаем, что Левитан был не простым художником-пейзажистом, а истинным мастером.

 

Когда-то давным-давно, ещё в прошлой жизни, это стихотворение Николая Гумилёва очень понравилось одной моей очень близкой (даже слишком близкой) знакомой.

Ностальгия, блин...

 

 

Ещё один ненужный день,

Великолепный и ненужный!

Приди, ласкающая тень,

И душу смутную одень

Своею ризою жемчужной.

 

И ты пришла… ты гонишь прочь

Зловещих птиц — мои печали.

О, повелительница ночь,

Никто не в силах превозмочь

Победный шаг твоих сандалий!

 

От звёзд слетает тишина,

Блестит луна — твоё запястье,

И мне во сне опять дана

Обетованная страна —

Давно оплаканное счастье.

 

Николай Гумилёв, «Вечер», 1908

 

Николай Гумилёв. Портрет работы Михаила Копьёва.

 

 

Всё прогрессивное и немножко грамотное человечество в мае отмечает 150 лет со дня рождения Александра Бенуа. Очень я люблю этого художника, как и его приятеля - Константина Сомова. Тут знаменитая картиночка (она скромна) Бенуа, известная в двух вариантах, правда, популярна только одна. И понятно - почему. Одна - красивая и цельная, вторая - почти карикатурная. О чём речь?

 

 

«Купальня маркизы» - проходная вещь, написана быстро и безо всякой философской мысли. Меж тем, эта изысканная безделушка стала визитной карточкой художника, теоретика искусств, автора трудов по истории живописи — Александра Бенуа. «Купальня маркизы» - утончённо-эротическая игра, где всё лишь угадывается. Мы видим аккуратную головку, убранную цветами и — наряд, брошенный на скамейку. Что ещё? Мальчика-арапчонка, подглядывающего за своею госпожой.

 

 

У Бенуа есть и второй — гораздо менее цитируемый вариант «Купальни» - там иная маркиза явлена в полный рост (практически), и мы видим узкие плечи и неприглядное, болезненное тельце. Это - карикатура и нам понятен беззвучный смех негритёнка: мадам презабавна и вовсе не хороша без своих корсетов и кружев. Один и тот же замысел, но такие разные финалы! Бенуа мог быть возвышенным и желчным, а ещё — добрым и мелочным одновременно. Каков он? Заносчивый, смешливый и - глубоко порядочный. Бенуа констатировал: «Я был слишком своеволен и причудлив». Таковым и оставался до конца дней.

* * *          * * *          * * *

Кстати, Бенуа не имел художественного образования! Отсидев положенный срок в двух частных гимназиях, юный Бенуа поступил в Императорскую Академию Художеств, которую не закончил, решив, что ничего интересного там всё равно не покажут.

Галина Иванкина
https://zina-korzina.livejournal.com/

Калинин Михаил Алексеевич. Натюрморт с прялкой.

 

Осталась от бабушки прялка
И светлая скорбь на душе.
О, Господи, как же мне жалко,
Что нет её с нами уже.

 

Никто мне "Мыкола" не скажет,
Но в снах моих, полных тоски,
Я вижу: в раю она. Вяжет
Христу шерстяные носки...

 

 

Надо всё потерять, чтобы вновь оценить:
Шум листвы и дождя серебристую нить,

Скрип качелей, трамваев трезвон поутру
И на скатерти солнечных бликов игру;

И в воскресном метро путь вдвоём налегке,
У торговки вокзальной черешню в кульке,

И тропу через лес, и безлюдье окрест,
И на даче поленьев берёзовых треск;

Зелень с грядки, из чайных стаканов вино,
И шмеля, залетевшего с гудом в окно,

Из колодца воды леденящей струю,
Шорох платья, усталую нежность твою,

И волос, по подушке рассыпанных, прядь –
Чтобы вновь полюбить, надо все потерять!

 

Лев Болдов

 

Изумительная картина знаменитого ленинградского художника. Торжество Большого Стиля. Мощь сталинской эстетики. Правда, эту вещь практически не экспонировали. Я догадываюсь - почему.

Итак, Александр Самохвалов. «Дежурство на крыше». 1942-1943 гг.

Тут всё антично-ренессансная мощь и такое чувство, что одна из статуй ожила и вышла дежурить. Но... это же Блокада. Подобных девушек - с могучими статями - как-то уже не приходилось видеть на улицах города. Это фантазия, не с натуры писано. Из мечты...

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/