Серия сообщений "Стихи":

Стихи от души...

Часть 1 - Абсент
Часть 2 - Мудрость от Хайяма...
...
Часть 10 - Сибирский характер
Часть 11 - Прощеное воскресенье
Часть 12 - ГРУшники РФ погибшие в Одессе...

Часто ли вам приходится слышать такие признания?  Сменить профессию. Это все равно, что сменить имя или фамилию, мужа или страну... Или даже хуже. Знаю двух прекрасных и талантливых актрис, которые на самом пике славы и известности ушли служить в храм. Это Оксана Арбузова  Читать далее

Сара Монтьель - испанская киноактриса и эстрадная певица родилась 10 марта 1928 года в небольшом городке Кампо-де-Криптана (провинция Сьюдад-Реаль, Кастилия - Ла-Манча, Испания). Умерла 8 апреля 2013 года в Мадриде. Её настоящее имя - Мария Антония Алехандра Висента Эльпидия Исидора Абад Фернандес. В титрах кинофильмов часто указывается как Sarita Montiel (Сарита Монтьель). Её называют "королевой мелодрамы".

Она родилась в многодетной католической семье. Девочка училась в монастырской школе, где её обучали монахини. Родители хотели, чтобы она стала монахиней - так часто случается в бедных католических семьях. Воспитанная в патриархальных традициях, она очень уважала и любила своих родителей, особенно отца. Она пела в церковном хоре и училась игре на фортепиано. Очень любила слушать музыкальные радиопередачи. Обладая безупречным музыкальным слухом, могла по памяти пропеть целые оперы, услышанные по радио.
В одиннадцатилетнем возрасте девочка прочитала на улицах Мадрида объявление о конкурсе на лучшее исполнение народных песен и самостоятельно, без родителей, пришла в Паласхрусталь, где проходил конкурс, и спела перед авторитетным жюри. Жюри вынесло решение: присудить первое место самой молодой участнице конкурса. Кроме главного приза конкурса девочка получила возможность поступить в Музыкальную академию без сдачи вступительных экзаменов и учиться там бесплатно.

СТАРЫЕ ЕВРЕЙСКИЕ ФОТО

Еще одна рубрика в категории «Фото и картинки на еврейскую тему» — «Старые фотографии«. Как вы уже могли догадаться по названию, здесь  представлена подборка старинных фотографий — как черно-белых, так тонированных и разрисованных. Очень интересно рассматривать подобные фото-материалы, это дает возможность вернуться во времени в прошлое, в годы наших дедов и прадедов, в то время когда в Европе била ключом еврейская жизнь, и центр мировой еврейской жизни находился именно здесь.

В данной первой подборке собраны 84 фотографий — старые еврейские почтовые открытки, на которых изображены портреты знаменитых еврейских деятелей, фото синагог в городах и местечках, а также сцены из бытовой и религиозной еврейской жизни.

Все фото кликабельны.

Начало здесь

«Осенняя песнь» Поля Верлена

Поэзия раннего Верлена задушевна, прозрачна, нематериальна, это почти чистая духовность. Поэт потока сознания, он не стремится к связности и последовательности — только к точному воссозданию тончайших нюансов своих переживаний. Прозрачным, изящным, музыкальным языком он умел выразить несказанное, сложнейшие извивы настроения, мимолётность человеческих чувств.

Из «Сатурнических стихотворений» одно из самых известных - «Осенняя песнь», многократно переводившееся на русский язык, - именно в силу своей непереводимости, - многих поэтов привлекала трудность решения этой задачи. Но и лучшие переводы недостаточно близки к оригиналу. Давайте сравним некоторые из них.

Il pleure dans mon cœur

Il pleut doucement sur la ville
(Arthur Rimbaud)

Il pleure dans mon cœur
Comme il pleut sur la ville ;
Quelle est cette langueur
Qui pénètre mon cœur ?

O bruit doux de la pluie
Par terre et sur les toits !
Pour un cœur qui s'ennuie
O le chant de la pluie !

Il pleure sans raison
Dans ce cœur qui s'écœure
Quoi ! nulle trahison ?…
Ce deuil est sans raison.

C'est bien la pire peine
De ne savoir pourquoi
Sans amour et sans haine
Mon cœur a tant de peine !

<1874>

Вот подстрочный перевод М. Варденга:

Плачется в моем сердце,
Как дождь идет над городом.
Что это за томление,
Что проникает в мое сердце?

О сладкий шум дождя
По земле и по крышам!
Для сердца, которое скучает.
О песня дождя!

Плачется без причины
В этом сердце, которое противно самому себе.
Как! никакого предательства?
Этот траур без причины.

Это просто сама боль
От незнания, почему
Без любви и без ненависти
Мое сердце полно боли.

Вот как это звучит в переводе Ф. Сологуба:

В слезах моя душа,
дождём оплакан город.
О чем, тоской дыша,
Грустит моя душа?

О струи дождевые
По кровлям, по земле!
В минуты, сердцу злые,
О песни дождевые!

Причины никакой,
Но сердцу все противно.
К чему же траур мой?
Измены никакой.

Нет горше этой муки,
Не знаешь, почему
Без счастья, без разлуки
Так много в сердце муки!

А вот так — в переводе В. Брюсова:

Небо над городом плачет,
Плачет и сердце мое.
Что оно, что оно значит,
Это унынье мое? 

И по земле, и по крышам
Ласковый лепет дождя,
Сердцу печальному слышен
Ласковый лепет дождя. 

Что ты лепечешь, ненастье?
Сердца печаль без причин...
Да! Ни измены, ни счастья, -
Сердца печаль без причин. 

Как-то особенно больно
Плакать в тиши ни о чем.
Плачу, но плачу невольно,
Плачу, не зная о чем.

В интерпретации И. Анненского:

Сердце исходит слезами,
Словно холодная туча…
Сковано тяжкими снами,
Сердце исходит слезами.

Льются мелодией ноты
Шелеста, шума, журчанья,
В сердце под игом дремоты
Льются дождливые ноты…

Только не горем томимо
Плачет, а жизнью наскуча,
Ядом измен не язвимо,
Мерным биеньем томимо.

Разве не хуже мучений
Эта тоска без названья?
Жить без борьбы и влечений
Разве не хуже мучений?

В переводе Б. Пастернака:

И в сердце растрава,
И дождик с утра.
Откуда бы, право,
Такая хандра?

О дождик желанный,
Твой шорох - предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.

Откуда ж кручина
И сердца вдовство?
Хандра без причины
И ни от чего.

Хандра ниоткуда,
Но та и хандра,
Когда не от худа
И не от добра.

Переводы классических символистов — Сологуба, Брюсова и Анненского максимально точно, как мне кажется, (насколько возможно) передают эту унылую меланхолию осеннего дня, однообразия дождя, беспричинной хандры, что подчёркивается необычным размером стиха, когда первая строка идентична четвёртой, и строки повторяют друг друга, как капли дождя.
А вот перевод Пастернака стоит особняком — он не стремится передать эту внешнюю конструкцию верленовского стиха, как бы игнорируя её, не передаёт он и настроения — унылого грустного томления -  стихотворение его в совершенно ином ключе, более энергичном, в нём слишком много Пастернака, слишком яркая индивидуальность Пастернака забивает анемичного Верлена, его здесь почти нет, хотя содержание стиха соблюдено, как ни странно. Этот перевод, на мой взгляд, самый живой, творческий и остроумный, и потому более запоминается.
Ещё несколько переводов.

Д. Ратгауз:

Плачет в сердце моем,
Как над городом дождь.
Что же ночью и днем
Плачет в сердце моем?

Сладкий ропот дождя
По земле, по домам!
С сердцем речи ведя,
Сладок ропот дождя.

Отчего ж без причин
Плачет сердце в груди?
Нет измен - я один.
Эта скорбь без причин.

Нет печали сильней,
Как не знать, почему
Без любви, без страстей
Сердца боль все сильней.

А. Гелескул:

Сердцу плачется всласть,
Как дождю за стеной.
Что за темная власть
У печали ночной?

О напев дождевой
На пустых мостовых!
Неразлучен с тоской
Твой мотив городской!

Сердце плачет тайком -
О какой из утрат?
Это плач ни о ком,
Это дождь виноват.

Это мука из мук -
Не любя, не скорбя,
Тосковать одному
И не знать, почему.

А. Ревич:

Осень в надрывах
Скрипок тоскливых
Плачет навзрыд,
Так монотонны
Всхлипы и стоны -
Сердце болит. 

Горло сдавило,
Пробил уныло
Тягостный час.
Вспомнишь, печалясь,
Дни, что промчались,-
Слезы из глаз. 

Нет мне возврата,
Гонит куда-то,
Мчусь без дорог -
С ветром летящий,
Сорванный в чаще
Мертвый листок.

Очень нравятся переводы Гелескула и Ревича. Вообще очень люблю этих поэтов. Ревич старается быть ближе к оригиналу и потому откровенно сентиментален и минорен под стать Верлену, а Гелескул, подобно Пастернаку, вырвался из рамок первоисточника, позволил превалировать своему творческому началу. Но перевод Пастернака, на мой взгляд, более легкомысленен, перевод Гелескула серьёзнее и глубже. В нём есть что-то большее, чем было у Верлена, то, что лишь угадывалось, веяло в воздухе, а он это ухватил и развил.
Но всё это, конечно, очень субъективно. Возможно, чьи-то иные мнения меня переубедят.

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/265044.html

Начало здесь

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

Когда, от бичевы освободившись, я
Поплыл по воле Рек, глухих и непогожих,
На крашеных столбах — мишени для копья —
Кончались моряки под вопли краснокожих. 

Теперь я весь свой груз спустил бы задарма —
Фламандское зерно и а́нглийские ткани,
Пока на берегу шла эта кутерьма,
Я плыл, куда несло, забыв о капитане. 

В свирепой толчее я мчался в даль морей,
Как мозг ребенка, глух уже другую зиму.
И Полуострова срывались с якорей,
От суши отделясь, проскакивали мимо. 

Шторм пробуждал меня, возничий жертв морских,
Как пробка, на волнах плясал я десять суток,
Презрев дурацкий взор огней береговых,
Среди слепых стихий, утративших рассудок. 

В сосновой скорлупе ворочалась волна,
И мне была сладка, как мальчику кислица
Отмыла все следы блевоты и вина
И сорвала рули, когда пошла яриться. 

С тех пор я был омыт поэзией морей,
Густым настоем звёзд и призрачным свеченьем,
Я жрал голубизну, где странствует ничей
Завороженный труп, влеком морским теченьем.

Где вдруг линяет синь от яркости дневной,
И, отгоняя бред, взяв верх над ритмом тусклым,
Огромней ваших лир, мощней, чем чад хмельной,
Горчайшая любовь вскипает рыжим суслом. 

Я знаю смерч, бурун, водоворот, борей,
Грозо́вый небосвод над вечером ревущим,
Рассвет, что всполоше́н, как стая сизарей;
И видел то, что лишь мерещится живущим. 

Я видел низких зорь передрассветный сон,
Сгущенный в синяки мистических видений,
И волны, что дрожат и ходят колесом,
Как лицедеи из старинных представлений. 

Я бредил о снегах в зеленоватой мгле,
Я подносил к очам морей мои лобзанья:
Круговращенье сил, неведомых земле,
Певучих фосфоров двухцветные мерцанья. 

Я долго созерцал, как, злобой обуян,
Ревёт прибой, похож на стадо в истерии,
Не ведая ещё, что дикий Океан
  Смиренно припадёт к ногам Святой Марии.

Вы знаете! Я плыл вдоль неземных Флорид,
Там, где цветы, глаза пантер, обличьем сходных
С людьми, и, наклонясь, там радуга парит
Цветною упряжью для табунов подводных. 

Я чуял смрад болот, подобье старых мреж,
Где в тростниках гниёт нутро Левиафана,
Я видел мёртвый штиль и в нём — воды мятеж,
И в мутной глубине жемчужного тумана — 

Жар неба, бледный диск, мерцанье ледников
И мели мерзкие среди заливов грязных,
Где змеи жирные — жратва лесных клопов —
В дурмане падают с дерев винтообразных. 

Как детям показать поющих рыб, дорад,
И рыбок золотых, не знающих печали!
Я в пене лепестков летел, прохладе рад.
Нездешние ветра полёт мой окрыляли. 

Бывало, Океан, устав от полюсов,
Укачивал меня, и пеньем монотонным
Цветною мглой в борта всосаться был готов…
Я был, как женщина, коленопреклонённым....

Почти что остров, я опять пускался в путь,
Влача помёт и птиц, пришедших в исступленье,
И осторожный труп, задумавший соснуть,
Попятившись, вползал сквозь хрупкие крепленья.  

И вот, осатанев в лазури ветровой,
Я — тот, кто у смерчей заимствовал прическу.
Ганзейский парусник и шлюп сторожевой
Не примут на буксир мой кузов, пьяный в доску! 

Я, вольный, мчал в дыму сквозь лиловатый свет,
Кирпичный небосвод тараня, словно стены
Заляпанные — чтоб посмаковал поэт! —
Сплошь лишаями солнц или соплями пены; 

Метался, весь в огнях, безумная доска,
С толпой морских коньков устраивая гонки,
Когда Июль крушил ударом кулака
Ультрамарин небес, и прошибал воронки; 

Мальштремы слышавший за тридевять округ,
И бегемотов гон и стон из их утробы,
Сучивший синеву, не покладая рук,
  Я начал тосковать по гаваням Европы.

Я видел небеса, что спятили давно,
Меж звёздных островов я плыл с астральной пылью...
Неужто в тех ночах ты спишь, окружено
Златою стаей птиц, Грядущее Всесилье? 

Я изрыдался! Как ужасен ход времён,
Язвительна луна и беспощадны зори!
Я горечью любви по горло опоён.
Скорей разбейся, киль! Пускай я кану в море! 

Нет! Я хотел бы в ту Европу, где малыш
В пахучих сумерках перед канавкой сточной,
Невольно загрустив и вслушиваясь в тишь,
За лодочкой следит, как мотылёк непрочный. 

Но больше не могу, уставший от валов,
Опережать суда, летя навстречу бурям,
И не перенесу надменность вымпелов,
И жутко мне глядеть в глаза плавучих тюрем. 

(перевод Д. Самойлова)

Вот как звучало это стихотворение в блистательном исполнении Давида Аврутова  под музыку французского композитора Сезара Франка, его симфонии ре минор 1886 года:

http://rutube.ru/video/5fef5854eafe69c7b3cb6e3eeab2e41f/

Но не все мои читатели-слушатели согласились с выбором именно этого перевода как лучшего. Привожу иное мнение кандидата филологических наук Евгении Майзенберг:

- Наталья Максимовна, большое спасибо за интересный материал о Рембо - много неизвестных доселе биографических подробностей.
Хочу, однако, поспорить насчет перевода стихотворения "Пьяный корабль". Уверена, что лучший перевод на русский язык сделан Павлом Антокольским, а вовсе не Д. Самойловым, при всем моем к нему глубоком уважении. Я очарована этим стихотворением с юношеских лет - еще моя мама читала его студентам филфака на лекции в курсе литературы 19 века - оно меня уже тогда потрясло. В студенческие годы я читала его по-французски, анализировала, сопоставляла переводы - всего знаю семь. Яркая образность, эмоциональная мощь, завораживающий ритм, потрясающая аллитерация, бездна смыслов, а за всем этим - мятущаяся душа и явное предчувствие ужасного конца. И стихия чувств, и стихия природы, и мистика, и загадка - что это за корабль, что он собой олицетворяет? У каждого читающего ответ будет свой.
Перевод Антокольского, что называется, конгениален - равен первоисточнику, особенно очевидно это тем, кто может его прочесть на языке оригинала. При этом Антокольский обошелся без "трупа, задумавшего соснуть", "следов блевоты", "рыжего сусла" и "соплей пены". У него так:

"Я дышал кислотою и сладостью сидра.
Сквозь гнилую обшивку сочилась волна.
Парус сорван был, руль переломан и выдран.
Смыты с палубы синие пятна вина".

У него такие неповторимые неожиданные образы: "зрачками пантер разгорались цветы"; "снилось мне в снегопадах, лишающих зренья, будто море меня целовало в глаза"; а также:

"Я узнал как в отливах таинственной меди
Меркнет день и расплавленный запад лилов.
Как подобно развязкам античных трагедий
Потрясает раскат океанских валов."

И самое потрясающее место:

"Лиловели на зыби горячечной пятна
И казалось, что в медленом ритме стихий
Только жалоба горькой любви и понятна
Крепче спирта, пространней чем ваши стихи."

"Пьяный корабль" написан как бы одновременно и художником, и певцом, и философом, и обреченным поэтом - допускает массу трактовок и истолкований; прекрасно выстроен - и в то же время похож на импровизацию - могучий выплеск, клубок чувств. Короче, я еще много могу об этом говорить - пусть Д.Аврутов запишет свое чтение этого стихотворения в переводе Антокольского - это будет здорово.

С уважением - Е.Майзенберг.

- Евгения, спасибо большое, с большим интересом прочитала Ваш комментарий - дополнение к тексту. Порадовало Ваше доскональное знание переводов и глубина проникновения в образ «Пьяного корабля». Мне тоже очень нравится перевод Антокольского, но перевод Самойлова - именно в силу некоторых вульгаризмов и смачных выражений - показался более характерным для Рембо, для его поэтической лексики. У каждого, конечно, свой Рембо, и если бы я выбирала то, что ближе мне, я бы тоже выбрала Антокольского. Но я выбирала то, что близко самому Рембо, и здесь Самойлов пришёлся более кстати.
А вообще выбрать было очень трудно - ведь переводов (хороших) около десятка, к тому же есть разница между стихами, лучше читаемыми глазом и - звучащими на слух, Самойлов силён именно своим звуковым воздействием.

valerytan (178.94.41.34)
10 ноя, 2011 21:12 (местное)

В вечерней тишине, полями и лугами,
когда ни облачка на бледных небесах,
по плечи в колкой ржи, с прохладой под ногами
с мечтами в голове и с ветром в волосах.
Всё в даль, не думая, не говоря ни слова,
но чувствуя любовь, растущую в груди,
без цели, как цыган, впивая всё, что ново,
с природою вдвоём, как с женщиной идти.

nmkravchenko (79.126.74.175)
10 ноя, 2011 21:58 (местное)

-Да, это стихотворение В. Левика, являющееся вольным переводом стихотворения Артюра Рембо "Ощущение". Но это слишком красивый перевод для Рембо. Его стихи жёстче, хлёстче, грубее. Поэтому предпочитаю переводы А. Ревича и Д. Самойлова, мне кажется, они точнее передают его суть.

А вы как думаете???...

Продолжение здесь

Начало здесь

Из письма френда (luukphi_penz)

Наташа, здравствуйте!
Мы с Вами как-то переписывались в ЖЖ относительно возможности постов, содержащих сравнение переводов, сделанных разными переводчиками.
Вот посылаю вам 3 перевода из моего любимого Фроста вместе с оригиналом.

Роберт Фрост «Другая дорога»

Robert Frost

THE ROAD NOT TAKEN

TWO roads diverged in a yellow wood
And sorry I could not travel both
And be one traveler, long I stood
And looked down one as far as I could
To where it bent in the undergrowth

Then took the other, as just as fair,
And having perhaps the better claim
Because it was grassy and wanted wear
Though as for that the passing there
Had worn them really about the same

And both that morning equally lay
In leaves no step had trodden black.
Oh, I kept the first for another day!

Yet knowing how way leads on to way,
I doubted if I should ever come back.

I shall be telling this with a sigh
Somewhere ages and ages hence:
Two roads diverged in a wood, and I—
I took the one less traveled by,
And that has made all the difference. 

Перевод с английского Григория Кружкова

В осеннем лесу, на развилке дорог,
Стоял я, задумавшись, у поворота;
Пути было два, и мир был широк,
Однако я раздвоиться не мог,
И надо было решаться на что-то.

Я выбрал дорогу, что вправо вела
И, повернув, пропадала в чащобе.
Нехоженей, что ли, она была
И больше, казалось мне, заросла;
А впрочем, заросшими были обе.

И обе манили, радуя глаз
Сухой желтизною листвы сыпучей.
Другую оставил я про запас,
Хотя и догадывался в тот час,
Что вряд ли вернуться выпадет случай.

Еще я вспомню когда-нибудь
Далекое это утро лесное:
Ведь был и другой предо мною путь,
Но я решил направо свернуть –
И это решило все остальное.

Перевод В. Топорова

Опушка - и развилка двух дорог.
Я выбирал с великой неохотой,
Но выбрать сразу две никак не мог
И просеку, которой пренебрег,
Глазами пробежал до поворота.

Вторая - та, которую избрал, -
Нетоптаной травою привлекала:
Примять ее - цель выше всех похвал,
Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,
Она сама изрядно потоптала.

И обе выстилали шаг листвой -
И выбор, всю печаль его, смягчали.
Неизбранная, час пробьет и твой!
Но, помня, как извилист путь любой,
Я на развилку, знал, вернусь едва ли.

И если станет жить невмоготу,
Я вспомню давний выбор поневоле:
Развилка двух дорог - я выбрал ту,
Где путников обходишь за версту.
Все остальное не играет роли.

Перевод Н. Винокурова

 В тот день на распутье в осеннем бору,
Как всякий, кому не судьба раздвоиться,
Охваченный грустью, застыв на ветру,
Я долго смотрел, как тропа по бугру
Сбегает к опушке и в кленах змеится...

Вздохнув, я пошел по соседней - она,
Укрытая дикой, высокой травою,
Была под ногами почти не видна,
Но, видно, свое отслужила сполна
Ходившим когда-то и этой тропою.

Две равных дороги лежали в листве,
И было в тот день на обеих безлюдно.
Я шел по заросшей, держа в голове
Мыслишку о том, что их все-таки две,
Что можно вернуться, хоть верилось трудно.

Быть может, потом, в стариковской ворчбе
Я вспомню развилку и обе дороги,
Вздохнув по упущенной сдуру судьбе...
Но путь я нехоженный выбрал себе,
Что только и важно в конечном итоге.
 

luukphi_penz:

- Я думаю, что лучший перевод - перевод Кружкова. Синкопичный ритм перебрасывает нас к мелодике американского блюза. В то же время поэтическая фраза совершенно естественная, а концовка звучит мощно и утверждает свободу личного выбора, как ценность.
У Топорова странно и неуклюже выглядит "Примять ее - цель выше всех похвал". С какой это стати? И концовка достаточно вялая.
У Винокурова в последней строке "Что только и важно в конечном итоге" эти "то" перекликаются эхом и дробят последнюю ударную строчку.

- Согласна, мне тоже больше по душе перевод Кружкова — большей естественностью и непринуждённостью интонации. У Топорова с травой вышло как-то косноязычно и невнятно:

Примять ее - цель выше всех похвал,
Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,
Она сама изрядно потоптала.

Да и дальше не лучше:

И обе выстилали шаг листвой -
И выбор, всю печаль его, смягчали.
Неизбранная, час пробьет и твой! -

некоторый пафос не очень уместен, мне кажется. Да и не совсем точно по смыслу, так как две последующие строки:

Но, помня, как извилист путь любой,
Я на развилку, знал, вернусь едва ли. -

противоречат предыдущей, где он заверяет, что пробьёт час и этой тропы.

У Винокурова концовка:

Но путь я нехоженный выбрал себе,
Что только и важно в конечном итоге.  -

мне не нравится некоторой банальностью и риторичностью. Насколько лучше у Кружкова:

И это решило все остальное. -

в этой строке есть подтекст, воздух, мысленное многоточие. А «в конечном итоге» звучит что-то казённо-исчерпывающее.

«Пьяный корабль» Артюра Рембо

Среди стихов Рембо резко выделяется «Пьяный корабль» (1871). Это самая знаменитая вещь поэта, его можно перечитывать бесконечно и каждый раз открывать какие-то новые нюансы.
В центре стихотворения — корабль, пускающийся в плавание по неспокойному морю, быстро теряющий и экипаж, и руль, и в конце концов готовый пойти на дно. Корабль воспроизведён настолько достоверно и очеловечен настолько, что приобретает способность и чувствовать, и говорить. Это зримое, наглядное воплощение Я поэта, состояния его души. В стихотворении возникает двойной образ корабля-человека, двойной судьбы — и разбитого корабля, и разбитого сердца поэта. И хотя речь идёт вроде бы о заблудившемся в бурю корабле, понимаешь, что всё же не корабль погружается в море, а душа — в океан бытия, где стихия впечатлений, необыкновенных ощущений нарастает мощными волнами, захлёстывая душу поэта. Вереница чудесных грозных опасностей здесь — это предвкушение восторгов и мук самого Рембо перед тем, как пуститься — без руля и ветрил — в жизненное плавание.

LE BATEAU IVRE

  Comme je descendais des Fleuves impassibles,
  Je ne me sentis plus guidé par les haleurs:
  Des Peaux-rouges criards les avaient pris pour cibles,
  Les ayant cloués nus aux poteaux de couleurs.
  
  Когда я спускался по беззаботным рекам,
  Я не чувствовал более себя ведомым бурлаками:
  Краснокожие крикуны взяли их за мишени,
  Приковав нагими у цветных столбов.

  
  J'étais insoucieux de tous les équipages,
  Porteur de blés flamands ou de cotons anglais.
  Quand avec mes haleurs ont fini ces tapages,
  Les Fleuves m'ont laissé descendre où je voulais.
  
  Я не заботился обо всех экипажах,
  Перевозчиках фламандского зерна и английских хлопков.
  Когда эти шумные покончили с моими бурлаками,
  Реки позволили мне плыть вниз (по течению), куда пожелаю.

  
  Dans les clapotements furieux des marées,
  Moi, l'autre hiver, plus sourd que les cerveaux d'enfants,
  Je courus ! Et les Péninsules démarrées
  N'ont pas subi tohu-bohus plus triomphants.
  
  Среди сердитого плеска приливов,
  Я, прошлой зимой более глухой, чем мозги детей,
  Я побежал! И отвязавшиеся Полуострова
  Не терпели беспорядка более победоносного.

  
  La tempête a béni mes éveils maritimes.
  Plus léger qu'un bouchon j'ai dansé sur les flots
  Qu'on appelle rouleurs éternels de victimes,
  Dix nuits, sans regretter l'œil niais des falots !
  
  Грозы благословили мое морское пробуждение.
  Легче пробки, я танцевал на волнах,
  Которые прозваны вечными носильщиками жертв,
  Десять ночей, не жалея о глупых глазах фонарей!

  
  Plus douce qu'aux enfants la chair des pommes sûres,
  L'eau verte pénétra ma coque de sapin
  Et des taches de vins bleus et des vomissures
  Me lava, dispersant gouvernail et grappin.
  
  Более нежная, чем для детей плоть верных яблок,
  Обняла зеленая вода мою еловую скорлупку,
  И от пятен синих вин и рвоты
  Омыла меня, разбрасывая руль и якоря.

  
  Et, dès lors, je me suis baigné dans le Poème
  De la mer, infusé d'astres, et lactescent,
  Dévorant les azurs verts; où, flottaison blême
  Et ravie, un noyé pensif parfois descend;
  
  И, с тех пор, я купался в Поэме
  Моря, заполненного звездами, млечного,
  Поглощая зеленую лазурь; где, бледно колыхаясь,
  Восхищенный, иногда плывет задумчивый утопленник;

  
  Où, teignant tout à coup les bleuités, délires
  Et rythmes lents sous les rutilements du jour,
  Plus fortes que l'alcool, plus vastes que nos lyres,
  Fermentent les rousseurs amères de l'amour !
  
  Где, внезапно окрашивая синеву, безумья
  И медленные ритмы, в сиянии дня,
  Крепче алкоголя, объемнее наших лир,
  Сбраживают горькую рыжину любви!

  
  Je sais les cieux crevant en éclairs, et les trombes
  Et les ressacs, et les courants : je sais le soir,
  L'Aube exaltée ainsi qu'un peuple de colombes,
  Et j'ai vu quelquefois ce que l'homme a cru voir !
  
  Я познал небеса, рвущиеся от молний, и смерчи,
  И прибои, и течения; я познал вечер,
  Рассвет, восторженный как племя голубей,
  И иногда видел то, что человек мечтает узреть!

  
  J'ai vu le soleil bas, taché d'horreurs mystiques,
  Illuminant de longs figements violets,
  Pareils à des acteurs de drames très-antiques
  Les flots roulant au loin leurs frissons de volets!
  
  Я видел низкое солнце, захваченное мистическим трепетом,
  Освещавшее длинные фиолетовые отвердевшие волны,
  Подобные актерам древнейших драм,
  Потоки, катящие вдаль свои лопасти!

  
  J'ai rêvé la nuit verte aux neiges éblouies,
  Baisers montant aux yeux des mers avec lenteurs,
  La circulation des sèves inouïes,
  Et l'éveil jaune et bleu des phosphores chanteurs!
  
  Мне грезилась зеленая ночь со слепящими снегами,
  Поцелуи, неспешно поднимающиеся к глазам моря,
  Движение неслыханных соков,
  Пробуждение, желтое и синее, фосфорических певцов!

  
  J'ai suivi, des mois pleins, pareille aux vacheries
  Hystériques, la houle à l'assaut des récifs,
  Sans songer que les pieds lumineux des Maries
  Pussent forcer le mufle aux Océans poussifs!
  
  Я следовал, целые месяцы, истерическим
  Свинствам - зыбь атаковала рифы,
  Не ведая, что светящиеся стопы Марии
  Способны взбить морды одышливым Океанам!

  
  J'ai heurté, savez-vous, d'incroyables Florides
  Mêlant au fleurs des yeux de panthères à peaux
  D'hommes ! Des arcs-en-ciel tendus comme des brides
  Sous l'horizon des mers, à de glauques troupeaux!
  
  Я задевал, знайте, невероятные Флориды,
  Смешивая цветы пантерьих глаз с кожами
  Людей! Радуги, натянутые уздою,
  Под горизонтами морей, у сине-зеленых стад!

  
  J'ai vu fermenter les marais énormes, nasses
  Où pourrit dans les joncs tout un Léviathan !
  Des écroulements d'eaux au milieu des bonaces,
  Et les lointains vers les gouffres cataractant !
  
  Я видел, как бродят огромные болота - садки,
  Где гниют в тростниках целые левиафаны!
  Падение вод в сердце штилей
  И дали у бездонных водопадов!

  
   Glaciers, soleils d'argent, flots nacreux, cieux de braises !
  Échouages hideux au fond des golfes bruns
  Où les serpents géants dévorés des punaises
  Choient, des arbres tordus avec de noirs parfums!
  
  Ледники, златые солнца, перламутровые потоки и медные небеса!
  Ужасные мели в глуби смутных заливов,
  Где гигантские змеи, съедаемые клопами,
  Лелеют скрученные деревья, пахнущие черными духами!

  
  J'aurais voulu montrer aux enfants ces dorades
  Du flot bleu, ces poissons d'or, ces poissons chantants.
  -Des écumes de fleurs ont béni mes dérades
  Et d'ineffables vents m'ont ailé par instants.
  
  Хотел бы я показать детям этих дорад
  Голубого потока, этих золотых рыб, этих поющих рыб.
   - Пена цветов благословляла мои блуждания без якоря,
  И несказанные ветра временами вздымали меня.

  
  Parfois, martyr lassé des pôles et des zones,
  La mer dont le sanglot faisait mon roulis doux
  Montait vers moi ses fleurs d'ombre aux ventouses jaunes
  Et je restais, ainsi qu'une femme à genoux ...
  
  Иногда мученик, утомленный полюсами и областями -
  Море, чьи рыдания делали приятной качку -
  Поднимало ко мне цветы теней, с желтыми присосками,
  И я отдыхал, как коленопреклоненная женщина...

  
  Presque île, ballottant sur mes bords les querelles
  Et les fientes d'oiseaux clabaudeurs aux yeux blonds,
  Et je voguais, lorsqu'à travers mes liens frêles
  Des noyés descendaient dormir à reculons!
  
  Я был почти что остров, качая на бортах ссоры
  И помет злобных белоглазых птиц,
  И я блуждал, а на хрупких путях моих
  Утопленники опускались в сон спиной вперед!

  
  Or moi, bateau perdu sous les cheveux des anses,
  Jeté par l'ouragan dans l'éther sans oiseau,
  Moi dont les Monitors et les voiliers des Hanses
  N'auraient pas repêché la carcasse ivre d'eau;
  
  Но я, корабль, затерянный в кудрях бухт,
  Брошенный ураганом в эфир, что не видел птиц;
  Я, чей пьяный от воды остов
  Не спасли бы Мониторы и парусники Ганз;

  
  Libre, fumant, monté de brumes violettes,
  Moi qui trouais le ciel rougeoyant comme un mur
  Qui porte, confiture exquise aux bons poètes,
  Des lichens de soleil et des morves d'azur,
  
  Свободный, дымящийся, скрытый фиолетовыми туманами,
  Я, дырявивший алеющее небо, будто стену,
  Тот, что несет (отличное варенье для лучших поэтов)
  Лишайники солнца и коросту небесной лазури;

  
  Qui courais, taché de lunules électriques,
  Planche folle, escorté des hippocampes noirs,
  Quand les juillets faisaient crouler à coups de triques
  Les cieux ultramarins aux ardents entonnoirs;
  
  Бежавший, замаранный электрическими Лунами - малютками,
  Безумная доска с эскортом черных морских коньков,
  Когда июль крушил ударами дубин
  Ультрамариновые небеса в пылающих воронках;

  
  Moi qui tremblais, sentant geindre à cinquante lieues
  Le rut des Béhémots et des Maelstroms épais,
  Fileur éternel des immobilités bleues,
  Je regrette l'Europe aux anciens parapets !
  
  Я, дрожавший, чувствуя, как стонут лье за пятьдесят
  В течке Бегемоты и вязкие Мальстримы -
  - Вечный искатель голубого покоя -
  Я жалею о Европе, ее древних причалах!

  
  J'ai vu des archipels sidéraux ! et des îles
  Dont les cieux délirants sont ouverts au vogueur :
  - Est-ce en ces nuits sans fond que tu dors et t'exiles,
  Millions d'oiseaux d'or, ô future Vigueur ?
  
  Я увидел звездные архипелаги! и острова,
  Чьи неистовые небеса открыты плывущему:
   - В эти ли бездонные ночи ты спишь или бежишь,
  Миллионом золотых птиц, грядущая Сила?

  
   Mais, vrai, j'ai trop pleuré! Les Aubes sont navrantes.
  Toute lune est atroce et tout soleil amer :
  L'âcre amour m'a gonflé de torpeurs enivrantes.
  Ô que ma quille éclate ! Ô que j'aille à la mer !
  
  Но, право же, я плакал слишком много! Удручают эти Зори.
  Ужасна каждая луна и каждое солнце горько;
  Острая любовь вдула в меня опьяняющее оцепенение.
  О, пусть взорвется мой киль! О, выйти бы в море!

  
  Si je désire une eau d'Europe, c'est la flache
  Noire et froide où, vers le crépuscule embaumé
  Un enfant accroupi, plein de tristesses, lâche
  Un bateau frêle comme un papillon de mai.
  
  Если мне нужна какая-нибудь вода Европы - то это лужа,
  Черная и холодная, в которой, в благоуханные сумерки,
  Ребенок, полон грусти, на корточках пускает
  Кораблик, хрупкий, как майская бабочка.

  
  Je ne puis plus, baigné de vos langueurs, ô lames,
  Enlever leur sillage aux porteurs de cotons,
  Ni traverser l'orgueil des drapeaux et des flammes,
  Ni nager sous les yeux horribles des pontons !
  
  Я не могу более, окунувшийся в томление ваше, о [острые как лезвие] волны,
  Идти в кильватере перевозчиков хлопка,
  Или пересекаться с гордыми флагами и огнями,
  Или плыть под ужасным оком плавучих доков!

Поразительная сгущённость образов, богатство фантазии, какая-то необузданная, изощрённая метафоричность. Его переводят у нас уже почти 100 лет, насчитывается более десятка поэтических переводов «Пьяного корабля»: Владимир Набоков, Давид Бродский, Давид Самойлов, Бенедикт Лифшиц, Павел Антокольский, Евгений Витковский...
Когда я готовила вечер о Рембо в библиотеке, в частности, запись этого стихотворения на плёнку, долго не могла выбрать лучший перевод из  десятка понравившихся.

В конце концов остановилась на переводе Давида Самойлова. Он менее понятен в отличие от переводов Витковского, Кудинова, но он эффектнее, в нём больше мощи, поэзии, этого ощущения дикой, грозной, яркой стихии.

Продолжение здесь

Все под рукой.Идеи рукодельницам.

БОРИС АНИСФЕЛЬД

(1878-1973)

Б.Анисфельд. Автопортрет. 1910-е годы.

Холст, масло. Частная коллекция. США 

Борис Израилевич (Бер Срулевич) Анисфельд (2 октября (14 октября) 1878, Бельцы, Бессарабия — 4 декабря 1973, Уотерфорд (шт. Коннектикут), США) — российский и американский художник, сценограф.

Родился в местечке Бельцы Бессарабской губернии в семье управляющего имением Срула Рувиновича Анисфельда и его жены Гитли Ициковны. Родители хотели его видеть скрипачом.

1895—1900 — без особой подготовки поступил в Одесскую рисовальную школу, где учился у Г. А. Ладыженского и К. К. Костанди, которую закончил в числе лучших.

Пн	Вт	Ср	Чт	Пт	Сб	Вс
			1 1 ияра א Рош Ходеш I	2 2 ияра ב 18:58 Рош Ходеш II	3 3 ияра ג 20:00 Недельная глава - Эмор	4 4 ияра ד
5 5 ияра ה	6 6 ияра ו	7 7 ияра ז	8 8 ияра ח	9 9 ияра ט 19:03	10 10 ияра י 20:05 Недельная глава - Бехар	11 11 ияра יא
12 12 ияра יב	13 13 ияра יג	14 14 ияра יד Песах Шени	15 15 ияра טו	16 16 ияра טז 19:08	17 17 ияра יז 20:11 Недельная глава - Бэхукотай	18 18 ияра יח Лаг Баомер
19 19 ияра יט	20 20 ияра כ	21 21 ияра כא	22 22 ияра כב	23 23 ияра כג 19:13	24 24 ияра כד 20:16 Недельная глава - Бэмидбар	25 25 ияра כה
26 26 ияра כו	27 27 ияра כז	28 28 ияра כח	29 29 ияра כט	30 1 сивана א 19:17 Рош Ходеш	31 2 сивана ב 20:21 Недельная глава - Насо

Время зажигания свечей указано для города Кирьят - Гата (Израиль) 

- Зажигание субботних/праздничных свечей
- Исход субботы/праздника
 

http://www.jewish.ru/calendar/ 

Даша на подоконнике. Рыжина - это от вечернего солнца.