Не вошло в книгу «Пешком по Европе», так как возникло подозрение, что некоторые подробности в рассказе преувеличены, а другие не верны. Я не успел доказать необоснованность этих обвинений, и книгу сдали в печать.

I

Следующую любопытную историю я услышал от одного случайного попутчика в поезде. Добродушная, кроткая физиономия и вдумчивая простая речь этого джентльмена, которому было за семьдесят, налагали печать непререкаемой истины на каждое слово, исходившее из его уст. Вот что он рассказал мне: – Вам, наверное, известно, как почитают в Сиаме королевского белого слона. Вы знаете также, что владеть им может только король – это его священная собственность – и что в известной степени белый слон стоит выше короля, ибо мало того что ему воздаются всяческие почести – пред ним благоговеют. Так вот, пять лет тому назад между Великобританией и Сиамом возникли недоразумения по поводу пограничной линии, и, как сразу же выяснилось, Сиам был неправ. Англия немедленно получила следуемое ей удовлетворение, и ее представитель в Сиаме заявил, что, будучи вполне доволен исходом переговоров, он рекомендует предать недавние события забвению. Сиамский король облегченно вздохнул и, отчасти в знак признательности, а отчасти, может быть, для того, чтобы в Англии не осталось и тени недовольства им, решил преподнести королеве подарок, – ведь на Востоке не знают более верного способа умилостивить врага. Подарку надлежало быть поистине царским. А какое подношение более всего могло соответствовать этому требованию, как не белый слон? Я занимал тогда видный пост на гражданской службе в Индии и был сочтен наиболее достойным чести доставить этот дар ее величеству. Для меня самого и для моих слуг, для военной охраны и целого штата, приставленного к белому слону, снарядили корабль, и, прибыв в положенное время в Нью-Йоркскую гавань, я водворил своего подопечного вельможу в прекрасное помещение в Джерси-Сити. Эта остановка была необходима, ибо, прежде чем пускаться в дальнейший путь, слона следовало подлечить.
Первые две недели все шло прекрасно, а потом начались мои бедствия. Белого слона похитили! Глубокой ночью мне позвонили по телефону и сообщили об этом страшном событии. Несколько минут я был вне себя от волнения и ужаса, я чувствовал полную свою беспомощность; потом немного успокоился и собрался с мыслями. Мне стало ясно, что надо предпринять, и каждый разумный человек сделал бы на моем месте то же самое. Несмотря на поздний час, я немедленно выехал в Нью-Йорк и, обратившись к первому попавшемуся полисмену, попросил его проводить меня в главное управление сыскной полиции. К счастью, я поспел туда вовремя: начальник полиции, знаменитый инспектор Блант, уже собирался уходить домой. Инспектор оказался человеком среднего роста и плотного сложения,когда ему случалось задумываться над чем-нибудь, он хмурил брови и глубокомысленно постукивал себя указательным пальцем по лбу, и эта его привычка сразу же вселяла в вас уверенность, что вы имеете дело с незаурядной личностью. Только взглянув на него, я немедленно почувствовал к нему доверие и загорелся надеждой. Я изложил инспектору суть дела. Мои слова ни в коей мере не поколебали его железной выдержки – они произвели на него примерно такое же впечатление, как если бы я сообщил ему о пропаже собачки. Он знаком предложил мне сесть и сказал:
– Разрешите минутку подумать.
С этими словами инспектор сел за свой письменный стол и склонил голову на руки. В другом конце комнаты работали клерки; следующие шесть-семь минут я не слышал ничего, кроме скрипа их перьев. Инспектор сидел погруженный в глубокие думы. Наконец он поднял голову, и твердое, решительное выражение его лица сразу же показало мне, что мозг этого человека поработал не зря и что план действий уже составлен. Он начал негромким, но внушительным голосом:
– Да, это не совсем обычный случай. Надо действовать осмотрительно, надо быть уверенным в каждом своем шаге, прежде чем решаться на следующий. И тайна – глубочайшая, абсолютная тайна! Никому не рассказывайте о случившемся, даже репортерам. Предоставьте их мне. Они узнают только то, о чем я сочту нужным сообщить. – Он позвонил; появился молодой человек. – Элрик, пусть репортеры подождут. (Молодой человек удалился.) А теперь приступим к делу, и приступим методически. В нашем ремесле все построено на точности и скрупулезности метода.
Он взял перо и лист бумаги.
– Ну-с, так. Имя слона?
– Гассан-Бен-Али-Бен-Селим – Абдалла – Магомет – Моисей-Алхамалл-Джемсетджеджибой-Дулип, султан Эбу-Будпур.
– Прекрасно. Уменьшительное?
– Джумбо.
– Прекрасно. Место рождения?
– Столица Сиама.
– Родители живы?
– Нет, умерли.
– Другие отпрыски имеются?
– Нет, он был единственным ребенком.
– Прекрасно. По этим пунктам сведений достаточно. Теперь будьте добры описать внешность слона, не оставляя без внимания ни одной подробности, даже самой незначительной, – то есть незначительной с вашей точки зрения. Для человека моей профессии незначительных подробностей не существует.
Я исполнил просьбу инспектора; он записал все с моих слов. Когда я кончил, он сказал:
– Теперь слушайте. Если тут допущена малейшая неточность, поправьте меня. – И прочел следующее: – «Рост – девятнадцать футов; длина от темени до основания хвоста – двадцать шесть футов; длина хобота – шестнадцать футов; длина хвоста – шесть футов; общая длина, включая хобот и хвост, – сорок восемь футов; длина клыков – девять с половиной футов; уши – в соответствии с общими размерами; отпечаток ноги похож на след от бочонка, если его поставить стоймя в снег; цвет слона – грязно-белый; в каждом ухе – дырка для украшений размером с блюдце; слон обладает привычкой поливать зрителей водой, а также колотить хоботом не только знакомых, но и незнакомых; слегка прихрамывает на правую заднюю ногу; с левой стороны под мышкой у него небольшой рубец – след зажившего нарыва; в момент похищения на спине у слона была башня с сидячими местами на пятнадцать персон и чепрак из золотой парчи величиной с ковер средних размеров».
Никаких неточностей я не обнаружил. Инспектор позвонил, отдал это описание Элрику и сказал:
– Немедленно напечатать в пятидесяти тысячах экземплярах и разослать во все имеющиеся в стране сыскные отделения и ссудные кассы.
Элрик удалился.
– Ну-с, так. Пока все идет прекрасно. Теперь мне нужен фотографический снимок вашей движимости.
Я дал ему фотографию. Он посмотрел на нее критическим оком и сказал:
– Если лучшей нет, сойдет и эта. Только тут он подогнул хобот и забрал его в рот. Очень жаль! Это рассчитано на то, чтобы сбить с толку. Ведь вряд ли ваш слон всегда держит хобот в таком положении. – Он позвонил. – Элрик, размножить этот снимок в пятидесяти тысячах экземплярах и разослать завтра с утра вместе с описанием примет.
Элрик удалился выполнять приказ. Инспектор сказал:
– Теперь, как водится, надо назначить вознаграждение. Ну-с, назовите сумму.
– А сколько вы посоветуете?
– Я бы начал… ну, скажем, с двадцати пяти тысяч долларов. Дело крайне трудное и запутанное. Воры найдут множество способов скрыться и спрятать покражу. У них повсюду есть соучастники и подручные.
– Боже милостивый! Так вы их знаете?
Настороженное выражение лица этого человека, привыкшего таить свои мысли и чувства, ничего не сказало мне, равно как и его спокойный ответ:
– Это не важно. Может быть, знаю, а может быть, и нет. Наши подозрения обычно строятся на данных о манере работы грабителя и о размерах его поживы. Можно твердо сказать, что на сей раз мы имеем дело не с карманником и вообще не с мелким воришкой. Тут орудовал не новичок. Поэтому, принимая во внимание все вышесказанное п учитывая предстоящие большие разъезды и тщательность, с которой воры будут заметать свои следы, двадцати пяти тысяч, пожалуй, окажется маловато. Впрочем, думаю, что для начала хватит.
Итак, мы решили начать с двадцати пяти тысяч. Потом этот человек, от внимания которого не ускользала ни одна мелочь, если она хоть в какой-то мере могла служить ключом к разгадке преступления, сказал:
– История сыска знает немало таких случаев, когда преступника изобличал его же собственный аппетит. Теперь расскажите мне, что ваш слон ест и в каком количестве.
– Ну, если говорить о том, что он ест, так он ест решительно все. Он способен сожрать человека, сожрать Библию. Одним словом, он ест все, начиная с человека и кончая Библией.
– Хорошо, превосходно. Но это слишком общее указание. Мне нужны подробности – в нашем ремесле больше всего ценятся подробности. Вы говорите, он любит человечину; так вот, сколько человек он может съесть за один присест или, если угодно, за один день? Я имею в виду – в свежем виде.
– А ему все равно, в каком они будут виде – в свежем или несвежем. За один присест он может съесть пять человек среднего роста.
– Прекрасно! Пять человек – так и запишем. Какие национальности ему больше по вкусу?
– Любые, он непривередливый. Предпочитает знакомых, но не брезгует и посторонними людьми.
– Прекрасно! Теперь перейдем к Библиям. Сколько Библий он может съесть за один присест?
– Весь тираж целиком.
– Это слишком неопределенно. Какое издание вы имеете в виду – обычное, in octavo, или иллюстрированное, для семейного чтения?
– По-моему, он равнодушен к иллюстрациям, то есть ему все равно, что картинка, что текст.
– Нет, вы меня не так поняли. Я интересуюсь размерами. Обычное издание, in octavo, весит около двух с половиной фунтов, а большое, in quarto, с иллюстрациями – от десяти до двенадцати. Сколько Библий с иллюстрациями Доре он съедает за один присест?
– Если б вы знали этого слона лично, вам бы не пришло в голову об этом спрашивать. Ему только дай – он все сожрет.
– Тогда переведем на доллары и центы. Этот вопрос надо уточнить. Библия с иллюстрациями Доре в сафьяновом переплете и с серебряными наугольниками, стоит около ста долларов.
– Таких он съест тысяч на пятьдесят, то есть тираж в пятьсот экземпляров.
– Ну вот, это уже более или менее определенно. Сейчас запишем. Прекрасно! Любит человечину и Библии. Так. Что он еще ест? Я должен знать все до последней мелочи.
– Наевшись Библий, он перейдет к кирпичам; наевшись кирпичей, он перейдет к бутылкам; наевшись бутылок, перейдет к тряпкам; наевшись тряпок, перейдет к кошкам; наевшись кошек, перейдет к устрицам; наевшись устриц, перейдет к ветчине; наевшись ветчины, перейдет к сахару; наевшись сахару, перейдет к пирогам; наевшись пирогов, перейдет к картошке; наевшись картошки, перейдет к отрубям; наевшись отрубей, перейдет к сену; наевшись сена, перейдет к овсу; наевшись овса, перейдет к рису – рисом его выкармливали с детских лет. Точнее говоря, нет такой вещи в мире, которую он бы не отведал, за исключением сливочного масла, – по той причине, что его в Сиаме не производят.
– Прекрасно. Общее количество потребляемого за один присест – приблизительно?…
– От двух с половиной центнеров до полутонны.
– А пьет он?
– Любое жидкое тело: молоко, воду, виски, патоку, касторку, скипидар, карболовую кислоту. Дальнейшее уточнение, по-моему, излишне. Можете внести в список любую жидкость, какая вам придет в голову. Он пьет все, что подходит под это определение, кроме европейского кофе, которого в Сиаме нет.
– Прекрасно! В количестве?…
– Пишите: от пяти до пятнадцати бочек – в зависимости от степени жажды. Что касается аппетита, то он неизменен.
– Случай действительно не совсем обычный. Тем легче будет выследить вашего слона.
Он позвонил.
– Элрик, вызовите ко мне капитана Бэрнса.
Вскоре появился Бэрнс.
Инспектор Блант изложил ему дело во всех подробностях. Потом сказал голосом ясным и твердым, как и подобает человеку, который пришел к определенному решению и который привык распоряжаться:
– Капитан Бэрнс, командируйте сыщиков Джонса, Дэви-са, Хэлси, Бэйтса и Хеккета на розыски слона.
– Слушаю, сэр.
– Командируйте сыщиков Мозеса, Дэкина, Мэрфи, Роджерса, Таппера, Хиггинса и Бартоломью на розыски воров.
– Слушаю, сэр.
– В то помещение, откуда слон был похищен, поставьте сильную охрану из тридцати самых надежных агентов и выделите им на смену еще тридцать человек. Пусть несут караул день и ночь; без моего письменного разрешения никого туда не пускать, кроме репортеров.
– Слушаю, сэр.
– Вышлете сыщиков в штатском на все железнодорожные и речные вокзалы, паромы и шоссейные дороги, идущие от Джерси-Сити. Всех подозрительных лиц подвергать обыску.
– Слушаю, сэр.
– Раздайте сыщикам фотографии с подробным описанием слона и распорядитесь, чтобы они производили обыск в каждом поезде, на каждом пароме и на всех судах.
– Слушаю, сэр.
– Если слон будет обнаружен, пусть схватят его и дадут мне знать об этом телеграммой.
– Слушаю, сэр.
– Если кто-нибудь из них обнаружит ключ к разгадке преступления – следы животного или что-нибудь в этом роде, – пусть известит меня немедленно.
– Слушаю, сэр.
– Распорядитесь, чтобы отряды полиции патрулировали все набережные.
– Слушаю, сэр.
– Разошлите сыщиков в штатском по всем железнодорожным линиям: к северу – до Канады, к западу – до Огайо, к югу – до Вашингтона.
– Слушаю, сэр.
– Посадите наших агентов во все телеграфные конторы, пусть перлюстрируют каждую телеграмму и требуют расшифровки всех шифрованных депеш.
– Слушаю, сэр.
– Все эти мероприятия должны производиться в тайне; подчеркиваю: в строжайшей тайне.
– Слушаю, сэр.
– С рапортом являйтесь прямо ко мне в обычное время.
– Слушаю, сэр.
– Ступайте!
– Слушаю, сэр.
Он вышел.
Минуту инспектор Блант задумчиво молчал, и огонь, горевший в его глазах, потускнел и погас. Потом он повернулся ко мне и сказал спокойным, ровным голосом:
– Хвалиться я не люблю, это не в моих привычках, но слона мы найдем.
Я горячо пожал ему руку и поблагодарил его, поблагодарил от всего сердца. Чем дальше, тем все больше и больше нравился мне этот человек и тем сильнее я дивился тайнам и чудесам его профессии. Расставшись с ним, я отправился к себе в гостиницу, и сердце у меня билось гораздо спокойнее, чем в те минуты, когда я шел в сыскное отделение.

II

На следующее утро все газеты были полны подробнейших описаний моего дела. Не было недостатка и в некоторых дополнительных материалах, а именно в изложении «версий» сыщиков, имярек, касательно того, при каких обстоятельствах произошла кража, кто были воры и куда они скрылись со своей добычей. Таких версий насчитывалось одиннадцать, и они предусматривали все возможные варианты похищения, что свидетельствовало о выдающейся оригинальности мышления сыщиков. Среди всех этих версий нельзя было найти даже двух схожих между собой; их объединяла лишь одна любопытная деталь, относительно которой все одиннадцать сыщиков придерживались одного мнения: они утверждали, что хотя задняя стена сарая была проломлена, а единственная его дверь так и осталась на запоре, все же слона вывели из сарая не через пролом, а через какое-то другое (не обнаруженное) отверстие. Воры проломили стену для того, чтобы направить сыщиков по ложному следу. Мне и другим непосвященным эта мысль никогда не пришла бы в голову, но сыщики не дали провести себя. Таким образом, в единственном пункте, который, на мой взгляд, был ясен и прост, я больше всего отклонялся от истины. Авторы одиннадцати версий называли предполагаемых воров, но среди названных имен не было и двух одинаковых; общее количество лиц, взятых на подозрение, равнялось тридцати семи. Газетные отчеты заканчивались суждением, самым веским из всех предыдущих. Оно принадлежало старшему инспектору Бланту. Привожу выдержку:
«Старший инспектор знает, что главарями этой шайки были Молодчик Даффи и Рыжий Мак-Фадден. О готовящемся покушении ему стало известно за десять дней, и он начал слежку за этими двумя известными преступниками.
К сожалению, в последующую ночь следы их были утеряны, и птичка, то есть слон, упорхнула.
Даффи и Мак-Фадден славятся своей дерзостью. У инспектора есть все основания предполагать, что год назад именно они похитили в холодную зимнюю ночь печку из сыскного управления, вследствие чего и сам инспектор, и все сыщики очутились к утру в приемном покое, кто с обмороженными руками, кто с обмороженными ногами, ушами, пальцами и тому подобное».
Прочтя первую половину сообщения инспектора Бланта, я еще сильнее, чем прежде, был поражен непостижимой мудростью этого загадочного человека. Он не только ясно читал в настоящем, но и проникал взглядом в будущее. Я немедленно отправился к нему в кабинет и сказал, что, по-моему, следовало бы арестовать этих людей заранее, не дожидаясь, когда они причинят столько хлопот и убытков. Но ответ инспектора был настолько прост, что я ничего не мог возразить ему:
– В наши обязанности не входит предупреждать преступление, мы наказываем за содеянное. Ты сначала соверши, а тогда мы тебя за руку схватим.
Я высказал далее сожаление, что тайна, которой мы с самого же начала окружили свои действия, сведена на нет газетами: они предали гласности не только факты, но и все наши планы и намерения и даже назвали по именам всех заподозренных лиц, которые теперь, без сомнения, примут меры, чтоб остаться неузнанными, или же постараются скрыться.
– Пусть! Когда ударит час, моя рука, как рука самой судьбы, настигнет их, где бы они ни прятались. Скоро им придется убедиться в этом. Что касается газет, то мы должны поддерживать с ними связь. Известность, слава, постоянное упоминание наших имен в печати – хлеб насущный для нас, сыщиков. Мы должны давать прессе фактический материал, иначе подумают, что у нас его нет; мы должны публиковать свои версии преступления, ибо на свете нет ничего более поразительного, чем домыслы сыщика, – ничто другое не вызывает к нему такого интереса и уважения. Мы должны сообщать в прессу о своих планах, ибо газеты настаивают на этом, а отказать – значит, обидеть. Читающая публика должна знать, что мы действуем, иначе у нее создастся впечатление, что мы сидим сложа руки. Гораздо приятнее прочесть в газете: «Остроумная и неожиданная версия, выдвинутая инспектором Блантом, заключается в следующем», чем давать повод для неприятных или, что еще хуже, саркастических замечаний по нашему адресу.
– Ваши доводы вполне убедительны. Но, читая сегодняшние газеты, я заметил, что по одному, правда второстепенному, пункту вы отказались высказаться.
– Да, мы всегда так делаем. Это производит хорошее впечатление. Кроме того, я еще не составил мнения по этому пункту.
Я вручил инспектору солидную сумму денег на текущие расходы и стал ждать сообщений о розысках. По нашим расчетам, первые телеграммы должны были поступить с минуты на минуту. Чтобы не терять даром времени, я снова перечитал газеты, а также описание слона и на этот раз заметил, что вознаграждение в двадцать пять тысяч долларов предлагалось только сыщикам. Я сказал инспектору, что награду следовало бы предложить любому, кто найдет слона. Инспектор ответил:
– Слона найдут сыщики, поэтому вознаграждение достанется тому, кому следует. Если же ваше животное обнаружат посторонние, значит, они подглядывали за нашими агентами и воспользовались имевшимися у них в руках путеводными нитями и уликами, а это опять-таки дает право на получение денег только сыщикам. Система наград существует для поощрения наших работников, которые отдают делу сыска все свое время и все свои знания, а не для того, чтобы одарять не по трудам и не по заслугам случайных лиц.
Его рассуждения показались мне довольно разумными. В эту минуту застучал телеграфный аппарат, стоявший в углу кабинета, и мы прочли следующую телеграмму:


«Флауэр-Стейшен, штат Нью-Йорк, 7 ч. 30 м.
Напал на след. Обнаружил глубокие отпечатки ног на дворе фермы. Шел по ним две мили к востоку. Безрезультатно. Думаю, слон повернул к западу. Буду выслеживать его в этом направлении.
Сыщик Дарли».


– Дарли – один из наших лучших агентов, – сказал инспектор. – Подождите, скоро он опять даст о себе знать.
Пришла телеграмма № 2:


«Варкер, штат Нью-Джерси, 7 ч. 40 м.
Только что прибыл. Ночью разграблен стеклянный завод, похищено восемьсот бутылок. Единственный большой водный резервуар находится в пяти милях от поселка. Направляюсь туда. Слону захочется пить.
Бутылки были пустые.
Сыщик Бейкер».


– Многообещающее начало! – сказал инспектор. – Я же вам говорил, что аппетиты вашего слона дадут нам кое-какой материал в руки.
Телеграмма № 3:


«Тэйлорвилл, Лонг-Айленд, 8 ч. 15 м.
За ночь исчез стог сена. Возможно, съеден. Напал на след, действую.
Сыщик Хабард».


– Какой он прыткий, ваш слон! – сказал инспектор. – Я знал, что нам предстоит нелегкая работа, но мы его все-таки поймаем!


«Флауэр-Стейшен, штат Нью-Йорк, 9 ч. Прошел к западу три мили. Следы большие, глубокие, неровные по краям. Встретил фермера; утверждает, что это не слон. Говорит, что ямы остались с прошлой зимы, когда он выкапывал в мерзлом грунте молодые деревца. Жду дальнейших распоряжений.
Сыщик Дарли».


– Ага! Соучастник грабителей! Становится жарко, – сказал инспектор.
Он продиктовал следующую телеграмму на имя Дарли:


«Арестуйте фермера, заставьте его выдать сообщников.
Продолжайте идти по следам, если понадобится, до Тихого океана.
Старший инспектор Блант».


Следующая телеграмма:


«Кони-Пойнт, штат Пенсильвания, 8 ч. 45 м.
Ночью ограблена контора газового завода, похищены неоплаченные счета за три месяца. Напал на след, иду дальше.
Сыщик Мэрфи».


– Силы небесные! – воскликнул инспектор. – Неужели он станет есть счета за газ?
– Только по неосведомленности. Они совершенно непитательны.
Вслед за этим пришла еще одна ошеломляющая телеграмма:


«Айронвилл, штат Нью-Йорк, 9 ч. 30 м.
Только что прибыл. В поселке паника. В пять часов утра здесь появился слон. Одни утверждают, что он отправился дальше к востоку, другие – что к западу, третьи – к северу, четвертые – к югу. Установить точное направление не удалось, не было времени. Слон убил лошадь. Кусок лошади представлю в качестве вещественного доказательства. Животное убито при помощи хобота; судя по результатам, удар был нанесен слева направо. По положению трупа полагаю, что слон пошел дальше к северу, на Беркли, вдоль полотна железной дороги. У него четыре с половиной часа форы. Отправляюсь по следам немедленно.
Сыщик Хоуз».


Я радостно вскрикнул. Инспектор сидел невозмутимый, как идол. Он спокойно дотронулся до звонка.
– Элрик, вызовите капитана Бэрнсэ.
Борис явился.
– Сколько у вас человек наготове?
– Девяносто шесть, сэр.
– Немедленно пошлите их к Айронвиллу. Пусть станут вдоль железнодорожной линии на Беркли. К северу от города.
– Слушаю, сэр.
– Внушите им, что их передвижение должно сохраняться в строжайшей тайне. Освободившихся от дежурств не отпускайте, пусть ждут распоряжений.
– Слушаю, сэр.
– Можете идти.
– Слушаю, сэр.
Поступила еще одна телеграмма:


«Сейдж-Корперс, штаг Нью-Йорк, 10 ч. 30 м.
Только что прибыл. Слон появился здесь в 8.15. Всем удалось покинуть город, кроме постового полисмена. Слон, по-видимому, метил не в него, а в фонарный столб. Погибли оба. Кусок полисмена представлю в качестве вещественного доказательства.
Сыщик Стамм».


– Итак, слон повернул в западном направлении, – сказал инспектор. – Но ускользнуть ему не удастся: мои агенты расставлены в этом районе повсюду.
Следующая телеграмма гласила:


«Гловер, 11 ч. 15 м.
Только что прибыл. Поселок обезлюдел. Остались одни больные и старики. Слон появился здесь три четверти часа назад, как раз во время заседания Лиги противников трезвости. Просунул хобот в окно и залил помещение водой, набранной в цистерне. Некоторые наглотались – исход смертельный; есть утонувшие. Сыщики Кроз и О'Шонесси проследовали через поселок в южном направлении, почему и разминулись со слоном.

Весь район на много миль в окружности повергнут в панику, люди покидают дома. Но слон настигает их всюду. Много убитых.
Сыщик Брент».


Я готов был зарыдать, так меня расстроили эти бедствия. Но инспектор ограничился следующими словами:
– Вот видите, мы его окружаем. Он это почувствовал и опять свернул на восток.
Однако это грустное сообщение было не последним. Скоро телеграф принес следующую весть:


«Хогенспорт, 12 ч. 19 м.
Только что прибыл. Слон прошел здесь полчаса назад, сея повсеместно ужас и смятение. Свирепствовал на улицах; из двух попавшихся ему водопроводчиков один убит, другой спасся. Всеобщее сожаление.
Сыщик О'Флаэрти».


– Его окружили со всех сторон, – сказал инспектор. – Теперь ему ничто не поможет.
Вслед за этим поступили телеграммы от сыщиков, которые, рассыпавшись по штатам Нью-Джерси и Пенсильвания, полные надежды и даже уверенности в успехе, рыскали по следам слона – то есть обследовали разрушенные сараи, фабрики и библиотеки воскресных школ. Прочитав эти телеграммы, инспектор сказал:
– Самое лучшее было бы снестись с ними и послать их дальше, но это невозможно. Сыщик заходит на телеграф только для того, чтобы отправить свое донесение, а потом его не доищешься.
Мы прочли еще одну телеграмму:


«Бриджпорт, штат Коннектикут, 12 ч. 15 м.
Барнум предлагает 4000 долларов в год за право использования слона в качестве подвияшой рекламы до тех пор, пока он не будет изловлен сыщиками. Намерен оклеить его цирковыми афишами. Просит ответить без промедления.
Сыщик Богз».


– Какая нелепость! – воскликнул я.
– Вы совершенно правы, – сказал инспектор. – По-видимому, этот мистер Барнум считает себя большим хитрецом, но он плохо знает меня. Зато я его хорошо знаю.
И он продиктовал ответ на эту телеграмму:


«Барнуму отказать. 7000 – или ничего.
Старший инспектор Блант».


– Вот так. Ответа долго ждать не придется. Мистер Бар-нум сидит сейчас не у себя дома, а на телеграфе. Это его обычная манера, когда предвидится какое-нибудь выгодное дельце. Ровно через три…


«Согласен. П. Т. Барнум».


Таким известием прервал нашу беседу телеграфный аппарат. Я только собирался высказать свое мнение по поводу этого странного эпизода, как следующая телеграмма направила мои мысли по совершенно новому и весьма грустному пути.


«Боливия, штат Нью-Йорк, 12 ч. 50 м.
Слон появился здесь с южной стороны в 11 ч. 50 м., последовал к лесу, разогнав попавшуюся навстречу похоронную процессию и уменьшив количество провожавших на две персоны. Местные жители дали по нему несколько залпов из мелкокалиберной пушки и ударились в бегство. Сыщик Берк и нижеподписавшийся прибыли сюда с северной стороны с опозданием на десять минут и, приняв глубокие ямы в земле за отпечатки ног животного, потеряли много драгоценного времени. Однако нам удалось напасть на его следы, которые вели к лесу. Мы стали на четвереньки и, не отрывая глаз от земли, чтобы не потерять следа, добрались до кустов. Берк полз первым. К несчастью, животное остановилось в кустах на отдых, и Берк, поглощенный рассматриванием следов, ткнулся головой прямо в задние ноги слона, не подозревая, что тот находится так близко. Впрочем, он сейчас же вскочил, ухватил животное за хвост и воскликнул ликующим голосом: «Вознаграждение за мн…» Но кончить ему не удалось, ибо слону было достаточно одного удара хоботом, чтобы отправить храбреца на тот свет. Я побежал назад, но слон повернулся и с невероятной быстротой погнал меня к опушке леса. Моя гибель была неизбежна, но, к счастью, на дороге опять появились остатки разогнанной похоронной процессии, которые и отвлекли его внимание. Только что узнал, что от покойника ничего не осталось. Потеря небольшая, ибо сейчас этого добра здесь более чем достаточно. Слон снова исчез.
Сыщик Малруни».


Некоторое время мы не получали никаких новых известий, если не считать донесений усердных и обстоятельных сыщиков, действовавших в Нью-Джерси, Пенсильвании, Делавэре и Виргинии и то и дело натыкавшихся на свежие и бесспорные следы. А потом, в начале третьего часа, поступила следующая телеграмма:


«Бакстер-Сентр, 2 ч. 15 м.
Слон появился здесь, оклеенный цирковыми афишами, и, прорвавшись на молитвенное собрание, покалечил многих верующих, готовившихся приобщиться благодати. Граждане загнали его в загон и выставили стражу. Приехав вскоре после этого, мы с сыщиком Брауном прошли за ограду и приступили к опознанию слона, пользуясь фотографическими снимками и описанием его примет. Все совпало в точности, если не считать рубца под мышкой, которого нам так и не удалось обнаружить. Сыщик Браун подлез под слона, желая проверить наличие рубца, и немедленно остался без головы – черепок вдребезги, мозги не обнаружены. Все бросились наутек, в том числе и слои, раздававший меткие удары направо и налево. Ему удалось скрыться, но кровь, льющаяся из ран, полученных им в результате попаданий пушечных ядер, указывает его путь. Обнаружим в ближайшее время. Он ушел к югу, продираясь сквозь густую лесную чащу.
Сыщик Брант».


Эта телеграмма была последней. А к ночи на землю спустился такой туман, что на расстоянии трех футов уже ничего нельзя было разглядеть. Туман продержался всю ночь. Движение паромов и даже омнибусов было приостановлено.

III

На следующее утро газеты опять были полны версий различных знатоков сыска. Уже известные нам трагические факты излагались со всеми подробностями, а кроме того, приводилось и много других сведений, полученных по телеграфу от специальных корреспондентов. Броские заголовки занимали примерно треть каждой колонки, и когда я читал их, у меня холодела кровь. Общий тон был таков:


БЕЛЫЙ СЛОН НА СВОБОДЕ. ОН СОВЕРШАЕТ СВОЙ ГУБИТЕЛЬНЫЙ ПУТЬ. ПОСЕЛКИ ОБЕЗЛЮДЕЛИ, НАСЕЛЕНИЕ В УЖАСЕ ПОКИДАЕТ ДОМА! ЛЕДЯНОЙ СТРАХ ПРЕДШЕСТВУЕТ ЕМУ! СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ ИДУТ ПО ЕГО СТОПАМ! СЫЩИКИ В АРЬЕРГАРДЕ. РАЗРУШЕННЫЕ ДОМА, РУИНЫ ФАБРИК, ЗАГУБЛЕННЫЙ УРОЖАЙ, РАЗОГНАННЫЕ ЛЮДСКИЕ ТОЛПЫ, НЕ ПОДДАЮЩИЕСЯ ОПИСАНИЮ КРОВАВЫЕ СЦЕНЫ! ЧТО ДУМАЮТ ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ВИДНЕЙШИХ ДЕЯТЕЛЯ СЫСКА? ЧТО ДУМАЕТ СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР БЛАНТ?


– Вот видите! – торжествующе сказал инспектор Блант, изменяя своему обычному спокойствию. – Блестяще! Такой удачей не может похвалиться никакое другое агентство в мире. Слава о нас разойдется по всем уголкам земного шара, выдержит любое испытание временем, и мое имя пребудет в веках!
Но я не мог радоваться вместе с ним. Мне казалось, что кровавые преступления слона ложатся на мою совесть, что он только слепое орудие во всех этих злодеяниях. А как вырос их список! В одном городке он «нарушил ход выборов и уложил на месте пятерых подставных избирателей». Вслед за этим «смерть настигла еще двух несчастных, по фамилии О'Данахью и Мак-Фланниган, которые только накануне обрели пристанище в тихой гавани угнетенных всего мира и были повержены беспощадной дланью сиамского чудовища как раз в ту минуту, когда они, впервые воспользовавшись благородным правом американских граждан, подходили к избирательным урнам». В другом месте «он встретил исступленного проповедника, готовившегося к своим очередным нападкам на танцы, театр и другие развлечения, которые можно хулить, не опасаясь пощечин с их стороны, и наступил на него». Еще где-то «он убил агента по распространению громоотводов». Таков был список его преступлений, который с каждым часом становился все более кровавым и разрывал мне сердце. Шестьдесят человек убитых, двести сорок раненых! Все сообщения свидетельствовали о неутомимой энергии сыщиков и беззаветной преданности их своему делу, и все они заканчивались так: «Этого страшного зверя видели собственными глазами триста тысяч граждан и четыре сыщика, из которых двое убиты».
Я с ужасом ждал, не застучит ли снова телеграфный аппарат. И действительно, вскоре начали поступать новые сообщения, но я был приятно разочарован ими. Мало-помалу выяснилось, что слон исчез бесследно. Воспользовавшись туманом, он, по-видимому, скрылся от преследования и нашел себе надежное пристанище. В телеграммах, поступавших из самых неожиданных и отдаленных пунктов, говорилось, что там-то и там-то, в таком-то часу видели сквозь густой туман огромную махину, и это, «вне всякого сомнепия, был слон». Эта огромная, еле различимая сквозь туман махина появлялась в Нью-Хейвене, в Нью-Джерси, в Пенсильвании, в штате Нью-Йорк и даже в самом Нью-Йорке, в Бруклине – и быстро исчезала, не оставляя после себя никаких следов. Сыщики, откомандированные во все концы страны, ежечасно присылали отчеты, и у каждого из них имелась своя путеводная нить к разгадке преступления, и у каждого дело было на мази, и каждый был близок к поимке слона.
Но этот день не принес ничего нового.
Следующий тоже.
Прошел и третий день.
Газетные отчеты становились бледными. Сообщаемые ими факты ничего не давали, путеводные нити никуда не приводили, а очередные версии преступления уже были лишены тех элементов новизны, которые поражают, восхищают и ошеломляют читающую публику.
По совету инспектора я увеличил обещанное вознаграждение вдвое.
Прошло еще четыре томительных дня. И вдруг бедные самоотверженные сыщики получили тяжелый удар: редакторы газет отказались печатать их материалы и холодно заявили: «Дайте передохнуть».
Через две недели после пропажи слона я, по совету инспектора, увеличил вознаграждение до семидесяти пяти тысяч долларов. Это была очень большая сумма, но я предпочитал пожертвовать всем своим состоянием, чем потерять доверие правительства. Теперь, когда сыщики очутились в таком незавидном положении, газеты ополчились на них и принялись осыпать несчастных ядовитейшими насмешками. Это подхватили бродячие театрики, и актеры, одетые сыщиками, вытворяли бог знает что, носясь по сцене в поисках слона. На карикатурах сыщики обшаривали поля и леса, вооружившись подзорными трубами, а слон преспокойно воровал у них яблоки из карманов. А как издевались карикатуристы над полицейским значком! Вам, вероятно, приходилось видеть этот значок, исполненный золотым тиснением на обложках детективных романов. На нем изображен глаз, под которым стоит подпись: «Недремлющее око». Если сыщику случалось зайти в бар, то хозяин бара, якобы в виде милой шутки, задавал ему вопрос, в свое время ходкий среди завсегдатаев таких мест: «Что прикажете подать, чтобы око продрать?» Сыщикам буквально не давали прохода подобными насмешками.
И только один человек продолжал хранить в такой обстановке спокойствие, невозмутимость и выдержку: это был непоколебимый инспектор Блант. Он ни перед кем не опускал глаз, его безмятежная уверенность в себе оставалась неизменной. Он повторял:
– Пусть беснуются. Смеется тот, кто смеется последним!
Мое восхищение этим человеком граничило с каким-то благоговейным чувством. Я не отходил от него ни на шаг. Пребывание в его кабинете стало угнетать меня и становилось тягостнее день ото дня. Но я считал, что если он выносит все это, то мне тоже не следует сдаваться, во всяком случае до тех пор, пока не иссякнут силы. И я приходил туда ежедневно и был единственным посторонним человеком, которого хватало на такой подвиг. Все удивлялись мне, и я сам частенько подумывал, не удрать ли отсюда, но одного взгляда на это спокойное и, по-видимому, не омраченное тяжелой думой чело было достаточно, чтобы снова набраться стойкости.
Однажды утром, недели через три после пропажи слона, когда я уже собирался сказать, что мне придется покинуть свой пост и удалиться восвояси, великий сыщик, словно прочитав мою мысль, предложил еще один блистательный, мастерский ход.
В нем предусматривалось соглашение с преступниками. Изобретательность этого человека превзошла все, что я знал до сих пор, хотя мне и приходилось сталкиваться с самыми изощренными умами нашего века. Инспектор заявил: чтобы достигнуть соглашения с преступниками, ста тысяч долларов будет вполне достаточно, и слон найдется. Я ответил, что попытаюсь наскрести эту сумму, но как быть с несчастными сыщиками, которые трудились с такой беззаветной преданностью своему делу?

Инспектор сказал:
– В таких случаях они всегда получают половину.
Мое единственное возражение было снято. Инспектор написал две записки следующего содержания:


«Сударыня!
Ваш супруг сможет заработать солидную сумму денег (с полной гарантией, что закон не посягнет на его личность), если он согласится на немедленную встречу со мной.
Старший инспектор Блант».


Одна из этих записок была отправлена с доверенным лицом особе, которая считалась женой Молодчика Даффи. Другая – особе, которая считалась женой Рыжего Мак-Фаддена.
Через час пришли два весьма оскорбительных ответа:


«Старый дурень! Молодчик Даффи два года как помер.
Бриджет Нагони».



«Старый тюфяк! Рыжего Мак-Фаддена давно вздернули, он уж полтора года как в раю. Это каждому ослу известно, только не сыщикам.
Мэри О'Хулиген».


– Я давно это подозревал, – сказал инспектор. – Вот вам еще одно доказательство безошибочности моего инстинкта.
Если какой-нибудь из планов рушился, этот человек был готов немедленно заменить его другим. Он сейчас же составил объявление в утренние газеты, копия которого у меня сохранилась:


«А – ксвбл. 242. Н. Тнд. – фз 328 вмлг. ОЗПО -; 2 м! огв. Тс-с!»


– Если вор жив и здоров, – пояснил мне инспектор, – он обязательно явится в условленное место встречи, где обычно заключаются все сделки между сыщиками и преступниками. Встреча должна состояться завтра, в двенадцать часов ночи.
Никаких других дел больше не предвиделось, и я, не теряя времени, с чувством громадного облегчения покинул кабинет инспектора.
Я пришел туда на следующий день в одиннадцать часов вечера, имея при себе сто тысяч долларов наличными. Они были немедленно вручены инспектору Бланту, который вскоре удалился, все с той же отвагой и уверенностью во взоре. Невыносимо долгий час уже подходил к концу, когда я вдруг услышал желанные шаги и, задыхаясь, неверными шагами двинулся навстречу инспектору. Каким торжеством сияли его прекрасные глаза! Он сказал:
– Сделка состоялась! Завтра критиканы запоют другую песенку! Следуйте за мной!
Он взял зажженную свечу и спустился вниз, в огромное сводчатое подземелье, где обычно спали шестьдесят сыщиков, а сейчас человек двадцать коротали время, играя в карты. Я шел за ним по пятам. Инспектор быстро направился в дальний полутемный конец подземелья; и как раз в ту минуту, когда я, задыхаясь от невыносимой вони, уже терял сознание, он споткнулся о какую-то необъятную тушу и повалился на пол со следующими словами:
– Наша благородная профессия восстановила свою поруганную честь! Вот он, ваш слон!
Меня внесли в кабинет инспектора Бланта на руках и привели в чувство карболовой кислотой. Явились сыщики в полном составе, и тут началось такое бурное ликование, равного которому мне никогда не приходилось видеть. Вызвали репортеров, откупорили шампанское, стали провозглашать тосты, обмениваться рукопожатиями, поздравлениями. Героем дня, разумеется, считался старший инспектор, и его счастье было так полно и так честно заслужено, что даже я радовался вместе со всеми, – я, который стоял там как бездомный нищий и 'знал, что мой драгоценный подопечный мертв, что моя репутация загублена, ибо я не сумел выполнить порученной мне высокой миссии. Не один красноречивый взор говорил о преклонении сыщиков перед своим шефом, не один голос шептал: «Посмотрите на него. Ведь это король сыска! Дайте ему путеводную нить, и от него ничто не скроется!»
Распределение пятидесяти тысяч долларов прошло с большим подъемом. Засовывая в карман свою долю, старший инспектор произнес коротенькую речь. Вот что он сказал:
– Друзья мои, вы заслужили свою награду. Больше того – благодаря вам наша профессия покрыла себя неувядаемой славой.
Как раз в эту минуту ему подали телеграмму, в которой было написано следующее:


«Монро, штат Мичиган, 22 ч.
Впервые за несколько недель попал на телеграф. Ехал по следам верхом тысячу миль сквозь густой лес. С каждым днем следы становятся все явственнее, глубже и свежее. Не беспокойтесь, еще неделя, и слон будет найден. Это наверняка.
Сыщик Дарли».


Старший инспектор предложил крикнуть троекратное «гип-гип-ура» в честь Дарли, «одного из самых блестящих наших агентов», и затем приказал вызвать его телеграммой обратно для получения причитающейся ему доли.
Так закончилась эта эпопея с похищением слона. На следующий день все газеты, за исключением одной, рассыпались в похвалах сыщикам. А тот презренный листок разразился следующей тирадой:
«Славны дела твои, о сыщик! Ты, правда, не всегда проявляешь достаточную расторопность при розыске таких мелочей, как затерявшийся слон, ты гоняешься за ним день-деньской, а ночью в течение трех недель спишь по соседству с его разлагающейся тушей, но в конце концов ты обнаружишь пропажу, если тот человек, который затащил слона в твой дом, приведет тебя туда и ткнет в него пальцем».
Бедный Гассан был потерян для меня навеки. Ранения от пушечных ядер оказались смертельными. Он пробрался в мрачное подземелье под прикрытием тумана и там, окруженный врагами, подвергаясь постоянной опасности быть обнаруженным, угасал от голода и страданий и наконец нашел успокоение в смерти.
Сделка с преступниками обошлась мне в сто тысяч долларов, расходы по розыскам – еще в сорок две тысячи. Я не осмеливался просить у правительства какой-нибудь должности. Я стал банкротом, бездомным странником. Но мое преклонение перед этим человеком, перед величайшим сыщиком, которого когда-либо знал мир, не увядает до сего времени и пребудет во мне до конца дней моих.

http://www.libok.net/writer/2023/kniga/15593/tven_...ohischenie_belogo_slona/read/4

Здесь и сейчас моё любимое у Марка Твена.
 "Похищение Белого Слона."

The stolen white elephant
by Mark Twain
I

The following curious history was related to me by a chance railway acquaintance. He was a gentleman more than seventy years of age, and his thoroughly good and gentle face and earnest and sincere manner imprinted the unmistakable stamp of truth upon every statement which fell from his lips. He said:


You know in what reverence the royal white elephant of Siam is held by the people of that country. You know it is sacred to kings, only kings may possess it, and that it is, indeed, in a measure even superior to kings, since it receives not merely honor but worship.
Very well; five years ago, when the troubles concerning the frontier line arose between Great Britain and Siam, it was presently manifest that Siam had been in the wrong. Therefore every reparation was quickly made, and the British representative stated that he was satisfied and the past should be forgotten.
This greatly relieved the King of Siam, and partly as a token of gratitude, partly also, perhaps, to wipe out any little remaining vestige of unpleasantness which England might feel toward him, he wished to send the Queen a present--the sole sure way of propitiating an enemy, according to Oriental ideas.
This present ought not only to be a royal one, but transcendently royal. Wherefore, what offering could be so meet as that of a white elephant?
My position in the Indian civil service was such that I was deemed peculiarly worthy of the honor of conveying the present to her Majesty. A ship was fitted out for me and my servants and the officers and attendants of the elephant, and in due time I arrived in New York harbor and placed my royal charge in admirable quarters in Jersey City. It was necessary to remain awhile in order to recruit, the animal's health before resuming the voyage.
All went well during a fortnight--then my calamities began. The white elephant was stolen!
I was called up at dead of night and informed of this fearful misfortune. For some moments I was beside myself with terror and anxiety; I was helpless.
Then I grew calmer and collected my faculties. I soon saw my course--for, indeed, there was but the one; course for an intelligent man to pursue.
Late as it was, I flew to New York and got a policeman to conduct me to the headquarters of the detective force. Fortunately I arrived in time, though the chief of the force, the celebrated Inspector Blunt was just on the point of leaving for his home.
He was a man of middle size and compact frame, and when he was thinking deeply he had a way of kniting his brows and tapping his forehead reflectively with his finger, which impressed you at once with the conviction that you stood in the presence of a person of no common order.
The very sight of him gave me confidence and made me hopeful. I stated my errand. It did not flurry him in the least; it had no more visible effect upon his iron self-possession than if I had told him somebody had stolen my dog. He motioned me to a seat, and said, calmly:
"Allow me to think a moment, please."
So saying, he sat down at his office table and leaned his head upon his hand. Several clerks were at work at the other end of the room; the scratching of their pens was all the sound I heard during the next six or seven minutes.
Meantime the inspector sat there, buried in thought. Finally he raised his head, and there was that in the firm lines of his face which showed me that his brain had done its work and his plan was made. Said he--and his voice was low and impressive:
"This is no ordinary case. Every step must be warily taken; each step must be made sure before the next is ventured. And secrecy must be observed--secrecy profound and absolute. Speak to no one about the matter, not even the reporters. I will take care of them; I will see that they get only what it may suit my ends to let them know."
He touched a bell; a youth appeared.
"Alaric, tell the reporters to remain for the present."
The boy retired.
"Now let us proceed to business--and systematically. Nothing can be accomplished in this trade of mine without strict and minute method."
He took a pen and some paper.
"Now – name of the elephant?"
"Hassan Ben Ali Ben Selim Abdallah Mohammed Moist Alhammal Jamsetjejeebhoy Dhuleep Sultan Ebu Bhudpoor."
"Very well. Given name?"
"Jumbo."
"Very well. Place of birth?"
"The capital city of Siam."
"Parents living?"
"No – dead."
"Had they any other issue besides this one?"
"None. He was an only child."
"Very well. These matters are sufficient under that head. Now please describe the elephant, and leave out no particular, however insignificant--that is, insignificant from your point of view. To me in my profession there are no insignificant particulars; they do not exist."
I described he wrote. When I was done, he said:
"Now listen. If I have made any mistakes, correct me."
He read as follows:
"Height, 19 feet; length from apex of forehead insertion of tail, 26 feet; length of trunk, 16 feet; length of tail, 6 feet; total length, including trunk, and tail, 48 feet; length of tusks, 9 feet; ears keeping with these dimensions; footprint resembles the mark left when one up-ends a barrel in the snow; the color of the elephant, a dull white; has a hole the size of a plate in each ear for the insertion of jewelry and possesses the habit in a remarkable degree of squirting water upon spectators and of maltreating with his trunk not only such persons as he is acquainted with, but even entire strangers; limps slightly with his right hind leg, and has a small scar in his left armpit caused by a former boil; had on, when stolen, a castle containing seats for fifteen persons, and a gold-cloth saddle-blanket the size of an ordinary carpet."
There were no mistakes. The inspector touched the bell, handed the description to Alaric, and said:
"Have fifty thousand copies of this printed at once and mailed to every detective office and pawnbroker's shop on the continent." Alaric retired. "There--so far, so good. Next, I must have a photograph of the property."
I gave him one. He examined it critically, and said:
"It must do, since we can do no better; but he has his trunk curled up and tucked into his mouth. That is unfortunate, and is calculated to mislead, for of course he does not usually have it in that position."
He touched his bell.
"Alaric, have fifty thousand copies of this photograph made the first thing in the morning, and mail them with the descriptive circulars."
Alaric retired to execute his orders. The inspector said:
"It will be necessary to offer a reward, of course. Now as to the amount?"
"What sum would you suggest?"
"To begin with, I should say--well, twenty-five thousand dollars. It is an intricate and difficult business; there are a thousand avenues of escape and opportunities of concealment. These thieves have friends and pals everywhere--"
"Bless me, do you know who they are?"
The wary face, practised in concealing the thoughts and feelings within, gave me no token, nor yet the replying words, so quietly uttered:
"Never mind about that. I may, and I may not. We generally gather a pretty shrewd inkling of who our man is by the manner of his work and the size of the game he goes after. We are not dealing with a pickpocket or a hall thief now, make up your mind to that. This property was not 'lifted' by a novice. But, as I was saying, considering the amount of travel which will have to be done, and the diligence with which the thieves will cover up their traces as they move along, twenty-five thousand may be too small a sum to offer, yet I think it worth while to start with that."
So we determined upon that figure as a beginning. Then this man, whom nothing escaped which could by any possibility be made to serve as a clue, said:
"There are cases in detective history to show that criminals have been detected through peculiarities, in their appetites. Now, what does this elephant eat, and how much?"
"Well, as to what he eats – he will eat anything. He will eat a man, he will eat a Bible--he will eat anything between a man and a Bible."
"Good very good, indeed, but too general. Details are necessary – details are the only valuable things in our trade. Very well--as to men. At one meal – or, if you prefer, during one day – how man men will he eat, if fresh?"
"He would not care whether they were fresh or not; at a single meal he would eat five ordinary men.
"Very good; five men; we will put that down. What nationalities would he prefer?"
"He is indifferent about nationalities. He prefers acquaintances, but is not prejudiced against strangers."
"Very good. Now, as to Bibles. How many Bibles would he eat at a meal?"
"He would eat an entire edition."
"It is hardly succinct enough. Do you mean the ordinary octavo, or the family illustrated?"
"I think he would be indifferent to illustrations that is, I think he would not value illustrations above simple letterpress."
"No, you do not get my idea. I refer to bulk. The ordinary octavo Bible weighs about two pound; and a half, while the great quarto with the illustrations weighs ten or twelve. How many Dore Bibles would he eat at a meal?"
"If you knew this elephant, you could not ask. He would take what they had."
"Well, put it in dollars and cents, then. We must get at it somehow. The Dore costs a hundred dollars a copy, Russia leather, beveled."
"He would require about fifty thousand dollars worth – say an edition of five hundred copies."
"Now that is more exact. I will put that down. Very well; he likes men and Bibles; so far, so good. What else will he eat? I want particulars."
"He will leave Bibles to eat bricks, he will leave bricks to eat bottles, he will leave bottles to eat clothing, he will leave clothing to eat cats, he will leave cats to eat oysters, he will leave oysters to eat ham, he will leave ham to eat sugar, he will leave sugar to eat pie, he will leave pie to eat potatoes, he will leave potatoes to eat bran; he will leave bran to eat hay, he will leave hay to eat oats, he will leave oats to eat rice, for he was mainly raised on it. There is nothing whatever that he will not eat but European butter, and he would eat that if he could taste it."
"Very good. General quantity at a meal--say about--"
"Well, anywhere from a quarter to half a ton."
"And he drinks –"
"Everything that is fluid. Milk, water, whisky, molasses, castor oil, camphene, carbolic acid--it is no use to go into particulars; whatever fluid occurs to you set it down. He will drink anything that is fluid, except European coffee."
"Very good. As to quantity?"
"Put it down five to fifteen barrels--his thirst varies; his other appetites do not."
"These things are unusual. They ought to furnish quite good clues toward tracing him."
He touched the bell.
"Alaric; summon Captain Burns."
Burns appeared. Inspector Blunt unfolded the whole matter to him, detail by detail. Then he said in the clear, decisive tones of a man whose plans are clearly defined in his head and who is accustomed to command:
"Captain Burns, detail Detectives Jones, Davis, Halsey, Bates, and Hackett to shadow the elephant."
"Yes, sir."
"Detail Detectives Moses, Dakin, Murphy, Rogers, Tupper, Higgins, and Bartholomew to shadow the thieves."
"Yes, sir."
"Place a strong guard. A guard of thirty picked men, with a relief of thirty – over the place from whence the elephant was stolen, to keep strict watch there night and day, and allow none to approach--except reporters – without written authority from me."
"Yes, sir."
"Place detectives in plain clothes in the railway; steamship, and ferry depots, and upon all roadways leading out of Jersey City, with orders to search all suspicious persons."
"Yes, sir."
"Furnish all these men with photograph and accompanying description of the elephant, and instruct them to search all trains and outgoing ferryboats and other vessels."
"Yes, sir."
"If the elephant should be found, let him be seized, and the information forwarded to me by telegraph."
"Yes, sir."
"Let me be informed at once if any clues should be found footprints of the animal, or anything of that kind."
"Yes, sir."
"Get an order commanding the harbor police to patrol the frontages vigilantly."
"Yes, sir."
"Despatch detectives in plain clothes over all the railways, north as far as Canada, west as far as Ohio, south as far as Washington."
"Yes, sir."
"Place experts in all the telegraph offices to listen in to all messages; and let them require that all cipher despatches be interpreted to them."
"Yes, sir."
"Let all these things be done with the utmost's secrecy--mind, the most impenetrable secrecy."
"Yes, sir."
"Report to me promptly at the usual hour."
"Yes, Sir."
"Go!"
"Yes, sir."
He was gone.
Inspector Blunt was silent and thoughtful a moment, while the fire in his eye cooled down and faded out. Then he turned to me and said in a placid voice:
"I am not given to boasting, it is not my habit; but--we shall find the elephant."
I shook him warmly by the hand and thanked him; and I felt my thanks, too. The more I had seen of the man the more I liked him and the more I admired him and marveled over the mysterious wonders of his profession. Then we parted for the night, and I went home with a far happier heart than I had carried with me to his office.
II

Next morning it was all in the newspapers, in the minutest detail. It even had additions--consisting of Detective This, Detective That, and Detective The Other's "Theory" as to how the robbery was done, who the robbers were, and whither they had flown with their booty.


There were eleven of these theories, and they covered all the possibilities; and this single fact shows what independent thinkers detectives are. No two theories were alike, or even much resembled each other, save in one striking particular, and in that one all the other eleven theories were absolutely agreed. That was, that although the rear of my building was torn out and the only door remained locked, the elephant had not been removed through the rent, but by some other (undiscovered) outlet.
All agreed that the robbers had made that rent only to mislead the detectives. That never would have occurred to me or to any other layman, perhaps, but it had not deceived the detectives for a moment. Thus, what I had supposed was the only thing that had no mystery about it was in fact the very thing I had gone furthest astray in.
The eleven theories all named the supposed robbers, but no two named the same robbers; the total number of suspected persons was thirty-seven. The various newspaper accounts all closed with the most important opinion of all-- that of Chief Inspector Blunt. A portion of this statement read as follows:
The chief knows who the two principals are, namely," Brick" Daffy and "Red" McFadden. Ten days before the robbery was achieved he was already aware that it was to be attempted, and had quietly proceeded to shadow these two noted villains; but unfortunately on the night in question their track was lost, and before it could be found again the bird was flown – that is, the elephant.
Daffy and McFadden are the boldest scoundrels in the profession; the chief has reasons for believing that they are the men who stole the stove out of the detective headquarters on a bitter night last winter – in consequence of which the chief and every detective present were in the hands of the physicians before morning, some with frozen feet, others with frozen fingers, ears, and other members.
When I read the first half of that I was more astonished than ever at the wonderful sagacity of this strange man. He not only saw everything in the present with a clear eye, but even the future could not be hidden from him. I was soon at his office, and said I could not help wishing he had had those men arrested, and so prevented the trouble and loss; but his reply was simple and unanswerable:
"It is not our province to prevent crime, but to punish it. We cannot punish it until it is committed."
I remarked that the secrecy with which we had begun had been marred by the newspapers; not only all our facts but all our plans and purposes had been revealed; even all the suspected persons had been named; these would doubtless disguise themselves now, or go into hiding.
"Let them. They will find that when I am ready for them my hand will descend upon them, in their secret places, as unerringly as the hand of fate. As to the newspapers, we must keep in with them. Fame, reputation, constant public mention--these are the detective's bread and butter. He must publish his facts, else he will be supposed to have none; he must publish his theory, for nothing is so strange or striking as a detective's theory, or brings him so much wonderful respect; we must publish our plans, for these the journals insist upon having, and we could not deny them without offending. We must constantly show the public what we are doing, or they will believe we are doing nothing. It is much pleasanter to have a newspaper say, 'Inspector Blunt's ingenious and extraordinary theory is as follows,' than to have it say some harsh thing, or, worse still, some sarcastic one."
"I see the force of what you say. But I noticed that in one part of your remarks in the papers this morning you refused to reveal your opinion upon a certain minor point."
"Yes, we always do that; it has a good effect. Besides, I had not formed any opinion on that point, anyway."
I deposited a considerable sum of money with the inspector, to meet current expenses, and sat down to wait for news. We were expecting the telegrams to begin to arrive at any moment now. Meantime I reread the newspapers and also our descriptive circular, and observed that our twenty-five thousand dollars reward seemed to be offered only to detectives. I said I thought it ought to be offered to anybody who would catch the elephant. The inspector said:
"It is the detectives who will find the elephant; hence the reward will go to the right place. If other people found the animal, it would only be by watching the detectives and taking advantage of clues and indications stolen from them, and that would entitle the detectives to the reward, after all. The proper office of a reward is to stimulate the men who deliver up their time and their trained sagacities to this sort of work, and not to confer benefits upon chance citizens who stumble upon a capture without having earned the benefits by their own merits and labors."
This was reasonable enough, certainly. Now the telegraphic machine in the corner began to click, and the following despatch was the result:
FLOWER STATION, N. Y., 7.30 A.M.
Have got a clue. Found a succession of deep tracks across a farm near here. Followed them two miles east without result; think elephant went west. Shall now shadow him in that direction.
DARLEY, Detective.


"Darley's one of the best men on the force," said the inspector. "We shall hear from him again before long."
Telegram No. 2 came:
BARKER'S, N. J., 7.40 A.M.
Just arrived. Glass factory broken open here during night, and eight hundred bottles taken. Only water in large quantity near here is five miles distant. Shall strike for there. Elephant will be thirsty. Bottles were empty.
DARLEY, Detective.


"That promises well, too," said the inspector.
"I told you the creature's appetites would not be bad clues."
Telegram No. 3:
TAYLORVILLE, L. I. 8.15 A.M.
A haystack near here disappeared during night. Probably eaten. Have got a clue, and am off.
HUBBARD, Detective.


"How he does move around!" said the inspector "I knew we had a difficult job on hand, but we shall catch him yet."
FLOWER STATION, N. Y., 9 A.M.
Shadowed the tracks three miles westward. Large, deep, and ragged. Have just met a farmer who says they are not elephant-tracks. Says they are holes where he dug up saplings for shade-trees when ground was frozen last winter. Give me orders how to proceed.
DARLEY, Detective.


"Aha! a confederate of the thieves! The thing, grows warm," said the inspector.
He dictated the following telegram to Darley:
Arrest the man and force him to name his pals. Continue to follow the tracks to the Pacific, if necessary.
Chief BLUNT.

Next telegram:
CONEY POINT, PA., 8.45 A.M.
Gas office broken open here during night and three month; unpaid gas bills taken. Have got a clue and am away.
MURPHY, Detective.


"Heavens!" said the inspector; "would he eat gas bills?"
"Through ignorance--yes; but they cannot support life. At least, unassisted."
Now came this exciting telegram:
IRONVILLE, N. Y., 9.30 A.M.
Just arrived. This village in consternation. Elephant passed through here at five this morning. Some say he went east some say west, some north, some south – but all say they did not wait to notice, particularly. He killed a horse; have secure a piece of it for a clue. Killed it with his trunk; from style of blow, think he struck it left-handed. From position in which horse lies, think elephant traveled northward along line Berkley Railway. Has four and a half hours' start, but I move on his track at once.
HAWES, Detective


I uttered exclamations of joy. The inspector was as self-contained as a graven image. He calmly touched his bell.
"Alaric, send Captain Burns here."
Burns appeared.
"How many men are ready for instant orders?"
"Ninety-six, sir."
"Send them north at once. Let them concentrate along the line of the Berkley road north of Ironville."
"Yes, sir."
"Let them conduct their movements with the utmost secrecy. As fast as others are at liberty, hold them for orders."
"Yes, sir."
"Go!"
"Yes, sir."
Presently came another telegram:
SAGE CORNERS, N. Y., 10.30.
Just arrived. Elephant passed through here at 8.15. All escaped from the town but a policeman. Apparently elephant did not strike at policeman, but at the lamp-post. Got both. I have secured a portion of the policeman as clue.
STUMM, Detective.


"So the elephant has turned westward," said the inspector. "However, he will not escape, for my men are scattered all over that region."
The next telegram said:
GLOVER'S, 11.15
Just arrived. Village deserted, except sick and aged. Elephant passed through three-quarters of an hour ago. The anti-temperance mass-meeting was in session; he put his trunk in at a window and washed it out with water from cistern. Some swallowed it--since dead; several drowned. Detectives Cross and O'Shaughnessy were passing through town, but going south--so missed elephant. Whole region for many miles around in terror- -people flying from their homes. Wherever they turn they meet elephant, and many are killed.
BRANT, Detective.


I could have shed tears, this havoc so distressed me. But the inspector only said:
"You see--we are closing in on him. He feels our presence; he has turned eastward again."
Yet further troublous news was in store for us. The telegraph brought this:
HOGANSPORT, 12.19.
Just arrived. Elephant passed through half an hour ago, creating wildest fright and excitement. Elephant raged around streets; two plumbers going by, killed one--other escaped. Regret general.
O'FLAHERTY, Detective.


"Now he is right in the midst of my men," said the inspector. "Nothing can save him."
A succession of telegrams came from detectives who were scattered through New Jersey and Pennsylvania, and who were following clues consisting of ravaged barns, factories, and Sunday-school libraries, with high hopes-hopes amounting to certainties, indeed. The inspector said:
"I wish I could communicate with them and order them north, but that is impossible. A detective only visits a telegraph office to send his report; then he is off again, and you don't know where to put your hand on him."
Now came this despatch:
BRIDGEPORT, CT., 12.15.
Barnum offers rate of $4,000 a year for exclusive privilege of using elephant as traveling advertising medium from now till detectives find him. Wants to paste circus-posters on him. Desires immediate answer.
BOGGS, Detective.


"That is perfectly absurd!" I exclaimed.
"Of course it is," said the inspector. "Evidently Mr. Barnum, who thinks he is so sharp, does not know me – but I know him."
Then he dictated this answer to the despatch:
Mr. Barnum's offer declined. Make it $7,000 or nothing.
Chief BLUNT.

"There. We shall not have to wait long for an answer. Mr. Barnum is not at home; he is in the telegraph office – it is his way when he has business on hand. Inside of three –"
Done. P. T. BARNUM.
So interrupted the clicking telegraphic instrument. Before I could make a comment upon this extraordinary episode, the following despatch carried my thoughts into another and very distressing channel:
BOLIVIA, N. Y., 12.50.
Elephant arrived here from the south and passed through toward the forest at 11.50, dispersing a funeral on the way, and diminishing the mourners by two. Citizens fired some small cannon-balls into him, and they fled. Detective Burke and I arrived ten minutes later, from the north, but mistook some excavations for footprints, and so lost a good deal of time; but at last we struck the right trail and followed it to the woods. We then got down on our hands and knees and continued to keep a sharp eye on the track, and so shadowed it into the brush. Burke was in advance. Unfortunately the animal had stopped to rest; therefore, Burke having his head down, intent upon the track, butted up against the elephant's hind legs before he was aware of his vicinity. Burke instantly arose to his feet, seized the tail, and exclaimed joyfully, "I claim the re-- "but got no further, for a single blow of the huge trunk laid the brave fellow's fragments low in death. I fled rearward, and the elephant turned and shadowed me to the edge of the wood, making tremendous speed, and I should inevitably have been lost, but that the remains of the funeral providentially intervened again and diverted his attention. I have just learned that nothing of that funeral is now left; but this is no loss, for there is abundance of material for another. Meantime, the elephant has disappeared again.
MULROONEY, Detective.


We heard no news except from the diligent and confident detectives scattered about New Jersey, Pennsylvania, Delaware, and Virginia--who were all following fresh and encouraging clues--until shortly after 2 P.M., when this telegram came:
BAXTER CENTER, 2.15.
Elephant been here, plastered over with circus-bills, any broke up a revival, striking down and damaging many who were on the point of entering upon a better life. Citizens penned him up and established a guard. When Detective Brown and I arrived, some time after, we entered inclosure and proceeded to identify elephant by photograph and description. All masks tallied exactly except one, which we could not see – the boil-scar under armpit. To make sure, Brown crept under to look, and was immediately brained – that is, head crushed and destroyed, though nothing issued from debris. All fled so did elephant, striking right and left with much effect. He escaped, but left bold blood-track from cannon-wounds. Rediscovery certain. He broke southward, through a dense forest.
BRENT, Detective.


That was the last telegram. At nightfall a fog shut down which was so dense that objects but three feet away could not be discerned. This lasted all night. The ferry-boats and even the omnibuses had to stop running.
III

Next morning the papers were as full of detective theories as before; they had all our tragic facts in detail also, and a great many more which they had received from their telegraphic correspondents. Column after column was occupied, a third of its way down, with glaring head-lines, which it made my heart sick to read. Their general tone was like this:


THE WHITE ELEPHANT AT LARGE! HE MOVES UPON HIS FATAL MARCH WHOLE VILLAGES DESERTED BY THEIR FRIGHT-STRICKEN OCCUPANTS! PALE TERROR GOES BEFORE HIM, DEATH AND DEVASTATION FOLLOW AFTER! AFTER THESE, THE DETECTIVES! BARNS DESTROYED, FACTORIES GUTTED, HARVESTS DEVOURED, PUBLIC ASSEMBLAGES DISPERSED, ACCOMPANIED BY SCENES OF CARNAGE IMPOSSIBLE TO DESCRIBE! THEORIES OF THIRTY-FOUR OF THE MOST DISTINGUISHED DETECTIVES ON THE FORCES! THEORY OF CHIEF BLUNT!
"There!" said Inspector Blunt, almost betrayed into excitement, "this is magnificent! This is the greatest windfall that any detective organization ever had. The fame of it will travel to the ends of the earth, and endure to the end of time, and my name with it."
But there was no joy for me. I felt as if I had committed all those red crimes, and that the elephant was only my irresponsible agent. And how the list had grown! In one place he had "interfered with an election and killed five repeaters." He had followed this act with the destruction of two pool fellows, named O'Donohue and McFlannigan, who had "found a refuge in the home of the oppressed of all lands only the day before, and were in the act of exercising for the first time the noble right of American citizens at the polls, when stricken down by the relentless hand of the Scourge of Siam." In another, he had "found a crazy sensation- preacher preparing his next season's heroic attacks on the dance, the theater, and other things which can't strike back, and had stepped on him." And in still another place he had "killed a lightning-rod agent." And so the list went on, growing redder and redder, and more and more heartbreaking. Sixty persons had been killed, and two hundred and forty wounded. All the accounts bore just testimony to the activity and devotion of the detectives, and all closed with the remark that "three hundred thousand citizen; and four detectives saw the dread creature, and two of the latter he destroyed."
I dreaded to hear the telegraphic instrument begin to click again. By and by the messages began to pour in, but I was happily disappointed in they nature. It was soon apparent that all trace of the elephant was lost. The fog had enabled him to search out a good hiding-place unobserved. Telegrams from the most absurdly distant points reported that a dim vast mass had been glimpsed there through the fog at such and such an hour, and was "undoubtedly the elephant." This dim vast mass had been glimpsed in New Haven, in New Jersey, in Pennsylvania, in interior New York, in Brooklyn, and even in the city of New York itself! But in all cases the dim vast mass had vanished quickly and left no trace. Every detective of the large force scattered over this huge extent of country sent his hourly report, and each and every one of them had a clue, and was shadowing something, and was hot upon the heels of it.
But the day passed without other result.
The next day the same.
The next just the same.
The newspaper reports began to grow monotonous with facts that amounted to nothing, clues which led to nothing, and theories which had nearly exhausted the elements which surprise and delight and dazzle.
By advice of the inspector I doubled the reward.
Four more dull days followed. Then came a bitter blow to the poor, hard-working detectives – the journalists declined to print their theories, and coldly said,
"Give us a rest."
Two weeks after the elephant's disappearance I raised the reward to seventy-five thousand dollars by the inspector's advice. It was a great sum, but I felt that I would rather sacrifice my whole private fortune than lose my credit with my government.
Now that the detectives were in adversity, the newspapers turned upon them, and began to fling the most stinging sarcasms at them. This gave the minstrels an idea, and they dressed themselves as detectives and hunted the elephant on the stage in the most extravagant way.
The caricaturists made pictures of detectives scanning the country with spy-glasses, while the elephant, at their backs, stole apples out of their pockets. And they made all sorts of ridiculous pictures of the detective badge – you have seen that badge printed in gold on the back of detective novels, no doubt it is a wide-staring eye, with the legend, "WE NEVER SLEEP." When detectives called for a drink, the would-be facetious barkeeper resurrected an obsolete form of expression and said, "Will you have an eye-opener?" All the air was thick with sarcasms.
But there was one man who moved calm, untouched, unaffected, through it all. It was that heart of oak, the chief inspector. His brave eye never drooped, his serene confidence never wavered. He always said:
"Let them rail on; he laughs best who laughs last."
My admiration for the man grew into a species of worship. I was at his side always. His office had become an unpleasant place to me, and now became daily more and more so. Yet if he could endure it I meant to do so also – at least, as long as I could.
So I came regularly, and stayed – the only outsider who seemed to be capable of it. Everybody wondered how I could; and often it seemed to me that I must desert, but at such times I looked into that calm and apparently unconscious face, and held my ground.
About three weeks after the elephant's disappearance I was about to say, one morning, that I should have to strike my colors and retire, when the great detective arrested the thought by proposing one more superb and masterly move.
This was to compromise with the robbers. The fertility of this man's invention exceeded anything I have ever seen, and I have had a wide intercourse with the world's finest minds. He said he was confident he could compromise for one hundred thousand dollars and recover the elephant. I said I believed I could scrape the amount together, but what would become of the poor detectives who had worked so faithfully? He said:
"In compromises they always get half."
This removed my only objection. So the inspector wrote two notes, in this form:
DEAR MADAM, Your husband can make a large sum of money (and be entirely protected from the law) by making an immediate, appointment with me.
Chief BLUNT.

He sent one of these by his confidential messenger to the "reputed wife" of Brick Duffy, and the other to the reputed wife of Red McFadden.
Within the hour these offensive answers came:
YE OWLD FOOL: brick Duffys bin ded 2 yere.
BRIDGET MAHONEY.

CHIEF BAT, Red McFadden is hung and in heving 18 month. Any Ass but a detective know that.
MARY O'HOOLIGAN.

"I had long suspected these facts," said the inspector; "this testimony proves the unerring accuracy of my instinct."
The moment one resource failed him he was ready with another. He immediately wrote an advertisement for the morning papers, and I kept a copy of it:
A.--xWhlv. 242 ht. Tjnd--fz328wmlg. Ozpo,--2 m! 2m!. M! ogw.
He said that if the thief was alive this would bring him to the usual rendezvous. He further explained that the usual rendezvous was a glare where all business affairs between detectives and criminals were conducted. This meeting would take place at twelve the next night.
We could do nothing till then, and I lost no time in getting out of the office, and was grateful indeed for the privilege.
At eleven the next night I brought one hundred thousand dollars in bank-notes and put them into the chief's hands, and shortly afterward he took his leave, with the brave old undimmed confidence in his eye. An almost intolerable hour dragged to a close; then I heard his welcome tread, and rose gasping and tottered to meet him. How his fine eyes flamed with triumph! He said:
"We've compromised! The jokers will sing a different tune to-morrow! Follow me!"
He took a lighted candle and strode down into the vast vaulted basement where sixty detectives always slept, and where a score were now playing cards to while the time. I followed close after him. He walked swiftly down to the dim and remote end of the place, and just as I succumbed to the pangs of suffocation and was swooning away he stumbled and fell over the outlying members of a mighty object, and I heard him exclaim as he went down:
"Our noble profession is vindicated. Here is your elephant!"
I was carried to the office above and restored with carbolic acid. The whole detective force swarmed in, and such another season of triumphant rejoicing ensued as I had never witnessed before. The reporters were called, baskets of champagne were opened, toasts were drunk, the handshakings and congratulations were continuous and enthusiastic.
Naturally the chief was the hero of the hour, and his happiness was so complete and had been so patiently and worthily and bravely won that it made me happy to see it, though I stood there a homeless beggar, my priceless charge dead, and my position in my country's service lost to me through what would always seem my fatally careless execution of a great trust.
Many an eloquent eye testified its deep admiration for the chief, and many a detective's voice murmured,
"Look at him--just the king of the profession; only give him a clue, it's all he wants, and there ain't anything hid that he can't find."
The dividing of the fifty thousand dollars made great pleasure; when it was finished the chief made a little speech while he put his share in his pocket, in which he said,
"Enjoy it, boys, for you've earned it; and, more than that, you've earned for the detective profession undying fame."
A telegram arrived, which read:
MONROE, MICH., 10 P.M.
First time I've struck a telegraph office in over three weeks. Have followed those footprints, horseback, through the woods, a thousand miles to here, and they get stronger and bigger and fresher every day. Don't worry-inside of another week I'll have the elephant. This is dead sure.
DARLEY, Detective.


The chief ordered three cheers for "Darley, one of the finest minds on the force," and then commanded that he be telegraphed to come home and receive his share of the reward.
So ended that marvelous episode of the stolen elephant. The newspapers were pleasant with praises once more, the next day, with one contemptible exception. This sheet said,
"Great is the detective! He may be a little slow in finding a little thing like a mislaid elephant he may hunt him all day and sleep with his rotting carcass all night for three weeks, but he will find him at last if he can get the man who mislaid him to show him the place!"
Poor Hassan was lost to me forever. The cannonshots had wounded him fatally, he had crept to that unfriendly place in the fog, and there, surrounded by his enemies and in constant danger of detection, he had wasted away with hunger and suffering till death gave him peace.
The compromise cost me one hundred thousand dollars; my detective expenses were forty-two thousand dollars more; I never applied for a place again under my government; I am a ruined man and a wanderer on the earth but my admiration for that man, whom I believe to be the greatest detective the world has ever produced, remains undimmed to this day, and will so remain unto the end.

http://englishfromhome.ru/books/the_stolen_white_elephant.php

 

тронет и тронется с места бессоница снимется ночь в раме окна
модницей стервою первой наверное если не дышит значит права
кем-то зачитаны жёлтые листья падают с веток до крышки стола
полки зияют чёрными ранами утро не раннее ранило...ранила...


этот дом пуст этот стол чист
только прозрачный лист
с росписью
\"Я ушла...\"

/из не написанного \"Нова:Франц и Адель\"/

когда

всё начиналось с...
со сказки про прекрасных фей
с истории про злобных ведьм
и тишины,что в комнате царила
детских снов и страхов
волшебная опасная страна
игра на самом краешке обрыва

из Золушки в Принцессу и обратно
ей было весело,а им полезно и приятно
развеяться...как дымка,как туман
надежда обращённая в...обман?

-Ты слышал, призрак девушки с балкона...
-Я видел в коридоре слабый след...
-А говорят,что кто её затронет...
-Таких здесь нет.

от фей и волшебства в тревоге
до привидений и самоубийств
А роза и сирень всегда в дороге
не различая этих масок-лиц

То в классе музыки, то в танцевальном зале
но чаще на шестнадцатый этаж
с двенадцатого вдоль зеркальных окон
так каждый день...Экспрессия?Экзальт?Кураж?..

-Актриса сумасбродка и всего-то...
-Девчонка странная,но романтичная...
-Хлопот поди с ней масса,и за что здесь держат?..
-Любовница,а может быть невеста...Симпатичная...

Но ей пустые сплетни,болтовня не нужны
И птицу синюю кормить идёт с руки...
Балконы - бесконечные подъёмы в небо
Шаги неслышны,быстры и легки

Художник, встретишь ли ты Музу на рассвете?
А может вместе провожаете закат?
Ты тоже видел её с чудо птицей,
и был приручен.Кто в том виноват?

Так день за днём и ночь за ночью
По восходящей к неизвестным берегам
И хочется услышать снова её голос
И мысль тебя уводит к дивным снам...

Но,где есть хрупкость,есть и разрушенье:
Незрим для лани,затаился,выжидает тигр.
Он-собственник,что в чаще каменно-стеклянных джунглей
облюбовал площадку для жестоких игр.

Но детская беспечность не позволит
среди цветов и бабочек,цветных открыток
заметить как подводят под черту
и медленно сжимают руку сея рок.

Найдётся ли из рыцарей один,
чтоб не с трухлявым сердцем и доспех не ржавый?
Не важно кто по званью и родству,
в за правду молод или только с виду моложавый...

Найдётся ли один,чтобы отвёл беду?
...
Когда из сказки и историй к жизни
Художник выйдешь или выглянешь в окно:
То помни,там в пути твоя надежда
и птица синяя за счастьем,что летит.

http://stihi.ru/2013/06/02/4929

С чего начинается мой день?
Надеваю очки и сажусь за стол к ПК.
Как заканчивается мой день?
Снимаю очки,выключаю комп и ложусь спать...

Шторы на окнах задёрнуты.Так кажется теплей и уютней.
Холодная весна.Серое небо.Унылые мысли ходят по кругу.
Только вчера,казалось,прояснилось:облака разошлись по сторонам, открыв жаждущим взглядам голубые лоскутки неба;воображению явилась синяя/чёрная на самом деле/птица и превратила банальную историю о "золушке" в сказку про фею...и призрака.
Улыбаюсь,но вам ведь это ни о чём не скажет,пока картинки фантазии не обретут словесного описания.
Лучше по-читайте сёдзё мангу,там всё нарисовано...Только не мной.
Зависть?Белая зависть к тем,кто наступает на горло собственной лени и пишет,рисует - действует - значит живёт.
В ваших венах течёт кровь,в моих-болотная вода застаивается и гниёт.
Это страшное чувство НЕНАВИСТЬ...к себе.
Вчерашняя Муза попалась в западню собственного вдохновения и создала Преследователя, который есть ни кто иной как не состоявшийся любовник,фанат,презирающий сам себя человек.Тот,кто не любит себя,может ли любить другого?или им владеют только собственнические чувства?..Отсюда:"Ни мне и значит ни кому" .Более чем эгоистично...Ведь эгоист ценит себя,а Он-нет,но он эгоцентричен...как Чёрная дыра.
...Я же напоминаю топи...А Она?-пустыню или саванну.Мы обе способны цвести,но так редко.И если саванны в сезон дождей прекрасна,то болото- в цвету или без -опасно.
И только Синей птице видимо наше сердце и истинное лицо.Мечта населяет нас тем,без чего не возможно сознание себя и дарит смысл или призывает к его поиску.
Значит не всё ещё потеряно:не всё обратилось в песок или затянулось ряской,и здесь есть живая вода.

Как пройдёт этот день,мне не ведомо.
Сквозь холод одиночества,тепло ожидания обыкновенных чудес.
Пусть далеко за бетонными стенами,лабиринтами окон и дверей,узлами дорог,за много километров от,есть те кто с не терпеньем меня ждёт.
Без писем,без слов на крыльях маленькой птахи-времени воспоминания о будущем согревают смятенную душу.Нет покоя.Есть вера в то,что каждый день,каким бы он ни был, приближает меня к ним...

В чём наша проблема?
Мы разучились общаться,если вообще когда-нибудь умели.
Когда-то,в детстве, я отправляла письма..сама себе.Позже-маме,когда мы стали жить в разных городах.Я писала письма Ангелу и Демону,и складывала их в стол.Первый парень появился в моей жизни благодаря письму...До сих пор храню записки о боли,которую приносят любовь и разочарование в ней...
Я так и не научилась живому общению:с детства отталкивая тех кого называла друзьями,тех к кому хотела стать ближе,тех кто влюблялся и кого любила сама.
Были всплески в телефонных смс переписках,когда совершенно чужие люди казались ближе тех...а был ли кто тогда рядом?Нет.Я вышла из водоворота бурной страсти и ещё не вошла в тихое мирное русло спокойного существования.Недостаток эмоций восполняла как могла.Кто обвинит меня в легкомыслии или распущенности?..Выстояла,выдержала-не пустилась во все тяжкие,не смотря на некоторую склонность к авантюризму...
Ах!Так о чём я?
Сейчас ещё завидую тем,кто имеет хотя бы виртуальных друзей.
Крик умирает не родившись.Молчание.В одиночестве и вне его.
Если жаждете слов-ответьте.
Нет?Продолжу свой бесконечный монолог.

доверив слову власть определения не перестала испытывать сомнения верности предположения
как корабль назовёшь, так и поплывёт

***
Разве не ты устанавливаешь час,когда открывают глаза и поднимают руки?
Разве не ты рисуешь в воздухе звуки и красками расслаиваешь слух?
Кто плачет в твоей громкой тишине пронзительно беззвучно,безысходно?
Чьи слёзы собираешь в море сердца?-дна не видно,берега обрывом.
Зачем свой переполненный сосуд роняешь в небо взрывом солнечного света?
И лето сравниваешь с каверзной зимой?-песок белее снега.
Не в силах ли твоих рождение и смерть,и только жизнь течение меняет?
неизменно
Ты впрыскиваешь жертвам самый страшный яд-любовь в подкорку мозга или в вены
и наблюдаешь как сойдут с ума Миры,Галактики,Вселенные
такие хрупкие,болезненные,тленные тела и души-тонкие,но прочные,как шёлк...

http://www.stihi.ru/2012/11/26/9782

http://polusharie.com/index.php?topic=8530.0

1- Правильно ли будет вот так - Вера,Надежда,Любовь ....信頼、希望、愛 ?

2- И "да", и "нет".... Если Вы пишите с большой буквы, то имеются в виду женские имена. В этом случае, перевод будет неправильным. Если же имеете в виду обычные слова с прописной, а не заглавной буквы, то тогда перевод будет правильным... Я записал бы эти имена например как 信子 НОБУКО 希(望) НОДЗОМИ и 愛子 АЙКО Хотя возможны варианты...

3- Мне кажется, что в последнем случае (с Любовью), возможно ограничиться так же одним лишь иероглифом 愛 АЙ (это из личного опыта). Кроме того, в словаре личных имён enamdict я так же нашёл варианты имён 信 СИН (не знаю, насколько часто в Японии встречаются подобные женские имена) и 希望 НОДЗОМИ (этот вариант довольно правдоподобен). На мой взгляд, эти варианты несколько ближе семантически к русским словам (в частности - именам) "Вера" и "Надежда", соответственно, нежели приведённые Вами. Однако бесспорно и то, что Вами приведённые варианты имён встречаются гораздо чаще. 

4 - 信СИН - это мужское имя./как и 信頼 НОБУЁРИ/

И ещё для интереса:

http://kanjiname.ru/yaponskii-slovar/19-chuvstva-po-yaponski

http://autodsl.ru/russkie-imena-na-yaponskom.html

http://ru-anime.ru/2012/07/10/russkie-imena-na-yaponskom

希望 Надежда

Из японско-русского словаря:

http://www.lvoff.com/index.php?rul=a2&id=4&box=3c64827ecb42

1] 希望 [きぼう] [кибо:] ==>
1) надежда; ~する надеяться; ~のない безнадежный; ~てきに с надеждой, оптимистически; …に希望をかける возлагать надежды; …の希望を持って в надежде на что-либо; 希望に生きる жить надеждой; 希望が絶えた надежда исчезла, надежда пропала; それを思うと希望がくじける от этой мысли надежда гаснет; 希望的観測 оптимистическая оценка обстановки; 2) желание; ~する желать; …の~で по чьему-либо желанию; 希望を達する осуществить желание; добиться желаемого; 希望に応じる, 希望に副う, 希望に添う соответствовать желаниям; идти навстречу желаниям; 月給の御希望は? Какое жалованье вы бы хотели?

Из китайско-русского словаря:

http://bkrs.info/slovo.php?ch=%D0%BD%D0%B0%D0%B4%D0%B5%D0%B6%D0%B4%D0%B0

надежда
1) 希望 xīwàng, 期望 qīwàng
потерять надежду на что-либо - 失去对...的希望
в надежде на... - 希望...
возлагать надежды на... - 把希望寄托在...身上
питать надежду - [抱有]希望
2) (имя) 娜杰日达 nàjiérìdá
------2ой словарь------
〔名词〕 希望
〔阴〕希望, 期望. светлая ~ 美好的愿望. ~ на (чью) помощь 期望…的帮助. луч ~ы 一线希望. с ~ой 满怀希望地. иметь ~у (на кого-что) 对…抱有希望. вселять (в кого) ~у (на кого-что) 使…对…抱有希望. обмануть (чьи) ~ы 辜负…的期望. лелеять ~у получить (что) 期望得到…На молодёжь возлагаются ~ы. 希望寄托在青年身上。Наши ~ы оправдались. 我们的期望没有落空。〈〉 В надежде 希望. Питать надежду (надежды) 抱有希望. Подаёт надежды(某人)能有所作为.

http://beon.ru/tests/506-549.htm

Тест: http://beon.ru/tests/555-184.html

Какое японское имя тебе подойдёт? (only for girls)
Chika ("Мудрость")
Спокойна и умна, знает, чего хочет от жизни. Однако абсолютно не чужда ярким выражениям личности. Нередко сдержанна. Иногда бескорыстна ­
­­

Тест: http://ltalk.ru/tests/22-167.html :Твоя аниме внешность и био
Вот ты
­­
Имя: Сара
Фамилия: Де Сане
Био: Ты из Италии. Приехав в Японию у тебя началась полоса невезений. Ну дальше всё понятно...

Не правда ли,человек может быть так противоречив и многообразен в одном лице...

1.


2.


3.


4.