– Бабонька помэрла, будэм хороныт? – с какой-то лёгкостью подумал Снейп на диалекте шотландцев.

С его плеч словно свалилась гора проблем и неприятностей, объединённых общим, ненавистным именем "Нина". Так вот, что угнетало его, когда рабы увидели Квотриуса, почти закончившего делать ему, Господину дома, минет. Вернее, кто. И этой "кто" не стало вот так вдруг, и сразу после получения от неё столь необходимой информации.

–Теперь никто не будет промывать мозги моему Квотриусу и пытаться меня убить. Теперь можно спокойно попотчеваться горячим супчиком и вяленой говядиной с хлебами, изготовленными рабами для всех домочадцев, а не месить тесто самому. Вот это жизнь!

Но, как назло, а, может, и к лучшему, ведь я смогу быстрее вернуться домой, мы отбываем завтра с двумя легионами под предводительством Папеньки… 

Но с Квотриусом мы обязательно поедем в одной квадриге, если он согласится стать возничим… Хотя вряд ли всадник возьмёт поводья в руки. Но всё равно весь поход он будет ещё со мной, – утешил сам себя Северус. 

–А потом, потом… расставание навсегда, но как же так?!? Я ведь не научил его пользоваться палочкой, а это необходимо уметь каждому магу!

Значит, мне нужно будет подзадержаться в этом времени, уже никого и ничего не боясь, привезти найденного победителя в этот дом и попридержать его здесь, пока… да, пока Квотриус не овладеет простейшими заклинаниями, облегчающими жизнь волшебника по сравнению с жизнью, вернее, существованием маггла. 

А ещё придётся прибегнуть к походно-полевому обучению Квотриуса, например, Аваде. Можно будет даже попробовать дать ему палочку, чтобы он посражался с ней. 

Нет уж, я слишком дорожу для этого волшебным оружием. 

 

Пока Северус обдумывал услышанное, Кох`вэ неподвижно стояла перед Господином, боясь лишний раз вздохнуть, не то, что заплакать, ведь Нывх`э была её подругой. 

Ещё так недавно окружённая роскошью и красивыми нарядами матроны, Госпожа наложница почти сразу же, став таковой, сделала Кох`вэ своей камерной рабыней, а это великая честь, и, практически, ничегонеделание. 

Кох`вэ удосужилась быть не только камерной рабыней и подругой почти что матроны Нывх`э, но и её наперсницей, знающей, каков сегодня Господин был с нею ночью – ласков ли или жаден до плоти; какие наряды предпочитает Нывх`э; из какой ткани; какого цвета. 

Знала она многое и о жизни сына Нывх`э единородного, наследника и будущего Господина дома Квотриуса. 

И тут… явился этот чародей-старший брат от законной жены Вероники Гонории, показавший несколько интересных фокусов Господину дома Малефицию, да подвергший его самого столь жестокой пытке, как некое "Распятие". Об этой злой муке позднее рассказывала Нывх`э уже в каморе для рабынь-старух, куда переселил её новый Господин дома, этот нечестивый колдун Северус, из личной опочивальни. А ведь украшена она шелками иноземными! Кох`вэ по поручению Госпожи, подруги и наперсницы покупала их у смуглых, большеглазых, с томной поволокой в больших, накрашенных чёрным, очах, купцов с длинными, вьющимимся, намасленными волосами и бородами. 

Кох`вэ вспомнила убранство опочивальни Госпожи Нывх`э, созданное собственными руками и чуть не заплакала. Ведь не жить больше Нывх`э посреди шелков. А Госпоже очень по нраву пришлась работа Кох`вэ, и её стали ещё меньше загружать работой. Госпожа наложница оставила Кох`вэ только самое сложное: создание почти каждый день новой причёски Госпоже с использованием шиньонов и цельных париков из выбеленных длинных волос рабынь, да отбеливание волос самой Нывх`э. 

Для остальных же поручений использовалась вторая камерная рабыня, молоденькая Вуарх`э, весьма взбалмошная и избаловавшаяся особа, хоть она и занималась одеванием и раздеванием Госпожи, и уборкой в опочивальне, а покойная Нывх`э очень любила чистоту и порядок, и покрыванием чистыми простынями ложа перед ночью. Но постель Госпожи согревала, по-прежнему, Кох`вэ, выслушивая сначала торопливый, а потом сонный рассказ о том, каким был Малефиций, звавший Госпожу наложницу почти каждую ночь, когда не развлекался с другими рабынями, зачиная им детей. 

Лишь под утро приходила Госпожа Нывх`э, зацелованная, с синяками на шее, груди и запястьях, усталая, но счастливая. 

Любила Госпожа Нывх`э своего Господина и за дорогие подарки, и просто за любовь великую, которую он не уставал ей доказывать всею немереной мужскою силой своею. Любил и Малефиций свою Госпожу наложницу, прекрасную собой, которую не знали иные мужчины, любил по-своему, по-солдатски, но крепко.

  

Наконец, исполнилась тревожного духа Кох`вэ из-за долгого молчания нечестивого Господина, склонившего сводного брата своего, сына Нывх`э, к кровосмешению, великому греху, как считали уэскх`ке, и бывшая Госпожа неведомой христианской веры. 

Больше всего и хотела Кох`вэ, и боялась узнать распоряжение нечестивого Господина Северуса о судьбе тела умершей бывшей Госпожи, в последние же дни превратившейся в неутомимую ткачиху, не знавшую, кажется, и сна-то. Но так и не доделала она пояс к праздничной шерстяной тунике сына своего. Нина рассказывала, что из всех рабов даже Кырдро, послушного, но слишком любопытного раба, так и не наказали, хотя, по его словам, Господин Северус и разозлился на него, обещая приказать свободному домочадцу, пикту-надсмотрщику Таррве, заняться Кырдро вплотную. Так и не высекли Кырдро, и, уж тем более, не Распяли, как это умеет делать Господин нечестивый. 

А вот Нывх`э, прекрасную, кротчайшую Нывх`э, Господин нечестивый наказывал дважды сам, с помощью свой деревянной палочки насылая на женщину страшное Распятие, о котором Нывх`э говорила, что никогда не представляла себе боль такой ужасной. 

Неужели нечестивый Господин соизволит выбросить тело Нывх`э на городскую свалку или, ещё хуже, прикажет закопать в землю, а не провести обряд уэкх`ке очищения огнём на погребальном костре?!

 

Дольше Кох`вэ молчать не могла и, собрав всю волю в кулак, спросила:

– О, Господин Северус, что прикажешь соделать с телом Нины-Нывх`э?

– А?.. Что? А, с телом шлюхи сей?

Сегодня отпускаю я, верный слову и желанию своему, всех женщин уэскх`ке по их кочёвкам, вот пусть в телегу и положат с собой ещё одну, преизрядно надоедливую при жизни товарку, и соделайте с телом её, что восхотите. Хоть сожрите его! 

Ибо вы суть варвары, дикари! 

А теперь спеши сообщить соплеменницам своим весть радостную, ибо с пением первых петухов обрели они вновь свободу долгожданную, такова воля моя. 

Убирайся, рабыня, ибо мешаешь ты спать брату моему Квотриусу, а он, как уже сказал я, – грозно понизил голос Снейп, – вельми устал и нуждается в отдыхе полноценном  в объятиях светлых Морфеуса. 

– О, Господин Северус, молю, изволь разбудить сына единородного Нывх`э, позволь  ему попрощаться с телом матери! О, будет он любить тебя ещё крепче за милость сию, – зачем-то добавила женщина, чем несказанно разгневала Господина. 

– Убирайся вон, сукина дочь! Сегодня пол-ночи убил Квотриус на чужую ему теперь, бестолковую женщину. Да и всю жизнь не была она, прелюбодейка сия грязная и похотливая, заботливой, настоящей матерью брату моему! Уж рассказал мне о сём. 

Но он всё равно прощался с ней, и по велению лишь моему, однако, с живой. Какой толк мертвеца зреть?!?

Думаешь, жесток я? Проверь сама, подойди и разбуди Квотриуса, да позови его оплакивать мертвое тело, а я пошёл!

– Благодарю тебя, Господине… нечестивый колдун, 

Последние слова Кох`вэ произнесла, разумеется, очень тихим шёпотом. 

Но нечестивец (Да поразят его боги, живущие в священных рощах!) услышал и обернулся, да так резко, что длинные иссиня-чёрные волосы его мотнулись из стороны в сторону, прядь ударила его по бледной щеке, и он сверкнул глазищами. 

– Что. Ты. Сказала? Кто научил тебя словесам сим, тебя, ни разу со мной не встречавшуюся?!?

Он подбежал к ложу Квотриуса, сдёрнул со спящего глубоко молодого человека шёлковое покрывало и закричал:

– Квотриус! Просыпайся! Скорее же! В доме моём мятеж!

Молодой человек страстно застонал и в полусне обнял руками склонившегося Северуса за шею, лепеча спросонья:

– Ну что ты, возлюбленный брат мой? Какой ещё мятеж?

– Рабыня сия, – Снейп указал на сжавшуюся в комочек Кох`вэ, не знающую, куда деваться, – посмела назвать меня, при мне, правда шёпотом, но я о-оч-чень хорошо слышу, так вот, осмелилась она назвать своего Господина… 

– Не Господин ты мне боле, нечестивец! Свободная женщина уэскх`ке я и могу называть тебя так, как захочу! Первые петухи давно уж пропели, и пора в путь нам дальний! 

О, Господин Квотриус, одумайся же! Кому в руки отдал ты честь свою мужскую?!? Бедная матерь твоя не выдержала издевательств и пыток мучительных, соделанных извергом сим, и умерла несчастная, став уже свободной, от разрыва сердца, узнав, как отвратительно, грязно, по-скотски любишься ты с нечестивым колдуном сим, бывшим Господином нашим, сводным братом твоим!

Квотриус от такой наглости раскричавшейся рабыни окончательно проснулся и посмотрел на высокорожденного брата. 

Тот стоял, переплетя странно руки на груди и выставив немного вперёд левую ногу, при этом с видом Божественного Кесаря, никак не меньше, только диадемы златой с каменьями драгоценными* не хватает, снисходительно и спокойно смотрел немного свысока то на рабыню негожую, то на Квотриуса, словно ожидая от младшего брата каких-то решительных действий. 

И Квотриус встал в неподпоясанной тунике, свободными, мягким складками обрисовывающей его тело воина и атлета. 

– Знай же, тварь ничтожная, души не имеющая, что перестала она матерью мне быть ночью сей, когда призналалась, что дважды, подумай мозгами куриными своими, дважды, намеревалась убить Господина своего только за то, что возлюбил он меня любовию великою, чистою! 

И не тебе, рабыня грязная… 

– Я не рабыня больше! 

В исступлении, словно предчувствуя страшную беду, закричала бедная женщина, цепляясь за слова Господина дома о свободе, такой долгожданной. 

– И ты, и все женщины уэскх`ке познали вкус свободы на целую ночь и несколько утренних часов, и не наша с Квотриусом вина, что покойница была столь велико  спесивой ханжой, прелюбодейкой и убийцей, к счастью для меня, неудачливой, – парировал Снейп, не меняя позы. 

В руке его неведомо откуда появилась волшебная палочка, разумеется, как и всегда, из рукава сюртука, но об этом знал только Квотриус. 

– С пением петухов третьих все женщины уэскх`ке да станут снова рабынями, такова моя воля новая. Ибо все вы слишком наглы и спесивы, уэскх`ке, посему  наказываю я вас вечным рабством. 

Негоже хоть свободным варварам, хоть рабам, и тем более, рабам, – внушительно повторился Северус, – злословить высокорожденного патриция и того, в ком течёт патрицианская кровь, сметь осуждать действия их, образ жизни и поступки. 

Сие не суть удел дикарей и рабов, так что, помолчи, рабыня злоречивая, да послушай, как распорядится о теле женщины, его родившей, сын её единородный. 

Как он скажет, так и я распоряжусь соделать. А слово патриция крепко и свято! 

– Покуда не запели петухи, и матерь моя умерла свободной, прикажи, о возлюбленный Господин и брат мой, вывезти тело Нывгэ на луг любой, но довольно обширный, и да устроят ей костёр погребальный, дабы очистилось тело её от скверны. Рассказывал мне кто-то из рабынь-нянек моих, что таков обычай для мертвецов уэсге. Ведаешь ты, о Господин дома милостивый, что память моя развита вельми, оттого-то и запомнил я обряд сей варварский, дикий. 

– Да станет по слову твоему, возлюбленный мой брат Квотриус, ибо дал я слово, но помни, что решение сие навеки останется на совести твоей. Я же умываю руки. И профессор загадочно, многозначительно умолк, словно хотелось ему взять клятву свою назад.

– Отчего молчишь ты столь долго, о Северус, брат мой? И почему умыть руки ты собрался, хоть время трапезы твоей нескоро?..

А о решении, кое легло уж на совесть мою грузом неизбывно тяжким, отчего, не пойму, но молю тебя снизойти до просьбы моей и поведать, что решил соделать неправильно я!

– Хорошо, об умывании рук можешь ты забыть до трапезы своей с домочадцами всеми, – ехидно ухмыльнулся Снейп,– А вот то, что желал бы я сказать тебе, как единственному возлюбленному моему…  брату.   

Ведают все в доме моём, что матерь твоя христианкой стала, а те нечестивцы соделывают каменные иль древесные гробы и закапывают с молитвами погребальными мертвецов в гробах тех в землю. 

Вряд ли матери твоей понравилось бы всесожжение по обряду язычников, сиречь, всех остальных, и варваров диких, свирепых, и ромеев некрещёных, цивилизованных. Да, принято у христиан негодных равнять нас с тобой и рабыню жалкую, пусть пока, сию дикарку свободную, но не позднее, чем через полчаса, а то и меньше, снова рабыню грязную. Вот и всё, что имел я честь сообщить тебе. Северус так был зол в душе и на дерзких баб-рабынь, и на трепливых, как женщины, мужиков-рабов, и отчего-то даже на Квотриуса, что выместил гнев для начала на христианах.

Но ведь с исторической точки зрения он, Сев, был абсолютно прав!

Большого труда стоило ему сказать мягко и спокойно: 

– Препояшься, о Квотриус, вот пояс твой, соскользнул он с шёлка ложа, и поспеши приказать сделать по-своему, ибо ты, а не я, по счастью, дарованному мне милостивыми богами, сын матери усопшей. Сказал уж я, что станется с телом матери твоей по слову твоему, сего обещания своего держусь я и поныне. Не смущайся столь много, ибо сей Господь Бог Иисус Христос, Распятый Раб, буде существует он, призвал душу Нины грешной в мгновение единое. Отныне и навеки лишь его забота, что соделать и как наказать преступницу. Успокойся, возлюбленный брат мой, и помни, ни в чём не виновен ни ты, ни, тем более, я.

– Премного смутил ты меня, о возлюбленный Господин и брат мой, рассказом об обычаях христиан нечестивых, смеющих патриция даже сравнить с варваром. Не знаю я теперь, как и поступить, повелеть ли соделать гроб деревянный и закопать его на окраине леса, либо устроить очищение огнём тела покойной по обычаю уэсге диких?

Скажи же, о возлюбленный мой… брат Северус, как бы ты поступил на моём месте, ибо молод ещё я и не искушён в знании религии странной, глупой, невежественной, выбранной Ни… Нывгэ? Ты же знаешь о религии Распятого Раба, кажется, всё. 

– Нет, не всё, ибо верую я в иное потому, что маг, а магам положено полагаться и уповать на своих святых, а не христианского Бога и его приспешников, коих тьма тем, апостолов, равноапостольных, крестителей, святых, мучеников. Но прав ты, ибо действительно знаю я больше тебя. 

Так, знаю я, что христиане ставят в ногах покойного на погребальный холмик крест, сиречь изображение и символ мученичества их Бога доброго, поверь. В отличие от последователей его даже ближайших. 

Но всё же решайся уж скорее, ибо ежели выбираешь ты обряд уэскх`ке диких, но свободных пока, хоть и недолго им осталось быть таковыми, то торопиться следует. Ибо ведаем мы оба, что рабам бриттских народцев любых не положено очищение огнём, да просто любого происхождения рабам ромеи благородные отказывают в праве на захоронение честное издревле. Тела их Господа распоряжаются выбрасывать в овраги и леса непроходимые на поживу зверям диким. 

– Выбираю я обряд христианский! Таково еси окончательное решение моё! 

Изволь же, о брат и Господин мой, распорядиться надсмотрщику над рабами,  домочадцу твоему Таррве, дабы из тела граба рабы выдолбили колоду и приготовили крышку… 

– А женщины соткали бы саванум, сие есть небелёная, домотканая, широкая и длинная материя, в кою христиане времени… сего хоронят своих мертвецов, да обмыли бы женщины тело усопшей, да завернули бы в саван, пока оно не закоченело. Мужчины же снесли бы тело чистое, нагое, в саванум завёрнутое полностью, в сарай любой, от дома как можно более дальний, дабы не пропах дом мой трупными испарениями. 

И не позднее третьих суток по смерти должна быть похоронена Нывх`э там, где ты сказал, ибо знаю я, – спокойно соврал Северус, но был прав, сделав такое умозаключение из виденной им повседневной жизни граждан и рабов их, – нет в Сибелиуме специально отведённого места для похорон христиан. У них же принято хоронить мертвецов кучно, на отшибе, подальше от домов своих, и называют они место сие "кладбище". 

– Нет, о, нечестивец жестокий, не гнить телу пресветлой Госпожи моей в земле, где черви пожрут плоть её прекрасную! Можешь наказать меня, Распять даже, но нарушил ты слово собственное, данное сыну единородному Нывх`э, ушедшей к богам светлым народа нашего, живущим в рощах священных, сделать, как скажет он. Клялся ты дважды, говорить смел аж о святости слова патрицианского, по слову же Квотриуса соделать погребение матери его Нывх`э!

Выбрал же он очищение огнём, а совратил ты его на погребение христианское некое, кое сам, должно быть, и выдумал, ибо и представить не в силах я народа столь дурного, кои отдавали тело своих мёртвых в землю жёсткую, по коей ходим мы, дабы черви дрянные, нечистые, источили плоть Ныв… 

В наступивших рассветных сумерках запели третьи петухи. 

– Что скажешь, брат мой возлюбленный Квотриус?

– Умоляю тебя, о высокоро… 

– Говори короче, называй меня пока, как зовёшь по ночам, Квотриус. 

– Брат мой возлюленный Северус, позволь мне взять в пальцы волшебную твою палочку и наслать заклинание Распятия на недостойную, омерзительную рабыню твою. 

– Не сможешь ты соделать сие, брат мой, ибо для наложения заклинания сего, одного из трёх Непростительных… там, надобно превелико сильно возжелать мучений и страданий жертвы будущей. Тогда токмо жертва сия действительно испытает их сполна, сие суть сложно слишком для тебя. Ибо стало бы первым заклинанием твоим, соделанным в полности разума своего. Не позорься и не проси даже, не дам я тебе оружия страшного сего.

Ибо слишком мягкосердечен и добр ты. 

– Нет, Северус!!! Я хочу, желаю, жажду поквитаться со старухой мерзкой за  словеса те, что смела она произносить тебе, Господину дома самому, в лицо! У меня получится, вот увидишь!

– На! Бери. 

Снейп отозвался вдруг с деланным равнодушием. 

Он заранее был уверен в провале намерений брата. Ведь надо хотеть не только на словах, но и каждой клеточкой тела чувствовать, как тебя переполняет ненависть к жертве, а у утомлённого всем, что случилось за сутки с ним, Квотриуса, вряд ли сейчас кипит от гнева кровь. 

– Crucio! 

И отточенный пасс, словно Квотриус учился у самого Тёмного Лорда. 

И Кох`вэ тотчас рухнула и забилась в ужасных судорогах, заставляя даже самого Снейпа ужаснуться, вместо криков выпуская изо рта клочья пены. Вот пена порозовела, и стали встречаться в ней красные, кровавые нити. 

– Ты убьёшь её! Прекрати, Квотриус! Скажи: "Закончить волшебство!". 

– Finite incantatem! Правильно, Северус?!?

– Сам смотри. 

Кох`вэ охала, стараясь приподняться с пола, на котором ещё виднелись очертания кровавой лужи, растёкшейся из ссадин на затылке Нины. 

Северусу внезапно стало не по себе от собственной жестокости, да, оказывается, и жестокости брата, такого ласкового и податливого, как воск, каким он был в тот час, когда пропели вторые петухи благословенные, нет, благословившие их отныне и до конца жизни хоть и пребывать в вечной разлуке, придущей вскоре, но помнить о любви их первой, единой, такой светлой, чистой. 

Но Квотриус оказался безжалостным, когда запели они в этот раз, ибо защищал он честь возлюбленного своего, оскорблённого грязной рабыней, узнавшей, что она свободна, лишь за полчаса до вечной кабалы, продлящейся до самой её смерти, когда тело выбросят подальше от жилищ граждан, на городскую свалку. 

Кох`вэ, наконец, поднялась с пола с грацией, присущей лишь дикарям, подражающим в своих танцах движениям лесных зверей и птиц небесных, и сказала, с трудом, но всё же низко поклонившись:

– О Господин мой Северус, будь милостив, не прикажи привязать меня к столбу нагой и избить прутьями. 

– Не бойся, Кох`вэ, не прикажу проделать над тобой таковое. Ибо знаешь теперь ты, что и Квотриус суть чародей и "нечестивец", как говорила обо мне дерзновенно, но выдержала ты боль большую, нежели дало бы тебе сечение розгами, ибо боль сия источником имеет волхвование чистое, а не от человека и силы удара его исходит. Сила же боли магической, кою претерпела ты, зависит лишь от ненависти насылающего её с помощью орудия сего деревянного чародея. 

Северус показал на волшебную палочку, по инерции направляемую Квотриусом на Кох`вэ. 

Это ведь была его, Сева, именная волшебная палочка из дерева бука с волосом вейлы внутри. Палочка, прошедшая, кажется, через всё: и спасающие друзей от врагов во время войн Сногсшибатели и заклинания Окаменения; и все три Непростительных; и исцеляющие заклинания, останавливающие кровь; уничтожающие последствия ожогов как на уроках, так и на войнах после магического взрыва; возвращающие зрение и слух, память пострадавшим ученикам и преподавателям, даже контуженным Аурорам в последнюю Войну; и почти весь арсенал заклинаний и проклятий Тёмных Искусств, тоже ещё как пригодившийся в Войне против Пожирателей Смерти. 

Всё же придётся расстаться Снейпу с ней… так слушающейся младшего брата. Надо, чтобы Квотриус передал её своему обязательно будущему сыну, к которому перейдут магические способности отца. Это будет, когда Квотриус, оставшийся один, без возлюбленного, начнёт забывать их роман с исчезнувшим безвозвратно и на века вперёд Северусом, когда остепенится и женится на худородной или переспелой патрицианке, чтобы быть роду графов Снейп, чтобы однажды туманным, мглистым, непогожим январским утром родиться самому Северусу. 

А покуда их роман только в самом начале, и враги-маги так и не найдены, придётся уже вскоре, в боевом походе всё чаще передавать её, заслуженную, боевую палочку, наводившую ужас на врагов Северуса Ориуса Снейпа, в руки Снепиуса Квотриуса Малефиция, чтобы осваивал он семимильными шагами науку волшебства. 

Самому же профессору снова, как в одиннадцать лет, едва получив письмо из Хогвартса, следует сразу оказаться в лавке Олливандера, чтобы совсем уже дряхлый старик развеселился бы на незамысловатое, немногословное, но забавное пояснение Северуса: "Студенты-старшекурсники во время лекции стащили и припрятали. Ну, не поить же мне их всех поголовно Веритасерумом? Это, знаете ли, противозаконно. А какой из меня волшебник без палочки? Да, нужна срочно." Тогда мистер Олливандер забегал бы по магазину и подсобке, отбирая по только ему одному понятному критерию новую палочку для него, Сева. 

Какой же она окажется? Двойником нынешней или чем-то совсем иным?.. Северус же меняется здесь усиленно, стараясь подладиться под грубую реальность и ещё… из-за любви, которую он испытывает к младшему "брату", любви взаимной, разделённой, любви неправильной, изломающей их судьбы навсегда. 

Ведь если воспоминания об ощущениях со временем и притупятся, то память о любви, как таковой, останется и в сердце добропорядочного семьянина Квотриуса, и в душе у одинокого на всю ещё такую долгую несчастливую, одинокую жизнь Северуса, любви первой… истинной для каждого из них. 

– Северу-ус! 

Когда опечаленная вечным рабством, произошедшим из-за её неосторожных слов, распространённым Господином дома не только на неё одно, но на всех женщин народа её, с разрешения Господ-чародеев и кровосмесителей, покинула комнату Кох`вэ, молодой человек грустно окликнул такого же опечаленного старшего брата… 

 

… Она шла по коридору в камору для рабынь, уже завтракающих привычно сытной, горячей, жидкой кашицей из ячменя с ароматным бараньим жиром. О, какая же неосторожность была в её словах, вылившихся из самого сердца, из нутра её! 

Не догадывалась она, что ранит Господина своего бывшего и…  да, нынешнего так больно, что он отменит своё действительно благородное решение отпустить всех, вот только почему именно женщин, не ясно, гордого народа уэскх`ке на заслуженную свободу. 

На свободу… Кому-то показалась бы она сладкой на местах уже строящихся зимовок. 

Но ведь кому-то пришлось бы вернуться к старому пепелищу, на котором сгорели тела убитых, а остальные соплеменники угнаны в рабство… 

И не важно, кем, римлянами ли жестокими за неповиновение или отказ в дани,  чужаками ли, охочими до рабов и многочисленного скота племени. Самым страшным злом для народа уэскх`ке, мстительными соседями. 

Она зябко повела плечами, представляя себе такой ужас: вернуться, а на кочёвке, с трудом найденной, ни души, и даже трусливые рабы много лет назад, а, может, всего несколько месяцев, как разбежались обратно в свои племена, и чествовали их там, как славных победителей… 

А теперь вот всем уэскх`ке Господина дома Северуса Снепиуса из-за её страстных, правдивых, но невоздержанных слов, да толком всего-то одного слова: "нечестивый", оставаться рабами и рабынями на веки вечные. 

Кох`вэ решила рассказать женщинам только о невероятной жестокости Господина Квотриуса, которую, наверняка, как и способность колдовать передал ему нечестивый Господин Северус, его любовник вопреки всем законам людским. 

Решила она не рассказывать о нескольких часах свободы женщин уэскх`ке, иначе оттаскали бы они её за волосы, да пригласили бы мужчин своего народа, чтобы надругались те по очереди над бедной Кох`вэ, а ведь она уже стара и могла не вынести такого поругания, да и помереть под насильниками. 

– О нечестивый Господин дома Северус! Ведь только Нелюди поистине дикие совокупляются, как животные, сын ли с матерью или брат с сестрой, но на то ж они и Нелюди. Но даже среди них днём с огнём не сыщешь пару двух мужчин, пусть и не близких родичей, совокупляющихся. Да так, что знают и слышат все в округе. Никого не стыдятся колдуны злые, похотливые, ни высокорожденных патрициев старших Господ, ни свободных домочадцев своих! 

А тут, и вовсе, один сам высокорожденный патриций, во втором, верно, играет кровь отца-ромея. Да уж, а кого стыдиться им? Ведь всем рабам известно от подавателя яств Выфху и, особенно, от нового виночерпия, пригожего паренька Наэмнэ, что за трапезой старшие Господа-супруги не только лижутся при своём неженатом сыне, но иногда и начинают совокупляться. 

Тогда он, правда, уходит. 

Самое же странное, что Господин дома, этот развратник и нечестивец, в первую же общую трапезу отказался от юной ещё, но красивой и многоопытной любимицы самого Господина Малефиция, рабыни дальних х`васынскх` Х`оэрру, и устроил упившимся вином, похабничающим родителям настоящий разнос за их начавшуюся было оргию, да ещё отказался с тех пор трапезничать с семьёй и домочадцами, в том числе и с целомудренным, днём, конечно, младшим братом. А вот по ночам развратничает с ним, да как!.. Ой, аж вспоминать тошно рассказы кухонных-то мужиков!

А какой был юноша! Собою пригожий, вылитый уэскх`ке, только с отцовским большим носом, как у всех ромеев, целомудренный. Познал он только подаренную отцом старуху-пиктку Карру, уж такую страшную и разожравшуюся на хозяйских харчах от безделья, что смотреть на неё тошно, а не то, что совокупляться с такой грымзой. 

А ведь юный тогда Господин Квотриус не жаловался, верно, отцу, иначе бы подарил Малефиций сыну, избранному, чтобы стать Господином дома, новую, помоложе и покрасивее, из наших, к примеру. 

Вот бы честь народу была великая! Сам Господин избрал бы для утех плотских одну из нас, уэскх`ке!..

 

– Северу-ус! – повторил младший брат.

Он видел, что брат старший замер и с каким-то печальным выражением смотрит в окно, на снова накрапывающий из небольшой тучки дождь. 

– Северус, сделал я что-то не так? Скажи, ответь, не молчи же, молю!

Ответом его был глубокий вздох, вырвавшийся, кажется, прямо из души Северуса. 

Хотел пасть на колени Квотриус и облобызать сандалии неведомо как, но обиженного им брата, однако вовремя вспомнил, что не раз заставлял его брат возлюбленный чуть ли не силком подыматься с колен и не "унижаться", как он называл обычную церемонию раскаяния или благодарности, в зависимости от ситуации. 

К своему счастью, Квотриус не успел "унизиться" перед братом, а зашёл со стороны окна, закрывая его собою и… поцеловал старшего брата, с силой прижав его стройное тело к своему, полному мускулов, без единой жиринки, но довольно широкое в плечах и с кажущимися грубыми по сравнению с точёными конечностями брата руками и ногами воина, родовитого, наследного всадника. 

Северус на поцелуй не ответил, напротив, запрокинул голову на тонкой, словно его странное, трёхгранное оружие, вроде очень тонкого, длинного меча, шее и отвернулся, быстро сказав:

– Не надо, Квотриус, ибо уж весь в делах я, предстоящих мне вот уже через полчаса, а ещё даже не поел хлебов я. 

Пусти меня!

– Брат мой, такой нежный и ласковый, скажи мне, недостойному, в чём провинился я пред тобою?

– Ни в чём не виноват ты, Квотриус, великий чародей ты, могущий, как и я, оживлять людей или насылать на них муку жестокую. Но не хочу я сегодня больше лобзаний твоих, ибо день сегодняшний сулит мне хлопоты сплошные. 

Довольно, Квотриус, да пусти же меня! 

С этими словами Северус ловко выскользнул из объятий брата. 

– До вечерней встречи. Надеюсь, не забыл ты, что сегодня варим мы Веритасерум?

– О, нет, конечно, нет. 

– Скажи, Квотриус, ведь сам ты наполовину уэскх`ке… 

Тихо начал говорить через некоторое время так и не ушедший, а по-прежнему пребывающий в неведомых раздумьях Северус, словно в глубокой задумчивости.

… – Достойно ли я поступил, изменив своё решение, поправ слово своё и намерение относительно рабынь народца сего из-за дуры единой, коя несла неведомо что?

Остальные рабыни не смели мне и слова поперёк сказать. 

– Думается мне, о брат мой возлюбленный, не стоит тебе печаловаться из-за судьбы рабынь твоих. Ты Господин дома, и твоё слово суть единый закон для всех, в доме пребывающих, будь то рабы или свободные домочадцы. 

Сделал ты и без того великий, ничем не заслуженный подарок рабыням уэсге, освободив их на на целую ночь и ещё три часа. 

Думаю я также, что переменил ты своё решение не из-за квохчущей птицы сей  неразумной, а из-за смерти Нывгэ, ибо прежде всего от неё ты хотел избавиться, не так ли, о Северус драгоценный, нет, бесценный мой? 

Но свободна теперь матерь моя грешная премного, ибо душа её унеслась к её единственному Господину богу Распятому Рабу, а значит, нет смысла делать вольноотпущениц без выкупа, просто по доброте душевной, из остальных женщин её народа. Рабы в Сибелиуме, конечно, стоят недорого, но следует беречь состояние, переданное тебе отцом нашим. Легче купить хорошего, сильного раба или красивую рабыню уэсге или скотарду, правда, последних в наших краях меньше. Но не охоч ты ведь до красивых рабынь, о Северус великодушный мой. И как я ведаю сие, так вовсе тебе не по нраву рабыни любые.

В предстоящем походе на варваров мы наберём ещё рабов и рабынь с детьми, и всех их будет много, и состояние твоё увеличится так, что ты станешь ты крупнейшим рабовладельцем в городе на радость всем домочадцам твоим. 

Прикажи только рабам своим через Таррву пристроить новые каморы для будущих рабов и рабынь с детьми, то-то высокорожденный отец наш будет рад новым рабыням, познает их и зачнёт им детей, и да народятся будущие, новые рабы тебе! Много будет рабов и рабынь, и детей их в доме твоём, о Господин мой!

Северус внимательно выслушивал словоизлияния Квотриуса, стараясь, наконец, полностью войти в роль крупного рабовладельца. Что же, конечно, основной целью будет разыскать среди племён и родов х`васынскх` победителя и привезти его сюда, в "свой" дом, чтобы вместе обдумать пути возвращения домой, в двадцать первый век, да не в сороковые или, к примеру, шестидесятые годы века двадцатого, или же в конец девяностых, во второе мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в день Битвы за Хогвартс. Тогда ведь либо Поттер ещё не родился, либо будет сразу два Героя магической Британии. Или будет два идентичных снаружи, но с прямо говоря, разной… духовной начинкой Северуса Снейпа. Временной парадокс недопустим. Нельзя встречаться со своим двойником, от этого могут произойти… Да много, чего невероятного может случиться. И допускать это недопустимое нельзя.

Но ему, человеку двадцатого, да уже двадцать первого века, хотя Снейп и считал себя человеком именно конца двадцатого века, и в голову не пришла такая естественная мысль человека века пятого, как не просто допросить пленников под Веритасерумом, но и обратить их, прежде свободных, в рабство. 

– Да не забыл ли ты, Квотриус, за нашими любовными игрищами, что я суть пришлец не от дикарей, но от народа многоучёного, не знающего рабства, – Северус понизил голос, – из будущего? И что богатство всё, рабы и роскошь сопровождать будут, к счастью, не мою, но твою, теперь уже ко счастью твоему, жизнь?

… О Квотриус, неужли связывает нас лишь плотская любовь, хоть и взаимная, и разделённая, с принятыми и отданными дарами, этими сердцем, душой и помыслами?!? В остальном же, кроме тяги к чтению, столь велико отличен ты от меня, ибо разделяет нас глыба времени!

– Брат… возлюбленный… Северус! Я, говоря словеса те о рабах и приумножении богатств дома, Господином которого ты сейчас являешься, думал только о том, что… быть может, ты… останешься здесь, со мною, ещё хотя бы на годик-другой, чтобы мы могли быть счастливы всё это время. 

Хотя бы это, такое короткое время, Северу-ус!

Прости, если оскорбил я тебя словесами моими, но не ведаю я, как можно обходиться без рабов и колонов. Так научи же меня!

– Опомнись, брат мой Квотриус, такового не должно быть. 

Знание сие излишне для тебя, ибо свободный человек патрицианской крови ты есть. 

Пойми, что вовсе не собираюсь я переделывать или ломать сложившиеся обычаи ваши, сие… Сие суть вторжение грубое несказанно в ход настоящей, реальной жизни многих сотен тысяч людей, патрициев, граждан, колонов, рабов. Сейчас ваше время, время патрициев-Господ надо всеми, во всём и вся, что и кто в доме, что и кто в поле, но не моё, брат мой. 

Лишь только найдём мы тех, кого так ищу я, а после, обучив тебя нескольким магическим заклинаниям, что не займёт много времени, ибо весьма прилежен ты к учению чародейского искусства, мы все, принадлежащие… тому миру, тотчас покинем место это и время. 

Но мне пора, Квотриус. Необходимо мне подкрепиться перед делами многими и важными. 

И не желая вглядываться в застывшее в маске скорби лицо Квотриуса, не поняв даже, какую глубокую рану он нанёс сейчас брату своими словами, Северус, обуреваемый своими мыслями, покинул опочивальню брата. 

– А, может, не думать об этих несчастных унтерменшах, а просто жить и любить, быть любимым? – думал Снейп, идя на кухню за хлебами. – Да, пожалуй, это единственный выход… пока я здесь, а не снова навеки одинок в своём "настоящем" времени, мечущийся по роскошной, но одинокой постели, на мягком матраце, в мягких подушках прячущий слёзы, скидывающий с разгорячённого тела одеяло графских цветов, онанирующий и истошно, захлёбываясь, кричащий во тьме ночной, а ведь в подземельях всегда темно, имя Квотриуса, вспоминающий каждое мгновение нашей такой короткой, горячей, страстной, неправильной любви, любви двух мужчин…

 

… Тох`ым лежал под телегой с перевозным домом-шатром х`васынскх`, которую разгружали остальные рабы Истинных Людей, почти без сознания. Только боль не давала лишиться его вовсе. Теперь он чувствовал неимоверную боль в груди, каждой царапинке и ссадинке, в разодранной спине. Особенно горело исколотое сучьями лицо, у Тох`ыма была слишком нежная, почти девичья кожа, конечно, загрубевшая за четыре пальца раз года нахождения под открытым небом и летом, в зной, и зимой, в мороз. Но у него была одежда, которой он часто с удовольствием  укрывал и себя, и Х`аррэ с головой. Они поджимали босые ноги и закутывались в почти тёплый, к сожалению, весьма дырявый, кокон. Уже продырявилось за эти годы дождей, снегов и ветров, тяжёлой работы постоянно носимое багряное одеяние во многих местах, а уж после избиения-то… 

Рабы пока не трогали Тох`ыма, даже Рангы не приставал, чтобы Тох`ым не разлёживался тут, у них под ногами, а подключился бы к общей работе. Напротив, все были преисполнены жалости к столь терпеливому сотоварищу, перенёсшему такие муки молча, без единого стона, да ещё и смотревшего при этом в глаза самому вождю, лишь раз опустив их, и то даже не после ударов мечом по голове, таких болезненных. Словно ему на ухо кто шепнул, он даже голову тогда повернул-то, чтобы, значит, лучше расслышать, но вот кого? Неужели брат Вуэррэ заговорил с Тох`ымом, вопреки всем законам похорон Истинного Человека-воина? И о чём говорить благородному хозяину с будущим, в той, другой жизни, конечно, посмертным рабом брата? Да ещё и, по всеобщему пониманию, как-то убившего этого самого брата, захотевшего ничтожного раба при жизни?

Вечернее происшествие начисто стёрло из их короткой памяти утреннее избиение Тох`ыма бичом под присмотром вождя, но Тох`ым и Х`аррэ помнили. Тох`ым про неизведанную боль ударов с оттягом, рвущим его драгоценную одежду, и оба про проснувшееся у Тох`ыма, не подходящее рабу чувство гордости, которым могут обладать только воины Истинных Людей, но уж никак не их раб. Рабу даже в имени отказывают, давая кличку, вот, как Тох`ыму и Х`аррэ дали. Помнил же Тох`ым, что хоть имя, но было у него, только вот остальное плохо помнил, но ведь вспоминал же. 

 

Тох`ым страстно хотел испить родниковой воды, из того ручейка в лесу, который он нашёл, собирая хворост для погребального костра. После… того наказания у него горела спина, и бросало то в жар, то в холод, но чаще в жар, поэтому как же счастлив, словно дитя, был Тох`ым, напившийся ледяной, остужающей, кажется, и горящие рубцы на спине, воды, свежей, пахнущей ещё не перепрелыми опавшими листьями из того, ярко искрящегося радужными цветами в разрывах развесистых крон деревьев, ручейка. 

Он пил, пока не почувствовал, что его словно выморозили изнутри, но нашёл в себе силы умыться этой живительной влагой и пошёл вон из леса, когда на опушке в кустах услышал характерные звуки совокупления мужчины и женщины, видно, недавних молодожёнов х`васынскх`. Мужчина пыхтел и рычал, как медведь, от удовольствия, а женщина тихонько подвывала, взвизгивая. 

Тох`ым стоял, не в силах уйти от звуков чужой любви. Ему ни с того, ни с сего,  страстно захотелось познать это удовольствие, и от возбуждения, его охватившего, взбунтовалась плоть. 

И Тох`ым, в состоянии, близком к лихорадке, начал жадно ласкать сам себя, шаря свободной рукой по груди, прищипывая соски, так, что желание его возросло, и мужское естество наполнилось семенем, яички подобрались и стали твёрдыми, как два орешка. 

Тох`ым бросился бежать прочь, в лес, разбросав собранный хворост, и бежал он долго, пока дыхание молодого тела, разгорячённого желанием и воображением, которое у Тох`ыма было чрезвычайно развито, в отличие от, да от того же Х`аррэ, не говоря уже об остальных рабах: тупых, примитивных людишках, мало, чем отличающихся от животных, не сбилось. И молодой человек, начав задыхаться, вынужден был остановиться. 

Тох`ым уже было полез грязными от хвороста руками в набедренную повязку, желая освободить ноющий член от переполнявшего его семени, уподобившись грязному Рангы, сделав такие простые, но необходимые сейчас движения, как… в нём вновь проснулась гордость свободного человека. 

– Если не дозволено мне иметь ни женщину, ни мужчину только потому, что я жалкий раб, то помучаюсь слегка, и всё само пройдёт, как бывало не раз. Не хочу дрочить, как Рангы или остальные рабы. Да все они делают это, но не так часто, как это… гнусное, похотливое животное, положившее глаз на Х`аррэ. 

– Сейчас же забыть, навсегда, накрепко забыть о тех трясущихся кустах, о счастливой паре в них. Я сам себе приказываю, я велю! Забудь! 

Их любовь подобна случке животных, сейчас они ещё не привыкли друг к другу, и всё им в новинку, но вот забрюхатеет она, и он потеряет к ней всякий интерес, а будет искать себе забаву на стороне, так всегда у этих Истинных Людей. 

Не умеют они хранить верность в любви, всё тем же своим овцам и баранам уподобляясь. 

Хотел бы я "овечьей" любви? Нет!

А какой любви я хотел бы?.. 

Прежде всего, это должен быть он, к женщинам подхода я не знаю вовсе. И не он обладал бы мной, но я им потому, что я так хочу. 

Всё равно ведь это всё безобидные мечты, которым никогда не стать реальностью. 

Только Х`аррэ мне нравится из всех рабов, ведь он красивый, умный для его возраста, баловной, одним словом:"Котёнок"… 

Но иметь Х`аррэ в качестве любимого, нет, это не для меня. Х`аррэ друг мне, ну уж точно не больше, чем младший братишка, в его присутствии не охватывает меня любовная лихорадка, и не восстаёт плоть. Значит, это не не любовь, а мужская дружба, ведь по меркам х`васынскх` он уже мужчина, хоть и маленький, и щуплый. Но если бы он был свободным Истинным Человеком и питался, как они все, не казался бы таким птенцом. 

Он был бы уже женат и, может, имел бы крепкого наследника или, хотя бы, дочь, которая выросла бы в красавицу, в него, с такими же зелёными глазищами в пол-лица, только она не щурилась бы. Стала бы женой нового вождя. 

Х`ынгу-то ещё от сил пять-семь пальцев раз лет всего осталось по земле ходить, да на колеснице разломанной, брошенной кем-то посильнее него, разъезжать. Только-то и делов останется, как схоронить его попышнее. 

Брр… меня ж сегодня позорить будут на всё племя. 

Мерлин и Моргана, только б Истинные Люди не снимали одежду мою, а в ней я уж всё вытерплю. 

 

… Тох`ым, всё-таки унявший тогда, в лесу, любовное желание за размышлениями о настоящей, подходившей бы ему любви, вернее, подействовало заклинание Подвластия даже на диком наречии, сейчас страдал от жажды, смертельно, невыносимо, даже неприятная, с привкусом крови, тягучая слюна уже перестала скапливаться под языком. Всё поглотила сушь. 

Его лихорадило, горела и исполосованная спина, и рассечённая грудь, и лицо пылало всё сильнее. 

Наконец, жажда пересилила страх быть избитым рабами за бездельничанье, пока они, усталые, уже голодные и злые, трудятся, чтобы к ночи разложить на истоптанном лугу перевозной дом-шатёр Истинных Людей. 

А завтра Тох`ым должен уже быть на ногах, чтобы вместе с остальными рабами ставить шатёр на обрубки деревьев, подготовленные воинами, которые рабы же и принесут из леса, ведь без-имён не положено держать в руках ничего режущего, рубящего или колющего. Совсем ничего острого. 

Им можно иметь только трут и кремень, чтобы самим разводить костёр по вечерам, а жидкую похлёбку приносит старуха лет шесть раз по руке и двух-трёх пальцев раз в большой глиняной лохани, из которой рабы по очереди отпивают по большому глотку несолёной жидкости с распаренным овсом, который Истинные Люди даже не удосуживались разварить, а подавали рабам конскую еду. 

Это в голове у Тох`ыма взялось откуда-то из прежней жизни воспоминание о том, что обычных лошадей, летающих лошадей, да-да, и ещё каких-то страшных, чёрных, костлявых почти-лошадей, тоже имевших крылья, но не перьевые, как у летающих, а кожистые, перепончатые, словно у летучих мышей, огромные, складывающиеся по бокам, так вот, всех этих лошадей кормили распаренным овсом у его сподвижников, тех, кто поклонялся ему и злословил о нём, в особых помещениях, где и обретались животные. Сам он никаких лошадей не держал. Его любимицей был змей. Нет, змея. 

Тох`ыму показалось, что это не воспоминание, а сущий бред и, наконец,  осмелился подать голос в надежде, что услышит его Х`аррэ. 

– Пить! Прошу о милости, пить!

Но Х`аррэ, видимо, поблизости не было, лишь остальные несколько рабов суетились вокруг.

– Х`эй, Тох`ым, ты, конечно, молодец, но раз ты такой крепкий орешек, подползи к бочагу, вон, откуда Х`анку гонит овец Истинным Людям, а ещё лучше, собери-ка хвороста для костра. Скоро придёт старуха Нх`умнэ и принесёт нам пожрать. Неплохо было бы развести костерок к этому времени! Хватит лежать пластом, у всех рабов аж поджилки от усталости трясутся. Мы дали тебе отлежаться, так попей сам и, на вот кремень и трут, разведёшь из хвороста костёр. 

– Да немного принеси-то, а то весь аж зелёный лежишь. Попей, умойся, глядишь, и полегчает, а, можа, и отпустит совсем. За остальным хворостом любовника твово пошлём. Он парень молодой, сбегает быстро. 

– Давай, Тох`ым, один палец, раз! Два пальца, два! Встал и пошёл!

И Тох`ым, преодолевая жжение во всём теле и начавшуюся ещё с утра лихорадку, встал, и вновь преисполнившись гордости, пошёл, шатаясь так сильно, что его заносило в разные стороны, а ноги заплетались, как у воина, упившегося ышке бяха. 

Но не к грязному, тинистому бочагу, который только что взбаламутили овцы, направился Тох`ым, а в чащобу в поисках, для начала, того живоносного ручейка, который родниковой водой своей заморозит его лихорадку изнутри, как утром, а уж заодно и за хворостом. Он был точно в беспамятстве, голова страшно болела, и картины прошлой жизни становились всё явственнее…

 

 

 

__________________________________

 

* Во времена "классического Рима" Кесари носили на голове венок из золотых подобий лавровых листьев, как память о временах Республики и Триумфаторах.

Примерно к концу II– III вв., началу распада Римской Империи и, как следствие, тяге ко всему, что потяжелее, да блестит поярче, Кесари стали носить диадемы –  прообразы корон, без зубцов, но с подвесками и множеством крупных драгоценных камней на широком золотом ободе. Те же диадемы носили и Императоры (Базилевсы) с Императрицами (Базилиссами) Византии, заявлявшие права на прямую, непрерывную связь с Римом. От того и византийцы называли себе ромеями.