Русские дети-диверсанты Миша Кругликов и Петя Маренков.


Ориентировка ГУКР «Смерш» НКО СССР № 51179 
о работе против немецкой агентуры из подростков. 
20 сентября 1943 года
По показаниям арестованных органами «Смерш» подростков-дивер­сантов установлено, что 25 июня 1943 г. по приказу немецкого командова­ния все лица мужского пола в возрасте 14—16 лет, проживавшие на терри­тории Козинской волости Смоленской области, должны были явиться в волостное управление на регистрацию. 



Подростки, явившиеся на регистрацию, были направлены немцами в ла­герь, расположенный в 4 километрах от Смоленска, в здании бывшей МТС, где подготавливались кадры для так называемой Русской освободительной армии (РОА). 

14 июля с.г. из этого лагеря немецкой разведкой были отобраны 30 подро­стков в возрасте от 14 до 16 лет и под видом экскурсантов отправлены в мес­течко Вальдек близ г. Кассель (Германия). 



По прибытии в Вальдек у подростков были отобраны подписки, обя­зывающие их вести борьбу против коммунистов, комиссаров и полит­руков. 

В течение месяца они обучались на специальных курсах германской раз­ведки, где проходили топографию, строевую подготовку и парашютное дело. 

25 августа с.г. после окончания обучения на курсах все подростки были доставлены в г. Орша БССР, где им объявили, что они будут переброшены на сторону Красной Армии для выполнения диверсионных заданий. 



Подростки были проинструктированы о том, что после приземления на советской стороне они должны выйти в районы железнодорожных стан­ций, разыскать склады, снабжающие паровозы топливом, и подбросить в штабеля с углем куски взрывчатки. 

Для выполнения указанного задания каждому подростку немцы выда­ли по 2—3 куска взрывчатки весом по 500 г, по форме и цвету похожие на куски каменного угля. 

Изъятая у арестованных взрывчатка была подергнута экспертизе, которая установила: кусок взрывчатки представляет собой неправильной формы мас­су черного цвета, напоминающую каменный уголь, довольно прочную и со­стоящую из сцементированного угольного порошка. Эта оболочка нанесена на сетку из шпагата и медной проволоки. Внутри оболочки находится тестооб­разная масса, в которой помещено спрессованное вещество белого цвета, на­поминающее форму цилиндра, обернутое в красно-желтую пергаментную бу­магу. К одному из концов этого вещества прикреплен капсюль-детонатор. В капсюле-детонаторе зажат отрезок бикфордова шнура с концом, выходящим в черную массу. Тестообразное вещество представляет собой желатиниро­ванное взрывчатое вещество, состоящее из 64% гексогена, 28% тротилового масла и 8% пироксилина. 



Таким образом, экспертизой установлено, что это взрывчатое вещество относится к классу мощных ВВ, известных под названием «гексанит», являющихся диверсионным оружием, действующим в различного рода топках. 

После выполнения задания подростки обязаны были возвратиться к немцам, собрав в пути следования к линии фронта сведения о перевозках войск и грузов. 

Диверсанты были одеты в различную поношенную одежду гражданс­кого и военного образца, каждому из них было выдано по 400—600 руб­лей, советские газеты и пропуска для обратного прохода через линию фрон­та к немцам. 



Пропуска эти были отпечатаны на узкой полоске тонкой бумаги, завернутой в резину и зашитой в складки одежды. 

На пропуске на немецком языке был написан следующий текст: «Осо­бое задание, немедленно доставить в 1ц». 

Подростки-диверсанты были проинструктированы немцами, что в слу­чае их задержания на нашей стороне, они как не имеющие никаких доку­ментов, должны объяснить, что являются эвакуированными или беспри­зорными. 

29 и 31 августа с.г. диверсанты в количестве 29 человек 3 группами с аэродрома в г. Орша вылетели на нашу сторону на самолетах и были сброшены на парашютах в районах гт. Ржев, Гжатск и Сычевка, а также в районах Тульской, южной части Московской, Воронежской и Курс­кой областей. 



Ориентируя об изложенном и учитывая, что германская разведка в дальнейшем может использовать подростков для выполнения в нашем тылу аналогичных заданий по диверсии, 

предлагаю: 

1. При появлении в районах железных дорог и населенных пунктов подростков, вызывающих подозрение, тщательно обыскивать их в целях обнаружения взрывчатки, пропусков, выданных немецкой разведкой, пу­тем допроса выяснять причины и цели появления их в данном пункте для выявления среди них немецких диверсантов. 

2. Проинструктировать сотрудников оперативно-розыскных групп и агентуру, используемую по розыску вражеских разведчиков, а также ориен­тировать командование частей Красной Армии, контрольно-пропускных пунктов и постов службы ВНОС о возможных забросках немецкой развед­кой на нашу сторону подростков с диверсионными заданиями для усиле­ния их розыска. 



3. При задержании подростков-диверсантов и получении от них заявле­нии о том, что полученные от немцев взрывчатые вещества ими спрятаны или выброшены, немедленно принимать меры к розыску последних, при­влекая для этой цели в необходимых случаях самих диверсантов. 

4. О всех случаях задержания подростков-диверсантов немедленно со­общать в Главное управление «Смерш». 

Начальник Главного управления контрразведки «Смерш» Абакумов 

http://nornegest.livejournal.com/443702.html

Наверно уже каждый прибалтийский русский, особенно за последние 2 года, услышал хотя бы один раз хотя бы от одного жителя России, что он в России нахрен никому не нужен. А слова "А я вас сюда не приглашала!" уже давно надо в виде кумачового плаката повесить над каждым отделением ФМС. Поэтому мы, незаконные племянники , с любопытством смотрим и интересуемся, а кто же тогда нужен Отечеству?

( Collapse )

10 июня 1941 года нарком обороны СССР подписал приказ № 0035 «О факте беспрепятственного пропуска через границу самолета Ю-52 15 мая 1941 г.»

Приказ стал известным лишь в 1994 году, поскольку изначально был снабжен грифом совершенной секретности. Не приводим его полностью из-за объема, хотя он того заслуживает: документ уникальный, а вовсе не «один из» совсекретных приказов. В общей массе которых он не без умысла и был схоронен, да так основательно, что не привлек внимания и после обнаружения. К слову, иные авторы, используя его, по сей день пребывают в неведении относительно его реального местонахождения. Точности ради замечу: документ входит в уникальный комплект подлинников приказов наркома обороны СССР, находящийся на особом хранении в одном из закрытых фондов Российского государственного военного архива. Архив этот до недавнего времени был на периферии внимания исследователей Великой Отечественной войны. Что не объясняет, почему документ, сыграв какую-то свою роль, сразу был предан забвению. Ведь сам факт – тоже уникален: «15 мая 1941 года германский внерейсовый самолет Ю-52 совершенно беспрепятственно был пропущен через государственную границу и совершил перелет по советской территории через Белосток, Минск, Смоленск в Москву», сев на Центральном аэродроме столицы – на Ходынском поле.
Обратите внимание на даты: факт вроде бы вопиющий, что как бы подтверждается грозным рыком высших столпов Красной Армии, но ведь полет произошел задолго до рыка. Судя по тональности приказа и его фактуре, налицо ЧП государственного масштаба. Виноваты, конечно, «утратившие бдительность» разгильдяи из ПВО, но куда сами «столпы» смотрели: все случилось у них буквально под носом, а информация, выходит, шла от Ходынки до Арбата 26 дней?!


Странности приказа


Приказ – единственное документальное свидетельство ЧП: никаких иных его следов не обнаружено больше нигде. И пожалуй, лишь один мемуарист обмолвился о нем – Павел Судоплатов, один из тогдашних руководителей чекистской разведки. У него можно прочесть: «В мае 1941 года немецкий «Юнкерс-52» вторгся в советское воздушное пространство и, незамеченный, благополучно приземлился на центральном аэродроме в Москве возле стадиона «Динамо». Это вызвало переполох в Кремле и привело к волне репрессий в среде военного командования». «Это феерическое приземление в центре Москвы, – уверял чекист, – показало Гитлеру, насколько слаба боеготовность советских вооруженных сил».
Главное, в чем сходятся документ и мемуарист, – факт прилета был. В остальном знатный чекист «правдоподобен, как очевидец»: не было ни вторжения в советское воздушное пространство – в смысле незаконного нарушения границы, ни «незамеченного» полета, ни приземления в центре Москвы – Ходынка и сейчас не центр. Переполоха в Кремле, судя по всему, тоже не было. Чистка военных шла – но вне всякой связи с «Юнкерсом»: и началась раньше, и затронула большей частью ответственных за аварийность в авиации, подготовку летных кадров и внедрение авиационной техники. Но сколь беспрецедентны были меры секретности, если даже до одного из руководителей чекистской разведки дошли лишь коридорные слухи о ЧП, да и те – искаженные!
Вчитаемся в канцеляризмы: «Посты ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи. – В.В.) …обнаружили нарушивший границу самолет лишь тогда, когда он углубился на советскую территорию на 29 км». «Лишь тогда, когда» – пустая фигура речи: 29 км – значит, служба ВНОС (поскольку радиолокаторов у РККА тогда не было, обнаружение велось при помощи звукоулавливающих установок и визуально – с помощью бинокля) засекла Ю-52 там и тогда, где и когда позволяли технические возможности того времени. То есть практически немедленно: примерно через 7 минут после его появления в советском небе (что легко рассчитать, исходя из характеристик различных модификаций Ю-52).
Читаем дальше: «…Не зная силуэтов германских самолетов, приняли его за рейсовый самолет ДС-3». Спутать характерный силуэт трехмоторного Ю-52 (и звук его моторов) с двухмоторным ДС-3?! Не узнав «старого знакомого»: с января 1940 года по март 1941 года включительно над этими постами проходила воздушная трасса, по которой сновали Ю-52 регулярной линии Берлин – Данциг – Кенигсберг – Белосток – Минск – Москва?!
Аэропорт Белостока, кстати, был предупрежден, «имея телеграмму о вылете (!) самолета Ю-52». Дежурный столичного 1-го корпуса ПВО тоже «получил извещение от диспетчера Гражданского воздушного флота, что внерейсовый самолет пролетел Белосток». Так что Москва знала о «внерейсовике» по крайней мере за 4 часа до его подлета. Следовательно, разъяренное руководство Наркомата обороны имело все основания гневаться по факту недонесения, несвоевременного доклада – или чего там еще полагалось по тогдашним уставным требованиям. И приказ должен был покарать преступно-халатных «недонесенцев» в центральном аппарате, прошляпивших важнейшую информацию.
Но содержание приказа было иным: начальник штаба ВВС Красной Армии и замначальника 1-го отдела штаба ВВС (разведотдел), указано в документе, «содействовали его полету в Москву разрешением посадки на Московском аэродроме и дачей указания службе ПВО обеспечить перелет».
Выходит, на всем протяжении полета «внерейсовика» все службы, военные и гражданские, целенаправленно обеспечивали ему «зеленый коридор». Если в разгар очередного витка репрессий штаб ВВС смело дает распоряжение об обеспечении такого коридора, какой же это нарушитель?!
Потому, вопреки утверждениям чекиста-мемуариста, головы и не полетели: зенитчикам – два выговора, авиаторам – два замечания. Все.
Из числа названных в приказе репрессирован генерал Володин, начальник штаба ВВС. Его арестовали 27 июня 1941 года, но это уже совсем другая история – поиск козлов отпущения за разгром первых дней войны. Специально проверил других «героев» приказа: кроме пропавшего без вести в июле 1941-го майора Автономова из 4-й бригады ПВО, все прочие благополучно дослужили до конца войны, своевременно получая повышения и награды.
Так что же получается: самолет прилетел, приказ издали, никого не наказали… Самолет улетел? А чего прилетал? Точнее – кого/что привозил? И увозил? Повторюсь: прилетал 15 мая, улетал – неизвестно когда, а приказ издан спустя 26 дней – не многовато ли для разбора полетов и определения санкций по факту, оказавшемуся достойным внимания высшего командования?
Вероятнее всего, мы если и узнаем исчерпывающие и достоверные ответы на эти вопросы, то явно нескоро. А может – никогда: судя по всему, слишком узок был изначально круг лиц, посвященных в суть дела. С германской стороны – гадать не приходится: ни в одном из многочисленных мемуаров, показаний на Нюрнбергском процессе, в сборниках исторических документов на сей счет вообще ни слова. Нетрудно предположить, что и в Третьем рейхе этот, несомненно, скандальный перелет могли верно истолковать буквально единицы – из числа особо приближенных. Короче, все проходит по разряду «тайна сия велика есть».
Обратимся к известным на сегодня документам партийно-государственного ареопага СССР – Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с лично тов. Сталиным. Повестки дня заседаний Политбюро за май – июнь 1941 года со всей определенностью свидетельствуют, во-первых, что нет никаких, даже косвенных, упоминаний о столь вопиющем факте преступно-халатного пренебрежения требованиями бдительности. И, во-вторых, именно с середины мая и вплоть до 21 июня 1941 года включительно Политбюро во главе с тов. Сталиным на своих заседаниях начало коллективно демонстрировать поистине олимпийское спокойствие относительно вовсю уже шедшей Второй мировой войны. А равно относительно позиции своего союзничка (с 23 августа 1939 года, когда был подписан пакт о ненападении между СССР и Германией) – нацистской Германии во главе с лично партайгеноссе Гитлером. Буквально считаные вопросы из вынесенных на Политбюро хотя бы с натяжкой можно отнести к «военной тревоге». А в основном – рутина: кадровые перестановки в партаппарате, выполнение сельхозплана, семенной фонд, предоставление отпусков членам Политбюро и т.п.
При том, что с 1940 года интенсивно шло развертывание новых войсковых объединений и соединений, военных учебных заведений, строительство укрепрайонов. И соответствующие вопросы столь же интенсивно и регулярно докладывались и рассматривались на Политбюро. А со второй половины мая – как обрезало. То же – относительно внешнеполитической активности: единственный «международный» вопрос, вынесенный за это время на Политбюро, – назначение… полпреда в Таиланд.

«Разведка доложила точно…»

А ведь ранее умиротворенностью в Москве и не пахло. 21 апреля 1941 года в Наркомат иностранных дел вызвали поверенного в делах Германии в СССР, потребовав «безотлагательно принять меры против продолжающихся нарушений границы СССР германскими самолетами». Без затей напомнив: рейхсмаршала Геринга уже предупреждали, что приказ не открывать огонь по его соколам действует «до тех пор, пока эти перелеты не станут происходить слишком часто».
24 апреля немецкий военно-морской атташе рапортует: в Москве вовсю циркулируют слухи о скором начале германо-советской войны, даже дату называют – 20 мая. 2 мая тревогу бьет посол Германии: слухи о неминуемой немецко-русской войне уже беспрестанны, «попытки опровергнуть эти слухи здесь, в Москве, остаются неэффективными».
Как опровергать, если колоссальную концентрацию германских войск у границ СССР уже не скрыть. Вот и в сводке Разведуправления Генштаба Красной Армии от 5 мая, легшей на стол Сталина, подсчитано: на границах с СССР сосредоточено уже 103–107 немецких дивизий.
Факты свидетельствуют: Кремль встревожен. 5 мая 1941 года Сталин выступил перед выпускниками военных академий с явно антигерманской речью. На следующий день он возглавил СНК СССР, сосредоточив в своих руках всю полноту власти: отныне, как и Гитлер, он вождь и партии, и народа, и глава правительства. 10 и 12 мая Сталин, вызвав к себе наркома обороны Тимошенко и начальника Генерального штаба Жукова, решал дела серьезные. И 13 мая Генштаб издал директиву о выдвижении на запад ряда армий внутренних округов. О ходе ее исполнения Тимошенко и Жуков, видимо, и докладывали Сталину 14 мая – наедине, почти два часа. После их ухода Сталин до третьего часа ночи совещался с «узким» составом Политбюро, а 15 мая – с еще более узким. Особо отметим присутствие там вызванного из Ленинграда Жданова – он хотя и входил в «ближний круг», как показывают записи посетителей, гость был нечастый. Но – непременный участник бдений у Сталина именно по «германским делам»… В очередной сводке от 15 мая Разведупр доложил: немцы довели свою группировку на границе уже до 114–119 дивизий.
Именно к 15 мая 1941 года фюрер и повелел закончить приготовления к нападению на СССР в рамках плана «Барбаросса». Подчеркнув: «Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны». 12 мая 1941 года верховное командование вермахта фиксирует в документе: «Политические меры дезинформации противника уже проведены и планируются новые».

 

Фигура без лица.

Между 15 и 17 мая в Москве происходило нечто неординарное. Обычно заседания Политбюро проводились регулярно, паузы запланированные. Кроме одной – 16 мая заседаний не было. На тот же день приходится и необычная пауза в деловой активности самого Сталина: журнал записи посещений его кабинета на этот день совершенно пуст. Можно полагать, вождь, что называется, «работал с документами»? Во всяком случае, никого не вызывал (или никого к нему не пускали). Может, товарищу Сталину именно в этот день необходимо было основательно обдумать нечто, приняв решение?
…15 мая 1941 года датирован так называемый план Жукова: предложение атаковать германскую армию – пока она на стадии развертывания. Но, как видно по журналу посетителей Сталина, Тимошенко с Жуковым доложили ему эти соображения не ранее 19 мая. Сталин, услышав об идее превентивного удара по немцам, по словам Жукова, «прямо-таки закипел». 24 мая к Сталину вызвано командование пяти западных военных округов, получившее установку: «Не рыпаться!»
С середины мая по 20 июня молчит как рыба и политическая разведка, прекратив подачу наверх сводок о германских приготовлениях – Берия явно довел до «подопечного» Меркулова, что к Хозяину с этим лучше не соваться. А вот до начальника Разведупра Голикова дошло не сразу: не случайно тем периодом датированы издевательские резолюции Сталина на тревожных сводках военной разведки.
Иначе говоря, ровно в середине мая Сталин – максимально информированный в СССР человек – явно успокоился относительно своего союзника. Это факт, который трудно объяснить лишь имеющимися документами. Так не связано ли все с загадочным прилетом самолета?
Вспомним: 10 мая в Великобританию улетел заместитель Гитлера по партии Гесс. Как известно, это была попытка рейха «объединить германскую расу». Почему не предположить, что вскоре после провалившейся, потому и дезавуированной фюрером попытки протянуть руку «братьям по расе» не была предпринята аналогичная попытка – восстановить доверие уже «братьев по классу» (ведь НСДАП – партия хоть и национал-социалистическая, но все ж рабочая).
Тогда все встает на свои места: прилет санкционирован на самом высоком уровне; доставленное лицо имеет такое лицо, которое нельзя показывать никому; доставленная им информация адресована исключительно Самому; ответ Самого дается не впопыхах, а по зрелому размышлению – и с благодарностью возвращается тем же бортом к Самому по другую сторону границы.
«Сами» – договорились? Похоже на то, что один успокоил другого. Да так основательно, что, когда неосновательность успокоения выявилась, наш Сам, придя в себя, обоснованно заявил о «звероломном» нападении.+

Но давайте посмотрим, кто полетел в Британию – второе лицо в партии. Кто мог доставить утешительные вести нашему Самому – уж не меньше, чем второе лицо в государстве. А кто тогда был в рейхе вторым лицом по государственной табели о рангах? Ну, это как раз не тайна за семью печатями…
Никакое самое-самое личное послание фюрера, отправленное «с почтальоном», вождя не успокоило бы: не будем клеветать на товарища Сталина – от избытка доверчивости он не страдал и обмануть его было нельзя. Но можно было успокоить. Чем именно фюрер Германии сумел успокоить «вождя народов»? И – отвлечь внимание, выиграв драгоценное время для завершения развертывания. Ибо очевидно: не будь 15 мая 1941 года – не было бы и 22 июня, именно тот день и был переломной точкой. Но вот цена 15 мая чрезмерна: 27 миллионов погибших – только по официальным данным и только с нашей стороны…

Источник: http://old.fishki.net/2085393-kto-priletal-k-stalinu-za-38-dnej-do-vojny.html?

В настоящее время, когда идет активный пересмотр истории, появились публикации и высказывания, искажающие характер советско-японских отношений в период Второй мировой войны, в которых заметно желание представить внешнюю политику Японии миролюбивой, а агрессивные планы подготовки к войне против Советского Союза — «оборонительными».

Подобные заявления не новы, еще в конце ХХ века ряд японских и американских историков, рассматривая события 1941 года, особо подчеркивали «оборонительный» характер пакта о нейтралитете, заключенного Японией с СССР 13 апреля 1941 года. К примеру, бывший японский министр иностранных дел М. Сигэмицу в своих опубликованных воспоминаниях утверждал, что Япония «совершенно не намеревалась нарушать договор о нейтралитете». А американский историк К. Басе заявлял, что Япония подписала пакт о нейтралитете, желая защитить себя от угрозы советского нападения с севера. Именно такие высказывания и взяли сейчас на вооружение отечественные «историки».

При этом сохранилось множество документов, свидетельствующих, что японское руководство, заключая этот пакт, планировало использовать его отнюдь не в миролюбивых целях. Японский министр иностранных дел Мацуока еще до подписания пакта о нейтралитете, 26 марта 1941 года, во время беседы с руководителем германского МИД Риббентропом и графом Шуленбургом, послом фашистской Германии в СССР, заявил по поводу предстоявшего заключения пакта, что никакой японский премьер-министр не сможет заставить Японию сохранить нейтралитет, если между Германией и СССР возникнет конфликт. В подобном случае Япония, безусловно, начнет военные действия против СССР. И этому не помешает имеющийся пакт.

Буквально через несколько суток после этого заявления Мацуока по поручению правительства Японии поставил свою министерскую подпись под текстом пакта о нейтралитете между Японией и СССР, во второй статье которого говорилось, что в случае, если одна из сторон пакта окажется вовлечена в боевые действия, другая сторона обязуется соблюдать нейтралитет в течение всего конфликта.

После подписания пакта намерения японского правительства относительно его использования для прикрытия подготовки к агрессии не изменились, о чем свидетельствует заявление Мацуоки германскому послу в Токио генералу Отту. В телеграмме, отправленной 20 мая 1941 года и адресованной Мацуоке, японский посол в Берлине генерал Осима информировал своего шефа, что, по словам Вейцзекера, германское правительство придает огромное значение заявлению руководителя японского МИД Мацуока, сделанное им генералу Отту, о том, что в случае начала советско-германской войны Япония также нападет на СССР.

Нападение Германии на нашу страну побудило японское руководство усилить приготовления к войне против СССР. Стремясь замаскировать подготовку своих войск к нападению, японское правительство намеренно вводило советское посольство в заблуждение относительно их планов. Здесь уместно привести информацию из дневника посла СССР в Токио К.А. Сметанина, принятого трибуналом в качестве официального документа. 25 июня 1941 года посол СССР, имевший накануне встречу с Мацуока, записал в дневнике следующее: «Я спросил Мацуока о позиции Японии в плане начавшейся войны и будет ли Япония соблюдать нейтралитет в соответствии с заключенным пактом. Мацуока предпочел уклониться от прямого ответа, заявив, что его позиция по данному вопросу была изложена в свое время (22 апреля) в заявлении по возвращении из Европы». Мацуока имел ввиду заявление от 22 апреля 1941 года, где он заверил, что японское правительство будет верно соблюдать пакт о нейтралитете с нашей страной (это заявление было напечатано в газете «Асахи» 23 апреля 1941 года). Однако, как показывают документы, все это было предназначено для заведомого обмана советского правительства.

Немецкий посол в Токио в телеграмме Риббентропу от 3 июля 1941 года извещал, что Мацуока пояснил, что японское заявление было сделано русскому послу в такой форме с тем, чтобы обмануть русских или держать их в неведении, так как империя не закончила подготовку к войне. Также Мацуока отметил, что Сметанин не подозревает, что военные приготовления, согласно решению правительства от 2 июля 1941 года «о подготовке к вторжению на территорию СССР», ведутся с все возрастающей активностью. Вскоре японский кабинет разъяснил союзникам свое отношение к пакту о нейтралитете с нашей страной. 15 августа в ходе конфиденциальных бесед с послами Италии и Германии руководитель японского МИД, говоря о заключенном пакте, подчеркнул, что в текущих условиях эта договоренность с СССР является наилучшим способом сделать первые шаги для осуществления имеющихся планов относительно СССР, и что это не более чем временная договоренность, существующая, пока Япония не закончит подготовку к войне.

Таким образом, идеей на заключение с нашей страной пакта о нейтралитете японцы преследовали вероломную цель использовать его как ширму для маскировки и подготовки к нападению. Стоит отметить, что заключение указанного пакта о нейтралитете было успехом советской дипломатии и дальновидным шагом Советского правительства, так как он оказал известное сдерживающее влияние на японские правящие круги, которые вынуждены были считаться с общественным мнением своей страны и других государств. Известно, например, что японское руководство в дни наиболее интенсивной подготовки к военной агрессии в 1941 году обсуждало вопрос об отставке министра иностранных дел Мацуока для оправдания своих действий, в корне противоречащих пакту о нейтралитете. Об этом, к примеру, свидетельствует заявление, сделанное 1 июля японским послом в Риме, о том, что, по мнению его правительства, проведение в жизнь японских военных планов против СССР «требует отставки господина Мацуока в связи с тем, что им недавно был подписан с Россией пакт о ненападении», и «ему следует на некоторое время исчезнуть с политической арены».

После отставки Мацуока с поста руководителя МИД в июле 1941 года внешнеполитический курс Японии, предусматривавший решение «северной проблемы» вооруженной силой, не изменился. 20 июля новый министр иностранных дел Японии адмирал Тойода недвусмысленно заверил германского посла, что смена кабинета не повлияет на политику правительства.

Под прикрытием пакта о нейтралитете японцы вели подготовку к военному нападению на нашу страну, приняв особые меры сохранения секретности. Начальник штаба Квантунской армии в ходе совещания командиров соединений, состоявшемся 26 апреля 1941 года (уже после ратификации пакта о нейтралитете), подчеркнул, что усиление и расширение подготовки к войне с СССР следует проводить «совершенно секретно», приняв «особые меры предосторожности». Он указывал, что требуется, с одной стороны, продолжать усиление и расширение подготовительных действий к войне, а с другой, всячески поддерживать с нашей страной дружественные отношения; стараясь сохранять вооруженный мир и при этом готовиться к военным операциям против СССР, которые в итоге принесут японцам верную победу.

До нападения фашистов на СССР подготовка японцев к вторжению на наш Дальний Восток велась в соответствии с планом, разработанным в 1940 году японским генеральным штабом армии. Этот план, по показанию командующего Квантунской армией Ямада и его начальника штаба Хата, предусматривал нанесение основного удара по советскому Приморскому краю и его оккупацию.

Сразу же после начала Отечественной войны генштаб японской армии приступил к разработке нового плана войны против СССР, названного «Кан-Току-Эн» («Особые маневры Квантунской армии»). Замысел и основное содержание плана говорят об их агрессивном характере. Бывший командующий 4-й армией Квантунской армии Кусаба Тацуми заявлял, что по новому плану в начале войны против нашей страны главный удар наносился по Приморью силами 1-го фронта. 2-й фронт в это время осуществлял прикрытие фланга 1-го фронта и вел подготовку для операций в направлении Завитая-Куйбышевка. В состав 2-го фронта на этом направлении с началом войны должна была быть переброшена Н-ская армия (вскоре Н-ская армия получила наименование 8-й армии) и авиация, наносившая удары по территории советского Приморья.

По оперативному замыслу командования, 2-й фронт силами 4-й армии из района Шенгвутунь-Айгунь и 8-й армии из района Чихэ форсирует реку Амур и ведет наступление в направлении Завитая-Куйбышевка, перерезает Амурскую железную дорогу, уничтожает части РККА, занимает Благовещенск, Куйбышевку, Завитую и Шимановскую. После этого осуществляется наступление на Хабаровск и Рухлово.

Действуя согласно плану «Кан-Току-Эн», японское командование приняло экстренные меры по увеличению численности своих соединений в Маньчжурии. Немецкий военный атташе в Токио Кречмер в телеграмме, посланной в Берлин 25 июля, сообщал, что начавшийся в Японии и Маньчжоу-Го и медленно протекавший призыв резервистов вдруг принял 10 июля и в последующие дни (особенно в 1, 4, 7, 12 и 16-й дивизиях) большой размах, не поддающийся дальнейшей маскировке. А с 10 июля началась отправка воинских частей, а именно: транспортных, технических и артиллерийских частей 16-й и 1-й дивизий и отправка резервистов из Японии с пунктами назначения Сейсин и Расин для войск и резервистов, и Тянь-Цзинь и Шанхай — только для резервистов.

Квантунская армия увеличилась на 300 тысяч человек. Для того чтобы по возможности скрыть резкое увеличение Квантунской армии, японское командование не стало формировать новые соединения, а пошло по пути увеличения численности солдат в уже имевшихся соединениях и частях. Подразделения Квантунской армии на землях Маньчжурии были укомплектованы кадровыми усиленными пехотными дивизиями типа А-1 и А, которые до конца осени 1941 года довели до штатного 24-29-тысячного состава каждая. По личному составу и вооружению усиленная дивизия Квантунской армии почти вдвое превосходила обычную японскую пехотную дивизию.

Всего в японской армии имелось 5 усиленных пехотных дивизий типа А-1 и 19 усиленных пехотных дивизий типа А. Из них в Квантунской армии было: все усиленные пехотные дивизии типа А-1 и 12 усиленных дивизий типа А-2. К 1942 году численность солдат Квантунской армии довели до одного миллиона человек. Вдвое возросло количество танков в сравнении с 1937 годом, а боевых самолетов — втрое. В 1942 году японцы в Маньчжурии сосредоточили 17 усиленных японских пехотных дивизий, равных по численности и огневой мощи 30 обычным дивизиям, значительное количество отдельных частей, резко возросло количество солдат в укрепленных районах.

Без сомнения, не для защиты от «советской угрозы» с севера был составлен план «Кан-Току-Эн» и спешно сосредоточивались крупные силы японских войск у советской госграницы после начала Великой Отечественной войны. В 1941 году руководящие японские военные и государственные органы и деятели были убеждены, что СССР не угрожает Японии. Например, японский командующий флотом адмирал Ямамото в секретном боевом приказе 1 ноября 1941 года констатировал, что если империя не совершит нападение на СССР, то, по мнению военно-морского штаба Японии, Советский Союз сам не начнет военные действия против Страны восходящего солнца. Аналогичную точку зрения высказал японский премьер-министр генерал Тодзио во время заседания комитета Тайного Совета в декабре 1941 года. Он озвучил, что Советская Россия занята войной с Германией, поэтому не будет пытаться воспользоваться имперским продвижением на юг.

Ряд японских государственных деятелей на Токийском процессе и в послевоенной мемуарной литературе пытались утверждать, что Япония в 1941 году не была готова к войне с СССР потому, что руководство Германии якобы не поставило японское правительство в известность о предстоявшем нападении на Советский Союз. Оно якобы узнало о фашистском нападении на СССР только 22 июня 1941 года в 16 часов по токийскому времени. Однако японское правительство в действительности было заранее осведомлено о предстоявшем нападении на СССР. 3 мая 1941 года Мацуока на заседании Комитета связи ставки с правительством заявил, что, по сообщению Берлина, Германия сможет нанести удар по России через два месяца. Также в мае Риббентроп на запрос правительства Японии относительно возможности германо-советской войны ответил, что на текущий момент война между Германией и СССР неизбежна. Если война начнется, она может закончиться за 2-3 месяца. Сосредоточение войск для войны завершено. Несколько дней спустя, 3 и 4 июня, японский посол генерал Осима в ходе бесед с Гитлером и Риббентропом получил их подтверждение о подготовке к войне с СССР, о чем он сообщил своему правительству. Последнее же признало необходимым выработать в этой обстановке новую политику.

В конце второй недели июня японское правительство получило извещение от посла Осима о том, что война против Советского Союза будет начата «на следующей неделе». Следовательно, японское правительство заранее уже знало сроки германского нападения на СССР. Это подтверждает и запись в дневнике советника императора Хирохито, маркиза Кидо, сделанная им практически за считанные часы до начала войны. «21 июня 1941 года, — писал маркиз Кидо, — принц Каноэ сказал, что современная война между Германией и Россией не является неожиданной для японской дипломатии, так как посол Осима был об этом извещен, и правительство располагало достаточным количеством времени для принятия мер и подготовки к сложившейся ситуации».

Осведомленность правительства и командования Японии о предстоявшем германском нападении на СССР позволила японскому руководству заблаговременно обсудить важнейшие вопросы подготовки Японии к войне, определить свои позиции и провести важные мероприятия, чтобы быть полностью готовой к осуществлению нападения на Советский Союз. Весной и летом 1941-года в обстановке повышенной секретности шла широкая подготовка к войне: на территории Маньчжурии и Кореи спешно строились аэродромы, подъездные пути к границам, склады для боеприпасов и ГСМ, казармы для личного состава, осуществлялась модернизация артиллерийских систем и стрелкового оружия Квантунской армии, японская военная разведка активизировала деятельность в районах Сибири и нашего Дальнего Востока.

После 22 июня 1941 года японские военные приготовления приобрели еще больший размах. К осени японские войска, дислоцирующиеся во Внутренней Монголии, Маньчжурии, острове Хоккайдо, Корее, Курильских островах и на Южном Сахалине, а также значительные силы флота были подготовлены для внезапного вторжения на территорию наших дальневосточных рубежей и Сибири и ожидали только сигнала. Но сигнала не последовало.

22 июня, когда в Японии получили известия о вторжении Германии в пределы СССР, армейские и флотские генштабы на совместной конференции пришли к единому мнению относительно двух основных направлений предстоявшей агрессии — «северного» и «южного». Это мнение военных кругов, созревшее задолго до начала войны, стало основой принятого 2 июля на имперской конференции принципиального решения о предстоявшем вступлении Японии во Вторую мировую войну и подготовке военных действий против СССР («северное направление») и против США и Англии («южное направление»).

Один из пунктов резолюции, принятой на конференции у императора, гласил, что, хотя японское отношение к начавшейся войне четко определяется союзным духом оси Рим-Берлин-Токио, японцам некоторый период не стоит вмешиваться в нее, однако тайно следует продолжать вооруженную подготовку против СССР, при этом мы будем исходить из своих собственных интересов. Также следует продолжать переговоры с СССР с еще большими предосторожностями. И как только ход германо-советской войны станет благоприятным для Японии, следует решительно применить всю мощь японского оружия для решения своих северных проблем.

В первые недели германо-советской войны, пока наступление немецких войск развивалось успешно, японское высшее руководство, уверовав в быструю победу Германии, склонялось к нанесению первого удара против нашей страны. Представители японских монополий, наиболее авантюристические элементы в правящих кругах настаивали на незамедлительном вступлении в войну. Мацуока — ставленник могущественного маньчжурского концерна «Манге» — уже 22 июня на аудиенции у императора настойчиво советовал ему дать согласие на немедленное вступление империи в войну с СССР.

Однако наиболее влиятельные деятели Японии, хотя и выступали за агрессию против СССР, но рекомендовали начать ее несколько позже, когда Советский Союз будет значительно ослаблен. Военный министр генерал Тодзио, например, заявил на совещании кабинета в присутствии императора, что Япония сможет завоевать большой престиж, если нападет на СССР тогда, когда он будет уже готов упасть, «подобно спелой сливе». Японский генералитет полагал, что этот момент наступит примерно через полтора месяца. Начальник армейского генштаба генерал Сугияма на заседании Комитета связи ставки и правительства 27 июня заявил, что для подготовки Квантунской армии к вторжению на советские территории потребуется 40-50 дней. 1 июля в Риме японский посол объявил, что Япония хочет активно выступить против России, но нуждается еще в нескольких неделях. 4 июля германский посол Отт доложил в Берлин: Японская армия усердно готовится... к неожиданному, но не опрометчивому открытию военных действий против России, первая цель которых — захват областей на побережье. Поэтому генерал Ямасита также остался в Квантунской армии».

Но уже к августу 1941 года уверенность японского командования в быстрой победе Германии была поколеблена. Стойкое сопротивление советских войск срывало график наступления фашистского вермахта. В начале августа разведывательный отдел генштаба армии доложил императорской ставке о срыве плана немецкого командования сокрушить Россию за 2-3 месяца. Японцы отмечали, что смоленская оборона задерживает немецкую армию более чем на месяц, война принимает затяжной характер. На основе этого вывода 9 августа японская ставка и правительство принимают предварительное решение о подготовке к нанесению первоочередного удара против США.

Однако и в период, когда Япония вела усиленную подготовку к войне против США, работа над вторжением на нашу территорию не была прекращена. Японское командование с максимальным вниманием отслеживало ход войны на советско-германском фронте и состояние группировки наших войск на Дальнем Востоке и в Сибири, стараясь выбрать наиболее благоприятный для себя момент для нападения. Начальником штаба Квантунской армии в ходе совещания командиров соединений в декабре 1941 года были даны распоряжения для каждой армии и соединения первой линии, вести наблюдения за текущими изменениями военного положения СССР и МНР для обеспечения возможности в любой момент иметь информацию об истинном положении, чтобы своевременно «установить признаки переломного момента в обстановке».

И переломный момент наступил. Однако не в пользу немецких войск. 5 декабря 1941 года советские войска начали контрнаступление под Москвой. Разгром отборных армий вермахта у стен нашей столицы означал полный провал немецкого плана блицкрига против нашей страны. Только поэтому японские правящие круги решили воздержаться от запланированного нападения на СССР в 1941 году. Японское руководство считало возможным начать войну с нами лишь при наличии одного из двух факторов: поражения Советского Союза или резкого ослабления сил советской Дальневосточной армии. К завершению 1941 года оба эти фактора отсутствовали.

Надо отдать должное дальновидности советского Верховного Главнокомандования, которое в период тяжелых боев под Москвой держало на Дальнем Востоке военные силы, не позволявшие японскому военному руководству надеяться на победоносный исход готовившегося нападения. Генерал Касахара Юкио, бывший на тот момент начальником штаба Квантунской армии, признал на Токийском процессе, что, хотя к декабрю 1941 года часть советских войск была отправлена на Запад, и силы Дальневосточной армии уменьшились, все же соотношение сил не позволяло японскому генералитету надеяться на успех агрессии.

Стоит также помнить, что руководство Японии не ограничивалось только подготовкой своих войск к войне против СССР. Генштаб японской армии вел в 1941 году активную разведывательно-диверсионную работу на территории Советского Союза в тесном контакте с гитлеровским Абвером. Это свидетельствует о грубом нарушении Японией имеющегося пакта о нейтралитете. Едва Германия напала на СССР, генштаб японской армии проявил инициативу в налаживании контактов с верховным командованием вермахта для координации антисоветской подрывной деятельности. В меморандуме верховного командования ВС Германии сообщалось, что 04.06.1941 г. помощник японского военного атташе в Берлине полковник Ямамото сообщил начальнику II отделения контрразведки вермахта полковнику фон Лагоузену, что Генеральный штаб Японии готов проводить антисоветскую подрывную деятельность на территории нашего Дальнем Востоке, особенно со стороны МНР и Маньчжоу-Го, и, в первую очередь, в зоне озера Байкал. Согласно договоренности между командованием армии Японии и вермахтом, японский генеральный штаб систематически представлял фашистскому командованию Германии ценные разведывательные сведения об СССР. Генерал-майор Мацумура, занимавший с осени 1941 по август 1943 года пост руководителя русского отдела генштаба японской армии, показал, что он по приказу начальника генштаба передавал 16-му отделу германского генерального штаба информацию о советских войсках на Дальнем Востоке, военном потенциале Советского Союза и переброске наших войск на запад.

За 1941 год через советскую границу было переправлено большое количество японских шпионов, диверсантов и контрреволюционной литературы. Только пограничными войсками было задержано при переходе границы 302 японских шпиона. Японская разведка перебросила через границу Советского Союза две вооруженные банды для проведения диверсионно-террористической деятельности на нашем Дальнем Востоке. Советскими органами было установлено 150 случаев переброски через границу СССР контрреволюционной литературы. В 1941-ом японские войска 136 раз нарушали советскую госграницу подразделениями и в одиночку и 24 раза обстреливали советскую территорию, пограничников и суда. Кроме того, японская авиация 61 раз нарушила нашу границу, а японский флот 19 раз заходил в советские территориальные воды.

Нагло нарушая статьи пакта о нейтралитете, флот Японии незаконно блокировал побережье нашего Дальнего Востока, обстреливал, топил и задерживал советские корабли. Международный военный трибунал на основании неопровержимых данных констатировал, что советские суда, имеющие ясно читаемые опознавательные знаки и флаги, стоявшие на якоре в Гонконге в конце 1941 года, были подвергнуты артобстрелу, и одно из них потоплено; несколькими днями позже советские транспортные суда были потоплены авиабомбами, сброшенными с японских самолетов; многие наши суда незаконно задерживались японскими военными кораблями и принуждены идти в японские порты, в которых нередко находились под арестом длительное время.

Таким образом, в 1941-ом году японское руководство вело активную всестороннюю подготовку к вторжению на наши территории, одновременно совершая агрессивные акты против СССР, и грубейшим образом нарушало пакт о нейтралитете. Решившись на первоочередную агрессию против США, японцы не прекращали подготовку к войне против нас, ожидая благоприятного момента для ее начала. Япония держала наготове на советских границах миллионную армию, отвлекая на это значительную часть ВС СССР и тем самым оказывая существенную помощь Германии в ее военных действиях на Восточном фронте. Японские планы были сорваны нашими победами под Москвой. Именно они, а отнюдь не миролюбие японских высших кругов, заставили Страну восходящего солнца воздержаться от военного выступления против СССР в 1941 году. Но японское правительство не перестало вынашивать свои агрессивные планы, и только сокрушительные удары РККА по гитлеровскому вермахту в 1943-1944 гг. вынудили Японию окончательно отказаться от нападения на СССР.

Источники:
Кошкин А. Кантокуэн — Барбаросса по-японски. Почему Япония не напала на СССР. М.: Вече, 2011. С. 12-19, 37-51.
Черевко К. Серп и молот против самурайского меча. М.: Вече, 2003. С. 240-246, 330-340.
Черевко К. Рухнувшие надежды // Морской сборник. 1985. №5. С. 62-64.
Савин А. Подготовка Японии к войне против СССР. // ВИЖ. 1976. №1. С. 38-43
Кутанов Л. Борьба СССР за установление и развитие добрососедских отношений с Японией (1925—1939). М.: Наука, 1975. С. 11-14.
Голицын Ю. Из истории русско-японских отношений // Эксперт. 3 ноября 1997.

Автор: Инженер-технарь

PS: В тему — День победы над Японией

 

Еще одна точка зрения на то, почему Япония отказалась от своих планов нападения на СССР в 1941-1942 гг.p-balaev.livejournal.com/39...

Общепринятая у нас сегодня точка зрений: нерешительность Японии была вызвана поражениями на Хасане и Халгин-Голе. Два этих конфликта показали, что Красная Армия достаточно сильна. Такой фактор имел место. На момент, когда Советский Союз не вел никаких других войн. Когда он всей своей мощью противостоял единственному агрессору. Но действие этого фактора к осени 1941 года было исчерпано. Более того, как писал в мемуарах маршал Чуйков: «5 июля 1941 г. военный министр Японии Тодзио утвердил план войны против Советского Союза под названием «Кан-Току-Эн» («Специальные маневры Квантунской армии»).

Т.е., правительство микадо прямо планировало вторжение. Но оно не состоялось, вместо этого основные силы Квантунской армии были развернуты в южном направлении.

Обстоятельства того времени складывались так, что решиться на масштабную агрессию против СССР Япония могла только после того, как развязала бы руки в Китае. А это ей сделать не удалось. Уже 23 июня 1941 года Центральным Комитетом Коммунистической Партии Китая была разослана во все парторганизации Директива с указанием усилить борьбу я японскими агрессорами, чем оказать помощь борьбе СССР с гитлеровской коалицией. Активность сил Краской Армии Китая против японских войск резко возросла и японское командование вынуждено было начать крупное наступление на войска Чан Кайши и КПК в провинциях Шанси, Чахар и Хэбэй в августе 1941 года, начав Чаншайскую наступательную операцию. После первоначальных успехов японская армия увезла в обороне китайских войск, и в начале ноября 1941 года, потерпев поражение, покатилась назад.

Согласитесь, что идти в наступление против советских войск Дальневосточного фронта, подставляя свои тылы под удары китайских армий было самоубийственно. Поэтому японское правительство сроки агрессии против СССР перенесло на весну 1942 года. Война с США не препятствовала этим планам, войсковая группировка в Китае в войне с США не участвовала, а в победе Германии над СССР Япония была кровно заинтересована, потому что в этом случае к военным действия против США подключались и освобождаемые силы немцев. Не нужно забывать, что к тому времени Германия и США тоже находились в состоянии войны.

Но расчеты на весну 1942 года тоже не оправдались. В январе 1942 года китайская армия нанесла японцам новое поражение под город Чанша. В ответ на это японцы начали Чжэцзян-Цзянсицская операцию, которую завершили только в июле. Но уже в августе началось крупное китайское наступление в провинции Чжэцзян. И к следующему удобному моменту – к Сталинградской битве, — японская армия не смогла развязать себе руки в Китае. Она увязла там в боях, именно это и предотвратило открытие ею второго фронта против СССР, а не любимые нашей позднесоветской пропагандой Хасан и Халхин-Гол, небольшие стычки, в ходе которых противники разведывали силы друг друга и определялись с тактикой на случай возможной войны.

 

https://topwar.ru/100168-esche-raz-o-podgotovke-ya...e-protiv-sssr-v-1941-godu.html

Подобные заявления не новы, еще в конце ХХ века ряд японских и американских историков, рассматривая события 1941 года, особо подчеркивали «оборонительный» характер пакта о нейтралитете, заключенного Японией с СССР 13 апреля 1941 года. К примеру, бывший японский министр иностранных дел М. Сигэмицу в своих опубликованных воспоминаниях утверждал, что Япония «совершенно не намеревалась нарушать договор о нейтралитете». А американский историк К. Басе заявлял, что Япония подписала пакт о нейтралитете, желая защитить себя от угрозы советского нападения с севера. Именно такие высказывания и взяли сейчас на вооружение отечественные «историки».

При этом сохранилось множество документов, свидетельствующих, что японское руководство, заключая этот пакт, планировало использовать его отнюдь не в миролюбивых целях. Японский министр иностранных дел Мацуока еще до подписания пакта о нейтралитете, 26 марта 1941 года, во время беседы с руководителем германского МИД Риббентропом и графом Шуленбургом, послом фашистской Германии в СССР, заявил по поводу предстоявшего заключения пакта, что никакой японский премьер-министр не сможет заставить Японию сохранить нейтралитет, если между Германией и СССР возникнет конфликт. В подобном случае Япония, безусловно, начнет военные действия против СССР. И этому не помешает имеющийся пакт.

Буквально через несколько суток после этого заявления Мацуока по поручению правительства Японии поставил свою министерскую подпись под текстом пакта о нейтралитете между Японией и СССР, во второй статье которого говорилось, что в случае, если одна из сторон пакта окажется вовлечена в боевые действия, другая сторона обязуется соблюдать нейтралитет в течение всего конфликта.

После подписания пакта намерения японского правительства относительно его использования для прикрытия подготовки к агрессии не изменились, о чем свидетельствует заявление Мацуоки германскому послу в Токио генералу Отту. В телеграмме, отправленной 20 мая 1941 года и адресованной Мацуоке, японский посол в Берлине генерал Осима информировал своего шефа, что, по словам Вейцзекера, германское правительство придает огромное значение заявлению руководителя японского МИД Мацуока, сделанное им генералу Отту, о том, что в случае начала советско-германской войны Япония также нападет на СССР.

Нападение Германии на нашу страну побудило японское руководство усилить приготовления к войне против СССР. Стремясь замаскировать подготовку своих войск к нападению, японское правительство намеренно вводило советское посольство в заблуждение относительно их планов. Здесь уместно привести информацию из дневника посла СССР в Токио К.А. Сметанина, принятого трибуналом в качестве официального документа. 25 июня 1941 года посол СССР, имевший накануне встречу с Мацуока, записал в дневнике следующее: «Я спросил Мацуока о позиции Японии в плане начавшейся войны и будет ли Япония соблюдать нейтралитет в соответствии с заключенным пактом. Мацуока предпочел уклониться от прямого ответа, заявив, что его позиция по данному вопросу была изложена в свое время (22 апреля) в заявлении по возвращении из Европы». Мацуока имел ввиду заявление от 22 апреля 1941 года, где он заверил, что японское правительство будет верно соблюдать пакт о нейтралитете с нашей страной (это заявление было напечатано в газете «Асахи» 23 апреля 1941 года). Однако, как показывают документы, все это было предназначено для заведомого обмана советского правительства.

Немецкий посол в Токио в телеграмме Риббентропу от 3 июля 1941 года извещал, что Мацуока пояснил, что японское заявление было сделано русскому послу в такой форме с тем, чтобы обмануть русских или держать их в неведении, так как империя не закончила подготовку к войне. Также Мацуока отметил, что Сметанин не подозревает, что военные приготовления, согласно решению правительства от 2 июля 1941 года «о подготовке к вторжению на территорию СССР», ведутся с все возрастающей активностью. Вскоре японский кабинет разъяснил союзникам свое отношение к пакту о нейтралитете с нашей страной. 15 августа в ходе конфиденциальных бесед с послами Италии и Германии руководитель японского МИД, говоря о заключенном пакте, подчеркнул, что в текущих условиях эта договоренность с СССР является наилучшим способом сделать первые шаги для осуществления имеющихся планов относительно СССР, и что это не более чем временная договоренность, существующая, пока Япония не закончит подготовку к войне.

Таким образом, идеей на заключение с нашей страной пакта о нейтралитете японцы преследовали вероломную цель использовать его как ширму для маскировки и подготовки к нападению. Стоит отметить, что заключение указанного пакта о нейтралитете было успехом советской дипломатии и дальновидным шагом Советского правительства, так как он оказал известное сдерживающее влияние на японские правящие круги, которые вынуждены были считаться с общественным мнением своей страны и других государств. Известно, например, что японское руководство в дни наиболее интенсивной подготовки к военной агрессии в 1941 году обсуждало вопрос об отставке министра иностранных дел Мацуока для оправдания своих действий, в корне противоречащих пакту о нейтралитете. Об этом, к примеру, свидетельствует заявление, сделанное 1 июля японским послом в Риме, о том, что, по мнению его правительства, проведение в жизнь японских военных планов против СССР «требует отставки господина Мацуока в связи с тем, что им недавно был подписан с Россией пакт о ненападении», и «ему следует на некоторое время исчезнуть с политической арены».

После отставки Мацуока с поста руководителя МИД в июле 1941 года внешнеполитический курс Японии, предусматривавший решение «северной проблемы» вооруженной силой, не изменился. 20 июля новый министр иностранных дел Японии адмирал Тойода недвусмысленно заверил германского посла, что смена кабинета не повлияет на политику правительства.

Под прикрытием пакта о нейтралитете японцы вели подготовку к военному нападению на нашу страну, приняв особые меры сохранения секретности. Начальник штаба Квантунской армии в ходе совещания командиров соединений, состоявшемся 26 апреля 1941 года (уже после ратификации пакта о нейтралитете), подчеркнул, что усиление и расширение подготовки к войне с СССР следует проводить «совершенно секретно», приняв «особые меры предо

У вас забрали то, что вам и не должно принадлежать. (с) У.Черчилль

17 сентября 1939 года, когда Красная армия от Полоцка, Минска, Каменца-Подольского двинулась в сторону Вильнюса, Бреста, Львова, является датой, по поводу которой на противоположных берегах Западного Буга уже восьмой десяток лет имеются абсолютно несовместимые оценки.

По правую сторону – это день воссоединения народов и территорий сразу трех республик. Современным литовцам вряд ли возможно представить Литву без Вильнюса, украинцам – Украину без Львова и Ровно, а белорусам – представить Белоруссию без Бреста и Гродно и вообразить, что граница с Польшей проходит в полусотне километров от их столицы. А вот по левую сторону – тот поход ассоциируется с коварным ударом, нанесенным «в плечи Польше», уже сражающейся с гитлеровской Германией. Например, Станислав Журек в своей публикации на портале Kresy.pl считает, что именно «агрессия Советского Союза лишила поляков какой-либо надежды на возможность отстоять Отечество». Приведенное является в Польше типичным.

Попытки напомнить, что к тому времени поляки уже не знали, где находится главнокомандующий их вооруженными силами, а также президент и правительство (поэтому была предпринята попытка создать еще одно), что вермахт подошел не только к Варшаве, но и к Бресту, Львову, – как правило, не воспринимаются.

О воссоединении трех народов – за Бугом слышать тоже не желают. Зато расхожим стало суждение, что «удар в плечи» был нанесен по согласованию с немецким фюрером, поскольку за неделю до начала Второй мировой войны был заключен договор о ненападении между СССР и Германией. Он трактуется как «союз Гитлера и Сталина», хотя такой же пакт с третьим рейхом имела и Польша, и подписала она его самой первой в Европе – еще в январе 1934 года.

Более того, утверждает Станислав Журек, именно на базе советско-германского договора «начался четвертый раздел Польши». На последней сентенции следует задержаться особо, так как здесь, если речь идет об истории взаимоотношений поляков с русскими, белорусами, литовцами, украинцами, – зарыта «большая собака», и ее «эксгумация» даст возможность многое уточнить, в том числе и касательно того, кто, кому и когда наносил удары в спину, ссылаясь на те самые разделы. Ведь Австрийская и Российская империи и Прусское королевство во второй половине XVIII столетия расчленили не Польшу, а федеративное государство, в состав которого входило Королевство Польское и Великое княжество Литовское, Русское и Жмудское (ВКЛ). Их союз был начат Кревской унией в 1386 году, когда великий литовский князь Ягайло стал мужем юной польской королевы Ядвиги. Тем браком элиты двух стран намеревались объединить силы, чтобы преодолеть тяжелейшие трудности, в которых оказались и королевство, и княжество, до этого враждовавшие и между собой.

Потом последовало еще шесть уний, направленых на то, чтобы княжество, в котором русские земли и православные русские люди составляли примерно 90 процентов, становилось все более польским. В привилегированное положение был поставлен католицизм, что было одним из условий женитьбы Ягайло на Ядвиге. Были ликвидированы удельные княжества, вместе с которыми исчезли и удельные князья, появились воеводства. Место русского права стало занимать заимствованное у немцев магдебургское. В 1569 году была подписана Люблинская уния, после которой королевство и княжество заимели общий законодательный орган – сейм.

Правда, многие представители ВКЛ попытались возражать, твердили, что нужна уния с Москвой, но король издал указ, которым отрезал у княжества половину его земель, присоединил их к короне, а магнатам пригрозил лишить их имений. И те все подписали. В конце XVII века тот сейм решил, что и в ВКЛ официальным языком должен быть не русский, а польский язык. В те самые времена у объединенного государства появилось еще одно название: Речь Посполитая – общее дело, общее достояние, общая вещь. Эта польская калька с латинского термина Res Publica явно добавляла польскости в образ страны. Тем не менее, обе части федерации до самых разделов Речи Посполитой имели собственные правительство, бюджет, законодательство, армию, суды, и при пересечении границы между королевством и княжеством, которая проходила западнее Бреста и Белостока, взимались таможенные платежи.

Вопреки расхожему мнению, серьезные польские специалисты все же подчеркивают, что Россия не являлась инициатором разделов. Как писал еще полтораста лет назад историк, священник и повстанец Валериан Калинка, русская императрица Екатерина II даже сопротивлялась им.

Уже в ХХ столетии историк и политолог Александр Бохеньский отмечал, что Екатерине необходим был «польский заслон на западе, хранящий ее от нападений». Она даже предложила Речи Посполитой увеличить армию, согласилась выделить на эти цели триста тысяч золотых дукатов, чтобы предпринять совместные военные действия против Турции, причем главнокомандующим союзными воинскими силами должен был стать польский король. Однако Станислав Понятовский умудрился в течение целого года не отреагировать на такой проект. Императрица «почувствовала себя обманутой» и на фоне австро-прусского сближения, «под влиянием прусского шантажа встала перед альтернативой: потерять гегемонию во всей Польше или согласиться на ее раздел с возможностью сохранения гегемонии на оставшихся территориях Речи Посполитой». Тем не менее, отметил Александр Бохеньский, в современной Польше по-прежнему доминирует «освященная А. Мицкевичем», по сути, «сказочная схема», согласно которой роль России в тех разделах была главной.

Его современник, один из самых известных польских исследователей Павел Ясеница тоже напоминал, что о разделах «начали говорить с самого начала 1769 года, а пальма первенства принадлежит Парижу, Берлину, Вене». Более того, Австрия отхватила несколько кусков еще до заключения соответствующих трактатов. Сначала заняла город Спиш, а затем, в 1770 году, части таких польских староств (уездов), как Чорштыньское, Новотарское, Сондецкое. Узнав об этом, Екатерина ІІ сказала: «Почему бы и всем не взять?». Она прекрасно понимала, что если раздел осуществят только Пруссия с Австрией, то границы этих государств выйдут на Днепр, к Смоленску и Киеву, и на Западную Двину, с чем согласиться не могла. Но, тем не менее, она не стала участницей дележа собственно польских территорий. Их северная часть вместе с Варшавой досталась Пруссии, южная – Австрии. Когда императрицу спрашивали, почему она не возложила на себя польскую корону, она напоминала, что не взяла ни одного метра польской земли, а только то, что когда-то принадлежало Руси. Выбив медаль «Утраченное возвратихъ», это и подчеркнула.

После наполеоновских войн в истории польских земель, большая часть которых была включена в состав Царства Польского под эгидой российской короны, начался новый этап, длившийся сто лет.

Начало того Царства Польского не может не удивлять. Оно получило конституцию, которой не было в России. Его армия была составлена из соединений, участвовавших в походе на Москву во главе с Наполеоном.

Императорским наместником с повышением до генерала инфантерии стал Юзеф Зайончек, потерявший ногу в боях на Березине. За сто лет население Царства увеличилось более чем в три раза, но поляки на новую политику русских царей ответили восстаниями 1830 и 1863 годов.

Александр Бохеньский считает, что в те годы российские правители предприняли ряд усилий к совместному проживанию с Польшей: «От фактической вассальности при Екатерине II, через династическую унию Александра I, Органический устав Николая I и широкую автономию Александра II, все цари шли по линии династического абсорбирования, а не государственного или, тем более, национального поглощения. Та линия несколько раз прерывалась и почти всегда польской стороной. Мотивы прерывания были разные, но им всегда сопутствовала трудолюбиво культивированная и раздуваемая до наивысших границ иррациональная ненависть к Москве. С 1863 года ситуация изменилась. Россия и ее цари перестали искать пути сожительства с польским народом».

Нельзя не сказать, что усилия царей не всегда встречали одобрение российского общества. Видный философ ХIХ века Владимир Соловьев был уверен, что, «если бы на Венском конгрессе полновластный тогда император Александр I думал более о русских, нежели о польских интересах», то «коренную Польшу возвратил бы Пруссии»», и тем самым польский вопрос был бы снят с русской повестки дня. В работе «Великий спор и христианская политика» он писал, что «в 1814 году Россия сохранила Польшу от неизбежного онемечивания». Действительно, Версальская конференция, подводившая итоги Первой мировой войны, направляла специальную делегацию, чтобы установить, в каких именно местностях преобладают поляки. Она установила, что живут они в основном на землях, входивших в состав Российской империи, на территориях же, отошедших к Пруссии и Австрии сто лет назад, все население разговаривало по-немецки.

В. Соловьев подчеркивал, что «русское управление доставило Польше, по свидетельству даже иностранных писателей, такое социально-экономическое благосостояние, какого она не могла достигнуть ни под прусским, ни под австрийским владычеством».

В ответ – восстание за восстанием. Главный вывод Соловьева полон горечи: «внешнего примирения с Польшей у нас быть не может ни на социальной, ни на государственной почве».

Категоричным на сей счет был и помощник императорского наместника в Царстве Польском варшавский граф Александр Велёпольский. Во время того же восстания он в сердцах сказал, что «для поляков еще можно кое-что сделать, с поляками – никогда». Впрочем, утверждают, что приведенные слова принадлежат не ему. Возможно, Велёпольский огласил вывод, к которому пришел сам наместник – великий князь Константин Николаевич, но от этого суть формулировки не меняется.

Вопрос о польской независимости встал во время той мировой войны, и она была обещана тремя императорами. Однако в ходе нее все три монархии рухнули, и к реализации была принята формула американского президента Вудро Вильсона: государство поляков должно быть воссоздано на территориях, на которых “преобладание польского населения было бы бесспорным”. Восточная линия такой бесспорности вскоре была названа линией Керзона, которая, в основном совпала с рубежами бывшего польского королевства и нынешними границами между Беларусью, Литвой, Украиной и Польшей, но на некоторых участках проходила еще западнее.

Возрожденное польское государство, ставшее второй Речью Посполитой во главе не с королем, а с маршалом, имевшим куда больше полномочий, нежели король, начиналась с того, что в ноябре 1916 года Австро-Венгрия и Германия, заняв польские земли, входившие ранее в состав России, заявили о самостоятельности Польши, без указания ее границ. В то время среди поляков ходила шутка, что их страна является самой большой в мире, так как никто не знает, где заканчиваются ее пределы. Тем не менее, юрисдикция провозглашенного образования, которое было названо Регентским Польским Королевством, распространялась только на территории бывшего Царства Польского. Формально им управлял регентский совет, состоявший из варшавского архиепископа Александра Каковского, варшавского мэра Здзислава Любомирского и крупного землевладельца Юзефа Островского, но реальная власть принадлежала германскому генерал-губернатору Гансу Гартвигу фон Безелеру. После капитуляции Германии в ноябре 1918 года Регентский совет передал все полномочия организатору польских легионов в составе австро-венгерской армии Юзефу Пилсудскому, который 11 ноября был назван временным Начальником государства, Комендантом. А он имел свои взгляды на то, где должны проходить польские границы. Уже через три месяца вторая Речь Посполитая начала войну с соседями.

Польский историк Владислав Побуг-Малиновский в “Новейшей истории Польши” пишет, что Пилсудский именно войну считал единственным способом решения территориального вопроса на востоке. Она могла начаться и раньше, но потребовалось время, чтобы создать “соответствующие задачам вооруженные силы”. У Пилсудского “не было сомнений в том, что переговоры с Москвой не могуть быть дорогой поиска ответов в деле восточных земель и даже будущего Польши вообще”. Для него “единственным эффективным аргументом могла быть только сила”, он считал необходимым “не только задержать красный наезд, но и отодвинуть его как можно дальше на восток”, притом сделать это планировал “не только для того, чтобы защитить строящееся здание польского государства, но и для того, чтобы обеспечить Польше действенное участие в определении судьбы земель, являющихся предпольем Речи Посполитой на востоке – на просторах от Балтики до Черного моря”.

Уже 16 ноября 1918 года Пилсудский уведомил все страны о создании независимой Польши. Все, кроме России.

Сигналом к тому, что новая власть в Варшаве не собирается разговаривать с новой властью в Петрограде, стал и расстрел миссии Русского Красного креста 2 января 1919 года, которую не спасло даже то, что ее возглавлял поляк Бронислав Веселовский.

В связи с революцией в Германии немецкие войска уже возвращались домой, покидаемые ими территории занимали советские части. В Минск они вошли 10 декабря 1918 года, в Гродно – 28 января, но еще 30 декабря 1918 года Варшава заявила Москве, что наступление Красной армии в Литве и Белоруссии является агрессивным актом в отношении Польши, поэтому “польское правительство будет готовиться к защите территорий, заселенных польской нацией”. Москва ответила, что ее войска нигде не вступили на территорию, которая могла быть “рассматриваема как принадлежащая Польской Республике”.

Боевые действия в войне, называемой теперь в Варшаве польско-большевистской, 
начались 14 февраля 1919 года.

Части Пилсудского внезапно атаковали красный гарнизон в Березе-Картузской, которая находится в ста километрах восточнее Бреста. В этот же день начались боестолкновения у западнобелорусского местечка Мосты в шестидесяти километрах восточнее Гродно. Некоторые польские авторы утверждают, что началом той войны стали стычки во время занятия Красной армией города Вильно 5 января 1919 года, но в любом случае “казус белли” сработал не на польской территории, а на землях, которые никогда легитимной частью Польши не были. При этом заслуживают упоминания еще два весьма важных момента.

Первый состоит в том, что согласие на развязывание той войны дала Германия, войска которой еще не ушли со значительной части белорусских территорий. Именно командующий 10-й немецкой армией генерал Фалькенгайн 5 февраля 1919 года подписал договор с новыми властями в Варшаве, по которому польские формирования получили возможность продвижения по территориям, контролируемым рейхсвером, то есть право на “польский марш против большевиков”. К 15 марта они продвинулась на двести километров к Барановичам и Лунинцу, 9 августа заняли Минск, Борисов и вскоре вышли к Днепру около Речицы, приблизились к Полоцку и Западной Двине. Были оккупированы почти все белорусские земли и все литовские. Красная армия, основные силы которой были заняты борьбой с Деникиным, отступала все дальше на восток. Для нее польское наступление было ударом в спину. Годом позже последовала польская оккупация Киева.

На политическом фронте Варшава долгое время хранила молчание, считая, что любые переговоры с большевиками свидетельствовали бы о признании их правительства. Нарком иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерин уже 10 февраля 1919 года направил руководителю МИДа Польши И. Падеревскому ноту с предложением установить нормальные отношения и урегулировать спорные вопросы мирным путем. Он обращал внимание и на то, что некоторые вопросы, в частности, «те, которые относятся к территориальным соглашениям, должны будут разрешаться путем переговоров с правительствами Советских республик Литвы и Белоруссии, которых они касаются непосредственно». Польское руководство утаило ноту, а когда ее опубликовала газета «Пшелом», тираж был конфискован, а издание закрыто.

Второй момент состоит как раз в том, что тем наступлением Пилсудский нанес удар в спину провозглашенной государственности литовцев, белорусов, украинцев.

Ведь еще в феврале 1918 года было заявлено о восстановлении независимости Литвы, ровно через десять месяцев образована Литовская ССР. В марте того же года заявила о себе Белорусская Народная Республика, а 1 января 1919 – Белорусская ССР. Еще в январе 1918 года была объявлена Украинская Народная Республика. С ноября того же года поляки вели бои с воинскими формированиями Западно-Украинской Народной Республики. Вслед за Чичериным шесть дней спустя в Варшаву направили ноту Временное революционное правительство Советской Литвы и ЦИК БССР. В ней тоже содержался протест против «попытки со стороны Польской республики насильственным путем разрешить территориальные споры». И она не была доведена до сведения польской общественности, в Варшаве продолжали делать вид, словно никакой власти ни в Минске, ни в Вильнюсе не существует.

О доминировавших в Польше настроениях красноречиво говорилось в датированном 11 апреля 1919 года донесении американского представителя при миссии Антанты в Варшаве генерал-майора Дж. Кернана президенту США В. Вильсону: «Хотя в Польше во всех сообщениях и разговорах постоянно идет речь об агрессии большевиков, я не мог заметить ничего подобного. Напротив,.. стычки на восточных границах Польши свидетельствовали скорее об агрессивных действиях поляков и об их намерении как можно скорее занять русские земли и продвинуться насколько можно дальше… Этот военный дух является для будущего Польши большей опасностью, чем большевизм…». Немецкий дипломат Герберт фон Дирксен, возглавлявший тогда германскую миссию в Польше, написал в мемуарах, что нападение на восточных соседей было абсолютно немотивированным.

В резких выражениях отзывался о «польском империализме» британский премьер Ллойд Джордж. Лорд Керзон тоже советовал Польше «удерживать свои притязания в разумных пределах, не стремясь поглотить народности, не имеющие с Польшей племенного родства и могущие быть лишь источником ее слабости и распада».

В Польше активно обосновывались претензии на все земли первой Речи Посполитой. Заглавную роль в этом играл видный идеолог польского национализма Роман Дмовский. Главный постулат состоял в том, что “между сильной немецкой нацией и русской нацией нет места небольшой нации, мы должны стремиться к тому, чтобы стать нацией большей, чем мы являемся”.

Дмовский убеждал европейских политиков в том, что возрожденная Польша по территориии должна быть больше Германии и Франции вместе взятых и играть ведущую роль на континенте. Квинтэссенцией его подхода являлось убеждение в цивилизационном превосходстве поляков над всеми теми, кто живет к востоку от Буга.

В “Памятной записке о территории польского государства”, переданной министру иностранных дел Бальфуру в Лондоне еще в конце марта 1917 года, он убеждал британского политика, что на белорусских землях в отрыве от поляков говорить о какой-либо цивилизованности просто невозможно, белорусы – деревенский народ, который вообще “находится на очень низком уровне просвещения и не высказывает сформулированных национальных устремлений”. Литовцев же слишком мало, чтобы они могли создать свое государство, потому будущее литовского народа может быть обеспечено только включением в состав польского.

Специальный “Мемориал о территории польского государства” 8 октября 1918 года Р. Дмовский представил и президенту США В. Вильсону. В нем Виленщина, Ковенщина, Гродненщина, Минщина, Витебщина, Могилевщина названы “давними территориями польского государства” и утверждалось, что единственной интеллектуальной и экономической силой на тех землях являются поляки, а что касается белорусов, то они “представляют элемент расово абсолютно инертный”, что “нет среди них никакого национального движения, а также даже начал белорусской литературы”, хотя к тому времени в полный голос заявили о себе белорусские классики Янка Купала и Якуб Колас, Франтишек Богушевич, Максим Богданович. Дмовский и Вильсону “пояснил”, что в состав Польши надо включить не только Вильно с Минском, но и Мозырь на Припяти с Речицей на Днепре.

Не менее любопытна и Записка начальника политического отдела департамента восточных земель М. Свеховского об основах польской политики на литовско-белорусских землях, опубликованная в двухтомнике “Документы и материалы по истории советско-польских отношений”. Она датирована 31 июля 1919 года, а в ней пан Свеховский к основным принципам польской политики на востоке отнес “перенос границ с ней как можно дальше от центра Польши”, а также “сохранение вообще в сфере польского влияния всех тех земель, которые ощущали это влияние в период своего исторического развития”. Он был уверен, что нужно “констатировать… необходимость отрыва всех земель б. Великого Княжества Литовского от России…”. О белорусах вновь сказано, что они “представляют собой наиболее неопределенный элемент...”, требования независимости белорусских территорий названы “скорее теоретическими”, поскольку «для интересов Польши было бы вредным существование самостоятельных, не связанных с ней малых государств, таких, как Белоруссия или Украина».

В соответствии с проектом предварительных условий мирных переговоров с Советским правительством, разработанным польским МИДом, включение во вторую Речь Посполитую всех земель, входивших когда-то в первую ко времени ее разделов – это «МИНИМАЛЬНЫЙ вариант требований Польши». Такой аппетит вызвал непонимание в западных странах, отнюдь не с симпатией относившихся к Советам. Британский премьер Ллойд Джордж назвал Пилсудского главным империалистом. Как доносил из Лондона польский посланник Е. Сапега, «условия мира, выдвинутые Польшей, английское правительство считает безумием… Главное препятствие лежит в опасении англичан, что Россия, вернувшись к нормальным условиям, сразу же будет стремиться вернуть западные земли и с этой целью сблизится с Германией. Англия опасается, что в таком случае возникнет новый европейский кризис, в который может быть втянута и она». Как в воду смотрел британский Форин Оффис, так ведь и случилось менее чем через два десятка лет. Тем временем, разбив Врангеля, Красная армия сконцентрировала свои силы против Польши. Полякам пришлось уходить до самой Варшавы, и оказалось, что «отступающие из Беларуси под напором войск Тухачевского польские части никто не провожал с сожалением», констатировал через годы польский ученый Богдан Скарадзиньский в своей книжке «Белорусы, литовцы, украинцы», изданной в Белостоке в 1990 году. Вслед легионерам звучали не только проклятия, но и выстрелы.

Война, называемая советско-польской, длилась более двух лет и закончилась 
подписанием Рижского мира в марте 1921 года. По ее итогам белорусы потеряли 
половину своих территорий, литовцы – столицу Вильно, украинцы – одно из 
государств, которое называлось Западно-Украинской Народной Республикой, 
и еще несколько областей.

Кто знает, шла бы теперь война в Донбассе, если бы львовяне, волыняне построили свою, отдельную страну.

Лига Наций два года не признавала тот договор, мотивируя свое решение именно тем, что он стал результатом польской агрессии.

Поход Красной армии, начатый 17 сентября 1939 года, вновь прикрепил к национальным квартирам земли, города и села, оказавшиеся по разные стороны границы по договору, подписанному в Риге. Как с неудовольствием констатировал упомянутый в начале статьи Станислав Журек, к востоку от Буга врагов у поляков тогда оказалось несколько, так как кроме войск Советов ими были и украинцы, и белорусы, и литовцы, и евреи.

Во многих местах вновь зазвучали не только проклятия, произошли и самосуды. Они стали одной из оценок национальной политики, которая реализовывалась в довоенной Польше. А Уинстон Черчилль, возглавивший к тому времени британское правительство, в беседе с польским послом выразился с предельной ясностью:

у вас забрали то, что вам и не должно принадлежать.

Эти слова надо бы помнить тем, кто бросает тень на 17 сентября.

г. Минск

http://nnm.me/blogs/Dmitry68/chetvertyy-razdel-polshi-1939-goda-mif-i-realnost/

Война идей, коммунистической и фашистской, выходит на новые рубежи. Вице-президент Федеральной палаты адвокатов РФ, первый вице-президент Адвокатской палаты г. Москвы Генри Резник фактически предложил Верховному суду РФ начать Нюрнбергский процесс над коммунизмом, а, соответственно, и над СССР.

Началось с того, что гражданин России Лузгин из Перми был признан виновным в публичном отрицании фактов, установленных приговором Нюрнбергского трибунала, и распространении заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны. Лузгин сделал репост в социальной сети статьи, где утверждалось, что «коммунисты и Германия совместно напали на Польшу, развязав Вторую мировую войну». Эту фразу суд признал заведомо ложной. А фразу – «коммунизм и нацизм тесно сотрудничали» – противоречащую выводам международного трибунала. Данный приговор был оспорен в Верховном суде РФ. Защищали осужденного – пермский адвокат Ирина Фадеева и вице-президент ФПА РФ, первый вице-президент АП г. Москвы Генри Резник. 

Оставим в стороне вопрос о том, как простой (или, может быть, не простой?) блогер может оплатить работу вице-президента Федеральной палаты РФ. Меня больше поразило поведение этого именитого адвоката, который не просто защищал осужденного, но и, как указывает «Новая адвокатская газета», даже решил пойти дальше в своих суждениях, чем сам обвиняемый. Цитирую адвокатскую газету: «Генри Резник не ограничился негативной оценкой нападения на Польшу. Он сравнил эту политическую акцию с банальным убийством. Причем убийством медленным, заранее спланированным и продолжавшимся почти месяц. Но даже если один убийца кромсал тело жертвы с 1 сентября, а второй присоединился только 17-го, то они оба являются соучастниками этого преступления. Так что говорить о «сотрудничестве» нацистов и коммунистов – не совсем точно. Точнее все же считать их «соучастниками». Вот теперь даже не знаю, по этой логике, а можем ли мы называть теперь самого Резника соучастником Лузгина? Ведь адвокат не просто опровергал что-то, он ведь идёт дальше в своих оценках.

Как опять же указывает «Новая адвокатская газета», адвокат предлагает: «Не надо втягивать суд в политические разборки, заставлять его заниматься делом, инициированным каким-то опером, желающим получить премию или звездочку. Обвинительный приговор по этому делу дискредитирует российское правосудие».

Ладно, разборки и премию оставим как недоказанные утверждения на совести адвоката, но что же по сути предложил Резник? Ведь им была положена в основу защиты не просто иная интерпретация статьи, которую перепостил Лузгин. Также он не остановился на неграмотности Лузгина и непонимании им указанных фраз, навязываемые определенной накаленно-антисоветской, русофобской частью общества. Резник, по большому счёту, предложил Верховному суду РФ провести новый Нюрнбергский процесс над коммунистами, а значит и над всем народом, поддержавшим коммунистов, руководителями СССР и, в конечном счёте, самим СССР. Именно проведение такого процесса жаждут враги России, так как теперь судить предложено не фашизм, а коммунизм (а коммунизм - это единственная идеология СССР, т.е. судить СССР), который, по утверждению адвоката, был соучастником фашистов.

Не сложно себе представить, какие последствия были бы, если бы суд принял эту позицию и отменил решение. Например, Германия выплачивала репарации, как проигравшая сторона. И это логично. Как только мы признаем, что оказывается и СССР является агрессором, развязавшим вторую мировую войну, то и РФ, как правопреемник СССР, будет выплачивать те же самые репарации и не только Польше (по этой же логике было вторжение и в Прибалтику, да ещё мало ли куда припишут).

Но и это не всё. А как же быть с Мюнхенским сговором по разделу Чехословакии? Англия и Франция тоже соучастники преступления? И что же это получится, когда все вокруг в Европе одни преступники, равные фашистской Германии? И чем же это не реабилитация фашизма сначала путём, как любят делать либералы, приравнивания коммунизма и фашизма, выводя за скобки деяния фашистов и выпячивания надуманных обвинений в адрес СССР, а потом заявляя, что коммунизм ещё страшнее?

Конечно, мы привыкли слышать подобные заявления от власовцев, бандеравцев, почитателей эстонского легиона СС и других им подобных. Но чтобы так открыто и внятно заявить подобное в стране победившей фашизм…. Для этого нужно либо быть уверенным, что люди, вышедшие Бессмертным полком, ничего не понимают, либо ты просто не считаешься с их мнением вообще.

P.S. Не сложно предсказать дальнейшее поведение адвоката Резника. Верховный суд отказывает в кассационной жалобе защиты и Россия получит ещё одно решение Европейского суда по правам человека о том, какая нехорошая страна, которая не дала втоптать в грязь память предков и не пошла по пути Европы по уравниванию коммунизма и фашизма, тем самым не открыла двери очередным монстрам, сжирающим всё человеческое.

Да и не стоит переживать за исполнение решения Лузгиным (в виде штрафа 200 т.р.). Человек, имеющий либо высоких покровителей, либо собственные денежные средства для оплаты гонорара вице-президенту Федеральной палаты адвокатов РФ найдёт без труда деньги для выплаты присуждённых сумм. А если Генри Резник защищает по зову сердца, то найдутся и другие сердца, готовые поддержать Лузгина в его блогерской деятельности. Война против России развернулась не шуточная и понятно, в какую строну.

Серия сообщений "Мнение":
Часть 1 - Доклад канадской разведки о России оказался поразительно реалистичен
Часть 2 - ОБСЕ: КРЫМ ОТОШЕЛ РОССИИ "В ПОРЯДКЕ РЕСТИТУЦИИ", ИЛИ УКРАИНЕ ПОРА САМОЛИКВИДИРОВАТЬСЯ
Часть 3 - Адвокат Генри Резник предложил Верховному суду РФ начать Нюрнберг 2 над СССР?
Часть 4 - Зачем России вести пропагандистскую войну на территории Запада? Чего добиваемся?
Часть 5 - Броневой на линии: Гитлер лучше Сталина
...
Часть 48 - Бой предателям Родины
Часть 49 - Пожирание основных фондов
Часть 50 - Тайна корейского «Боинга»

Выборы в стране без идеологии прошли, а идеологическое намерение белогвардейцев открыть в Петербурге памятную доску Колчаку осталось. Доску открывать нельзя, так как Колчак — военный преступник, что признано даже внеидеологическим судом РФ в 1990-х. На чём основано обвинение? На антигосударственных деяниях Колчака. Вот что об этом сказал красный командир Фрунзе 20 сентября 1919 года, когда до суда над Колчаком оставалось 4,5 месяца:
«Если вы откроете любую белогвардейскую газету, то вы увидите, что Колчак, который говорит, что он защищает единство России, что он идёт за её национальное возрождение, этот Колчак имеет помощь от всех империалистов мира. Вы в такой газете прочтёте торжествующие заметки о том, что на Севере России наступают очень успешно англичане, что они взяли Архангельск и что не сегодня завтра они продвинутся ближе к центру России. Здесь же вы прочтёте, что Эстляндия и Финляндия бьют большевиков, что завтра будет взят Петроград, что их войска работают очень удачно. На западе также удачно бьют большевиков и наступают польские войска. Точно так же удачно на юге наступают румынские войска; английский и французский флоты действуют очень удачно, бомбардируют черноморские города и тоже бьют большевиков. Дальше вы читаете, что Баку находится в руках англичан, большевистские корабли тоже разбиваются английским флотом. На востоке японские войска тоже бьют большевиков и тоже действуют удачно. 

Товарищи, сравните же все эти заявления, которые вы читали, и подумайте, где же здесь русский народ, — везде на этих многочисленных фронтах англичане, французы, японцы, поляки, эстонцы и т. д., а где же русские рабочие и крестьяне? Они здесь, внутри страны, они и есть те большевики, которых бьют все эти японцы, англичане, поляки и прочие. 

И я думаю, товарищи, что каждый дурак должен понять, что там, в лагере наших врагов, как раз и не может быть национального возрождения России, что как раз с той стороны и не может быть речи о борьбе за благополучие русского народа. Потому что не из-за прекрасных же глаз все эти французы, англичане помогают Деникину и Колчаку — естественно, что они преследуют свои интересы. Этот факт должен быть достаточно ясен, что России там нет, что Россия у нас...» — М.В. Фрунзе, из речи в Оренбурге 20 сентября 1919 года.

Продажа российской земли иностранным государствам — вот одно из преступлений Колчака.