авненько это было. В те времена, когда народ получил свободу выбора, где им сажать картошку, и москвичи рванули скупать по дешевке брошенные дома в деревнях Тверской, Рязанской, Калужской и других ближних областях.
Купили и мы домик в Тверской губернии. На машину денег не осталось, поэтому добираться приходилось ЖД транспортом. В основном электричками.
Ох, что творилось на вокзалах! Не знаю, как сейчас, давно не был.
Ну вот, суббота. Ленинградский вокзал. Народу в ожидании электрички 11.40 на Тверь как комаров на болоте. Огородники, рыбаки, байдарочники, студенты, бомжи, мама не горюй! Мне до Твери, там пересадка и дальше.
Затарился я капитально. Велосипед, рюкзак и собака. Не болонка. Дог.
Стою я и грустно размышляю, как буду со всем этим хозяйством
пробиваться в вагон. А ведь еще и посидеть хочется. Ехать-то три с
лишним часа только до Твери.
Смотрю, рядом молодая симпатичная мамаша с двумя детьми лет примерно пяти и семи, с чемоданами. Явно не москвичка. Потому что глаза у нее заклинило в распахнутом положении навсегда от впечатлений. Детки трескают мороженое, а мамаша, чувствую, терзается той же мыслью, что и я. Как сесть с этим табором? Ну, я и подкатил к ней с предложением объединить усилия. Я, говорю, возьму рюкзак и мальчика вашего, сяду, место займу, а потом мы с вами уже затащим все остальное. Сказано - сделано. Сели мы удачно. Занял я крайнее «купе». Народу битком, но желающих нас потеснить особо нет ввиду лежащей в проходе догини Даши без
намордника. Коммуникабельные дети за «погладить собаку» быстренько выложили, что едут они в Калашниково (часа полтора от Твери в сторону Питера) к бабушке. Едут из Тюмени, где их доблестный папка продолжает повышать благосостояние семьи добычей нефти и подтянется позже. Ну и зашибись! Мне еще дальше этого Алкашникова, значит, в Твери будем действовать по отработанной схеме. Уже хорошо.
Девочка, младшенькая, по странному совпадению тоже Даша, захотела писать. Мама ей - потерпи. А чего терпеть? Лучше не будет. Идите, говорю, на перрон, и не стесняйтесь. Здесь сейчас как на передовой.
Сходили они удачно, возвращаются. Минуты три до отправления осталось.
Слышу - рев. Даша споткнулась и уронила сандалик между перроном и вагоном. Мама говорит - наплевать. А Даша сопли по щекам размазывает: новенькие сандалики, только купили! Ну, ее можно понять. Выскочила маманя посмотреть, нельзя ли как нибудь сандалик достать, тут-то двери и закрылись.
Я в окошко вижу проплывающее мимо изумленное лицо. До-о-олго помнить буду.
Про стоп-кран я даже не думал. Какой смысл? Пока доберешься до него, пока народу объяснишь, - руки оторвут.
Едем. Прокачиваю в мозге варианты. Сойти где-нибудь? А смысл? Сойти и вернуться? И чего? Сдать детей и багаж ментам? Вариант. Но сколько из меня менты душу будут вынимать? И через сколько мама с детьми встретятся? Еще бы знать, что в голове у этой курицы. Так, про эту ворону без вещей, денег и документов, которая осталась на перроне в Москве, вообще не думать! Сама пусть выпутывается! Доехать до Твери и оставить детей там? Хорошая мысль. Но где Тверь, там и Калашниково. Я
знаю пункт их назначения. И она знает, что я знаю. Если у нее в голове не совсем труха - определится. Решено! Едем до Калашниково!
Так! Теперь дети. Даша орет. Это нормально. Надо бы их как-то различить, а то откликаются обе. Значит, собака останется Дашей, а эта будет Дарьей. Очень хорошо! Публика окружающая косится и шушукается. Плевать на публику! А вот парнишка, Коля, мне не нравится. Очень спокойный
какой-то. Не ревет, не требует повернуть поезд. Не суетится. Смотрит мне в глаза и говорит: "Дядя! Вы ведь нас не бросите?" О, Боже! Чуть слезу из меня не вышиб.
Много хорошего я про этого пацана про себя потом сказал. Такой сибирский мужичок. Семь лет. Успокоил сестру. Без сюсюканья. Сказал: хватит реветь, та и притихла. Да, серьезно в этой семье поставлен вопрос непререкаемости мужского авторитета. Накормил всех нас, четверых, булочками, напоил минералкой. Достал из кармана сумки билеты, документы, деньги, отложенные видимо на дорогу от основной суммы, отдал это все мне и уж окончательно расслабился.
Один раз за всю дорогу я чуть было не смалодушничал. Идет по вагону милицейский патруль. И смотрю, бабка ряда через три от нас тормозит их и начинает чего-то втирать. На нас косятся. Ну и ладно, думаю. Значит, судьба. А Коля это дело просек и говорит: я в милицию не хочу. Так. Ваши документы! Вот наши документы. Куда следуем? В Калашниково. Это ваши дети? Мент, ты же видишь, что это не мои дети. Я их сопровождаю. А вот нам гражданка сказала, что у них мать отстала от электрички. Да нет, мать их (иху мать!) нас провожала. (Хорошо, что я не стал дергаться и орать, когда электричка тронулась). Сама осталась в Москве. Будет позже.
Ты чего хочешь-то, мент? С вами пройти? Хорошо. Тогда вот бери
велосипед, рюкзак, два чемодана, собаку, девочку (не дай Бог разбудишь) и пошли. А сам про себя вспоминаю, есть у нас в УК уже статья о кинднеппинге или нет еще? И тут Коля говорит: "Дядя Андрей, я писать хочу!" Это произвело на ментов впечатление. Почесали они тыквы и свалили.
Повел я мальца в тамбур. Чего ж, говорю, ты дяденек милиционеров не любишь? А от них, говорит, пахнет всегда плохо - водкой и носками.
Так. Тверь. Конечная. Чемодан раз, мамина сумка, Даша, чемодан два, Дарья, велосипед, рюкзак, Коля замыкающим. Е-мое! Дарья в одном сандалике. Нехорошо по чужим вещам лазить, а что делать? Коля, ищем обувку. Нашли. Люди добрыи-и-и-и! Сами мы не местныи-и-и-и! Помогитя, кто чем моге-е-ет! А именно - перебраться на другой перрон, где электричка на Бологое. Ну, людьми добрыми наше отечество не оскудеет.
Лишь бы чемоданы не украли. Но я не представляю, кто тут может бегать быстрее Даши. С чемоданом. Помогли нам три солдата - срочника. Мы отблагодарились сигаретами и пивом. Все довольны. Ура! Едем дальше!!!
Калашниково. Хорошо, что мы озаботились сесть в первый вагон. Так! Коля, вперед! Тормози локомотив, что б нам сгрузиться успеть. Ну, до чего толковый пацан! Дарья, мамина сумка, велосипед, рюкзак, чемодан раз, чемодан два, Даша последней, у нее, если отстанет, телефон и адрес на медальоне выбит, а в обиду она себя не даст. Все!!! Коля! Отпускай паровоз!
Сели на травке. Чувствую, устали все. Я и сам бы прилег и задремал.
Часов шесть уже в дороге. А сколько они еще от своей Тюмени ехали? Так! Не ныть! Я капитан этого непотопляемого судна. Коля - боцман. Дарья будет штурманом. Даша - лоцманом. Понюхает Дарьину ножку и приведет нас прямо к бабушке. Всем молчать! Капитан думать будет.
А чего думать? Два варианта. Сидеть и ждать маму-ворону. Раз. И
попробовать найти бабку. Два. А как? Двинуться со всем скарбом и
спрашивать у каждого, не живут ли внуки в Тюмени? Не такое уж и большое это Калашниково. Тыщь пять населения. За неделю управимся.
Так! Экипаж, слушай мою команду! Боцман пойдет и найдет мне кусок мела, известки, или на худой конец кирпича. Штурман завязывает лоцману бантики на всех местах. Лоцман это терпит и бдительно охраняет такелаж. Капитан уходит в разведку.
Через пятнадцать минут я знал, где живет бабушка. А так же с кем, какую держит скотину, что сегодня с утра топила баню, а Пашке ейному на прошлой неделе набили рожу. И правильно.
Вечером, когда мы сидели в летней кухне и уплетали клубнику с молоком, прижимая к груди сандалик появилась мама-ворона. От нее за версту пахло валидолом, корвалолом и настойкой валерианы.
Потом она сказала, что нисколечко не волновалась. Почему-то сразу
решила, что я порядочный человек, детей никуда не сдам и довезу их до Калашниково. И заплакала один раз всего только. Когда, подъезжая к Калашниково, увидела огромную надпись во весь перрон кирпичом по асфальту: "МАМА!!! МЫ УШЛИ ИСКАТЬ БАБУШКУ!!!"

Звонила приятельница.

Делилась горем.

Она на днях сообразила, что неумолимо приближается двадцать третье февраля, и засуетилась.
Причем я давно советую ей принять мой способ на вооружение. Мы с ребенком регулярно покупаем какую-нибудь радующую штуковину вроде хороших перчаток или складного ножа и вручаем отцу и мужу со словами: папа/любимый, это тебе на двадцать третье февраля. Таким образом, год заполнен подарками, врученными авансом, и подарками, врученными постфактум. Непосредственно же двадцать третье февраля проходит тихо и спокойно, без всякой беготни.

Но приятельница меня не слушала и на этом погорела. Потому что супруг ее, как многие никогда не служившие мужчины, придает этому празднику сакральное значение и ждет подарков. Всякий раз для его жены это большая проблема и головная боль.

Но только не в этом году. Потому что приятельница нашла отличную штуку: радиоуправлямый вертолет. На радостях купила самый большой.

Он оказался даже больше, чем она ожидала. Здоровенную коробку привезли ей нынче утром, и целый час приятельница в задумчивости ходила вокруг нее. Ее грызли сомнения. Не полетит, думала она со свойственной некоторым женщинам логичностью, не полетит же эта громадная хреновина.

И она решила проверить. Хотя на коробке было ясно сказано: не запускать в квартирах. Но что же делать, если нужно убедиться!

Приятельница проделала все полагающиеся манипуляции, затащила вертолет на стол и включила какую-то кнопочку на пульте. Или две. Или все сразу, она не уверена. Как бы там ни было, вертолет взлетел, и не просто взлетел, а с громким жужжанием рванул навстречу хрустальной люстре (подарок свекрови), сбил ее и гордо свалился сам с осознанием выполненного долга.

Пока обалдевшая приятельница стояла в окружении хрустальных осколков и думала, как сложить из них обратно люстру, хотя было очевидно, что складывается только жопа, позвонил муж. И по голосу ее заподозрил неладное. А заподозрив, начал допытываться.

Саша, я люстру разбила, честно призналась приятельница.

Муж не сразу поверил. Люстру? Мамину люстру?!

Как? - взвыл он. - Как ты это сделала?!

Приятельница оказалась в сложном положении. Сказать про вертолет означало угробить еще и подарок. Она принялась выкручиваться. Как это обычно бывает у правдивых людей, получалось у нее неважно.

Сначала она сообщила, что вытирала с люстры пыль. Потом - что хотела украсить люстру к приезду его мамы.

Не ври мне, Люся, - дрожащим голосом потребовал муж, отлично знающий об ее отношении к уборке и его маме.

По-видимому, ему представилось что-то невообразимо ужасное. Люся, подтягивающаяся на люстре с целью натренировать бицепс? Люся, кувыркающаяся на ней же с любовником-акробатом дюСолея? Люся - аццкая кунфу-панда, сшибающая люстру в прыжковом поперечном шпагате?

Этого нам уже не узнать. Поняв, что муж воображает себе одну картину страшнее другой и все ведут к разводу, моя приятельница сдалась. Саша, я купила тебе в подарок радиоуправляемый вертолетик, жалобно сказала она, и пыталась его запустить. А он врезался в люстру!

Она ожидала, что это объяснение снимет всю напряженность, скопившуюся в телефонной трубке за последние пять минут. Что супруг рассмеется. Или посочувствует ей. В крайнем случае - спросит, что это была за модель.

Вместо этого последовало несколько секунд гробового молчания.

- Ты запускала мой вертолет, - прошептал, наконец, муж. Юлий Цезарь, услышав его, переиграл бы свое «И ты, Брут!», потому что теперь у него был бы образец Самой Трагичной Фразы. Смоктуновский, репетирующий Гамлета, пытался копировать бы эту интонацию безысходности.

- Мой вертолет... - повторил бледнеющий - по голосу было слышно, что бледнеющий - муж.

И обреченно уронил трубку.

И только тут Люся осознала, что совершила.

Его вертолет. Свежий. Нелетавший еще! Она. Своими липкими от варенья пальцами или что она там ела. Осквернила. Он, может быть, всю жизнь мечтал о вертолете. О том, как он распакует коробку (первым). Дотронется до холодного металлического корпуса (опять-таки, первым). Погладит стрекозиные лопасти пропеллера, которые до него никто не трогал. Мягко, но решительно переведет рычаг в положение «вкл». И машина взлетит, послушная его воле, и помчится в небо, рассекая холодный воздух своим горячим стальным телом.

А надо было соврать про любовника, нравоучительно сказала я подруге. Глядишь и обошлось бы.

Иногда я мечтала о хорошей работе. Такой, как в кино: в красивом стильном офисе, за красивым навороченным компьютером, в красивом строгом костюме... Ведь сидение за компьютером в костюме - это же так респектабельно!
В моем родном городе, конечно, говорили "вау!", узнав, что я работаю в кино, но в глубине души считали эту сферу чем-то средним между цирком и борделем. А моя должность - помреж, или "хлопушка", казалась им чем-то очень, очень легкомысленным. Впрочем, в этом они были правы. И вот это недоуменно-сочувственное отношение к человеку, занятому столь несерьезным делом, - то ли хлопаньем, то ли жонглированием, - меня задевало.
И я мечтала о настоящей, серьезной, респектабельной работе. И, главное, о черном костюме и белой блузке. Непременно. Ну и чтобы кто-нибудь из односельчан меня в таком виде увидел. А иначе зачем мечтать-то?

Как-то позвонила приятельница:
- У тебя есть деньги взаймы?
Я замялась. Я и деньги - вещи, совместимые редко и ненадолго. Ответила:
- Ну тыщи три найдется.
- Это мало, - огорчилась она, - мне надо две с половиной тысячи долларов.
Я удивилась. Она была из Подмосковья, в отличие от меня, квартиру не снимала, и стабильно работала. И непонятно было, зачем ей вдруг две с половиной тысячи долларов.
Это все было году в 2005-м. Во времена, когда однушка в Марьино стоила сто пятьдесят долларов в месяц.
Так вот, она отключилась. Потом, при встрече, сияя, сказала, что деньги нужны были для какого-то большого дела, и она нашла эту сумму, - всё круто! Потом мы (я) заговорили о чем-то другом, потом (я) вообще забыла об этом.
Прошла пара месяцев. Мы встретились, и она вдруг спросила: не нужна ли мне работа? Хорошая, стабильная, денежная. И! Очень респектабельная. С очень солидными людьми...
Моё предположение насчет эскорт-услуг было с негодованием опровергнуто. Она сказала: если ты хочешь эту работу, забудь про свои идиотские шутки.
Я забыла.
И вот, не сказав ничего о сути работы, она меня заинтриговала. А она была девушка умная, серьезная, образованная, - не мне чета! - и ее мнению и словам я доверяла.

Оглядев меня с головы до ног, она сказала: тебе придется сменить имидж. В ЭТОМ (толстовка с Микки-Маусом, кеды и джинсы) нет никаких шансов пройти собеседование. Нужен строгий костюм. Лучше черный.
В голове моей тут же возник давешний образ, с офисом, компьютером и мной, красивой и элегантной до невозможности.
"В Ряжске все сдохнут от зависти!" - радостно подумала я, и пообещала сменить имидж.

Сейчас кажется очень глупым то, что я согласилась пойти на собеседование, не зная толком, о чем вообще речь. Но- я доверяла этой девушке. У нее было высшее образование и поэтому она являлась для меня непререкаемым авторитетом, и ей как-то удалось отделаться общими фразами. Ну и почти материализовавшаяся мечта сыграла свою роль...
Утром, к метро, к месту встречи с приятельницей, я пришла, представляя себя, как минимум, героиней фильма "Деловая женщина", - ну того, с Мелани Гриффит и молодым еще Фордом. Деловой, целеустремленной и серьезной. Смущал, правда, факт, что я печатаю со скоростью десять слов в минуту, не владею разговорным английским, и на двадцать сантиметров не дотягиваю до "приятной наружности", необходимой, по моему убеждению, для хорошей работы. И на пару десятков килограмм перетягиваю эту наружность...
"Да что ж это за работа такая?!" - недоумевал и волновался внутренний голос. Я велела ему заткнуться и ждать.
Приятельница пришла и одобрительно посмотрела на меня. Она была с какой-то грузной дамой. В глазах дамы одобрения было меньше. Ну так она ведь не знала, как я выглядела раньше.
Элегантна я в тот день была, как Маргарет Тэтчер. Не в костюме, правда, - они все, как оказалось, стоили бешеных денег, - а в черных брюках, черных сапогах на шпильке, белой блузке и черном же пиджаке. Все эти вещи, купленные по отдельности на Черкизовском рынке, вышли дешевле костюма (и категорически друг другу не подходили...), и я гордилась экономией и собственным прагматизмом.
Нас с дамой познакомили, - представляя мне ее, приятельница сказала "это мой куратор, Елена Петровна". И мы пошли в гостиницу "Ренессанс", в конференц-зале которой, как выяснилось, и проходило собеседование.
Там было много элегантных людей. Разных возрастов и внешних данных, что меня порадовало. Но все - в костюмах и белых рубашках.
Мы - человек пятьдесят - расселись, появился бодрый молодой человек. Даже на мой неискушенный взгляд, золота на нем было слишком много. Перстень, часы, браслет, цепочка... Внутренний голос выдвинул версию про золотой зуб. Ему вновь было предложено заткнуться.
Молодой человек (МЧ) начал речь. Речь была долгой, часа на полтора, и эмоциональной. Причем эмоционален был не только он, но и аудитория. Их неумеренный энтузиазм внушал опасения. Они радовались, ликовали и аплодировали так, будто МЧ делился способом изготовления вечного двигателя и философского камня одновременно.
А я вообще первые минут пятнадцать не понимала, о чем он говорит. Это была такая пурга из непонятных слов, произносимая радостной скороговоркой, что я в недоумении смотрела на счастливых энтузиастов вокруг, устраивавших овацию каждые пять минут. Ощущение было необычное - что ты сошел с ума и чего-то не понимаешь.
Но через двадцать минут невнятных обтекаемых фраз смысл стал вырисовываться.
Это был некий "фонд взаимопомощи", как они себя именовали. Именно фонд, а не финансовая пирамида, - он подчеркнул это раз пять. А смысл заключался в следующем: вы приносили и отдавали этим людям две с половиной тысячи долларов. Просто так - приносили и отдавали. И за это имели право привести туда своих друзей и знакомых. Каждый из которых должен был отдать аналогичную сумму. С которой вам уже выплачивали десять процентов. Друзья и знакомые, в свою очередь, должны были привести своих друзей и знакомых - с этих "взносов" ваш процент увеличивался до двадцати...

Уяснив схему, я начала с испугом и удивлением оглядываться. Все эти люди сидели и ликовали от факта, что отдали - или отдадут - свои деньги вот этому вот чму в цепочках.
Я была плохо одетой деревенской девушкой. Большая часть этих людей была образованнее меня и умнее. Так какого же лешего я единственная просекла схему - и единственная усомнилась в ее безупречности и прибыльности?

Устав смотреть на аудиторию и уже час ликующего МЧ, начала сверлить взглядом приятельницу. Уж она-то должна была знать, что а) у меня нет таких денег, и б) я б их в жизни не отдала...
Она не чувствовала моего взгляда, не отрывая свой от МЧ. Который как раз перешел к поздравлению новообращенных лохов. То есть, такие, как я, фраера, приведенные сюда, вставали под общие аплодисменты, смущенно краснели и благодарили за приглашение и честь пополнить, так сказать ряды (и карманы МЧ).
Я тоже поднялась и помахала этим людям. А потом все начали расходиться, и дама-куратор спросила, когда я принесу деньги. Я с дебильной улыбкой сообщила, что никогда.
- Почему?
- У меня нет таких денег.
- Но вы же можете занять у друзей.
Занимать на нужды чужих людей я отказалась. Тетя-куратор, при посильной помощи моей приятельницы, бились минут десять. Я была жадна и непреклонна. Тогда они подключили тяжелую артиллерию: МЧ. Меня завели в комнату, где он с умным видом сидел за компьютером. И он несколько минут убеждал меня в том, что отдать им деньги - единственный способ не быть лохом и неудачником. А я считала наоборот, о чем ему и сказала.
МЧ произнес обличительную тираду на предмет того, что я останусь лузером на всю жизнь. Я пожала плечами, развернулась и ушла.

Шла к метро и бормотала под нос:
- Да идите вы... с вашими костюмами...

Несколько лет назад в Валентинов день один морально подвижный Иванов решил пошутить.
Отправил десяти близко и очень близко знакомым девушкам смс-ку «обоснуй, почему я должен на тебе жениться».
Девять ответили в стиле «сам ты обоснуй», пятеро даже обосновали.
А вот вежливая Марина Т. на личности не переходила, написала просто – «потому что я беременна».
И отключила телефон.
Только к вечеру предынфарктный Иванов выяснил, что не он один с чувством юмора.

Рано утром 14-го февраля одну Иванову разбудил дверной звонок.
Курьер спросил, Иванова? распишитесь и получите.
И вручил большую коробку, перевязанную розовой лентой.
Сонная Иванова решила, раз ленточки-бантики, значит, от двоюродной тёти Тани, на годовщину свадьбы, который год февраль с мартом путает.
Оставила коробку в прихожей и пошла досыпать.

А проснувшись, обнаружила на кухне странно выглядящего мужа, распакованную коробку, а на столе багровое бархатное сердце размером с лошадиную задницу.
Какой ужас, узнаю тётю Таню, весело сказала Иванова.
Муж молча сунул ей открытку, всю в сердцах, цветочках и ангелочках.
Половинка моя! – было написано в открытке, – Помню каждую нашу встречу, каждую минуту, люблю, скучаю! Твой ласковый котик Андрюша

Пять лет супружества муж Ивановой позиционировал себя интеллигентным человеком, которому чуждо мещанское чувство ревности.
Врал.
Бегал по кухне, пыхал огнём, порывался собирать вещи, топал ногами и требовал объяснений, кто у нас ласковый котик, завкафедрой Андрей Ильич? друг детства Петров? он Артём, не Андрей? да какая разница! аспирант Андриевский?
При это никаких объяснений слышать не желал и к доводам разума оставался глух.
Иванова уже примеривалась к сковородке, ибо потрясение лучше всего лечится другим потрясением, но тут позвонили в дверь.
Ой блин, сказал утренний курьер, я Ивановых перепутал, вам чужое отдал, из первого подъезда, ваше вот, ой блин, уже распаковали? зачем?!
На радостях муж Ивановой порывался подружиться с курьером.

В маленькой коробочке лежали два самодельных красных сердечка, скреплённых между собой цепочкой, и открытка.
Дорогие мои Настенька и Витя! Поздравляю вас с годовщиной совместной жизни! Желаю счастья и любви! Тётя Таня
Движимый чувством вины муж поклялся навсегда выбросить из головы дурные мысли, всю оставшуюся жизнь мыть за собой чашку и класть грязные носки в корзину для белья, а не рядом.

Прошлой осенью Ивановы выбирали имя новорожденному сыну, Ивановой нравился Вадим, муж настаивал на Феликсе.
Хитрая Иванова сказала, тогда ни вашим, ни нашим, пусть будет Андрей.
Муж подавился очередным аргументом и согласился на Вадима.

Одной Ивановой подруга устроила свидание вслепую.
Люся, говорила подруга, чем ты рискуешь?! не понравится – извинишься, встанешь и уйдёшь, ты что, вечно по своему козлу страдать хочешь?! значит, так, кафе ***, левый зал, столик у окна, на столике автомобильный журнал, за столиком высокий шатен, 14-го в семь вечера, и не вздумай сачкануть!
Иванова пришла к половине седьмого.
Чтоб утихомирить расходившиеся нервы, хлопнула рюмку коньяку.
И ещё одну.

В семь за соседний столик уселся высокий шатен, сделал заказ и всё посматривал на Иванову.
Но ничего не предпринимал.
Ах ты, зараза, подумала Иванова, я что, недостаточно для тебя хороша?!
А плескавшийся в ней коньяк вызывающе осведомился, знакомиться будем или сразу разбежимся? и где автомобильный журнал? где журнал, я вас спрашиваю?! почему без журнала?!
Шатен вскочил, сел, снова вскочил и сказал, конечно, будем, позволите к вам пересесть?
Тут Иванова как-то резко протрезвела, осознала сомнительность своего поведения и попыталась уйти, но шатен удержал, что ж вы сразу на попятную?

Подруга месяц с Ивановой не разговаривала, потому как пообещать и не прийти – натуральное свинство, человек два часа прождал.
Недавно шатен сказал, Мила, послушай, что за журнал ты тогда в кафе требовала?
Думала машину покупать, обещали журнал принести, ну, знаешь, обзоры там всякие, что лучше, что хуже, сказала Иванова и даже не покраснела.

Ну не объяснять же, что перепутала левое с правым.