Редко у какого правителя прошлых времен не было прозвища, с которым он вошел в историю. И, спустя века, мы, рассматривая жизнь и деятельность того или иного руководителя государства, чаще ориентируемся в оценке его правления не на факты биографии, а именно на прозвище, дарованное ему народной молвой.

Обычно прозвание князя Ярослава Владимировича (ок. 978-1054 гг.) «Мудрый» объясняют его просветительской и законотворческой деятельностью. И в самом деле, князь Ярослав сам читал книги – по тем временам это было чуть не чудом учености. Более того, он желал, чтобы грамотность распространялась, и духовенству было велено обучать детей, а в Новгороде князь даже открыл училище на 300 мальчиков – такое же диво в XI веке, как первый университет. Ярослав не просто читал книги или покупал их (кстати, в огромных количествах), но и создал библиотеку русских и греческих книг, которую передал Софийскому собору – для общей доступности.

Жизнь этого человека разделена на три части. Первая – с рождения до заключения в тюрьму за анархистскую деятельность, вторая – четыре года непрерывных сражений, походов и лечений от многочисленных ранений, и третья – тринадцатилетнее пребывание на чужбине.

Нестор Махно родился 26 октября 1888 года в Гуляй-Поле в семье бывшего крепостного, конюха. Очевидцы утверждали, что во время крестин у священника загорелась ряса, и он в сердцах воскликнул, что младенец вырастет «разбойником, какого свет не видывал». Если брать в расчет все эти составляющие, нет ничего странного в том, что из мальца вышел непревзойденный мастер кавалерийских рейдов и битв.

В 1695 году госпожа де Мэнтенон торжествовала победу. Благодаря на редкость удачному стечению обстоятельств бедная вдова Скаррона стала гувернанткой внебрачных детей госпожи де Монтеспан и Людовика XIV. Г-жа де Мэнтенон, скромная, незаметная — и к тому же хитрая,— сумела привлечь к себе внимание короля-солнце 2, и тот, сделав ее своей любовницей, в конце концов тайно обручился с нею! На что Сен-Симон 3 в свое время заметил: «История в это не поверит». Как бы то ни было, а Истории, хоть и с большим трудом, все же пришлось в это поверить.

Г-жа де Мэнтенон была прирожденной воспитательницей. Когда же она стала королевой in partibus, ее склонность к воспитанию переросла в подлинную страсть. Уже знакомый нам герцог Сен-Симон обвинял ее в болезненном пристрастии к управлению другими, утверждая, что «сия тяга лишала ее свободы, коей она могла наслаждаться вполне». Он упрекал ее в том, что она тратила уйму времени на попечение доброй тысячи монастырей. «Она взваливала на себя бремя никчемных, призрачных, нелегких забот, — писал он, — то и дело отправляла письма и получала ответы, составляла указания для избранных — словом, занималась всякой чепухой, которая, как правило, ни к чему не приводит, а если и приводит, то к каким-то из ряда вон выходящим последствиям, горьким оплошностям в принятии решений, просчетам в управлении ходом событий и неправильному выбору». Не очень-то любезное суждение о благородной даме, хотя, в общем-то, справедливое.

Итак, 30 сентября 1695 года г-жа Мэнтенон известила главную настоятельницу Сен-Сира — в ту пору это был пансион благородных девиц, а не военное училище, как в наши дни,— о нижеследующем:

«В ближайшее время намереваюсь постричь в монахини одну мавританку, выразившую желание, чтобы на обряде присутствовал весь Двор; я предлагала провести церемонию при закрытых дверях, но нас уведомили, что в таком случае торжественный обет будет признан недействительным — надобно-де предоставить народу возможность потешиться».

Мавританка? Какая еще мавританка?

Надо заметить, что в те времена «маврами» и «мавританками» называли людей с темным цветом кожи. Стало быть, г-жа де Мэнтенон писала о некоей юной негритянке.

О той самой, которой 15 октября 1695 года король назначил пансион в 300 ливров в качестве награды за ее «благое намерение посвятить свою жизнь служению Господу в Бенедиктинском монастыре в Морэ». Теперь нам остается узнать, кто же она такая, эта мавританка из Морэ.

От лилий к связке прутьев

Неискушенный в геральдике читатель, наверное, немало удивится, когда узнает, что современная Франция вовсе не имеет собственного государственного герба. Не обнаружить щита с его изображением на здании посольства Франции в Москве, тогда как это обязательный атрибут посольств других стран! Такое обстоятельство, конечно, не означает, что у одной из самых крупных европейских держав нет суверенитета. Если спросить у француза о национальном символе, то он, немного подумав, вспомнит о Марианне, символическом женском образе, олицетворяющем Францию. Подобное изображение впервые появилось в годы Великой французской революции, а сегодня часто используется вместо гербовой печати на различных официальных документах.