Обзор: сентябрь - слэш

Фанфики категории слэш 

 С работы удалось пораньше свалить.=)))

 

Что нового за 18-19 СЕНТЯБРЯ?

Я просто помещал главы сначала в существовавшие ранее посты, но т. к. нами обоими было решено выкладывать по одной главе в сообщении без ката, соответственно и возникли какбэ "новые" посты.
Вот собственно, и всё.
Надеюсь, до скорой встречи с уважаемой GrayOwl, и с началом моей личной работы над второй частью трилогии "Звезда Аделаида".

 Глава 27.

 

 

 

 

 

Тох`ым провёл весь тяжёлый рабочий день, начавшийся с рассвета и закончившийся глубокой ночью, в приподнятом настроении, получив с утра пять пальцев и один раз загадочных, всплывших из глубин памяти "Энервэйт". Так он понял, что сможет бежать вместе с Х`аррэ, предварительно накачав его силой этим магическим словом. 

Он был уверен, что они выживут, и потихоньку вся магия вернётся к ним, а ещё Тох`ым  уже знал, что когда-то там, где он был чудовищем, мучающим и убивавшим свободных людей и, самое страшное, малого ребёнка, он всё же владел куда как намного пальцев рук раз больше волшебными словами и размахиваниями палочкой, чем сейчас. 

Да… там он был очень могущественным, но отвратительным по природе своей волшебником. 

По его велению даже мучили друга, более, братца младшенького, Х`аррэ!

… Когда втаскивали в яму первый тяжёлый столб, Тох`ыма словно озарило. Да, Х`аррэ был его кровным врагом, и было предсказание, что выживет только один из них. Но они попали в другой, дурной мир, где их обоих, без разбора, кто плохой, а кто хороший, закабалили, и они прожили бок о бок долгих много, а Тох`ым сбился со счёта, но ему казалось, что четыре пальца рук года, Прожили, как жалкие рабы у каких-то дикарей, перед которыми сам Тох`ым совсем недавно преклонялся, называя их Истинными Людьми, Правящими Миром. Но вот Х`аррэ до же сих пор исполнен послушания перед… как же это… а, вар-ва-ра-ми. Тоже слово из прошлого, не на языке пока-ещё-хозяев, на чьей стороне сила, грубая сила принуждения, подкреплённая рабским добровольным подчинением, и только. 

Они ведь не связаны по ногам и рукам, а значит, могут отречься от старого мира, отряхнуть его прах с своих ног и бежать. С помощью смертельного зелёного луча "Авада кедавра" добывать себе пропитание и, утащив трут и кремень, разводить огонь по ночам, чтобы зажарить добычу и отпугнуть лесных зверей. Тох`ым знал, что так всегда поступают охотники, воины Истинных Людей, уходившие на несколько дней в лес за пушниной и мясом. Он однажды слышал их разговор о ночном костре и еде, зажаренной на нём, а ещё о презираемых, нечистых животных волках, которых отпугнуло пламя, и звери ушли ни с чем. Просто Тох`ыму в каком-то смысле повезло. Те охотники проходили близко мимо него, несущего воду, но и не повезло тоже, ведь они дали ему обухом топора по голове, просто так, от нечего делать, а Тох`ым упал без сознания, но после встал, потирая ушибленную голову и снова пошёл за водой.

Сейчас Тох`ым вспоминал этот случай, как пример недостойности Истинных Людей называться его, гордого, сильного волшебника Тох`ыма, хозяевами, да ещё и благородными. 

 

… Основной работой, сделанной сразу после возведения х`нарых`, был сбор зёрен ячменя с уже давно переспевших, вырванных с корнем колосьев, посеянных самими х`васынскх` на раскорчёванной, потайной поляне в лесу поздней весной, когда земля подсыхает, перед уходом с места зимнего стойбища. Колосья вырывали рабы, х`васынскх` не знали, что значит жать, а если бы и знали, то сами за рабское дело, обеспечить благородных хозяев пропитанием на зиму, и не подумали бы  взяться. Да и серпов, как острых инструментов, даже если бы знали о них, рабам в руки не дали. 

Эта изнурительная работа, сбор урожая, была завершена за два дня. 

Но сеяли х`васынскх` сами, раскидывая зёрна из осенних запасов на взрытую рабскими палками, довольно рыхлую землю. Даже воинственный Х`ынгу принимал традиционное для вождя участие в посеве первых, священных зёрен. Вождь, как  мужчина, таким образом в понимании племени, да почти всех европейских народов, оплодотворял землю, женщину-кормилицу, рожавшую от этого таинственного, "ненастоящего" совокупления колосья, полные спелых, сладких зёрен. 

Следующую неделю рабы занимались обыденными делами, обслуживая племя. То приносили воду из лесного ручья, то свежевали обгрызенными для заострения ветками зарезанных воинами овец для пропитания, а потом началась повальная резня скота: бычков и баранов для последующего завяливания мяса и создания запасов на зиму. Тогда свежевали туши раскормленных животных с раннего утра до поздней ночи. 

Рабы, разумеется, лишь только урывками в период заготовки мяса, а после его завершения принялись уже вплотную за перетирание в примитивных каменных, древних жерновах собранных ячменных зёрен, делая грубую муку для того, чтобы женщины х`васынскх` могли бы ссыпать её в глиняные корчаги, оплетённые соломой. Поселившись в х`нарых` бабы готовили на огне такие аппетитно пахнущие лепёшки, что свежевыпеченные хлебы доносили свой аромат и до полу-землянки рабов. 

Мужчины ставили зёрна ячменя бродить в воде с мёдом, чтобы всегда была готова на разные случаи вода жизни, ышке бяха. 

Во времена правления Х`ынгу, а длилось оно уже девять лет, дом-шатёр х`васынскх`, х`нарых`, строили всегда на одном и том же месте, с которого снимались после посева ячменя и возвращались, когда ночи становились длинными и холодными, незадолго до осеннего равноденствия. Часть осени и весны и всю зиму Истинные Люди жили в х`нарых`, а летом кочевали по одним и тем же лугам и разнотравью. Землям, издревле принадлежащим племени, находящемуся сейчас под предводительством воинственного, жестокого к соперникам, своенравного, но сказочно удачливого, хоть и нечестивого, не приносящего положенных жертв богам, живущим в деревах священных рощ, Х`ынгу. 

Рабы только поздней осенью получали передышку и наскоро сооружали для себя из обломков, непригодных более для строительства х`нарых`, и сучьев, шалаш и выкапывали под ним, на одном и том же месте яму по пояс, весной заполняемую землёй вровень и утоптанной, следую обычаям х`васынскх` не оставлять ничего, что напоминало бы о зимнем стойбище. Только тогда кочевье должно идти легче и в племени народилось больше крепких сыновей. 

В этом яме с подобием убогого навеса рабы и согревались у костра ночами и короткими, почти пустыми, без работ, днями. Во время ледяных дождей яма заливалась водой, зачастую по пояс. Вода не успевала сходить, как в полу-землянку заливалась новая порция. Это было самое трудное время для рабов. Они выбирались из залитого укрывища под небольшой шалаш и жили то, что называется, "на свежем воздухе". Причём этот воздух был настолько свеж, что и днями, и ночами рабы грелись у маленького костерка, часто заливаемого дождями сквозь дырявую крышу шалаша.

Питались они перетёртыми зёрнами дикого овса, который, в минуты, свободные от работы для Истинных Людей, собирали на лугах, среди травы. 

Рабы перетирали зёрна между более-менее плоскими камнями, которые находили осенью на берегу ручья, а зимой доставали из вылепленных плошек и размешивали растёртый овёс с водой, делая комочки, которые потом нанизывали на толстые ветки с заострёнными зубами концами и жарили получившуюся густую, клейкую массу на огне. 

 

… Даже целыми днями собирая урожай, Тох`ым пребывал всё ещё в необыкновенно приподнятом настроении, а по вечерам, перед сном, ему в голову всегда приходил образ того мужчины в чёрном из горячечного бреда. И так невыразимо приятно становилось юноше, что он просыпался ещё на заре от холода, ведь его набедренная повязка орошена была семенем. 

Под конец сельских работ, сбора урожая, раскорчёвки соседней поляны и приготовления ячменной муки для людей племени понял он, что влюбился без памяти в этого, без сомнения, сильного духом и гордого, как сам Тох`ым, но свободного человека, из его прошлой, дурной жизни. 

Тох`ым рассуждал, как ему казалось, здраво. Если Х`аррэ спокойно, не извергая естества, как он сам, обходился без женщины и раньше, значит, перетерпит как-нибудь ещё немного. А ему, Тох`ыму, женщины…  больше не нужны, теперь ему нужен всего лишь один мужчина, тот, в чёрном, с чёрными же волосами и глазами непостижимыми и прекрасными, но неживыми. Значит, не для кого тому мужчине зажигать огонь в глазах, огонь любви, значит, одинок он. 

Но тот мужчина остался в прошлом, куда уже нет пути… Пока они с Х`аррэ не откроют для себя заново все таинства магии. А уж зная эти тайны, можно открыть для себя и дорогу туда, назад, но не к страшному прошлому, а к прекрасному, мирному будущему, в котором Х`аррэ будет иметь жён, сколько захочет, а Тох`ым… Тох`ыму будет сложнее, сначала надо разыскать того мужчину, а после заставить влюбить его в себя или даже…  ласково уговорить жить с собой. Потом тот мужчина сам его, Тох`ыма, полюбит. 

Мужчина в чёрном не может, просто не должен предпочитать женщин. Он же сам и мужественный внушительно, раз гордый такой, но и словно бы женственно нежный  в каждом почти движении. А их Тох`ым вспоминал всё больше. В повороте и наклоне головы на тонкой, как и весь он, шее; в поклонах, которые он отвешивал тому, чудовищному Тох`ыму с другим именем, а не кличкой. Но имя это, насколько он помнил, было ненастоящим, а выдуманным. И Тох`ым никак не мог вспомнить его, что страшно злило красивого, влюблённого юношу. Да так злило, что стал он неразговорчив даже с другом своим Х`аррэ.

Но эти глаза-омуты, в которые хочется броситься и утонуть, мерещились бедному рабу всё время. Однако хотелось Тох`ыму утонуть не в презрительных и надменных, слегка подёрнутых подобострастием, глазах, какие видел он у того, будущего, нет, уже любимого, а в исполненных ответного чувства, любви, которой ни этот человек, ни сам Тох`ым не знали. 

Разве всеми этими годами рабства, позора и унижений Тох`ым не искупил своей вины за убитого ребёнка?! А… если этот ребёнок не был единственным, что тогда? 

Всё равно искупил! И гордый раб, в душе уже считающий себя свободным, имеет полное право быть счастливым в той жизни, которая наступит, когда тот, черноглазый… обязательно ответит Тох`ыму согласием на его безмолвную, но отчаянную просьбу разделить с ним судьбу. А не захочет по-хорошему… 

 

… Уговаривать Х`аррэ на нежданный им побег от благородных хозяев, к которым тот относился по-прежнему с рабской покорностью и поклонением оказалось занятием слишком нудным, поэтому Тох`ым просто применил к другу "Империо". Тут же взгляд Х`аррэ затуманился, и он сказал: 

– Пойдём, Тох`ым, скорее, пока ночь ещё не кончилась. 

– Х`аррэ, друг, ты обойдёшься без женщины… ещё немного? Прошу, потерпи. 

– Что ты, Тох`ым, я ещё слишком мал для женщин, у меня ещё писька ни разу не становилась большой, чтобы ебаться. 

– Нет, ты вовсе не мал. Если бы ты был свободным, тебе уже давно бы обрезали крайнюю плоть и дали жену, а сейчас у тебя было бы, по крайней мере, два пальца раз маленьких детей. Просто ни я, ни ты точно не знаем, сколько тебе пальцев раз лет. 

Но погоди, вот мы подберёмся к чужому становищу, и я приведу тебе женщин, сколько захочешь. Мне они без надобности, я… люблю мужчину. 

– Ой! Как Вуэррэ?!? Как Рангы?!? Да что ты несёшь такое, Тох`ым!

– Нет, не как они! Я… люблю, а не грубо хочу иметь. Я жажду взаимности,… Тох`ым решил не говорить всего этому… другу, но некогда больше разговаривать с Х`аррэ:

– Так мы идём?

– И никуда я не пойду! Здесь нет другой жизни! Ну, я уверен, что мы везде чужаки, а скрываться всю жизнь я не собираюсь. Если мне придётся погибнуть от непосильного труда, как тот раб без-клички, я приму это решение Мерлина и Морганы с миром и покорностью. Так же будет, если кто-то из благородных хозяев пристанет ко мне. Я тогда не буду убивать его. Я просто не умею этого в отличие от тебя, Тох`ым, а дам ему отъебать себя столько пальцев раз, сколько он захочет, пока я не надоем ему.

Только Рангы не дам, уж больно он противный, и писька у него сопливая, из неё всё время течёт. Я лучше скажу "Круцио" и буду наслаждаться его мучениями, как ты меня научил, а я же всё помню, что ты говоришь. 

– Пойдём, – сказал Тох`ым примирительно. – Я же говорил тебе, когда наши умения и воспоминания перейдут положенную грань, тогда мы обязательно вернёмся. Я даже знаю один из путей домой, но… он слишком тяжёл для тебя, Х`аррэ. 

– Ведь я не дикий, ну, в смысле, не как другие рабы, а как ты, Тох`ым. У меня есть, да, есть имя Слушай и запоминай. Я Гар-ри, Гар-ри Пот-тер! Я и ты, мы оба люди из другого… того-что-вокруг, даже "мира" и этого, как его, вре-мя. И мы с тобой были там врагами! 

Вот только ты не был тогда таким молодым и красивым, – добавил Х`аррэ-Гарри в пол-голоса. 

И взгляд его просветлел сам собою, без позволения Тох`ыма. Тот даже поразился, как ему, не знающему гордости, но так много помнившему, удалось самому снять заклинание, наложенное Тох`ымом. 

Да, Х`аррэ даже сейчас великий волшебник и был поистине достойным противником ему, Тох`ыму. 

– Скажи, Гарри, а как зовут меня?

Тот задумался на мгновение, а потом сказал уверенно, выговаривая по буквам, настолько отличались их имена… от кличек на привычном языке Истинных Людей, что даже и звуки давались с большим трудом:

– Тх`ом. Тх`ом Мар-во-ло Ред-дыл. 

– А другого имени у меня не было?

– Нет. Была только кличка, лорд Вол-де-мор-тх`. Но ты ведь не захочешь отзываться на кличку больше, правда?

Так вот какое имя так мучило отчего-то не способного вспомнить его Тох`ыма, а спросить у Х`аррэ-Гарри он даже и не подумал, решив, откуда знать имя Тох`ыма Х`аррэ. А тот, оказывается, знал, но молчал… 

 

… Они всё-таки сбежали той ночью. Просто Гарри не захотел оставлять странного, но друга же все четыре пальца раза лет и несколько пальцев вре-мя, своего старшего братца Тх`ома одного, и пошли они обратно по следам своего пути сюда, к зимнему становищу х`васынскх`. 

Первые сутки они, изрядно зарядившись "Энэрвэйт", провели на ногах, стараясь уйти по кромке леса как можно дальше от становища. И они ушли, ведь погони не было. 

День за днём они двигались по опушке огромного, нескончаемого леса, этой  естественной границы кочёвки своих бывших хозяев, а по вечерам охотились, в основном, на кроликов в полях и белок в лесу. Охотился, правда, один Тх`ом, убивая животных загадочной "Авадой". У Гарри никак не получалось это заклинание. 

Поэтому он занимался всем остальным. Он приносил убитое животное, свежевал его, привычно не гнушаясь такой работы, и запекал, обмазав землёй или глиной. На протяжении нескольких дней они шли вдоль реки с глинистыми берегами. Потом нашли брод и перешли на другой берег, покидая большую воду и подкрепляясь из многочисленных родников и лесных ручьёв. 

По ночам беглецы по очереди спали около костра, разведённого Гарри унесёнными с собою вещами. А и ладно! Бывшие благородные хозяева не захотят, чтобы их оставшиеся рабы подохли от ночного холода, а потому выдадут им новые трут и кремень. Ни у Гарри, ни у Тх`ома не было сомнений в этом вопросе…  

Вот только Тх`ом даже и думать забыл заставил себя силой воли о прошлом рабстве, а Гарри по-прежнему вспоминал это вре-мя и порой мечтал оказаться там, у благородных хозяев.

 

… Странное дело, но Тх`ом всё больше придирался к Гарри, называя его никуда не годным из-за того, что тот не мог применить "Авада кедавра", а сидел на заднице у костерка, пока Тх`ом носился по лесу в поисках жертвы, рискуя быть разорванным дикими зверями. Гарри помалкивал, не желая спорить зазря, лишь отдавал всё больше своей жрачки Тх`ому. 

Но ему было очень тяжело выслушивать постоянные упрёки друга, ставшего высокомерным, как свободный человек, а не беглый раб без пристанища и худо-бедно, но кормящих хозяев. 

Чаще и чаще, сильнее и сильнее жалел Гарри, что увязался вслед за гордым Тх`омом. Нет, лучше бы ему, Гарри, остаться у Истинных Людей рабом, чем вот так бесцельно бежать, сломя голову, неизвестно куда. Ведь всё равно кто-нибудь из сильных воинов чужого племени, ушедших на охоту, когда-нибудь зимой, когда они выроют землянку в лесу, приметит дым от их костра, и их снова сделают рабами. 

При мысли о зимовке наедине со ставшим непереносимым из-за постоянных придирок и оскорблений Тх`омом, Гарри становилось хуже… 

 

… Оставив реку где-то позади, беглецы сбились с дороги. А перед ними повсюду на небольшом лугу с жухлой травой лежали полуразложившиеся трупы в кожаных доспехах, верно, родичей их бывших хозяев. Ведь доспехи были такими же. 

Они обошли поле с мертвецами, лишь Тх`ом долго ещё оглядывался, а потом рванул с места обратно, к вонючим трупам. 

Вернулся он с добычей, да какой! В руке старшего волшебника был зажат длинный,  железный кинжал. 

– Зачем он тебе, Тх`ом?

– Живым я своим бывшим хозяевам, да и тем, кто осмелится покусится на мою свободу, ни за что и никогда не дамся. И тебя не отдам. Можешь не волноваться, я убью сначала тебя, а потом зарежусь сам.

Гарри стало совсем неуютно. Ещё бы, умирать из-за гордости Тх`ома таким молодым! Он предпочёл бы доживать свой век среди уже чужих рабов другого племени, понимая, что племя Х`ынгу не отправило погони за ними, и их не найдут до зимы. А зимой, что же, умирать? Гарри не хотел смерти, но не сказал другу ничего, боясь оскорбить его гордость. 

 

На следующий день они подошли к другой кочёвке, где дом х`васынскх` уже стоял, а в том, что эти, по словам Тх`ома, вар-ва-ры принадлежат тому же народу, они убедились по разговору двух воинов из их племени, зашедших в лес, чтобы сделать рогатины. 

В племени все почему-то кричали и суетились. 

Женщины, старики и малые дети прятались в х`нарых`, а воины, наоборот, выбегали из него с луками, копьями и мечами, на ходу надевая кожаные рубахи. 

Потом началось сражение, во время которого Тх`ом вдруг неосторожно поднял голову из скрывающего их кустарника, но Гарри одёрнул его, и Тх`ом снова уселся, по уже въевшейся привычке, на корточки. 

Сказка превращалась в быль, ведь Реддл увидел… своего любимого воочию. 

Он сейчас был ещё прекраснее, чем в воспоминаниях Тх`ома, в доспехах из блистающего жёлтого металла, со странным, длинным и очень узким мечом в руке и кинжалом в другой. Он был без щита, но сражался яростно, поражая воинов племени прямо в сердце так быстро, что никто из обороняющихся не мог поднять его на копьё. Только лицо его разглядеть не удалось из-за огромного, такого же блестящего, как короткий доспех, шелома с перьями, низко надвинутого на лоб и закрывающего всю нижнюю часть любимого, такого, должно быть, прекрасного лица.

– Он сражается, словно сам грозный бог войны, – подумал Том, не выдержал и привстал. 

Вот воины в бронзовых доспехах победили, и началось светопреставление. Они насиловали женщин Истинных Людей, всех без разбора. Многих просто как-то особенно долго насиловали и убили. Это были беззубые старухи и сильно брюхатые  женщины, которых не противно им было иметь миг назад. Насиловали девушек и на выданье, и даже девочек меньше двух рук лет, проливая их девственную кровь безучастно, словно это была вода, не более. 

Насилию подвергались и совсем молодые мужчины, ещё не воины, лет два раза рук и двух пальцев раз-пяти пальцев раз. Они кричали так же громко и отчаянно, как и невинные девушки. А отчего?.. Неужели это так больно даже мужчинам, пусть и не воинам, но женатым? 

Тох`ым упорно смотрел, как по их разорванным штанам ручейками ползла кровь, смешанная с семенем насильников, мерзкая на вид, буровато-багровая, вязкая жидкость. А сами мужчины корчились словно от "Круцио". Значит, больно.

На кочёвку воинственного Х`ынгу боялись нападать соседи, не раз сами страдавшие от нападений его с жестокими воинами, убивавшими всех подряд и угонявшими скот, поэтому беглые рабы никогда не видели подобной картины. 

– Не смотри, Гарри. Прошу, не смотри.

Тх`ом беспрерывно шептал эти слова, как заведённый, всё ещё по привычке стараясь спрятать непослушную, кудлатую голову друга себе под одежду, укрывая её длинной полой рваного багряного одеяния. 

– Сними с меня свою грязную одежду, – послышался глухой, злой голос Гарри. – Я же взрослый, ты сам говорил, Тх`ом, вспомни. Значит, и я могу посмотреть, что могут вытворять люди с другими, теми, кто слабее. 

– Ты делал вещи куда более ужастьные, – добавил он немного времени спустя, не глядя на друга, – Но я простил тебя, и мне кажется… Их души упокоились, ведь это из-за меня ты стал таким, из-за Пророчества. 

– Так ты тоже помнишь о нём?

– Я помню… его, – уточнил Гарри, – но как всегда, про-х`эс-со-р Тх`э-ло-ны, эта стрекоза, навроде друида предсказывавшая будущее, ошиблась, а попросту говоря, наврала. Не помню точно, но, кажется, у старухи-с-зубами было что-то перед глазами, прозрачное и круглое, за это её и прозвали так. 

– Не говори так о предсказателях, Гарри, и прошу. Всё-таки ты ещё невинный юноша. Негоже тебе смотреть на такое. 

– А тебе, значит, гоже? Ты же тоже невинный  юноша, как и я. Любуешься, Тх`ом? Нравится? Ну вот зачем ты туда так уставился?

– А-а, я… я ищу там, среди нападавших… одного человека. Мне интересно, как он себя сейчас ведёт. 

– Когда это ты успел найти среди чужаков… 

– Помолчи, Гарри, я нашёл его, – зло и отрывисто одёрнул Гарри Тх`ом. – Он не любит ни женщин, ни… Нет, он просто не насилует на глазах у остальных или влюблён. 

Да, влюблён, от того у него-победителя, такие печальные, даже как у безумца  глаза. Он так странно смеётся, будто плачет. Х`эй, на него какой-то воин наставил волшебную палочку. Неужели и здесь, в… этом времени есть волшебники?

Х`эй! Воин долго кричал, а потом я расслышал… 

– "Энэрвэйт", – подсказал подслеповатый, но отнюдь не глухой Гарри. 

Он тоже расслышал знакомое слово среди звуков неведомого языка. 

– Ему не нужны даже собственные богатства. 

Тх`ом наблюдал, как Снейп делит трофеи между пятерыми всадниками, как он отводит трёх разукрашенных женщин и мужчину, ещё молодого, к какому-то человеку в пурпурном плаще и богато изукрашенных доспехах, наверное, вождю. Рядом с ним стояла свита закованных в блистающие, несмотря на кровь на них,  доспехи, неведомых воинов в красных плащах. Вот все эти чужаки явно не родичи х`васынскх`. 

– Как ты думаешь, Гарри, эти напавшие на вар-ва-ров, кто они?

– Конечно, рим-ла-нх`ы-ни-нын-х`э ле-гх`э-о-не-ры. – невозмутимо ответил Гарри. – Меня ведь учили вместе с каким-то родичем, не припомню, с кем, ну, не в том… каменном доме, а в другом, поменьше, и нам говорили, что рим-ла-нх`ы-ни-ны были на этой земле и когда жили люди, схожие с нашими бывшими хозяевами. 

– Ну, разумеется, я знаю об этом. Они же в брон-зо-вых доспехах. Только вот лица у них что-то подозрительно не рим-с-ки-е, а почти как у х`васынскх`. Разве только что у полководца, да у этих, рядом с ним.

 

К Тх`ому приходили сами собой какие-то чужие, незнакомые слова и знания, словно он украл их из чьей-то памяти, воспользовавшись заклинанием "Мемориум суппозитус". Да-а, а вот это явно не из курса обучения юных волшебников. 

Тогда откуда же?..

– Это на-х`эм-ни-кх`э, Тх`ом, – неожиданно вытряс его из вороха мыслей голос Гарри. – Воины, которым нужны рабы, серебро, украшения и меха Истинных Людей, а ещё за мо-нэ-тх`ы, только вот я не знаю, что это такое. 

– Опять этот раб в душе Гарри знает больше, чем я, гордый, умеющий убивать магией, – подумал с сильной неприязнью Тх`ом. – Не знаю даже слова такого,  " на-х`эм-ни-кх`э". 

А вот непонятно только, с кем уходит моя любовь, кажется, с этим ещё почти молодым и красивым, как Истинный Человек, воином-волшебником… 

Надо проследить за ними, их пленники, женщины и легкораненые мужчины, идут сами. А вот настоящую драгоценность, аж два пальца раз коров, подгоняют другие сол-да-тх`э. Да, кажется, так их называют, воинов рим-ла-нх`ы… А, язык сломаешь, покуда выговоришь, тьфу, подумаешь. 

Но не буду спрашивать у Гарри, а то я и "как меня зовут", да "кто эти воины". Словно Тх`ом Мар-во-ло Ред-дыл дурачок, а хилый подросток с ещё висящей маленькой, по его же словам, писькой, Пот-тер самый умный. 

Внезапно в моём сердце взыграла страшная ненависть к другу, к моему Х`аррэ, ну, то есть, теперь, Гарри, бесполезной обузе Гарри Пот-тер-у.

Но ведь это странное имя не имеет никакого значения. 

Или имеет?..

Впрочем, сейчас важно не это. Нужно следовать за тем странным не-рим-ла-нх`ын-ни-нх`э, но не таким, как остальные, хотя и черноволос он, и черноглаз, но Тх`ом точно знает, что его любимый не простой на-х`эм-ни-к, а человек из их общего и с Гарри тоже будущего. 

– Я собираюсь последовать за, уверен, нашим общим знакомым. 

– Что ты несёшь, Тх`ом? Каким ещё общим знакомым в войске чужаков? Они же все, как х`васынскх`, ну, почти все. Кроме тех, с носами. 

– Ну вот и наш знакомый тоже "с носом". 

– Я знаю только одного носатого, причём с дурацкими повадками, злобного человека. Но он остался, не знаю, живым или нет, в нашем, том вре-мя. И ты, и я его знаем. Это про-х`э-с-со-р С-нэ-йп-пх`. Он был у тебя лазутчиком для наших, ну, сил добра, но ему приходилось для этого служить злу, то есть, тебе. 

Ой, прости, Тх`ом, не тебе, я не то хотел сказать, а тому чудовищу,  лорд-х`э Вол-де-мор-тх`э, которым ты в том мире стал, когда раскрошил свою душу на части. Я их все нашёл и убил, ну, с помощью взрослых и друзей, конечно. Сам бы я не справился, это уж точно. 

– Вот как, теперь я ещё и мировое зло, вот ещё одно открытие от Гарри Пот-тер-а, – съязвил в сердцах Тх`ом. 

– Я же извинился, а ты… ты стал другим здесь, в… этом вре-мя. Ты ж ведь и заботился обо мне, ну, защищал, как мог, тыкая волшебной палочкой в грудь обидчика, даже не зная, как и я, что палочка-то, нет не простая деревяшка, а волшебная. 

– Волшебная деревяшка? Да ты, Гарри, кажется, забываешь язык х`васынскх`. – Наверное, он, хоть такой убогий и бедный, теперь не подходит для твоих куриных мозгов. 

– Да ладно, Тх`ом, хватит нам ругаться, мы же друзья, правда?

– Д-да, друзья вроде как, но мне кажется, друзья не ведут себя так, как это делаешь ты, Гарри Пот-тер. Ведь мы постоянно в ссоре и обидах, ты смеешь оскорблять меня. 

– Я-а? Да это ты, Тх`ом, зае… Ладно, ты всё равно больший волшебник, чем я. Ты умеешь делать "Авада кедавра", значит, можешь убить не только кролика, но и человека, и не кинжалом, а волшебной палочкой. 

– Помни, Гарри Пот-тер, над нами висит Пророчество. Значит, один из нас должен убить другого. 

– Тх`о-ом, перестань, да плюнь ты на эту дурь старухи, хоть и с зубами.  Она же баба, значит, дура. А мы, несмотря ни на что, друзья, и нич… 

Тем временем пререкающиеся шёпотом уже давно бывшие по сути друзья пробирались по оврагу, а Тх`ом не выпускал из вида высокую фигуру неримлянина. Тот шёл, держа второго воина, молодого человека примерно тех же лет, что и Тх`ом, за руку, и это было необычно и… ужасно нелепо и неприятно. 

Тх`ом проследил, в какой шатёр направились оба воина и запомнил его расположение в лагере легионеров. Ведь оба!..

 

Вскоре из шатра появился тот, второй, молодой ещё мужчина в одной тунике и без поножей, с голыми ногами, а первый, высокий, может, и вправду некий про-х`э-с-со-р С-нэ-йп-пх`, как говорил Гарри, остался в шатре и больше не выходил до самой ночи, когда ле-гх`э-о-не-рх`э, видно, часовые, пошатываясь, встали на свои позиции. Один из таких пьяниц встал как раз над головами Тх`ома и Гарри, но вскоре сон сморил его, и он постелил на землю совсем короткий, куцый плащ, не то, что длинные, изукрашенные лисьими хвостами плащи их бывших хозяев. Пьяный бухнулся на плащ, опёрся спиной о дерево и захрапел. 

Тот, второй красавчик, носатый, похожий на Истинных Людей человек, давно вернулся в шатёр, и всё вскоре смолкло, но по лагерю шатались солдаты, а в шатрах слышались тревожащие сердце звуки борьбы и женские вскрики. 

– Когда же они угомонятся?!? Вот уж вар-вары, даже брон-зо-вых доспехах – в гневе подумал Тх`ом. 

Звуки в лагере постепенно стихали, однако солдаты продолжали, покачиваясь на нетвёрдых ногах, болтаться по лагерю. 

Тх`ом был обуян идеей прорваться в лагерь, подползти незаметно к шатру, за которым он вёл слежку, и подслушать, что творится внутри. Он подозревал, что его избранный спит с тем мужчиной немного помоложе, волшебником, и хотел в этом убедиться, а потом… убить этого воина, недостойного, в чём был уверен Реддл, такого чувства со стороны явно помолодевшего, странное дело, по сравнению с видением, любимого. 

Зачем? Он уже твёрдо зал. Чтобы силой овладеть любимым, войти в него против его желания, жестоко изнасиловать, как хотел проделать это над самим Тх`омом Вуэррэ, как делали победители с молодыми Истинными людьми, порвать в кровь зад, вкусить его плоти, искусать, испить крови… 

Он только не понимал, что на самом деле движет им жажда насилия и крови, присущая лорду Волдеморту и проснувшаяся вместе со множеством воспоминаний. Тх`ом сейчас помнил так много страшного, но он не ужасался, а, напротив, гордился деяниями Вол-де-мор-тх`э. Реддл походил на буйно помешанного, охваченного жаждой убивать, но не отдающего себе отчёта в своих стремлениях и желаниях. 

Будь он менее одержим идеей убийства, он бы трижды подумал, зачем убивать мужчину, который уже занял место в сердце того, в чей образ влюбился сам и понял бы, что кроме ненависти и отмщения со стороны потерявшего друга и любимого загадочного про-х`э-с-со-ра С-нэ-йп-пх`э, ничего бы не добился. 

Но ему нужна была сейчас не ответная любовь С-нэ-йп-пх`э, а его плоть и кровь. 

Тх`ом был одержим… 

 

– Я сейчас иду на их становище. Ты со мной, Гарри? – больше для проформы спросил Тх`ом. 

Он был уверен в отрицательном ответе Гарри, который и получил.

Тот лишь мотнул головой, сказав:

– Тх`ом, во имя нашей дружбы, скажи мне, что ты затеял?

– Дружбы больше нет, Гарри, не надо притворяться. 

– Как нет? Тх`ом, да что ты такое говоришь?!? Я твой друг… до первого убийства, если ты задумал в то-что-внутри-такое. А ведь ты ничего… такого не задумал? Ну скажи, прошу, благородный хозяин, не молчи. 

Гарри не заметил, как стал обращаться к хоть и злому, но другу, как к собственному хозяину, в знак признания его, Тх`ома, полного и безоговорочного превосходства над Гарри. 

– Я пошёл, Гарри, ничтожный, жалкий раб. Ты и освободившись, в душе остался всё тем же рабом. Да, я иду убивать. Но я свободный человек, сильный волшебник, и не мне отчитываться перед таким рабским ничтожеством, как ты. 

Гарри проглотил оскорбление просто потому, что половины не понял, да и сам не мог поднять волшебную палочку на своего, как он считал, всё ещё друга, хоть и внезапно сошедшего с ума по непонятным причинам. Ведь он, Гарри, видел все те же самые насилия и зверства над Истинными Людьми этого племени, но чужого же, не своего. Так отчего рассудка-то лишаться? 

Вообще-то он побаивался, как бы Тх`ом не начал убивать прямо с него самого. Теперь, обретя хоть и временную свободу, хотелось жить. Очень. 

Вот Тх`ом насытится чужой смертью и станет прежним, добрым Тох`ымом, и они убегут от лагеря римлян куда подальше и будут жить в лесу, в землянке. 

И их нескоро найдут. Ведь почти всех мужчин этих Истинных Людей увели новые хозяева, а, значит, и нескоро те, тяжко раненые, доберутся до них с Тх`омом. 

И не ссориться будут Гарри с Тх`омом, а вспоминать, вспоминать, вспоминать всё то, чего они лишились во время беспамятного, скотского рабства. А потом вдруг, вспомнив самое важное, унесутся сквозь вре-мя туда, в свой "мир"…   Их не догонят, за ними не успеют прийти, они убегут в лес как можно дальше от стойбища этих Истинных Людей. И не придётся Тх`ому убивать его, Гарри, и себя.

Тх`ом тихо вылез из укрытия и, не сказав больше ни слова, поднялся по склону оврага. Секунда…  И мелькнула зелёная вспышка, унося душу спящего часового в то, во что верят и х`васынскх`, и Гарри, в мир иной, к своим богам. 

Вот только Гарри знает, что есть загробный мир: Посмертие. И в это место попадают души лишь волшебников всякого рода, и дурных, и добрых. Значит, и у них с Тх`омом  и тем молодым ещё волшебником одно Посмертие. Но ведь есть ещё и Ад, и Чистилище, и Рай для тех же волшебников, которые верят какого-то Бога, а какого, Гарри запамятовал совсем. Но помнил, что и он верил в этого непонятного Бога, одного и трёх сразу. Так, может, Гарри не попадёт в Посмертие волшебников, а куда-нибудь в одно из этих трёх мест?

А, может быть, этой бессмысленной смерти Тх`ому хватит, чтобы снова стать добрым, заботливым другом, не говорящим таких ужасных слов, как тот, кто сидел рядом с ним на дне сухого оврага и оскорблял его, Гарри?

Но нет, он не возвращается, а ползёт, наверное, по земле к тому шатру, чтобы убить кого-то ещё.

 

Гарри выбрался из оврага и пополз по земле, хорошо утоптанной солдатскими ногами вслед за Тх`омом, чтобы не дать ему убить ещё одну невинную жертву. 

– Это убийство было необходимым Тх`ому, чтобы пробраться в лагерь, – думал Гарри. – Это не убийство, простая… Ну, не знаю, как и подумать, наверное, он сделал это для своей жизни. 

Значит, Тх`ом всё ещё друг мне, а вот от убийства из-за то-что-внутри я должен остановить его…  

– Stupefy!

Крик на неведомом языке, полный отчаяния и боли… 

Снова что-то непонятное, а потом ещё всего лишь одно слово, но со стоном… 

– Avada kedavra!

Опять неведомый язык, только теперь со злостью… 

– Avada ke… 

Крик, полный разочарования… 

Но какой же смутно знакомый голос!.. 

Из этих возгласов и звуков Гарри хорошо понял, хоть и не увидел из-за близорукости и темноты всей картины происшедшего, что Тх`ом убил ещё одного человека, к которому и стремился со всей внезапно вспыхнувшей ненавистью, и что там в шатре есть волшебник, который хотел убить Тх`ома, но промахнулся. 

Тх`ом больше не друг, и пора уже Гарри самому вмешаться в эту ночь убийств, чтобы она наконец-то закончилась. Он поднялся в полный рост и увидел, что Тх`ом, петляя, бежит прямо на него, да к тому же наставив палочку на лучшего друга, меньшого братишку, как тот, добрый Тох`ым называл тогда ещё Х`аррэ. А они же были ничтожными рабами, но Тох`ым всегда защищал друг, как мог. 

– Или я, или он, – пронеслось в голове. 

Гарри мгновенно поднял свою палочку и, вложив всю ненависть к убийцам вообще и к возродившемуся в теле Тх`ома Вол-де-мор-тх`э, этому зверю и убийце, каких свет, наверное, не видывал, звонко и уверенно прокричал:

– Авада кедавра!

Тело Тх`ома пронзила неожиданная судорога, раздался топот ног, но Гарри не спешил убегать. Ему было наплевать на себя сейчас. Всё внимание было приковано сейчас к тому, что творилось с Тх`омом., а творилось страшное.

Тх`ом погрузился в зелёное сияние, окутавшее всю его фигуру, и закричал, да с такой страшной болью в голосе, словно его раздирали на части крючьями, а потом в одно мгновение он загорелся зелёным пламенем, не исторгавшим жара. Гарри чувствовал это, ведь он стоял поблизости от корчащегося в необычайно болезненной и жуткой агонии Вол-де-мор-тх`э. Теперь это был не Тх`ом даже внешне. 

Сквозь языки зелёного огня можно было разглядеть высокое, неестественно худое существо мужского пола с длинными конечностями, бледное, почти белёсое, и непонятно было, то ли это настоящий цвет его полупрозрачной кожи, то ли так казалось от языков колдовского, холодного огня. 

Потом существо в муке распахнуло глаза, и были они красными и сверкающими, как драгоценные камни. 

У твари вместо носа было две длинных ноздри, а вытянутая, заострённая и безо лба, плоская морда напоминала голову змеи. 

В чудовище не было почти ничего человеческого. Разве что стоял он на двух конечностях, вот и всё. 

 

Перед Гарри внезапно распахнулось множество воспоминаний, прежде скрытых и таящихся в глубинах сознания. 

Вот Битва за Х`о-гх`э-ва-р-т-с, так назывался этот каменный, огромный дом, нет,  за-мо-кх`, теперь он вспомнил это слово. И это чудовище и было Вол-де-мор-тх`э, убийцей его родителей, отравившим всю жизнь Гарри, не дав ему ни детства, ни отрочества, ни юности спокойных. Ведь как только Гарри попал в Х`о-гх`э-ва-р-т-с, Вол-де-мор-тх` немедленно начал охоту на Избранного. 

Да многое ещё промелькнуло в памяти. 

Вот изуродованное тело мёртвого лучшего друга Р-х`онэ, не выдержавшего пыток Вол-де-мор-тх`э, но так и не сказавшего ему ничего о нём, Гарри. 

Вот Г х`э-р-ми-о-нэ без правой руки по локоть. Бедняжке отпилили её черномагическим заклинанием Деревянной Пилы. Вот он, сошедшая с ума от боли, в каком-то маленьком х`нарых` с мягкими, серыми стенами и, удивительное дело, мягкой же землёй. 

Вот неразлучные, навсегда потерянные друзья, Д-гх`ин-нэ и Фэх`-ре-дх`э, которых убили в той Битве. Они и в смерти оказались рядышком, держась за руки, а тела их изуродованы предсмертными пытками. 

Вот погибшая тогда же добрая Мол-лэ в схватке со страшным врагом Бэл-латх`-ри-к-с. Вот она лежит на расстоянии вытянутой руки от мис-сис Уи-сх`-ли, Мол-лэ, заменившей, ему, Гарри, мать, но красивая, ненавистная, пугающая Бэл-латх`-ри-к-с уже, к счастью, мертва. 

Повсюду множество трупов незнакомых соратников и непримиримых врагов, лежащие вперемешку… 

Вот про-х`э-с-со-р С-нэ-йп-пх` сдерживает атаку Вол-де-мор-тх`э, направленную на его, Гарри, разум. Вот уж страшное, непонятное, сильное, болезненное  давление и вторжение, а потом С-нэ-йп-пх` падает и бьётся от "Круцио" самого Вол-де-мор-тх`э… 

Вот добрый, чудаковатый про-х`э-с-со-р Лх`у-п-нэ убивает Фэх`эн-ри-рэ Гх`рэй-бек х`э… 

 

… И вот сошёлся Гарри с самим Вол-де-мор-тх`э, а тот, убоявшись, создал защитный непроницаемый ни для врагов, ни для сподвижников, шатёр, как  маленький, округлый х`нарых`, а когда он рассеялся, они стояли по грудь в зарослях высоченной травы и продолжали выкрикивать проклятия и заклинания, но… волшебство их исчезло. 

И вдруг из ближайших кустов выскочили резвые вар-вары, черноволосые, черноглазые, чумазые, с копьями, что казалось тогда особенно смешным. 

Именно эти дикари повязали и красивого юношу с карими глазами, и десятилетнего зеленоглазого мальчишку… 

 

– Свершилось! Гарри Поттер исполнил Пророчество безумной Трелони! 

Голос раздался откуда-то из-за уже обгорающего заживо монстра, корчащегося в магическом пламени. 

И Гарри почти понял имена! Кто-то говорил на когда-то знакомом, наверное, родном языке Гарри!

– Ad amor forcia per mort!*

Профессор Снейп, стоящий в одной только похожей на штаны Истинных Людей одежде, скрывающей ноги, выкрикнул торжественно, извлекая силой любви последние капли жизни из чудовищного создания, кроша то, что заменило душу этому исчадию Ада, ненависть ко всем, кто жив, и чья душа цела и невредима. 

Об этом и говорил Гарри великий светлый маг Альбус Дамблдор, вот только не знал Гарри ни заклинания такого, ни самой любви. 

И вспыхнуло нечеловеческое тело огнём ярким, жарким таким, что опалило Гарри одну прядь длинных, непослушных волос. 

В тот же миг он почувствовал напряжение во всём теле, словно каждая мельчайшая частичка расставалась со своей сущностью прирождённой, изначальной, связывающей его с монстром. Всё тело его объяла кромешная тьма, он на миг исчез из поля зрения Северуса, а потом… всё кончилось. Гарри вновь появился, живой, но корчащийся от боли, пронизывающей всё его тело насквозь. 

Он стал вытягиваться, увеличиваться. Он не понимал, что с ним уже произошло и творится сейчас, но это было… Это было безумно больно, и он закричал, хотя в этот миг ему зажали рот, и бархатистый, знакомый голос шепнул Гарри в ухо на языке Истинных Людей:

– Молчать. Рот на замок. За мной и быстро, сейчас здесь будет пол-кочёвки. 

Гарри понял, что должен стерпеть всё нарастающую боль молча, иначе его обратят в раба, и следовать за этим человеком, по странности кого-то напоминавшего ему взглядом чёрных, завораживающих глаз. 

Этот человек со странными глазами схватил Гарри за внезапно удлинившуюся руку и решительно повлёк за собой.

 

… Перед Северусом на корточках в их с Квотриусом шатре сидел примерно девятнадцатилетний, истощённый, чумазый, всклокоченный и абсолютно голый Гарри Поттер, победитель Волдеморта, понимающий только язык х`васынскх`и не разумеющий ничего из того, что с ним произошло… 

 

… Альбус снова заглянул в "Историю Хогвартса", да хорошо ещё, что он при этом сидел в покойном кресле Северуса, в его гостиной за полками с папоротниками всех видов, разновидностей и сортов. 

"Лета тово же концы сентября месяцы совершихом ся велицее Пророчество и друзи ненавистию преисполнише ся во вразев оборотя се и убише молодший кудеснице сотаршаго што Волдемортом называше сам собе присвоимше без заслуг коих то титло лорд коим не рождаше ся и в той же час злой смерти Волдеморта возвернуше собе молодший кудеснице лета свои конечную же погибель прияхом тот коего бояшеся звати по имени ево от руки кудеснице третьяго понеже по его явлению рабе теи быхом други и некудеснице ставше свободны но вразе и волхвы ибо силою любови велицей кою имал тоий кудеснице изыде дух из хранилища вернаго и живаго молодшего коий рабом грязныим быхом тако дух и умь тово кое тщил ся звати ся лорд Волдеморт и развехом ся оне по ветру што во истину и следа никоего от чудовища змея обликом похождашего ся не стало во земле ни в коем времени…" 

Дальше было опять про саксов с их злополучными замками на болоте близ современного Хогвартса. 

– Ах же ж вы, ребятушки мои! Справились, зничицца, с ентим Томом, Лордом, тоже мне, понимашь! – закивал умилённо господин Директор. 

– Но вот непонятно из летописи, нету препинания знаков же ж, неужели именно из-за появления Севочки, моего мальчика, в том же, поцелуй его Дементор, времени, и стали Гарри с Лордушкой врагами? Ведь, как написано: "рабе теи быхом други", да и магию потеряли и лишь, видимо, обретя её вновь, сбежали и поссорились, да до смертоубивства. 

И ещё это "ибо"…  наверное, начало следующегно предложения про… про любовь Севочки, моего мальчика, да великую любовь-то ж!

Воспользовался он заклинанием Любви, Побеждающей Смерть, единственным, которым можно было "развехом" дух и разум уже почти мёртвого Тома, а ведь говорил я Северусу, мальчику моему о заклинании ентом, просто к слову пришлось за остальными разговорчиками, как всегда, за жизнь тяжёлую. 

И Гарри тоже я говорил, даже учил его ентому заклинаньицу-то нехитрому, думалось мне, что есть у него любовь-то в душе, хоть и невинная, но сильная. Ан нет, не вспомнил он уроки старика седого, всё позабыл, кроме Авадушки.

И из раба некоего достали последний хоркру… Да енто же из Гарри! Вот уж полагали многие, да и я, грешный, в их числе, что Герой наш последний хоркрукс живой опосля змеюшки Лорда-то. А ведь и правы оказались енти многие, ну, и я тоже. Хоть и не знал, как без смертоубийства избавиться от той части души Волдеморта, что в Гарольде-то была запрятана. А мой драгоценный мальчик Северус-от каким мощным оказался…  Заклинанием Любви и хоркрукс уничтожил, а после тело Лордушки развеял на все четыре. И откуда же столько силы магической у него?

Но ведь как же енто сошлись вместе все трое в одночасье? А, вот, в начале-то что написано было: "Во первое же племя пришед же два волхва ко легионерам тем воеваше землю их гвасинг и бе сказания перваго о словно бы житии во свободе и времени инаком и смутно слышати речь тую бо рабе быхом долгия четыре лета бе заморен же кудесник сей непосильным трудом…"

Значицца, уже после смерти Лордушки рассказывал Гарри Севочке, мальчику моему, о своей рабской доле. 

Как же ж всё это с ентими летописями понапутано, одна впереди другой спешит. Ну ладнось, хорошо хоть вообще новые записи появляются, а то бы я же уже с ума посходил бы от неведения. 

А что же это ты мальчик мой, Северус, любовь-то себе столь великую добыл в такой древности? Зачем?!?

Ведь всё равно расставаться вам теперь уж скоро. 

Что же станется с сердцем твоим, мальчик мой милый?.. 

Только в минуты сильнейшего потрясения Дамблдор сбрасывал всегдашнюю маску напускной весёлости и переставал говорить нарочито неправильно, смешно коверкая слова… 

 

___________________________________

 

* Силой любви ко смерти (лат.)

 

 

 

Конец первой части. 

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":

The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973

Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.

 Глава 26.

 

 

 

Министр магии назначил личную встречу первому, самому "вкусному" и очаровательному снаружи члену Попечительского Совета, внутреннее же скользкому и продажному, лорду Малфою, на которую тот явился минута в минуту, даже для щегольства не припоздав. А ходили слухи, что лорд Малфой всегда опаздывает минут на десять, чтобы уважали больше. 

Встреча проходила успешно, была оговорена некоторая, разумеется, значительная сумма наличными, из рук в руки, за сотрудничество, а также дополнительно, за "неоценимую помощь и склонение ещё двоих господ Попечителей к смещению с поста нынешнего Директора школы волшебства и магии "Хогвартс" Альбуса Дамблдора", как выразился министр. Этих двоих лорд Малфой великодушно взял на "поруки", заверяя господина министра, что всё пройдёт более, чем гладко, и без излишних усилий. Они хоть сейчас готовы. Но нужно же хотя бы самое небольшое,  о, совсем небольшое денежное вознаграждение обоим! 

Однако к концу беседы, ведущейся медленно и осторожно, с вниманием и концентрацией, как шахматная игра, по задуманным и разученным ранее заготовкам с небольшим добавлением необходимой свободной импровизации в строго ограниченных обеими сторонами пределах, Скримджер пустил хорька в курятник. 

– Не будете ли Вы столь любезны, лорд Люциус (договаривающиеся стороны уже перешли на имена), пользуясь своими связями в высшем обществе чистокровных магических семейств Британии, к которому я, увы, не имею доступа, разузнать местопребывание находящегося в ро… О, прошу прощения, оговорился случайно, так вот, я имел в виду местопребывание уважаемого сиятельного графа Северуса Снейпа. 

– Так, говорите, он в ро… Оу, простите, я имел в виду, что сия персона зачем-то понадобилась пред Ваши светлые очи, господин министр? – откровенно глумился Люциус. 

Вы знаете, у меня что-то совсем отпала охота расспрашивать о нём моих действительно многочисленных, как Вы, господин министр, верно заметили, знакомых, да и просто родственников. 

Вы ведь осведомлены, наверное, по крайней мере, осмелюсь предположить, что ситуация такова, о родстве семейства лордов Малфоев в той или иной степени практически со всеми… открытыми чистокровными магическими фамилиями. 

За столько-то веков… Сами понимаете. 

– Простите, сэр, но это была чистой воды оговорка, поверьте, и… я не знаю, что означает "открытые" фамилии. Значит, есть и закрытые?

– Насчёт оговорки, да ещё и такой редкой её разновидности, как "оговорки чистой воды" я, право, теперь не знаю, что и подумать. Но вода никогда не бывает случайностью, ведь в природе ли, в организме, но всегда у неё есть источник, так что, я всё же не стану наводить справок о крёстном, как Вы, наверное, знаете, моего сына и наследника Драко, всё, ах, никак не могущего произвести на свет очередного будущего лорда Малфоя. Видно, сын не торопится сделать меня счастливым, в меру добрым и уж точно очень придирчивым, требовательным, но справедливым дедушкой… 

А, да что я всё о себе, да о себе. 

Что же касается закрытых семейств, то да, они существуют в магической Британии. У них принято не заводить браков с британскими волшебницами, но только с иностранками. Поэтому для британских магов эти фамилии, да что далеко ходить, те же графы Снейп, уже три века, нет, вот уже четвёртый пошёл, как закрытая фамилия. Так вот, для британского бомонда это закрытые семьи. 

Но что-то я совсем заговорился, а у Вас же, господин министр, наверняка, неотложные дела государственной важности, а я болтаю, как на рауте. 

Позвольте попрощаться. 

– А как же закрытая семья графов Снейп? Вы ничего не расскажете мне о ней? – будто наивчинка какая, спросил министр. 

– Могу сказать лишь одно: от каких бы родителей, а Вы сами понимаете, что речь идёт о матерях-иностранках, и никогда, об отце, ни происходил наследник графского титула, а сейчас это мой драгоценный и возлюбленный паче чаяния кум сэр Северус Ориус Снейп, он по традиции, уходящей вглубь веков, считается наследником римских патрициев, не меньше. Ну и, конечно, англичанином, причём чистокровным, заметьте. 

Вот последняя традиция взялась, разумеется, тоже из глуби веков, но как соединяются в одном лице англичанин, потомок разношёрстных по национальности браков и римский патриций? Это вопрос не ко мне, а к самому сиятельному графу. От всей души желаю Вам, чтобы этот вопрос Вы так и не выяснили бы как можно дольше. О, пускай и для Вас, уважаемый господин министр, что-то, да останется тайной.

Так прощайте же! Вас ждут великие дела! 

Уходя, Люциус прибавил:

– Да, господин министр, от всей души желаю Вам подольше придерживаться мнения, что то, сказанное Вами о ро… является действительно оговоркой, причём упомянутой Вами воды, кажется, ключевой или родниковой, не припомню. 

Иначе, – понизил голос лорд Малфой, – всё британское высшее общество окажется на стороне, кого бы Вы подумали? Да-да, Ордена Феникса. 

И, пожалуй, я оставлю в памяти нашу сделку без последнего моего обязательства, иначе, увы и даже больше, но я вынужден буду забыть о своём голосе contra. 

Он вышел и мягко притворил за собою дверь, оставив министра магии Руфуса Дж. Скримджера не только в растерянности, но и в огромной злобе нечеловеческой потому, что "последнее обязательство", отвергнутое лордом Малфоем без согласия на то министра, так и не успевшего проронить ни слова, а значит, проглотившего оскорбление, означало "поруку" за тех самых двух членов Попечительского совета, о которых был разговор у договаривающихся сторон. 

Да, он, Руфус, допустил оплошность в разговоре, всего лишь оговорку, но зато какую отменную! Дурак, а этот грё… 

Мордреду в зад! Педик проклятый, мол, "возлюбленный паче чаяния"! А теперь вот сиди тут и думай, кто кого возлюбил, а главное, чем это вся любовь-морковь и помидоры в придачу закончилась, и вообще, а был ли мальчик?.. Не блефует ли лорд Малфой, угрожая переходом света на сторону подпольной организации, о которой этому самому долбаному свету ничегошеньки не известно? Если не знает министр магии магической Британии с его спецслужбами, то куда уж до него какому-то сраному бомонду, этим переженившимся и перекумившимися выскочкам магического сообщества Британских островов?..

 

… Северус приказал своему новому рабу, легко раненому в руку бритту, сделать глоток Веритасерума из фляги, но тот перепугался появления профессора, так отличающегося от остальных нападавших солдат своей внешностью, длинными волосами, выбивающимися из-под подшлемника и падающих на плечи, ведь тяжёлый шлем был уже снят, да и одеждой, именно штанами. 

– Не выпью яда из рук собрата, – пробормотал пленный. 

Он, видимо, принял Северуса за бритта-иноплеменника, из каких-нибудь дальних, неведомых земель, но, тем не менее, Снейп показался ему неромеем из-за брюк. 

– Квотриус, отдай палочку на время, де не отходи в сторону, но учись, – сказал Снейп, отогнав прочих солдат от отдельно сидевшего на корточках, как положено рабу у х`васынскх` перед свободным человеком, пленника. 

– Ныне покажу тебе я, как заклинание Подвластия действует, ты же изволь смотреть в оба и запомнить слово со движением вкупе. 

Но Северусу помешали внезапно подошедшие легионеры, ведущие, схватив за длинные, пышные волосы, трёх воющих женщин, но не ободранных или обнажённых, без следов от доспехов на немытых открытых частях тел, как у остальных рабынь и тех мёртвых "самок гвасинг", как называли солдаты женщин племени, в мешковидных платьях с вышивкой на груди и по очень широкому вороту, из которого то и дело вываливались налитые молоком, чистые, белые, красивые, не тронутые лапищами солдат груди. Следом за женщинами шли сами несколько обращённых в рабов х`васынскх`, раненых кто в руку, кто в ногу, кто в грудь "самцов", несущие в солдатских плащах множество воинских трофеев. 

Вся эта процессия подошла к Северусу, мужчины х`васынскх` тут же опустились на корточки, разложив плащи по земле. Северус увидел  в них кучи мехов, грубых серебряных изделий и украшений с самоцветами и речным, мелким жемчугом. 

Женщин подвели вплотную ко Снейпу и рывком за волосы подняли их головы так, чтобы наследник полководца смог разглядеть их лица. Судя по их нетронутости и множеству не сорванных украшений на височных повязках, в ушах, на шеях и руках, а также по относительной чистоте их лиц, Северус сделал вывод, что это жёны погибшего от его руки вождя. Он понял, что принесли и привели его трофеи, которые он должен разделить между пятью первыми "хоробрами", ворвавшимися в укрытие женщин и детей, дом-шатёр х`васынскх`. 

Да, действительно, воинов, приведших рабов и женщин, было пятеро. Все они, к сожалению Снейпа, были всадниками и, судя по виду, чистокровными ромеями, а значит, наградить нужно было прямо сейчас, отложив долгожданный допрос пленника на потом. Таков древний воинский закон ромеев. Награждать обещанными трофеями безотлагательно и справедливо, строго поровну, дабы не обделить ни одного всадника. 

Одна из женщин была настоящей красавицей: белоликая, с большими чёрными, заплаканными глазами, смотрящими сейчас с нескрываемым ужасом, как и её товарки, на благородного хозяина. "Как-то он распорядится нашими судьбами?" , – читалось в глазах полненькой, полногрудой, на вид не беременной рабыни-красавицы. 

– Привели вы трёх женщин токмо, и никак не разделить мне их меж вами пятерыми так, дабы оставшимся двоим не было бы досадно, – медленно и с достоинством произнёс Северус. – Посему женщин забираю я себе, но во славу Минервы Многомудрой одарю я ими того, кто более всех нас достоин получить их. Се есть мой высокорожденный отец и полководец наш с вами Снепиус Малефиций Тогениус. 

Рабам сейчас прикажу я разделить трофеи остальные на равные по ценности части, ибо виднее им, ничтожным, что дороже всего ценилось племенем их, сребро иль камни. После чего можете вы приказать солдатам отнести трофеи полученные в  боевые квадриги ваши. 

Возражения есть? Нет? Хорошо. 

Ну и во славу Марса-Воителя дарую каждому из вас по рабу сему, ибо вижу, вам достанется по одному, шестого же забираю я и также дарую отцу моему, высокорожденному патрицию,дабы не было вражды между вами. 

Довольны ли вы, о, всадники благородные?

Всадники выразили полное удовлетворение решением наследника полководца и начали славословить его, проча Снепиусу Северусу славу отца, если он пойдёт по его стопам и выберет воинское искусство. Но в душе каждый из пятерых, надеявшийся на женщину, был глубоко раздосадован, не получив её. Хоть и полно было у них "самок" гвасинг, полонённых ими после разгрома дома-шатра варваров, уже в стойбище, но каждому хотелось одну из этих, чистеньких и на вид симпатичных.

Но ромеям благородным, тем паче всадникам потомственным не след выказывать эмоций из-за женщин ничтожных, варварских. Поэтому всадники вслух продолжали поражаться умению воинскому необычайному Северуса Малефиция, сражавшегося без чудес чародейских даже столь велико замечательно и безрассудно смело, даже без щита, да решению отказаться в пользу высокорожденного отца от "излишков" трофеев. Ведь женщин не тронули специально для него, дабы  насладился он самыми большими красавицами племени, к тому же одна из них была совсем юна, едва лишь лет четырнадцати. 

– Вы, рабы, разделите принесённое на равные по ценности доли. Я проверю потом, как вы управились, и горе вам, если худо. 

Снейп обратился к бывшим воинам, а теперь рабам. на языке х`васынскх`, который он знал достаточно для простых фраз.

Эти теперешние рабы сражались до конца, но так умело, что ни одна из их многочисленных ран не была серьёзной, несмотря на значительное численное преимущество нападавших, хотя бывшие воины были в самом расцвете сил по меркам х`васынскх`, лет шестнадцати-восемнадцати. 

Для рабов-бриттов это возраст расцвета полного, когда они сильны телом и могут совершать тяжёлую работу, например, быть кухонными рабами или молоть зерно в огромных мельничных жерновах, в ворот которых обычно и впрягали такую вот сильную говорящую скотину, жалея скот молчащий, ведь он был дороже людей… 

 

– … Но я думаю лишь о том, как бы задобрить Папеньку красивыми женщинами и сильным рабом. Этими подарками лично от любящего "сына" обожаемому "родителю", иначе Малефиций никогда не забудет той сцены в лесу. 

Э-эх, если бы Папенька не ударил меня, наследного графа Снейп, чистокровного волшебника, по лицу, я не учинил бы над ним такого. Уж как-нибудь сдержался бы и не наложил на него Непростительное... Хотя изначально я вообще собирался круциатнуть его. Так что, он ещё легко отделался. 

Подвожу к Малефицию рабынь и молодого, сильного раба. 

А то вот теперь приходится всячески его задабривать подарками и подношениями, как какому-то… неугодному всаднику или, хуже того, солдату, ведь я не всадник. 

Но, видимо, моё умение фехтовать, полученное от наставника Альворуса, хоть и пожилого, но весьма ловкого мага, пришлось сейчас, в походе, весьма кстати. Хотя, идя сегодня на х`васынскх`, я не был уверен в том, что не получу ни царапины. Но они все, и легионеры, и дикари, такие странно медлительные, что я успеваю за мгновение найти слабое место в обороне воина и проткнуть его, как учил наставник, прямиком в сердце, избавляя от предсмертных мук…

 

… Малефиций с еле скрываемой похотью осматривал приведённых женщин, видимо, решая, с какой начать. 

– Ничего, ибо тоже не насильник я, ну, бабы, как заведено, поорут и посопротивляются немного, да ласками умелыми, не грубостью отнюдь любую же  уломать можно, дабы добровольно и с желанием даже отдалась. Что я, бритток не знаю сих? Зато какие бабоньки сии нетронутые, да приятные личиками и фигуркой, вон, полненькие все, кроме этой малолетки. Наверное, ещё не успела жирку наесть. Трогать её покуда не стану, вот вернёмся домой, уж я её подкормлю побольше. А большеглазенькая сия так и совращает меня взглядом, хоть и испуганным, но бесстыжим. Верно, умела она в любови. 

Малефиций раздумывал недолго, уже готовясь завалить так понравившуюся ему "большеглазенькую" в ближайших кустах. 

Но вмешался превеликий воин, а значит, всё-таки заслуживающий уважения, его сын и наследник Северус, которому за красивые женские глаза Папенька уже полностью простил инцидент в лесу. 

– Ну, вспылил наследник, так ведь среди варваров рос он же и воспитания надлежащего не получил, а сам, небось, вождём у дикарей был, вот и привык, дабы пред ним все ползали, забыв, что отец я сыну своему, а не хрен от маленькой собачки.

Северус, взглянув Малефицию прямо в глаза, заявил, что хорошо бы отцу отправиться с женщинами, хоть всеми тремя сразу, к себе в шатёр, чтобы не при солдатах своих совершать любовные подвиги в кустах., И как только догадался-то чародей развратный?

Малефиций взял, да и послушался сына и, забрав с собой всех троих, хоть он не знал, что такое групповой секс, удалился к себе. За ним рабы и солдаты несли десятую часть всего награбленного добра: мехов, серебра, грубых изделий с камнями и россыпь жемчужных ожерелий, как причитающуюся военачальнику долю трофеев. Вели и захваченных самим Папенькой рабов и рабынь, обыкновенных, уже потрашенных солдатнёй. Но да все сгодятся, чтобы поваляться с ними на ложе в Сибелиуме и, если солдаты не опередили, зачать им детей, да станут они будущими рабами законнорожденного сына и наследника.

 

Северус же вернулся к брату и пленнику. 

– Итак, заклинание Подвластия, разумеется так и звучит. 

Imperio! 

Снейп направил палочку на раненого и взмахнул ею просто, без изысков. 

– Подчиняет заклинание сие волю того, на кого направлено, в пользу заклинающего. Под Imperio можно заставить маггла иль мага даже, коий не способен сопротивляться заклинанию таковому, сделать то, от чего отказывается он, не применяя насилия физического. Но знай, что чародеи некоторые умеют воспротивиться заклинанию Подвластия, пересиливая волю волшебника, наславшего оное волей собственной.

Видишь, даже рукой варвара не касаюсь я, а сей же миг он выпьет глоток Веритасерума, хотя и не хочет делать сего. Мог бы я наслать на него одно из множества заклинаний иных, но они все из той области магии, кою знать тебе не должно.

– Выпей глоток, – сказал Северус на родном для дикаря языке. 

Тот послушно, с расфокусированными, рыбьими глазами, глотнул, на взгляд Снейпа, слишком много. 

– Finite incantatem!

– Почему так рано завершил ты волшебство? – недоумевающе спросил Квотриус. 

– Нужно было мне токмо велеть пленнику зелье проглотить, а на вопросы будет отвечать он… да вот уже сейчас и будет. Три минуты прошли. 

Вот только будет болтлив он превелико, ибо много выпил. 

– Говори, знаешь ли ты, где кочует Х`ынгу со своим племенем? – заговорил Северус на языке дикаря. 

– Х`ынгу злодей нечестивый, он нападал на наш народ и побеждал много раз, больше двух раз по пять пальцев. Он не берёт пленников в рабы, а только убивает. 

– Я спрашиваю, где он кочует?!? Отвечай!

– К восходу солнца и на юг от полудня. Там его кочёвки. 

Ему вечно не хватает рабов. 

– Что ты слышал о рабах Х`ынгу? Может, что-то странное?

– Его рабов совсем мало, не то, что у нас… было, и те вооружены деревянными палочками. 

– Все вооружены? Что ты несёшь?

– Не знаю, я только слышал о рабах с деревянными палочками и с иными глазами. 

– Что такое "с иными глазами"? 

– Не… Не знаю, не видел. Никто никогда, кроме Вудрэ и Ранкух`у, не видел ни Х`ынгу, ни его жалких рабов. Но Вудрэ и Ранкух`у не вернулись к своим очагам больше четырёх пальцев раз лет уж как. А раньше они ходили, как лазутчики, в кочёвку Х`ынгу и возвращались с его скотом. Один раз даже привели двух коров. То был великий праздник у нашего племени. Великий вождь Кагх`ану даже велел заколоть… 

– Замолчи, раб. Мне это не интересно. Говори ещё о рабах Х`ынгу. Один из них с глазами цвета травы?

– Вудрэ видел раба по кличке Котёнок. Да, у него такие глаза, хозяин. Прости ничтожного раба. Он ещё не успел привыкнуть подчиняться, но он быстро научится. 

– Всё, умолкни, раб… 

 

… Северус и Квотриус шли в свой лагерь налегке, вещественные трофеи Квотриуса, а он успел не только за коровами сбегать, тащили легионеры, двое из которых подгоняли коров, а пленные: пятеро мужчин со связанными за спиной руками и две, по обычаям, не связанных женщины, одна из которых была ещё слегка брюхата, шли сами. 

Северус от рёва угоняемого скота, не стихающих горестных воплей женщин, крика детей и стона раненых погрузился в волны своей памяти, чтобы не случилось с ним от омерзения того же, что и после бойни на земле, ещё относительно недавно принадлежащей ни в чём не повинному племени. Теперь оставшиеся старики, сильно брюхатые женщины, которых не взяли потому, что они могут разродиться в походе, тяжелораненые мужчины и несколько убогих детей-калек были обложены значительной данью. Такой же, которую платили со времён своего разорения и покорения уэскх`ке. 

– Вот только однажды в моём времени мне пришлось сражаться на рапирах. Подлец лорд Уоррик Мабингтус отказался от магической дуэли, зная, что я убил на такого рода поединках восьмерых, разумеется, по заказу Ордена и лично старины Альбуса. 

Те фигуры из Среднего Круга во время Войны чуть было не лишили чести пойманную глупышку Тонкс, за каким-то хреном пошедшую в разведку. Если бы не я со своим изобретением, ядом-плацебо, они довершили бы начатое, а так, Тонкс просто впала в летаргический сон. 

Из которого её потом, правда, неудачно, выводила мадам Помфри, чуть было не отправив бедняжку в Большое Путешествие, но, слава Мерлину, специалисты из святого Мунго подошли к проблеме более комплексно, и Тонкс была выведена из сна, способного, что уж тут говорить, стать для неё последним и вечным. Немного перестарался я со снотворным эффектом "яда", всё же спасшим её от группового изнасилования и применения жесточайших пыток, на которые те парни были мастаками.

Я же хотел только не засветиться сам и спасти её от насилия.

Да она так и осталась дурой, эта взбалмошная полукровная особа!

Крики, вопли и стоны продолжались, и Снейп снова нырнул в воспоминание:

–А лорд Уоррик решил, что раз я так владею волшебной палочкой, значит, не настолько хорош в обычной дуэли, но я пропорол ему живот в двух местах и правый бок, и лишь когда он попросил избавить его от мучений, заколол в сердце. 

Все наблюдавшие так весело смеялись, будто я скакал перед ними, как клоун-маггл, а не как опытный фехтовальщик в поединке с другим, не менее, а может, и более умелым, чем я. Я вообще тогда впервые поднял руку с рапирой, настоящей, не тренировочной, а смертельно опасным оружием, против человека и волшебника, посмевшего оскорбить память моей матери высказыванием, будто бы он был одним из её любовников. Идиот, да он же был тогда сосунком! 

Да если и правда был, зачем же верещать об этом среди других таких же бывших? Ведь её так давно нет в живых, а память о её красоте и страстности всё ещё просыпается иногда в сердцах её прежних возлюбленных. О, она была поистине роковой женщиной. Сколько магических дуэлей с летальным исходом из-за неё проводилось. А дома она, как я помню, всегда была беззаботной пташкей, более жизни любящей супруга.

И как только отец выносил это? Но да, ведь жена родом из знатнейшей, значит, развратнейшей семьи французских магов чистых кровей. А всем известно, что в таких семьях невинности дочь лишает её отец, а матери растлевают сыновей! И ведь всё равно, хоть и знал, но женился именно на француженке, а не на более воспитанной и менее развращённой, к примеру, итальянке…

 

… – Северу-ус! Мы уже давно пришли, ты же всё глаз на меня не поднимаешь! Скажи, в чём вина моя на сей раз?

– Ах, Квотриус, звезда моя нездешняя, я… просто задумался о я… разном. 

– К примеру, о жизни твоей… там?

– Д-да, а как ты?..

– По глазам твоим. Ибо столь велико печальны они, словно на тебе суть несчастья и горести все жителей Ойкумены. 

– Да, угадал ты, возлюбленный мой, ибо впрямь зело страдаю я сейчас и за наши души, убийствами осквернённые, и за ещё недавно свободных, никому не мешавших,варваров кочевых, устроившихся на стоянку зимнюю. 

Но, постой-ка, за всем сим забыл я вещь едину, важную превелико, сиречь рассказать тебе, что говорил пленный, то есть, раб теперь. Как же неприятно мне заполучить рабов новых! И представить ты себе не можешь, звезда моя путеводная. 

Надо будет тебе, непременно тебе, пойти к отцу и сказать, дабы легионы двигались на юго-восток. Скоро отыщем мы тех, кого жажду я найти. 

– И тогда ты сразу же покинешь меня… с ними?

– Нет, они же грязные, взлохмаченные, вшивые рабы у племени того, значит, тех магов, бывших, правда, надо будет привести в обличие человеческое, сие же займёт, по крайней мере, ещё… 

О, Мерлин! Скажи мне, Квотриус, что сделали с многочисленными рабами племени сего?!

– Убили их, ибо слабые они премного… Из них не получилось бы рабов хороших, все они были под тридцать лет от роду, а для раба бриттского сие возраст огромный. У них же, варваров сих, вообще мало кто доживает до тридцати. А этим… ничтожествам было лет по двадцать пять, если не больше. 

– Квотриус, а скажи-ка ты отцу нашему, высокорожденному патрицию и полководцу, дабы отдал он приказ солдатам и всадникам не убивать более рабов… покуда не осмотрю я каждого из них, – сказал Северус, сделав вынужденную паузу… 

 

– … Я с отвращением подумал, что теперь на моей совести будут ещё и жизни этих несчастных, не… тех, даже, если честно сказать, не… того, кого я так хочу поскорее разыскать и вызволить из рабства. 

Что же касалось второго раба с деревянной палочкой, "вельми лепого", то это может быть только один волшебник в мире, Лорд Волдеморт. 

Теперь снова Том Марволо Реддл. 

Судя по возрасту и красивой внешности, ещё не тот красноглазый урод, любимым занятием которого, наряду с пытками детей Круциатусами и ядами… 

О, яды… Поцелуй меня Дементор! Да хоть зацелуй! Ведь говоря, что "Ты был нужен Ордену таким, убийцей и шпионом. Это всего лишь твоя роль", убийства останутся на моей совести, убивали-то моими ядами!

Любил также этот монстр принуждать меня, графа Снейп, изготовителя ядов для потех "Его Темнейшества", эти яды в детские ротики вливать. Но ни разу я саморучно не сделал такого, положившись на свою удачу и незаменимость как для Ордена, так и для Лорда, ведь далеко не всегда доходили у того руки, вернее, после второго пришествия, когда он стал нечеловечески жесток, длиннопалые верхние конечности, до любимого ядоварения, а веселиться хотелось с каждым месяцем всё чаще. "Веселиться", вернее сказать, потому, что это вовсе не смешно на деле, стоять и смотреть, как умирает одна замученная жертва за другой, за ней ещё многие и многие. Зачастую устраивались даже "развлечения" с несколькими пытаемыми, тогда и яд доставался только одному-"счастливчику", умиравшему за две-три минуты, а остальные умирали сами, долгою, мучительною смертью в подвалах "славного, богатого, гостеприимного" Малфой-мэнора. Именно там обыкновенно устраивались массовые пытки. Подвалы-то большие, клеток в них полно, да и не запирали замученных в клетках этих. Они как валились мешком на каменный пол, так больше и не вставали, только корчились в агонии. 

Вот и получал я за не влитые яды Crucio за Crucio. Было больно, но это была боль заслуженная, боль расплаты за сваренные яды и загубленные в муках жизни. 

Что теперь прикажете делать с наверняка отупевшим от постоянной работы Томом Реддлом, магом-загадкой?..*

 

… Внезапный поцелуй застал Северуса врасплох. 

– Квотриус, ты? – спросил он довольно глупо. 

– А кому же ещё быть, как не мне, возлюбленный брат мой Северус? Иль успел ты завести себе ещё мужчину? – игриво ответил тот. – Может, предпочтёшь меня одному из рабов своих? Солдаты, против обычая, мало насиловали молодых мужчин сегодня, так свежи рабы твои и много младше, нежели я.

Квотриус откровенно насмехался, но любя, над высокорожденным братом. Уж он-то точно знал, что Северусу рабы противны самим существованием понятия рабства.

– Квотриус, да разве время сейчас? Только послушай ты, что творится вокруг… – и Северус осёкся. 

В лагере стояла практически полная тишина, изредка прерываемая то тут, то там плачами женщин, в очередной раз насилуемых солдатами, своими новоиспечёнными Господами, но вокруг была ночь. Спали только те, кто был не слишком охоч до женщин потому, как успели совершить свои воистину множественные подвиги разыгравшейся похоти сразу после сражения, а потому не набрали достаточно пленных баб. В пылу после битвы почти всем изнасилованным перерезали глотки. 

Но и этих коротких, жалобных всхлипов, похотливого рычания мужчин и какого-то страшного предчувствия скорой кары за свершённые злодеяния, повисшего над лагерем, словно полоса тумана, осеннего, промозглого, тяжёлого, хотя на самом деле ночь была чистой и довольно ясной, светила Луна в три четверти, было Северусу достаточно, чтобы отогнать от себя всякое любовное желание, хотя его кровь была всё ещё горяча после боя, и плоть неспокойна. 

Но Снейп усилием воли усмирил разыгравшееся было от поцелуя, такого родного, жаркого, склоняющего к… 

Нет, нельзя после множества убийств, уже свершённых, и насилий, ещё чинимых, невозможно было предаваться им с Квотриусом чистой любви, разделённой, одной на двоих, в этом вертепе греха. 

– Нет, нет, Квотриус, побойся богов. Почувствуй, ибо маг ты, что веет над лагерем опасностью, карой небес, ибо слишком много крови, возлюбленный мой, все мы сегодня пролили, всё войско, да и мы с тобой в частности. – быстро, склоняясь к любимым губaм, бормотал Северус. – Нет, нет…

Они жадно поцеловались, потом снова и снова. 

После поцелуев голова закружилась, как от хорошего коньяка, и Северус быстрыми, рваными движениями начал раздеваться, шепча:

– Нет, нет, мы не должны сегодня… Сие суть грех. Смотри, каковая Луна яркая. Разве вам, ромеям, не слишком светло? 

Он спрашивал, время от времени, всё чаще припадая, как больной горячкой к кувшину с водой, выпрошенному у родных и врача, того, злого врача, что запретил больному пить, к губам Квотриуса, красным, как кровь… Как море пролитой крови. 

Невнятные шорохи и лепетания. 

 

Звуки поцелуев, отрывистых, быстрых. 

Долгий, очень долгий поцелуй и приглушённый стон. 

Длительное молчание, прерванное звонким шёпотом:

– Северу-ус-с! Не нравится тебе то, что делаю я?

– Сие… необычно весьма. Не знаю я, как выразить словами… 

– А ты не говори, брат мой возлюбленный, просто чувствуй. Если не понравится тебе, тотчас прекращу я… 

– Думаю, о-о! Уже нравится, да, Квотриус, теперь ещё один, последний… Так… Так, родной мой… 

– Я нащупал, сейчас, сейчас, вот!

Громкий стон, напрасно приглушаемый, через сжатые зубы. 

– Кричи, Северус! Отдайся страсти и наслаждению! Разве не хорошо тебе сейчас?

– О-о! Кво-о-три-и-у-у-с! – тихо, стеная. 

– Северу-ус! Иди же теперь ко мне, возлюбленный. Вот я, весь пред тобою. 

Молчание, потом звук какого-то движения. 

– Северу-ус-с! Возьми же меня скорее… Овладей мною… 

– Нельзя, Квотриус, нет, нет, не… Да! 

Стон. 

Движение. 

– Се-э-ве-э!..

– Молчи, Квотриус! Иль не кричи… громко столь. 

– Прости, о, прости, брат мой возлюбленный, что не по нраву тебе крик мой. Ежели повелеваешь, буду я молчать. 

Движения становятся резче и быстрее. 

И одновременно, полу-вздохами, сквозь зубы:

– Се-ве-э-р-у-у-с-с!

– Люб-лю-у-у!

Тяжёлые дыхания, запах пота и спермы. 

– Evanesco!   

– Как тогда, Северус, в первый раз. Помнишь?.. 

– Да-а… 

Снова звуки поцелуев, теперь звонких и горячих. 

Страстные, уже не сдерживаемые, а громкие стоны. 

Звук поцелуев, сопровождаемый шевелением тел, глуше. 

Стон, громкий, полный вожделения. 

– Квотриус, возлюбленный брат мой, ныне пришла очередь твоя овладеть мною… Не отказывай мне, прошу, слышишь?..

– Нет, Северус, это я прошу тебя! Ничего же такового не умею я. Не понравится тебе, и проклянёшь ты меня!

– Я. Хочу. Сего. Квотриус. Уверен я. И ни в коем случае, слышишь? Никогда да не прокляну тебя!

– Но будет же больно тебе весьма и весьма… Помню я боль сию, весьма зла она. А разве мало боли доставили мы, слава милостивым богам, варварам лишь, но не они нам. 

– Вытерплю я. Но, прошу, не отказывай мне, возлюбленный мой Квотриус!

– Тогда кричи громче, да уйдёт боль вместе с криком. 

– Не-э-т, промолчу я, вот увидишь. 

Стой! Видел я тень некую за пологом шатра. 

– Пускай их. Болтаются по лагерю пьяные всякие, ибо и ты видел, сколько жгучей воды после ужина выпили сол… О! Да проспал же ужин ты, а проснулся изволил ночью токмо, во средине её. А так ждал я просыпания твоего! 

Слава богам, снял ты доспехи, иначе бы сейчас всё тело твоё болело, и не позволил бы ты мне даже коснуться твоей заветной впадинки на животе и не застонал бы столь… коварно соблазнительно, что естество моё возжелало тебя вновь и вновь. 

– Вновь прошу тебя я, Квотриус, помол… Но что за тени там?

– Да не изволь обращать внимания, ибо пьяны солдаты и женщинами возбуждены, вот и бродят, шатаяь, в поисках таковых же, как они, ища сотрапезников. 

– Зачем им есть сейчас? Разве не набили они бездонные желудки свои баранами х`васынскх` до полного…

– Не есть, но пить, и пить много, до упаду. Ибо заведено так в ночь после сражения удачного с варварами, женщин их иметь и жгучею водою упиваться.

– Прости, Квотриус, звезда моя, но я не могу… так, когда ходят тут всякие. Не до любви мне больше. 

– Почему вдруг стал называть ты меня звездой, возлюбленный мой брат?

– Твои глаза… После того, что у источника, открытого мною из-под земли свершилось… Блестят теперь не как прежде глаза твои, но словно собрали в себя блеск звёзд небес всех в ночи безлунной… Блестят столь ярко глаза твои пркрасные! 

Но, прости, ибо не могу я здесь… 

Звук поцелуя, долгого, жгучего. 

– А так?

– О, Квотриус, какой же… ненасытный ты. 

– Иль не нравится тебе, Северус, брат мой, светоч души моей?

Смех. 

– В том-то и дело, что превелико, премного нравится. Весьма. Но не могу я любови волшебство творить, зная, что отделяет нас от… солдат сих всего лишь ткань шатра. 

Сие суть то же, что совокупляться при свидетелях, понимаешь?

– Северус, на время похода шатёр суть дом наш, опочивальня, если хочешь, и никто не посмеет войти в не… 

– Пошёл прочь, к Мордреду в пасть!

Говорил же я, что кто-нибудь сунется. 

– Не говорил, но предостерегал. Сейчас, надену я тунику и выйду посмотреть, кто сие за наглец таковой! 

– Не… ходи, Квотриус, прошу. Ибо дурное предчувствие у меня, таковые же предчувствия мои сбываются обычно. 

– Нет уж. Не дают нам любить друг друга даже спокойно! Просто слишком сильно волнуешься ты, ибо сие суть поход первый твой.       

– Не ходи, Квотриус! Stupefy!

Оранжевая вспышка в шатре. Но звука падающего тела нет. 

 

– Ушёл! Ушёл, причём как-то сразу далеко, так, что луч не достиг его. Странно. 

Посмотрю сам.

– Мерлин! О, боги! За что-о-о?.. 

Квотриус неподвижно лежит на земле, из колотой раны в спину от какого-то оружия, не гладиуса, не пуго, жутким тёмным фонтанчиком бьёт кровь. 

– Solidus sanguae!  

Универсальное кровоостанавливающее заклинание, изобретённое и опробованное не раз на себе и во время Войны на соратниках, Северусом Снейпом, срабатывает, как всегда, мгновенно и безотказно. 

Квотриус по-прежнему лежит неподвижно. 

– На его месте должен был быть я. Верно, подослал убийц Малефиций. Он захотел отомстить, несмотря на "подарки". 

– Квотриус! Звезда моя! Очнись! Приди в себя! 

Опомнись! Как же я без тебя!

Стон боли. 

Северус затаскивает тело Квотриуса в шатёр, их "опочивальню", как говорил ещё несколько минут назад живой и невредимый возлюбленный. 

– Брат! 

 

___________________________

 

* А reddle (англ.) – загадка, головоломка.

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":

The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973

Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 24 - "Звезда Аделаида", глава 24.
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.

 Глава 25.

 

 

 

 

… К концу светового дня работа по установке дома-шатра, к огромному неудовольствию Истинных Людей, не была завершена рабами. Хотя те, кто всё замечал от нечего делать, вездесущие старики и старухи племени х`васынскх`, вечно жалующиеся на слепоту, заметили и то, что взрослый раб Тох`ым, вчера принесённый в посмертную жертву воину Вуэррэ и потерявший целую чашу крови, работал весьма хорошо, а вот его напарник, этот щуплый подросток Х`аррэ, наоборот, из рук вон как плохо, да он просто дрых на ходу, мешаясь под ногами других рабов. 

Тох`ым весь день пребывал бодрым, сильным, что было так не похоже на него обычного, а вот не выспавшемуся Х`аррэ пришлось тяжело. Окружающие суетящиеся рабы мешали Тох`ыму отозвать Х`аррэ хоть на минутку в сторонку, чтобы придать ему сил волшебным словом "Энервейт".

А ещё была толпа глазеющих подслеповатыми глазами, просто от безделья, такого тяжёлого после жизни, наполненной благородными трудами, те-кто-не-умер-вовремя, "нуэнх`у ардаийех`э", то есть старухи, не могущие более зачать и даже подкармливать грудью чужих детей, и не годящиеся даже для присмотра за овцами старики, хотя последних было много меньше старух. Воины Истинных Людей редко доживали до такого срока, когда становились обузой племени. Они погибали в битвах с чужими племенами и родами, их  рвали дикие звери на охоте. А баба,  знай себе, рожай, да корми, и снова рожай и продолжай кормить. Дерьмовое дело! Недаром бабы детьми всё равно, что срут.

Тох`ым подавал Х`аррэ привлекающие знаки, но тот не понимал Тох`ыма и решительно никуда со строительства дома не уходил, хоть уже и шатался от усталости и недосыпания, ведь он всю ночь после вчерашних переживаний за судьбу "старшего братца" и последующей тяжёлой работы в потёмках спал в пол-глаза, заботясь о друге. 

К ночи, уже когда Истинные Люди спали, оставив только надсмотрщиков за рабами, пятерых дюжих воинов с бичами для погонки лошадей в руках, которые они от нечего делать время от времени опускали на спины заезженных, некормленных рабов, Тох`ым, воспользовавшись темнотой, подхватил падающего с поперечной балки Х`аррэ и ткнул ему в бок волшебной палочкой. Тот так и замер в ожидании чуда. 

Тох`ым сделал нужное, как он помнил, движение палочкой, произнеся заветное слово, но… ничего не произошло. То есть, не было снопа искр или луча, ярко различимого в темноте, однако Х`аррэ внезапно приободрился, приосанился и, шепнув Тох`ыму благодарность, полез снова наверх, на балку, с которой мгновение назад сверзился в братские объятия Тох`ыма.

– Чесслово, если бы не Тох`ым, я б расколошматился об землю, –  подумал с гордостью за названного брата Х`аррэ. 

– Значит, не случайно я не видел сегодня утром ничего, ни когда Х`аррэ произносил заклинание Невесомости, ни когда произносил сам то самое: "Энэрвэйт", знать бы ещё, что слово это обозначает, – думал Тох`ым. 

Он с недюжинной силой натягивал на деревянный каркас покоробившуюся от летних дождей дублёную оленью шкуру. 

Скоро шатёр этих проклятых дикарей будет готов, и тогда можно просто поспать. Даже есть от усталости уже не хотелось. 

Воины видели, как Тох`ым ткнул своей смешной палочкой Х`аррэ, и что тот оживился после этого, но, разумеется, ничего из произошедшего понять не смогли, да и не особо они хотели с этими рабами разбираться. Лучше бы эту балку наверху Х`аррэ наконец-то вставил бы в пазы на толстых, стоящих ровно, столбах, да скорее х`нарых` обтягивать шкурами закончили. Пазы были вырублены топорами спящих сейчас воинов. Не то, что они, оставшиеся бодрствовать полная рука раз, Истинные Люди, ведь не спят же, за без-имён смотрят, чтобы работали споро, да дружно, а то воинам спать охота, сил нет. 

Никто из х`васынскх` и допустить не мог, что без-имён, то есть рабы, их обычные рабы могут быть подобны друидам. Сам Х`аррэ даже всё ещё не верил в немногочисленные объяснения Тох`ыма, полученные в ответ на его, Х`аррэ, вопросы, которые он успел задать на коротком пути от костровища рабов к месту будущего обитания хозяев, расстеленному на лугу, пока почти не вытоптанном, дому-шатру. На языке Истинных Людей в окончательном, пригодном для зимовки виде, он обозначался словом "х`нарых`". 

Эти короткие фразы старшего друга привели бы Х`аррэ в настоящее смятение, если бы не быстро наступившее отупение от однообразной работы. Взять деревяшку, отнести её Тох`ыму, Вудрэ или безымянному старику,короче, тем, кто подобрее к нему, Х`аррэ. Но он ни разу не отнёс ни одного пальца раз деревяшки Рангы. Потом пойти обратно, снова выбрать деревяшку, похожую на предыдущую по длине, проверить, цела ли, снова отнести, и так до тех пор, пока ближе к ужину воины Истинных Людей не принесли из леса два громадных молодых бука. После они долго работали топорами над деревьями, и наконец четыре пальца раз почти ровных столба и множество крупных ветвей, мелких сучьев, веток и щепок не остались лежать грудой, дожидаясь рук уже уставших рабов. 

Только к густым сумеркам рабы выкопали палками четыре очень глубокие ямы, ведь ничего острого им в руки не давали по законам и обычаям Истинных Людей, и не из-за боязни без-имён, которые и без того все забитые и смирные, но, видимо, когда-то очень много пальцев назад времени рабы х`васынскх` были вовсе не такими уж мирными. От того и пошёл обычай не давать рабам ничего, чем они могли бы нанести урон Истинным Людям.

В каждую яму поочерёдно, все вместе, надрываясь от веса столбов, засовывали обрубок бука одним концом, да так, чтобы столб стоял прямо. Работу по установке столбов закончили уже в темноте. Солнце быстро село, и сразу наступила ночь. 

Костры Истинных Людей теперь, когда ночи стали холодными, горели всё время, поэтому рабам хватало и этого небольшого, из-за удалённости места ночёвки х`васынскх`, света. Теперь надо было дрожащими от усталости руками, но тщательно, уже без спешки класть старые, принесённые с телеги, поперечные брёвна-балки. Спешить было уже некуда, всё равно на свою стоянку они придут, если смогут идти, самое раннее, к глухой заполночи, до утра им не дадут дотянуть работу надсмотрщики, уже отчаянно зевающие и подгоняющие рабов ударами бичей. Хорошо ещё, что по голове мечом не огревают. От этого потом в ней долго звенит и гудит что-то, а ещё она сильно кружится, поэтому рабы после такого наказания обычно падают, не удержав равновесия.

И так было ясно, что проведут они за трудным делом не меньше полуночи, но едва  рабы начали уже натягивать на получившуюся конструкцию шкуры, как вдруг один из них свалился, да и разлёгся без единого движения. Это был тот, самый старый, клички которого никто из рабов не знал, да и не интересно им было это.Тоже ещё, хорошенькое нашёл время, когда разлечься!

Воины-надсмотрщики начали лупить по нерадивому рабу конскими бичами изо всей силы, но тот, гад ползучий, ёбаный старик, так и не пошевелился. 

– Х`эй! Кто-нибудь, быстро посмотреть, что там с Кордх`у! А потом снова за работу! Х`аррэ, быстро!

– Да, великие Истинные Люди! Вот уж великие воины, вон, даже кличку старика знают, а никто из нас не знал. Какие же они прекрасные благородные хозяева! – думал Х`аррэ.

Подросток быстро подскочил к исполосованному тот-кто-не-умер-вовремя. Все рабы думали, что он даже без-клички, но хороший, в общем-то, раб, с добрым сердцем, только вот… не билось оно больше. 

– Тот-который-умер ушёл навсегда! – воскликнул изумлённый такой странной смертью Х`аррэ. 

– И отчего? Всего лишь, от усталости и голода? Ну, да ведь к такому рабу не привыкать, тем более такому старому… Ой, кажется, старый раб и умер-то от  старости и сегодняшней со вчерашней особливо тяжкой работы. Не, ну подумать только! Неужели от работы, обычного занятия раба, можно вот так взять и помереть?

Х`аррэ недоумевал, пока на его спину не опустился карающий за промедление в работе удар бичом, сильный, не такой, как прежние, только слегка кусачие. 

Вот после него-то Х`аррэ от страха получить ещё один, такой же, и полез наверх, а потом чуть было не сверзился с высоты на землю потому, что в миг потерял равновесие. У него от полученного больного удара, незаслуженного, что было самым обидным, от голода, недосыпа и усталости закружилась голова. 

Тогда и помог Х`аррэ вечно выручающий его Тох`ым своим колдо… тьфу, волшебством. Тох`ым же сказал, что это разные вещи, но этой самой ебучей разницы не объяснил, не сумел, говорит, на этом языке, бля, рассказать. А что, будто бы другие языки, кроме х`васынскх`, существуют?!? Даже рабы из разных народов и племён говорят только на этом языке, значит, другого и в том-что-вокруг нет. Да и откуда ему взяться, если их благородные хозяева Истинные Люди, Правящие Миром. А "мир" это же, наверно, много пальцев раз больше того-что-вокруг даже.

Тох`ым и Рангы натянули шкуры практически вдвоём. Они самые зрелые, особенно Тох`ым сегодня всех удивил. Он вдруг стал даже сильнее, чем Рангы! Остальные рабы мудохались со шкурами из последних силёнок, очень долго.

Потом рабы ходили взад и вперёд под уже почти готовым шатром, вытаптывая  всё ещё зелёную траву и утрамбовывая землю внутри дома. Осталось натянуть только с десяток шкур. Но Рангы и Тох`ым-бодрячок справятся быстро! 

Потом, не дойдя до костровища, все завалились перехватить хотя бы лишку отдыха прямо на вытоптанной земле, очень холодной, но это не имело сейчас никакого значения. Однако воины напоследок хорошенько обработали бичами несмышлёных рабов, посмевших улечься на землю хозяев, где уже ранним утром благородным вождём Истинных Людей будет освящён х`нарых`, а затем женщины постелют шкуры и разведут очаги. 

Без-имён с воем повскакивали со священной земли и выскочили из шатра, а воины подгоняли их бичами и ещё более болезненными ударами мечами плашмя по голове вплоть до их, рабского, поганого костровища и пустой теперь телеги, где раньше лежал сложенный дом племени х`васынскх`. Изнемождённые рабы падали от ударов, вновь вскакивали и, как угорелые, спешили вперёд, подальше от бичей и карающего, благородного оружия. Обессилев от гонки, падали и вставали снова и снова.

Тело старика воины пинками выкатили с утрамбованной площадки и приказали двоим отстающим рабам, Х`аррэ и Вудрэ, отволочь его в лес, да подальше. 

В становище Истинных Людей, причитая, рожала женщина. Собственно, болей от схваток она почти не чувствовала. Ведь так много детей она родила, но выжили только двое ещё не обрезанных сыновей, а причитала она о судьбе будущего новорожденного. Если родится дитя живым, принесёт её младенца благородный вождь их поутру, как она разродится, в жертву новому месту, освящая х`нарых` обмазыванием кровью и мозгами новорожденного каждого столба в доме, чтобы стоял он крепко всю непогожую пору, в дождях и в снегах. А снегов в Мире ой, как много, а дождей-то ещё больше… 

 

… Дождь усилился, и возницам стало труднее управлять четвёрками лошадей, ни пути не было видно, да ещё и ветер в лицо резал глаза. Так и заехали на полном скаку несколько первых квадриг в редкую рощицу, но Малефиций быстро распорядился разворачивать лошадей: не дело это, ехать по корням, а не то колесницы развалиться могут. Не для лесных прогулок предназначены боевые квадриги, но для езды скорой пусть и по бездорожью, но более-менее ровному. Только кроличьи норки мешают квадригам разогнаться на скорость полную, ибо хватает сил у сытых лошадей, четвёрки целой, везти колесницу со всего лишь двумя всадниками в лориках и при оружии. Трофеев же ещё не успели нахватать, вот после-то и поедут квадриги тише.

Снепиус, как и ехавшие следом сыновья и ещё несколько легионеров-всадников, вынужден был покинуть колесницу, чтобы она под неистовую ругань возницы могла бы развернуться среди стоящих хоть и поодаль, но недостаточно для нормального разворота такой громадины, как квадрига с четвёркой ярящихся жеребцов, деревьев. Следом за первой развернулись по очереди и остальные квадриги и выехали под уже шумный, ледяной водопад, ливший с небес плотной пеленой, развеваемой только неистовыми порывами ветра, а затем усилившийся до такой степени, что образовывались целые полосы бурного потока. 

Военачальник приказал всем легионерам спешиться и идти вперёд через рощу, так войско, хотя бы и рискуя нарваться на варваров, не простудилось. Все легионеры и всадники были в лёгких суконных туниках и без обычных для зимних, редких  походов пенул*. 

Под развесистыми кронами вязов дождь ощущался меньше, да и ветер почти не проникал в рощицу, вскоре перешедшую в густой, нехоженный, за исключением одной весьма подозрительной тропинки, древний бор. 

Квадриги с возничими поехали в обход, и легионеры шли по враждебному лесу пешком, по двое с гладиусами в руках.А что оставалось делать? Только идти по тропке, явно протоптанной варварами гвасинг. 

Впереди шли несколько солдат, расчищая дорогу от накренившихся кустарников, древесных сучьев и высокого подлеска, нещадно вырубая всё это спатами, для полководца, а фасио нёс один из самых доверенных всадников чуть позади. Следом шествовал авангард из лучших легионеров, в арьергарде тоже шли лучшие, прикрывая остальных. Тропка-то хоть и узкая, но нахоженная. 

Северус и Квотриус шли спокойно по расширенной тропе, держась за руки, что опять-таки привлекало внимание легионеров, многие из которых слышали и ночные громкие признания в любви и прочие любовные звуки, мешавшие им спать спокойно и будоража кровь. Многие, очень многие из них сегодня ночью сношались со своими боевыми товарищами, как это было в обычаях ещё римских солдат. А этот приятный обычай быстро переняли у ромеев большинство местных легионеров-бриттов и полукровок.

Женщин они получат после первого же сражения с кочевниками, которое, как и все подобные, закончится полной победой и разгромом противника. Тогда будут и рабы с рабынями и детьми, и серебро, и меха, и чужие стада овец, и даже коровы, являвшиеся, наряду с монетами, обозначавшими восьмую часть, четверть, половину и полную корову, своеобразной живой валютой… 

 

… Варвары завалили лесную тропу, и без того узкую, буреломом, но самих их было пока не видно. 

– Ну и повезёт же тем, кто бросится сразу не грабить и насиловать, а за скотом, более выдержанным ребятам, – думалось многим, особенно получившим свою толику грубой любви прошедшей ночью, – А вот теперь этот, к ёбаным демонам и ламиям**, завал, который надо рагребать руками, а то нас наверняка уже поджидают на опушке боевые квадриги. 

Но не может же быть завала без варваров, устроивших это безобразие!

И, разумеется, именно в тот момент, когда можно было спокойно идти себе дальше, лишь высоко поднимая ноги, перешагивая через вековые деревья, появились они. 

Дикари обстреливали легионеров из своих маленьких, сильно изогнутых луков, и многие поражены были именно в почти незащищённые бёдра, в которые эти сукины дети и целились, значит, уже имели опыт войны с солдатами Кесаря. Из защиты ниже лорика были только поножи, по традиции, на левых икрах с лодыжками. Умелость варваров говорила лишь о том, что бой предстоит нелёгкий. 

По приказу Снепиуса не раненые легионеры, кто с гладиусами, кто со спатами, и все с перекинутыми теперь на грудь со спины, как положено в походе, щитами, понеслись навстречу варварам, по пути обрубая многочисленные стрелы с и без того тяжёлых щитов. Пилумы и дротики легионеры оставили в колесницах, чтобы двигаться через враждебный, беспроглядный  лес налегке. Гвасинг были явно только рады перейти в рукопашную. 

Северус взмахнул палочкой и воскликнул: "Protego!", стрелы отлетали от невидимого, но явно наличествующего щита, не достигая цели. 

Умелыми выпадами рапиры он убил уже пятерых лучников, не прикрываясь настоящим щитом, оставленным лежать посреди завала. Бежать, держа щит в руке, Снейп был не в состоянии, не тренированные для такой нагрузки руки, да и всё тело отказывалось бы служить хозяину. 

Малефиций краем глаза увидел, как сражаются его дети. Квотриус, как всегда, упорно и настойчиво продвигался по трупам варваров в одном выбранном им направлении, а вот этот паскудник Северус… О, да тот прямо-таки летал от одного дикаря к другому, поражая их, невредимый от стрел, меткими колющими ударами прямо в сердце. А ещё он постоянно выкрикивал какую-то "Авада… ", дальше было не разобрать, отчего из его чародейской палочки вылетали зелёные лучи, разя дикарей наповал, те падали замертво, не получив и мелкой раны, причём на спину, широко раскинув руки. 

Когда Малефиций пробегал за каким-то диким бриттом мимо одной из жертв чародейства, он успел увидеть изумлённое выражение в глазах трупа, широко распахнутых и устремлённых вверх, к небу, скрытому разлапистыми ветвями деревьев. Странной показалась такая смерть Снепиусу, но задумываться было некогда. Да и чего ожидать от чародея? Всего, что невозможно для обычного человека.

Воинов гвасинг победили очень, даже подозрительно быстро. Видно, это был передовой отряд варваров, высланный с ближайшей кочёвки. Их мёртвые и раненые тела сейчас обшаривали легионеры, сдирая с них шкуры и шерстяные плащи, отбрасывая их прочь в поисках серебряных браслетов, серег и нашейных литых обручей, которые снимали, отрубая руки и головы, вырывая тяжёлые серьги из мочек. 

Квотриус принёс много серебра, завернув его в плащ, ибо на руках всё было унести невозможно, а этот, как оказалось, лихой вояка Северус, которого отец тут же зауважал вновь, простив ему прилюдное увлечение сводным братом, ничего, полюбятся, да и разбегутся, перебесятся, не принёс ни одного трофея. 

Малефиций поинтересовался, почему, получив в ответ:

– С отрочества превелико ненавижу я Мародёров. 

Такой ответ был непонятен Малефицию. Они же воины, это их трофеи, а мародёры… это, ну, словом, это иное. Нищие людишки, не воины, бродящие по полю закончившегося большого сражения, добивающие раненых и обдирающие их поножи, лорики, обувь и даже окровавленные туники. 

Такие были в Италии милой, жалкие колоны, хоть и имеющие право носить на поясе пуго, но никак уж не меч, ибо он суть благородное оружие легионеров и всадников. А последние, так вообще передавали свои гладиусы старшим сыновьям из рук в руки в торжественной церемонии, при сборище всех свободных домочадцев. 

– Сын мой законорожденный и наследник, – процедил сквозь зубы разозлённый Малефиций, – вижу я, полагаешь, что достаточно богат дом Снепиусов славных и древних, Господин коего ты есть, и гнушаешься в честном бою добытыми трофеями. 

– Да, высокорожденный патриций и отец мой, просто гнушаюсь я обдирать мертвецов, – спокойно глядя Папеньке в глаза, ответил Северус, – Хотя обычай сей и известен мне. 

– Так почему же тогда ты не следуешь ему?!? Великий воин же ты, сыне, – умиротворяюще закончил Малефиций. 

– Да, воин я есмь, но не мародёр, да не стану никогда таковым, – повторил Снейп упрямо. 

– Ну и ступай с глаз моих! Прочь!

– А ну рот на замок! Не то Распну! Иль вновь хочешь ты отведать боли той, о  высокорожденный… отец?

–Вот ещё, какой-то поганый маггл смеет повышать голос на чистокровнейшего волшебника!

Снейп подумал пару мгновений и наставил волшебную палочку на полководца. 

Солдаты меж тем мародёрствовали вовсю, но соблюдали одно правило. Никто не имеет права приближаться к убитым другим легионером варварам. Это означало недопустимый среди своих грабёж чужих трофеев. Солдаты, уже понабравшие трофеев, с изумлением наблюдали сцену, разыгрывающуюся между отцом и сыном. Что же сделает великий и непобедимый Снепиус?

Снепиус же решительно отвёл палочку от себя и залепил сыну пощёчину. Конечно, Северус разозлился, но головы не потерял, поэтому авадить Папеньку на месте не стал, выговорив лишь: "Повелеваю" и ещё несколько слов шёпотом. 

Полководец какими-то странными, застывшими и неживыми глазами посмотрел на сына и вдруг… опустился на колени и припал к его стопам. 

– Вот так-то лучше, отец. Встань. Ты прощён.

Северус, получивший сатисфакцию, проговорил это словно деревянным, лишённым жизни голосом. 

– Finite incantatem, – еле слышно произнёс он вдогонку. 

Солдаты так и не поняли, отчего их полководец ползал на коленях перед сыном, как простой домочадец, даже не член семьи, а так, словно он всего лишь какой-нибудь провинившийся надсмотрщик за домашними рабами. Неужели сын-чародей покорил своевольного отца до… такой степени? И каковым же наизлейшим колдовством ему удалось сие? Что же, и в доме так, на карачках, он пред сыном и ползает?

А вот сам полководец ошарашенно оглядывался по сторонам, словно стараясь вспомнить что-то очень важное, но вот что? А-а, верно, это сыночек-маг что-то учудил… А вот над кем?

– Что произошло, сын мой законнорожденный Северус? 

Папенька спросил грозно, решив сразу перейти в лобовую атаку. 

– О, ровным счётом ничего такового, о чём следовало бы беспокоиться тебе, высокорожденный патриций и отец мой. 

А вот Северус ответил спокойно, как послушный сын, чуть склонив голову. Теперь, после прилюдного унижения Малефиция, он мог себе позволить такое проявление внезапно нахлынувшего "сыновьего" чувства, подобострастного преклонения перед высокорожденным "отцом" . 

Потом они ещё недолго шли по лесу, пока, наконец, он не поредел, и тропа вывела легионеров прямо на большой луг, на котором вдалеке маячили их квадриги. Продрогшие, мокрые возничие подвели колесницы к уставшим более от тяжести трофеев, нежели от самого боя, легионерам. Раненые давно уже повыдёргивали короткие, тупые наконечники стрел из ног, и теперь, хромая, кто на правую, кто на левую ноги, шли без трофеев, опечаленные их отсутствием боле, нежели собственными ранами, из которых ручейком вытекала живоносная жидкость. Полковой врачеватель быстро замотал им раны, смазав какой-то жгучей мазью. 

Но Северус не обращал внимания ни на что. Он был зол на мародёра Квотриуса до такой степени, что мечтал превратиться в легендарного Мордреда и порвать негодяя на клочки.

Остальной путь был проделан на квадригах, мокрых и холодных, под выстуживающим до костей ливнем и жутким ветром. Казалось, сама природа воспротивилась замыслу Северуса Снейпа отыскать этих двоих рабов, бывших когда-то величайшими, если не считать Альбуса Дамблдора, магами… той эпохи, века уже прошлого, двадцатого. А что с ними станется в веке двадцать первом, Снейп и гадать не решался.

Леса по-прежнему с осторожностью объезжали, дребезжали квадриги на кротовьих и кроличьих норках, и даже не задерживаясь на полуденный привал, чтобы разыскать воды и напиться, а есть уже было нечего, войско добралось до первой попавшейся кочёвки гвасинг. Уставшие, голодные, злые, но с трофеями. 

Даже те два десятка бриттов, что были убиты Северусом рапирой и магией, остались в далёком теперь лесу, всё же обезглавленные, кто-то втихаря позарился на чужую добычу. Да приидут к ним ламии ночью лунной! К ним, нарушившим законы воинской чести и братства. К ним, кто не знает их вовсе.

Лагерем встали на расстоянии, чуть большем полёта стрелы, от такого знакомого Северусу шатра народа гвасинг. Снейп отошёл в сторону от суетящихся солдат, разбивающих шатры и ищущих воду, ведь всё, что было во флягах, давно уже выпили. 

После увиденного в лесу, брата, несущего трофеи в плаще, провисшем под их тяжестью, поддерживающего его окровавленными по локоть руками, Северус не хотел оказаться наедине с Квотриусом… 

 

– … Странно было подумать, что этот знаток египетского письма и книгочей, такой нежный и пылкий любовник, отрубал мертвецам, да, хотелось верить, что только мертвецам, головы и кисти рук, собирая для меня, Господина дома, окровавленное серебро. 

Хотя, что это я, – с деланным интересом Снейп разглядывал копошащиеся вдалеке фигурки воинов х`васынскх`,– Он же всё-таки для себя, в конечном-то итоге, старается. Знает ведь, что ему принадлежать будет всё, как только я… сделаю здесь то, что должен и исчезну. Знать бы только, как… исчезнуть. 

Но нет, не стоит хранить злость в себе, а пора уж и навсегда распрощаться с этой дурной привычкой. Нужно просто принять Квотриуса таким, каков он есть, не придуманным мною, идеализированным образом, а живым человеком своей эпохи. Да, книгочеем, да, возлюбленным, но прежде всего всадником, воином, воюющим не так, как я, чистенько, одним уколом в сердце или метко брошенной Авадой убивающий дикарей, а по здешнему заведённому обычаю, коля коротким гладиусом, не то, что моя длинная рапира, а ведь и я ручки-то запачкал. 

Диковинно это, но ведь сами легионеры в подавляющем большинстве оказались выходцами из таких же варваров, с которыми теперь воюют, и не за идею, как воевали магглы в Новое время, не за религию, а за это вот окровавленное серебро, за деньги. 

Подумать только, какая ирония! Граф Северус Ориус Снейп, Мастер Зелий, сваривший мыло, но уже почти без омерзения моющийся чужой мочой, воюет с варварами в армии безнравственных наёмников, у которых нет понятия "честь", зато они прекрасно слушаются бича!.. 

 

… Внезапно из шатра, дома племени, вышел высокий человек, насколько мог разглядеть Северус, в одежде из сукна и меха и в медвежьей шкуре, наброшенной на плечи поверх длинного плаща. 

Воины х`васынскх` тотчас расступились, раздался звук рога, и вождь, а судя по такой регалии, как шкура огромного волка, презренного в понимании х`васынскх`, побеждённого животного, намотанная, как куль, на посох, это был именно он, о чём-то достаточно громко заговорил. Но слышно было только воинское приветствие: "Х`э -х`эй! Х`э -х`эй!", да несколько воинов отделилось от толпы, взяли посох со шкурой и направились прямиком к римлянам. 

Дозорные, стоящие, как и Северус, лицом к противнику, заметили движение, и один из них бросился бежать в уже разбитый шатёр Снепиуса, чтобы доложить о приближении делегации будущих рабов или, если им повезёт, мертвецов. Полководец незамедлительно вышел и подозвал к себе троих всадников, Квотриуса и, задумчиво посмотрев на наследника, позвал и его. 

– Надеть доспехи. Ты, Крациус Септимий, будешь стоять одесную с фасио, ибо надобно встретить дикарей по всем честным правилам предков наших. Предстоит битва, но предчувствую я, что победим в ней, как всегда, мы. 

Следует дать понять варварам сим, что требуем мы полного подчинения Божественному Кесарю и сутки на поток и разграбление. Заберём мы тех рабов токмо, кои приглянутся солдатам моим, женщин же возьмём без счёта, сколько захотим, вместе с детьми их. Всех не уводить не будем, но обложим их данью. Сие есть лишь первое племя варваров гвасинг непокорённых ещё на пути нашем, а будет их множество великое. 

– Да, и пусть вождь в знак согласия подарит лично мне, в обмен на честь его жён, если, конечно, гвасинг знают, что сие таковое вообще, – загоготал Малефиций, – ту шкуру медвежью. 

Вот никто из нас не ведает наречия их только. 

– Я знаю его, о высокорожденный патриций и отец мой, – выступил вперёд Снейп. 

– Отлично, сыне мой, да ведь убил ты их главного вождя, как сказывал, значит, справишься, при случае, и с сим. Дарую право тебе на поединок с ним, если дело дойдёт до того. 

– Будь уверен, отец мой и полководец,  ибо х`васынскх` сии суть весьма  горделивый народец. Значит, и до сего дойдёт. Благодарю тебя за честь, да не изволь сомневайся, ибо шкура сия будет твоей. 

Передай солдатам, пусть мертвецов… моих… обирают первые пятеро, ворвавшиеся в шатёр х`васынскх`. Волею своей дарую я храбрецам трофеи свои. 

Квотриус надел лорик и помог брату облачиться в доспехи, украдкой всё так же страстно и нежно, как всегда, поцеловав его в губы, надевая на голову Северуса тяжёлый шлем. 

– Я вижу, опять что-то задумал ты, Северус, возлюбленный брат мой.

Таковое отторжение заметил молодой человек с лёгким укором, после того, как Северус не ответил на поцелуй. 

– Что опять плохого, с точки зрения твоей, соделал я, ничтожный полукровка?

– Руки твои по локоть в крови были от отрубленных голов и рук мёртвых, покуда не соизволил кое-как ты отмыть руки свои. Вот, гляди, даже кровь мертвецов сих в кожу тебе въелась так, что не отмоешься ты никогда теперь в глазах моих, хоть и станешь ты термы посещать пусть и ежедневно! – бросил ему в лицо Северус. 

– Вовсе нет. Да, руки мои в не отмывшейся до чистоты полной крови, но гладиус, коий предпочитаю я спате тяжёлой, много короче меча твоего, рапиры, и не собирал я трофеи, ибо всадники не делают сего, но приносят им уже собранные трофеи другие легионеры, простые солдаты. Разумеется, с убитых именно рукою всадника сего. И не виновен я в том, что богиня Фортуна было благосклонна ко мне сегодня. 

– Так же, как и к тебе, – добавил Квотриус после нескольких мгновений раздумий. – А что значит "Авада кедавра"? Сие суть заклинание, смерть приносящее?

– Как сумел расслышать ты его, ибо сражался совсем в другой стороне ты, далеко от меня?

– Ну, всё-таки я, хоть и неумелый, но маг, – засмеялся Квотриус, видя, что лицо его возлюбленного просветлело. 

– Так я прощён? Ибо всего лишь убивал я варваров, как и ты. 

– Да, брат мой Квотриус. Но, прежде, нежели прощу я тебя безоговорочно, скажи мне: что будешь делать ты наперво, когда победим мы жалкое воинство сие? Жалкое, ибо часть воинов их осталась лежать в лесу злополучном том навсегда, покуда кости их не пожелтеют под кронами дерев и не разложатся в прах сами, без всесожжения, коего придерживаются х`васынскх` для мертвецов своих так же, как и уэскх`ке, и скотдадх`у, и остальные бриттские народцы, племена и роды их.

– Разумеется, брошусь я за коровами. Не насильник я по природе своей. Слишком мягок я для такового. Пусть те, кому по нраву сие, тешатся, мне нет до них дела никоего. Коровы же суть ценность превеликая. Сие есть более, нежели просто деньги и, уж многим более, нежели серебро дурное, меха, жемчуг и камни многоцветные, но ценящиеся куда как низко из-за неошлифованности*** своей и тусклости, происходящей от сего. 

– Что ж, занятие достойное. Пожалуй, с коровами помогу тебе и я. А "Avada kedavra" суть Убийственное проклятие, инако, заклинание Мгновенной Смерти. Наступает она сразу, как только луч зелёный, смерть несущий, попадает в жертву, сиречь почти любое одушевлённое существо, но на дракона может проклятия единого и не хватить, а вот человеку, оборотню, гоблину как раз под стать. 

– А что, разве драконы не из легенд греков, на выдумки изрядных? И оборотни существуют в природе? И сии, те, коих не смогу правильно назвать я, гоимы?

– Вовсе нет, не из легенд. Рассказал бы я больше тебе обо всех народах этих, но… посланники приближаются. На вот, возьми скорее, – Северус сунул в руку опешившему брату волшебную палочку. – Дабы Аваду применить, надобно токмо сильно весьма пожелать существу сему смерти и взмахнуть палочкой вот так. Запомнил? Держи её в левой руке, как я, ибо хорошо слушается она тебя. 

Квотриус всё мне мог поверить в происходящее, потому и переспросил:

– Северус, свет души моей, огонь моего сердца, лампада моего разума, скажи правду истинную, действительно хочешь ты, дабы попробовал сражаться я, как волшебник настоящий?

– Да ты поэт, Квотриус, возлюбленный мой, – улыбнулся Снейп. – Но ведь и маг ты,  и пользоваться должен преимуществом своим перед магглами ничтожными.   

– Но… как же ты? Ведь это оружие твоё, брат мой Северус. Опомнись. 

– При мне рапира моя и пуго. С помощью Мерлиновой как-нибудь уж обойдусь. Да, и ещё: в начале сражения, едва стрелы полетят, палочку поверни вот так…

Северус взял Квотриуса за руку, намертво вцепившуюся в волшебное оружие, и сделал необходимый для заклинания Щита пасс.

… – И скажи: "Protego". Будешь ты неуязвим тогда первое время. К сожалению, заклинание Щитовых Чар, а сие суть оно именно, нужно часто подновлять, а по себе знаю я, что удаётся делать сие лишь в поединках магических, сиречь достаточно часто, в пылу же боя надо авадить, сиречь Аваду использовать. 

Всё, х`васынскх` пришли. Пойдём же, а то должен я стать толмачом… 

 

… Конечно, послы х`васынcкх` отвергли наглое предложение римлян, но биться с более многочисленным войском не хотелось, поэтому представители племени, как и ожидал Малефиций, а Северус лишь подтвердил предположение "отца", предложили поединок "вождей", как они назвали, не зная слова иного, военачальника ромейских легионов, не ведая, как можно назвать предводителя войска иначе. 

На это им было отвечено, что "вождь" ромеев слишком велик для того, чтобы биться с каким-то неизвестным ему вождём, которого предводитель войска ромеев и знать не хочет, а посылает вместо себя старшего сына своего, что является честью для вождя племени. Сын вождя ромеев есть очень сильный воин.  

Те нехотя согласились и остались дожидаться сына грозного вождя ромеев, чтобы увести его на свою землю. Так принято было у х`васынскх`, что поединки с чужими вождями, претендующими на независимость племени, проводятся на земле, принадлежащей до исхода поединка, племени. Вождь признавал за главного только всеобщего военачальника народа х`васынскх` Нуэрдрэ, не зная, конечно, что того уже нет в живых около двух недель, так далеко кочевало его племя от главного вождя… 

 

… Малефиций отозвал в сторону Северуса и, смеясь ему в лицо, заявил:

– Что же, сыне законнорожденный мой и наследник, ты есть Господин дома Снепиусов, помни о сием и без шкуры не возвращайся. Ступай на поединок на землю варваров гвасинг, как требуют того они. 

– Куда прикажешь мне идти одному? Разве к коварным варварам сим? Тогда отпусти и второго сына вместе со мной, ибо видишь ты, отдал я ему волшебное оружие своё. Если нападут варвары на меня одного, погибну я. Сего ли ты хочешь, высокорожденный патриций и отец мой? Сего ли жаждет сердце кровожадное твоё?

– Нет, высокорожденный сын мой и наследник, Квотриус останется здесь. Ты же можешь взять с собой не более четырёх провожатых, так,  дабы стало вас по числу варваров пришедших народца гвасинг. 

– Смерти моей желаешь ты, о высокорожденный патриций и отец мой.

Видя спор между мужчинами, к ним подошёл Квотриус, чтобы послушать, о чём речь, а поняв, попросил, но голосом твёрдым и уверенным:

– Высокорожденный патриций, военачальник и отец мой, позволь пойти мне с Северусом, возлюбленным братом моим, ибо если что случится с ним, а меня поблизости не будет, то брошусь я на меч, клянусь Юпитером-Громовержцем, клятвы закрепляющим могуществом своим, и Амурусом, Стреляющим Метко. Да будет клятва моя угодна милостивым и грозным богам!

– Квотриус, сын мой-бастард, подумал бы лучше прежде ты, нежели клятву таковую давать! Неужели и ты супротив отца, негодный полукровка?!? 

Малефиций сначала с укоризной, а потом с неприкрытым раздражением воскликнул так, что его голос услышали бывшие неподалёку избранные всадники. 

Они подошли было ближе, но полководец нетерпеливо отмахнулся от них, сделав знак, чтобы предоставили ему самому разбираться в семейной неурядице. Те снова отошли в сторону, но начали прислушиваться к спорщикам. 

– Да, высокорожденный отец мой, всего лишь полукровка я, но всё же в венах моих течёт кровь великого военачальника и высокорожденного патриция. Твоя, отец! Ежели убьют Северуса, тотчас же последую я за… 

– Замолчи и ступай с ним, хоть за Стикс, Квотриус, сын мой негодный, бастард!

– Прости, отче, но таково будет лучше для нас троих. 

– Высокорожденный патриций и отец мой, – хотел было вмешаться Снейп, – изволь выслушать слове… 

– Не изволю! Помолчи хоть ты, сыне мой многоучёный Северус! Хоть и знаешь ты языки варварские, а вежливости не обучен. Сразу видно, что жил ты средь дикарей!  Умнее же ты, Северус, сын мой законнорожденный и наследник, да и с оружием твоим, как его, а, рапирум, управляешься преотлично. Ну что стоит тебе  завалить кабана того в шкуре медвежьей спокойно и с достоинством патриция?

–Просто не желаю я, дабы поединок проходил на пока что принадлежащей племени земле. 

Позволь выступить мне против вождя их на земле ничейной, тогда пойду я один совсем, без провожатых и уж тем более без твоего возлюбленного сына Квотриуса. 

Понимаю же я, что хочешь ты подставить меня единого, но не вмешивать в грязную игру сию Квотриуса!

Так и Малефиций понял, что Северус раскусил его, и сдался:

– Хорошо, вот пойди и скажи дикарям сим об условии своём, да выслушай, как против тебя станут возражать они… 

 

… Но поединок состоялся всё же на земле ничейной. Начался он с громкого боевого клича, настоящего рыка вождя племени по имени Кагх`aну. "Луч солнца" значило его имя, но сам он внешне ничего со сверкающим светилом не имел. Был он с нечёсаной, всклокоченной, хоть и лысеющей, шевелюрой, на вид, так ровесник Квотриуса, а по меркам своего народа, в самом расцвете лет, но самое главное, громадного для людей народа х`васынскх`, вообще-то, довольно низкорослых, как и все бритты, роста, так, что доходил бы до затылка Северусу, случись им меряться, но мерялись они воинским умением. 

И недолго. Снейп легко увернулся от брошенного длинного копья, которое с тяжёлым гулом. мощно рассекло воздух дюймах**** в десяти, а после быстро отскакивал в сторону от неловких, как на шарнирах, рук вождя с длинным, почти, как его рапира, но тяжёлым, мечом. Для начала Северус рассёк ему правое предплечье и снова стал, как бабочка, порхать вокруг тяжеловесной фигуры, да ещё и в длинном плаще, мешающемся в схватке, и тяжёлой, здоровенной, злополучной медвежьей шкуре. Вождь истекал кровью, рука его слабела с каждой минутой. Наконец, Снейп улучил момент, когда вождь открылся, и нанёс тому сначала ослабляющий удар поддых, а вслед за ним последовал смертельный удар в сердце. Тонкая на вид рапира с лёгкостью пронзила меха и шерстяную одежду. 

– Больше разговоров было, чем дела-то.

Снейп думал пренебрежительно, деловито снимая закрепленную на грубой работы серебряной фибуле вонючую медвежью шкуру, трофей для злопамятного Папеньки. 

Малефицию, наверняка, кто-то из всадников проговорился об унижении, учинённом сыном над отцом и полководцем своим на глазах у множества легионеров. Ведь те, кто не видели преклонения Снепиуса своими глазами, но только услышали подробный доклад об этом от свидетелей, оживлённо рассказывающих о лобызании сандалий сына, не поверили. Хотя на самом деле до этого не дошло, да и сандалий, как таковых, не было, была лишь обычная для всех солдат воинская обувь. Северус не захотел наживать себе смертельного врага в доме своём и во время похода, но всё-таки нажил. 

Сейчас же полководец, как дитя, радовался трофейной шкуре действительно большого медведя, а его солдаты устремились на воинов племени, быстро перебив половину, а других, ранив и повязав, и занялись их женщинами… 

– … Столько женского крика я никогда не слышал. Вообще, жертвы-женщины подвергались только пыткам, но не насилию, у Тёмного Лорда. Несколько кругов пыток и издевательств, а затем либо Круциатус до смерти, либо яд, вот и вся "увеселительная программа" для жертв: магглов и грязнокровок обоих полов. 

Больше же всего Волдеморт любил просто, без особых пыток, правда, не обходилось без обязательных Crucio, столь любимых им для, как он выражался, "выжимания слёз", опробовать яды, сваренные мною по его приказу, и в часы досуга, самолично, на детях лет семи-одиннадцати. 

Особенным "шиком" он считал проверять действие своих долгоиграющих ядов на детях с магическими способностями. У него даже была целая команда Пожирателей, отыскивающая места проживания грязнокровных семей в маглесе и ворующая у них чад подходящего возраста специально для потехи Тёмного Лорда. 

До чего только не доходила жажда "веселья" у Волдеморта!..  Да уж, вот "весельчак" был, каких ещё поискать.

И, да, это было поистине ужасающе, а я, стоявший по левую, почётную, руку от трона Лорда нещадно страдал вместе с несчастными детьми, моля Мерлина всеблагого, чтобы мой яд удался и на практике, как было запланировано,  действуя бы не более двух-трёх долгих, кажущихся вечностью минут, меньше, увы, Лорд не позволял. 

А после, по дороге от окраины Хогсмида в школу повторял про себя, а иногда вслух, как мантру, спасительное: "Я нужен Ордену таким, убийцей и шпионом. Это  всего лишь моя роль. Я нужен Ордену таким… "

Отсюда и желание утопить разум в море коньяка и огневиски. Привычка, чуть было не доведшая меня до хронического алкоголизма, забытье в пьяном угаре и сигаретном дыму, такое, чтобы никогда не наступало завтра, в которое может последовать очередной вызов от ненавистного чудовища, и новые яды, новые "развлечения". Иногда обходились даже без ядов, слишком "незрелищными" были мои творения в отличие от дела рук самого Тёмного Лорда. Просто жертву, но обязательно взрослого мага или ведьму-нечистокровок мучили до смерти проклятиями и заклинаниями. Иногда и со мною обходились при помощи грубых башмаков, да, было и такое. Но особенно запомнил я туфельки Бэллатрикс и Нарциссы с узкими мысиками, так удачно впивавшиеся в кожу и мышцы между рёбер. Да, стройных женских ножек мне, пожалуй что не забыть.

Отсюда и полки, заставленные ядами и противоядиями к ним, для острой, щекочущей нервы игры в самоубийство, с настоящими, а не игровыми, искупительными мучениями до тех пор, пока не начинал отключаться мозг, а в нём вертелось всё то же: "Я нужен Ордену таким, убийцей и шпионом… ", и рука сама протягивалась за пузырьком с противоядием. Умирать было нечестно, а честно было играть роль подлеца и душегуба невинных детей. Такова тогда была моя жизнь, существование сиятельного графа Снейпа. 

Днём же другая жизнь. Весь в чёрном, со слипшимися от грязи и вредных испарений над котлами волосами, замкнутый, но злоязычный, желчный от вечной изжоги и больной печени, через которую прокачивались и капли смертельных ядов, и целые пинты***** крепкого алкоголя, всегда невыспавшийся, мертвенно, до синевы бледный преподаватель Зельеварения глумился над не такими уж и беззащитными на самом-то деле студентами, а постоянно огрызающимися и дерзящими старшекурсниками или молчаливыми, запуганными, но вечно злыми подростками младшего возраста. Все одинаково ненавидели меня…

Даже в Ордене меня не принима…

 

… Северус глубоко погрузился в воспоминания, и неприятные, и страшные, и омерзительные, чтобы не видеть и не слышать происходящего сейчас наяву кошмара. Он шёл, шатаясь от вида окровавленных, изуродованных тел множества мужчин и женщин, детей, младенцев с разможжёнными черепами; воющих и уже сбитых в кучу пленников, будущих рабов и рабынь; солдата, всё ещё насиловавшего красивую, молодую, заметно беременную бриттку. Его Северус, выйдя из себя на мгновение, просто и незаметно заколол пуго. Под конец этого сумасшествия был Квотриус, пинками подгоняющий одну корову, а двух других ведущий за верёвки, накинутые на рога. 

– Деловитый, хозяйственный Квотриус, ведущий коров, а я-то и забыл помочь ему! 

Северус рассмеялся счастливым, сумасшедшим смехом, всё больше напоминающим лай собаки и переходящим в слёзы, в истерику. 

Квотриус знал, что такое впервые попасть в настоящую переделку, сам же проходил, поэтому подошёл к старшему брату и залепил ему окровавленными ладонями несколько сильных, грубых пощёчин, прокричав, перекрывая истерический вой Северуса:

– Брат мой! Возлюбленный мой! Приди в себя! Опомнись сейчас же или грозит тебе сумасшествие на всю жизнь! Пересиль себя! Тебе ещё пленных допрашивать!

Но Северус смеялся. 

– Ищи же мага своего! Enervate! 

При этих словах Северус пришёл в себя…  

 

_____________________________________

 

* Пенула – плащ из плотной шерстяной ткани типа валяного сукна в виде вытянутого овала с круглым вырезом для головы, к которому пристёгивался капюшон. 

** Ламия – вампир. По поверьям ромеев, является по ночам в образе прекрасной женщины.

*** Драгоценные камни в Древнем мире только ошлифовывались. Искусство огранки камней распространилось по Западной Европе из Нидерландов лишь в начале пятнадцатого века. Тогда появилась гильдия (цех) ювелиров. Со временем качество огранки росло, как и количество граней на обработанных ювелирами камнях.

**** Один дюйм равен двум целым, пятидесяти четырём сотым сантиметра.

***** Одна британская пинта равна одной восьмой Британского Имперского галлона, то есть, пятидесяти восьми сотым литра.

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":

The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973

Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 23 - "Звезда Аделаида", глава 23.
Часть 24 - "Звезда Аделаида", глава 24.
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.

 Глава 24.

 

 

 

 

Квотриус отчаянно не понимал поведения возлюбленного… брата Северуса. То он откровенно, отца Квотриуса даже не стесняясь, заигрывал с младшим братом на первом привале, на втором же, вечернем, хотя ещё не стемнело, но сумерки уже надвигались, столь же явно сторонился ничтожного грязнокровки. 

Путь от первого привала до второго был достаточно спокоен, только единожды, разумеется, около самого опасного места, как всегда, очередного леса, который квадриги и тем более обоз, громоздкая, тяжёлая телега, объезжали по тряской луговине на полном скаку, дабы миновать скорее, на них напали из-за деревьев меткие лучники какого-то варварского племени. Но квадриги неслись с такой скоростью, а легионеры защищены доспехом так хорошо, что на втором привале, рыская по округе в поисках воды, несколько затянувшихся, все только и обсуждали неловкость и недалёкость дикарей. Больше говорить пока было не о чем, и солдатня, уже уставшая от тряской езды по бездорожью и стояния весь день на ногах, теперь вальяжно ходила, разминая затёкшие мышцы, разбившись на пятёрки, в поисках хоть какого-нибудь чистого источника, а лучше бы, полноводной, медленной реки. 

Все уже забыли от усталости об утопленнике, только его близкие друзья ещё горевали потому, что пропало тело. 

Это значило, что нельзя заключить привезённый обратно в Вериум, легионер был из тамошней казармы, прах мертвеца, собранный в его воинский плащ, чтобы упокоился он навеки в специально заказанной довольно богатыми для плебса родственниками из самого Лондиниума красивой, изящной погребальной урне. А уж коли прах не позволяет обычай возить с собой, кроме, как в походе, а не в мирной жизни, то на урны с заключённым в них прахом обычай сей не распространялся. 

Вот почему эти солдаты, как раз составившие четвёрку, уже переговариваясь на тему: "А кто из нас был более достоин отвезти урну с прахом Сципиона Лагитуса Вегоруса в Лондиниум, а заодно и город, такой громадный, вновь посетить?", не обращали особого внимания на последнего в из пятёрке. А вот зря…

 

Пятым был этот странный наследник и, поговаривают, несмотря на свои ранние лета, уже Господин дома полководца Снепиуса, ничем, кроме, пожалуй, носа, да и то, куда более тонкого и изящного, чем у отца, не походящего на военачальника, да был он ещё и в штанах, как варвар, и в необычного покроя тунике, облегавшей тело без единой складки, украшенной множеством мелких, тёмных, круглых фибул.  Старший сын военачальника был молчаливым, печальным, хилым, очень высоким и страшно бледным молодым мужчиною с пустыми, жуткими, словно бы мёртвыми, чёрными, но не как у дикаря или полукровки какого, глазищами.  А ещё его голову окутывали неромейские иссиня-чёрные, не подстриженные кружком волосы, волнистой, а местами кудрявой гривой спускавшиеся до плеч. Не пойми, в кого он уродился таким! Неужели и Господин дома Снепиусов тоже сын грязной рабыни, но… какого-то нездешнего, восточного, далёкого народа, может, даже за пределами Ойкумены обитающего? Тогда и рабыня-мать его, должно быть, обошлась дорого весьма Малефицию славному!.. 

А вот оружие сына дикого народа и смешило, и почему-то…  вгоняло в ужас, граничащий с паническим, но приходил этот ужас не сразу, а постепенно. У этого щуплого, рослого молчуна был трёхгранный, тонкий и гибкий, как язык змеи, ещё длиннее, чем у варваров, меч. Дери его ламии, а уж куда длиннее-то! Он был под стать самому хиляку, много тоньше спаты легионеров, которая сама немногим короче варварских мечей. Но орудуют солдаты и спатами, и короткими гладиусами будь здоров, да помри скорее! А в левой руке у чёрного человека с бледным, как у ламии, лицом, аж жуть берёт, стоит хоть искоса взглянуть, обычная на вид полированная деревянная палочка. Вот именно она-то и внушала ужас, хотя такой тонкой палочкой если только глаз дикарю выколоть, на большее-то её и не хватит. Игрушка, что ли? Но куда ему, этому Снепиусу Северусу, в его-то двадцать восемь-тридцать играть! Значит, оружие ещё одно, тоже невиданное. Видать, всё, как в материнском племени у Северуса этого, хоть и даровал Снепиус Малефиций сыну своему от рабыни имя гордое, суровое.

От беды да от греха подальше будь! Вот и солдаты Кесаря держались тесной группкой, а наследник дома Снепиусов уверенно шёл в одиночестве, будто бы видя в сгущавшихся сумерках так же хорошо, как и при свете садившегося уже солнца. Он и был-то похож на рысь перед броском. Такой же гибкий, такой же собранный, с мягкими кошачьими повадками, но не домашней крысоловки, а дикой кошки, и, похоже, как кошка, видящий в темноте. 

Он-то, этот Снепиус Северус Малефиций, а он сразу сказал, чтобы называли его только так, своим нечеловеческим зрением и разыскал не видимый солдатам источник, но, странное дело, рога у него не было, а вместо него висела на поясе вторая фляга, поменьше. Поэтому он просто посмотрел пустыми, холодными, замогильными глазами на легионеров, не обращаясь ни к кому лично, хоть они и назвали свои имена, и повелительным, властным голосом, таким, коему нет сил сопротивляться, сказал:

– Дай сигнал, что вода есть. И вы, вот вы, двое, ступайте за чаном, ибо воды сейчас в изобилии великом будет, довольно и для умывания, и для питья. А вы двое  можете идти сразу на привал. 

И вот ещё что скажу я вам всем. Ведайте и помните, что ни один из вас четверых не побывает в Лондиниуме боле. Не бойтесь, ибо не значат словеса сии истинные мои, что в походе сием и вы умрёте, как товарищ ваш, но с варварами сражаясь. 

Просто пути судеб ваших разойдутся после похода вскоре. 

Снейп попросту заглянул в глаза одного из легионеров, а тот не сумел отвести взгляд, пока этот странный, очень хрупкий на вид мужчина не отпустил его, как-то приказав без слов, восвояси.

– Одним словом, сытый голодного не разумеет, отнюдь. Сие-то понятно вам?!? – прикрикнул вдруг рассердившийся, странный наследник такого правильного, отличного полководца, как храбрец Снепиус. 

– Ступайте же все прочь, сам достану воду, – произнёс он неправильные, таинственные слова. 

– Да есть ли сейчас вода? – осмелился тихо поинтересоваться взявшийся за рог солдат. 

– Сейчас увидишь, о Фома неверующий, – непонятно выругался наследник Северус Малефиций Снепиус. – Токмо в обморок не падать, а то всё равно вода ключевая, подземная, в чувство быстро приведёт. 

Он пробормотал какое-то полузнакомое слово, вроде "Отворись" или "Покажись", после легионеры и не упомнили точно, но одновременно со словом Снепиус Северус Малефиций сделал сложное движение деревяшкой. Из конца её, направленного вниз, выскочил и ударил в землю строго наведённый какой-то небесной, а, скорее, волей Плутонуса самого, Аида печального владыки, очень сильный порыв ветра, в этом солдаты могли бы поклясться даже самому Божественному Кесарю, допусти их кто к нему. Земля под этим сильным, но каким-то ненастоящим, как им всем показалось, ветром, расступилась, и странный наследник-чародей, точно сын восточных кудесников умелых, теперь в этом не было сомнения, быстро отбежал десятка на два шагов, а вот солдаты испугавшиеся замешкались, и их тут же окатило целым фонтаном ледяной воды, бьющим прямо откуда-то из-под земли. 

Когда солдаты наконец-то пришли в себя, они разбежались, кто куда, главное, как можно дальше от этого невесть откуда взявшегося колдовским образом источника. Да можно ли пить из него, не отравишься ли, не ядовита ли вода чародейская, из царства мёртвых душ бьющая, для кожи и плоти, не разъест ли, не покроются ли отпившие или руки умывшие лишаями?!?

Трубач изумлённо смотрел на почти сухого, не то, что он и его парни, мокрые до нитки, наследника Снепиуса и не позавидовал своему военачальнику, имеющему в сыновьях, да ещё и вроде как законных, сам же слышал, как обращался  полководец к Северусу этому, колдуну. 

– А можно ли простым смертным пить воду сию? – спросил он, самый смелый и безбашенный из четверых.

Да и неподалёку шастающие солдаты подошли посмотреть на чудо. Видели же, хоть и впотьмах, что никакого фонтана не было, и вдруг стал, да какой. 

– Вот, смотрите, сам умываюсь я водой сей.  Да, холоднее она, нежели речная, зато не пахнет тиной и ряской. Вот, глядите, и с кожей моей ничего не случилось. – говорил Снейп. 

Но солдаты обступили его группкой, к ним подтягивались другие, более дальние пятёрки подходили поближе потому, что фонтан заискрился в последнем, ярко-красном луче уже зашедшего под горизонт солнца. Казалось, что это кровь, а не водица хлещет бурным потоком. О, ужас! Кровь Гайи*самой!

Среди легионеров передавался такой ужасный слух о том, каким именно образом был получен источник подземной, не имеющей такого естественного выхода на поверхность, как родник или ключ, воды, несомненно, чародейской, магической, что в толпе солдат началось несанкционированное волнение. 

Снейп почувствовал себя сейчас очень одиноко, очутившись в кольце враждебно настроенных, вооружённых колющими не хуже его рапиры гладиусами и рубящими спатами, солдат Кесаря. Всё-таки он зря продемонстрировал этим недоумкам, о которых был большего мнения, своё особое искусство лозоходца. Вот только вместо обычной лозы была у него волшебная палочка, не только указывающая на ближайший и доступнейший пласт артезианских вод, но и с помощью заклинания открывающая этот источник.

 

Поэтому Северус решил сразу положить конец слухам, рассказав почти-что-правду:

– Ведайте все, что я есть Снепиус Северус Малефиций, – произнёс он без запинки, – чародей, маг. И в руке моей вол … 

– Подожди, о высокорожденный брат мой Северус! – раздался взволнованный голос Квотриуса, тоже поспешившего со своей четвёркой к источнику, прежде невиданному, а, значит, сотворённому его возлюбленным братом. Он видел толпу, слышал взволнованные голоса солдат и понял, что не к добру всё сие.

– Не рассказывай недостойным невежам сим… всего сокровенного! Молю! Готовы же они, ничтожные, скудоумные, ныне растерзать тебя!

Квотриус локтями проделывал скорый путь сквозь толпу, и вот он уже встал рядом с почему-то обидевшимся на него братом, но сейчас он спасёт своего возлюбленного Северуса, и обида уйдёт. Главное сейчас – спасти жизнь высокорожденного брата! Да, всё же брата! И никакие времена их не… 

Он вырвал из некрепко зажатой в не той, левой руке, волшебную палочку, а так как злости на весь этот проклятый мир, в котором теперь нельзя жить, ибо уж отвернулся от него брат старший, возлюбленный сверх меры, было достаточно, он сделал те самые отточенные пассы, мастерским выполнением которых поразил Северуса ещё дома, ещё до… той, последней, самой прекрасной, ночи, произнося коротко, зло и отчётливо, направляя палочку на первых попавшихся под горячую руку к "раздаче":

– Crucio! Crucio! Crucio! Cru… 

– Остановись, брат мой, прости, прости меня. Скоты сии ни при чём тут, ибо сие я, я токмо так решил! Между нами всё кон… 

Квотриус, не обращая внимания ни на корчащихся жертв его ярости, ни на остальную гудящую в страхе и негодовании толпу легионеров, своим ртом залепил произносящие такие страшные и, главное, не заслуженные слова, ведь они же свободные, а не рабы, коих распинали по слухам ещё не столь уж и давно, губы Северуса; которыми тот улыбался ему, Квотриусу, ещё в полдень; которые, дразня беспомощного младшего брата, так соблазнительно обводил тонким, длинным пальцем, одним из тех, что были внутри Квотриуса ещё этой ночью, даря ему упоение и счастье… 

– … О, Северус, стоик мой, видно, посчитал ты, что связывает плотская любовь и жажда удовлетворения взаимного нас токмо! Так на, смотри, Северус, до чего, до какой степени ярости довёл ты бедную душу мою, сердце и разум, сделав их разом жестокими, всего лишь сторонясь меня, не замечая! За долгий путь весь с самого полудня не обернулся ты и посмотреть на меня! А ведь ночью кричал ты о любви ко мне, имя моё восклицал громкогласно, Северус, вспомни, так же, как и я кричал о чувстве ответном. 

Зачем, зачем решил ты раньше времени, срока раньше, коий, о, жестокое, неумолимое время сие суть Кронос, всё равно ведь настанет время разлуки нашей на веки вечные, так зачем же решился прервать ты любовь нашу, вспомни, первую, чистую, разделённую, одну на двоих?!?

… Весь этот немой монолог мгновенно пролетел перед мысленным взором Северуса. И вовсе не нужно было быть Легиллиментом, чтобы прочитать всё это в отчаянно распахнутых и наконец-то блестящих, как звёзды, а не матовых, глянцевито, равнодушно поблёскивающих что во тьме, что на свету, глазах возлюбленного брата, да, именно брата Квотриуса, единственного, любимого так, что и сказать не можно. 

 

И Северус впервые за всю жизнь уступил не обязанностям, не долгу, ни желанию позлословить, а чувству, такому, как ему казалось раньше, и не бывающему, эфемерному. 

Чувству, в которое он ни на кнат не верил раньше, этим "розовым соплям в сахаре", Любви. 

Понял он, что не в силах отвернуться от возлюбленного, пока Квотриус рядом, разрубить проклятый Гордиев узел их неправильной, не должной бы и вспыхнуть, мужской любви между предком и потомком. 

Квотриус тоже внезапно обессилел от откровения, осознания всей немереной глубины той сладостной и затягивающей бездны чувства, что называется Любовью, большей, чем та любовь, которую он чувствовал доселе, и во многом, нет, далеко не во всём, но с весомыми примесями плотской страсти и вожделения

Перед ними обоими одновременно, глядящими неотрывно глаза в глаза, отворился источник Любови Истинной, связавшей их судьбы, их жизни, да всё, что имели они из тех ценностей, кои непреходящими зовут. 

Но и страсть, и желание быть с любимым вместе, овладевать иль отдаваться, никуда не исчезли с приходом этого осознания, просто видоизменились, отодвинулись вглубь, где им и место по праву и происхождению. 

Северус подхватил падающую из пальцев Квотриуса волшебную палочку и прокричал куда-то в толпу:

– Finite incantatem!

 

Тут же раздались глухие стоны пострадавших, приходящих в себя и не потерявших рассудок только по причине его практически полного отсутствия, и громкие выкрики не пострадавших легионеров:

– Наш полководец! Снепиус скачет!

– Всем разойтись! – кричал на скаку полководец. 

Малефиций нёсся на неосёдланной лошади, как маленький ураган, размахивая длинным бичом и оставляя на лицах попавшихся солдат долго потом незаживавшие рубцы, стремясь попадать именно по не защищённым сейчас головам в одних только подшлемниках, ведь воины на привале снимали тяжёлые, к тому же практически полностью закрывающие нижнюю челюсть и не позволяющие нормально есть, шлемы, а не по закованным в панцири телам, тогда удар бичом не возымел бы должного воспитательного эффекта. Малефицию было не впервой разгонять солдатские волнения. Зачастую возникали они из-за несвоевременной выплаты денег, кои позволили бы молодцам вволю разгуляться в городе. В остальном легионеры содержались и снаряжались на казённый счёт.

Он гарцевал так уверенно, с прямой спиной, словно сидел в английском удобном седле, приближаясь всё ближе к фонтанирующему источнику. Толпа легионеров мгновенно пожухла, поникла, пряча головы, зажимая их руками и споренько расступилась, пропуская полководца вперёд. 

– Что, давно в Лондиниуме не были, ребятки? – уверенно пророкотал Малефиций, сдерживая лошадь одной левой. – По чародеям да магам так соскучились, будто век целый их не видали? Что, есть таковые, кои и не видывали вовсе? Дурачьё!!! Отребье!!! Рабы бывшие!!! 

Ну да, сын мой законнорожденный и наследник Северус суть чародей великий, а в руке его жезл магический, коим вытворяет он чудеса всеразличные. 

– Полководец Снепиус Малефиций, разреши слово вымолвить. 

Вперёд вышел мужчина лет сорока-ровесник "настоящего" Северуса, только не этого, нынешнего, помолодевшей версии. Это был один из самых преданных полководцу опытных потомственных всадников, чистокровный ромей, но бедный патриций, из-за чего и пошёл Родине служить, Артиус Малестий Нерекциус. 

– Позволяю. Тебе, Артиус Малестий, всегда доверял и буду доверять.

Снепиус ответствовал, вроде как успокоившись на первый взгляд, но внутренне ещё настороже. Лошадь под ним выписывала ногами круги и восьмёрки от возбуждения и неожиданного наездника. Ведь боевые кони привыкли к упряжи, но не к человеку на спине, их и не объезжали даже, чтобы злее были.

– Верно, не знаешь ты, равно, как и я, что произошло тут в начале, ибо о сием ведают лишь вот эти мокрые ребятушки, но не было на  месте сём источника силы таковой, дабы бил он в небо самое, сие я правду тебе говорю. Сам видел, врать не стану, даю слово патриция. 

А я со своими-то солдатиками четырьмя недалече был, и поспешили сюда мы, едва заметив струю воды, но к приходу нашему уж пять пятёрок было здесь, не считая тех, что с сыном твоим, наследником Северусом, пошли. 

И тут воскричал наследник твой, Господин дома Северус, что чародей он есть, и восхотел он ещё проговорить словеса некие про деревянное орудие, не виданное ни у одного мага, а много их довелось повидать мне и в Лондиниуме, и в родной Массалии**своей, что осталась лежать в руинах после прихода готов западных, ну, да не буду об сием, ибо сам всё знаешь давно. 

– Знаю, Артиус Малестий, ещё бы мне не знать, ведь после готы восточные пришли в город твой мимо земель моих, пограбив их, но немного, слава милостивым богам. А вот Массалии твоей воистину несчастной по-крупному досталось. Ибо осаждали варвары, что с запада пришедшие, что с востока град сей, но взяв измором горожан и легионеров токмо, сумели ворваться внутрь стен неприступных Массалии великолепной. Бывал я в ней не раз, но множество, и дивился я убранству площадей её и множеству великому храмов прекрасно изукрашенных богов наших вечных, милосердных и грозных. 

Но продолжай об источнике сём, прошу. 

– Благодарствую за реквием истинный по Массалии моей, но продолжу, ибо не о ней хотел я говорить с тобою. 

И примчался тут, аки молния, Квотриус, второй сын твой-бастард, и стал ну… эта, целовать сына твоего наследника, да в очи его пристально так вглядываться, словно чуда иль команды коей добиться хотел от сына твоего, чародея и наследника. Но пред тем, как лобызания…  братские расточать, выхватил сын твой Квотриус орудие сие и как закричит, да с ненавистью такой, воистину необузданною и грозною, на нескольких солдат Божественного Кесаря: "Распять!". Три раза прокричал, после его на полуслове наследник твой Северус законнорожденный заткнул, уж извини. А после сыновья твои…  поцеловались по-братски, а солдаты те, на коих палочкой Квотриус твой показал, заорали, да на землю стали падать и корчиться, словно бы от боли неимовер… 

– Понял я всё, Артиус. 

От такого известия ошалевший Малефиций даже забыл про обычай вежливости, издревле установившийся между всадниками, называть друг друга двумя именами, и добавил тише, словно для себя одного:

– Сие еси дела семейные. Что же, вместо сына-чародея единого боги даровали мне двух. 

И разве плохо сие?.. – зачем-то совсем тихо добавил он, верно, обращаясь к своим невесёлым думам… 

– … Да и каковому отцу понравится, что и второй его сын, хоть и бастард, но любимый, не в пример всем остальным многочисленным бастардам, коих наплодил я почти каждой рабыне своей, раз моя любимая Госпожа наложница Нывгэ не могла зачать боле, стал таково же загадочным и невероятно опасным магом, как и сыне первый мой, законный, наследник и Господин дома. 

Вот только не пришёлся Северус внешностью и одеянием своими мне по сердцу. Странный он превелико, да и повадки у него… те ещё. 

Отчего не расстаётся он с одеждой невиданной, да ещё и с позорящими род Снепиусов славных штанами варварскими? 

Отчего вдруг возлюбил его Квотриус, до того знавший Карру одну токмо, уродливую толстуху сию, с коей года два последние почти и не спал? А, может, не спал и вовсе, мастурбациями обходясь. Часто слышал я по ночам шаги его торопливые мимо опочивальни моей, а наутро рабыни прибирали, подметая, пол в прихожей комнатке. Облюбовал он её, верно, для занятий мужеских своих, телу младому столь необходимых. 

Ведь не помышлял Квотриус о любви к мужчине. Ясно сие, да хотя бы из посещения совместного терм мною с тогда ещё единственным сыном, сыном любимым. И помню я, сколь сильно чурался Квотриус всего зазорного, и мужеложества в том числе, аж главу красивую свою отворачивал, ежели кому вдруг приспичит делом сим заняться поблизости в бассейне с иноземными массажистами развратными, всегда готовыми. 

Вон, даже заказанная специально для него красивая, возбуждающая порнография, и та лежала забытая, словно бы и нет её, покуда в доме не появился Северус, вдыхающий воздух через тлеющие белые трубочки какие-то, да сорящий остатками их в библиотеке и преводящий воздух в ней в завесу дымовую, как при пожаре, не приведи Юпитер-Громовержец могучий! Испускает изо рта Северус горькие, едкие испарения, кои, странное, неможное дело суть, но по нраву пришлись вдруг Квотриусу, сыну любимому, из тех неведомых колдовских штуковин, рассматривая подолгу и с явным удовольствием эту самую порнографию. 

На что она ему, коли сам он мужеложец и совратил брата своего, хорошо хоть, что не родного, а всего лишь сводного. 

Всего лишь! Мало, что ли, одного отца им на двоих, чтобы сметь совокупляться с криками таковыми бесстыжими, громкими, что даже рабы в каморах своих слышат! Вот послали боги позор дому Снепиусов! И за что?

А ныне оказывается, что испортил старший брат младшего совсем, ворожбу творить научив, ну куда годится сие? 

Выпороть обоих хорошо было бы за дурость и разврат, что в доме учиняют, так ведь нет, дёрнули меня демоны передать Господство над домом развратнику сему и чародею! Теперь ведь и не накажешь, как подобает отцу сына воспитывать. Как повелось саморучно розгами через задницу мозги вправлять, побивая её нещадно…

 

… Толпа, пошумев, разошлась. Все побрели на привал в ожидании, когда кто-то самый смелый, а надо бы парочку для верности, не подойдёт к колдовскому, словно бы и ненастоящему фонтану, но со вполне настоящей, ледяной, даже сладчащей водою, как почувствовали на себе окаченные ею легионеры. Он всё с такой же силой бил из подземного источника некоего, а нужно набраться решимости по-настоящему, подставив пригоршни, попробовать на вкус странную воду. 

Первым вызвался ходящий в чьём-то плаще, без одежды и лат, чтобы те просыхали, трубач, так и не протрубивший в рог, а протрубили тем временем за него, и сделал это сам Квотриус, когда увидел, как словно стадо тупых баранов, избивает бичом легионеров, здоровых, наетых мужиков, его отец, воистину великий полководец. 

Квотриус и хотел пойти вторым, но его удержал внезапно сам подошедший, взявшийся, кажется, из воздуха, как он умеет это делать, Северус.

– К тебе, о Квотриус мой драгоценный, любимый больше, нежели радость жизни моей, показавшему чародейство своё, следовательно, тоже магу, собратья бывшие по оружию и славным былым походам относиться по-иному будут отныне не так, как прежде. И не стоит больше сегодня тебе, любовь моя, привлекать внимание излишнее к себе, ибо толпа вся видела и могла бы сообразить, что чародеев двое, а волшебное оружие у нас одно. 

Теперь те трое, окончательно пришедшие в себя солдаты, к которым применено было тобою, прекрасноликий, звездоокий мой, Распятие, а сие есть мука презлейшая, могут подстеречь тебя, о Квотриус, когда будешь один ты и учинить над тобою, только с гладиусом и пуго, но одним против троих, жестокую шутку некую. 

– Что же посметь могут соделать солдаты простые супротив всадника потомственного, о Северус, говорящий обо мне, недостойном полукровке, словеса таковые, от коих сердце бьётся чаще и дыхание останавливается?

– На большее, чем простое избиение они не пойдут, ибо всё-таки, Квотриус, ты есть сын их полководца, но избить могут сильно и без следов, синяков там всяких, царапин и прочей ерунды, просто отбив почки или сломав пару рёбер, а потом не докажешь ты, что напали на тебя здоровяки те. 

Скажут они, что не ведают ничего, а сам ты с обрыва в овраг свалился и покалечился. Ведь бритты они, в чём с горечью великой убедился, едва рассмотрел поближе, попросту дикари, почти как и те, кого идут воевать, убивать и насиловать, ну и грабить, разумеется. 

Тем временем нашёлся и второй доброволец, вода была признана ими изумительной, и они принесли чан на привал, постепенно превращающийся в лагерь. Ведь нельзя ехать впотьмах, да на ночь глядя! Ничего, завтра наверстают, вот поднимутся пораньше и ещё до полудня будут у ближайшей кочёвки гвасинг. 

Первым поставили шатёр для полководца, затем Квотриус, глядя пристально на брата всё ещё сияющими глазами, спросил с замиранием:

– Северус, высокорожденный патриций и брат мой, не соблаговолишь ли переночевать в шатре одном со мною, братом-бастардом твоим? Не… побрезгуешь ли? Иль прикажешь себе шатёр иной поставить, и предпочтёшь ты ночевать с кем-нибудь из всадников-ромеев, нежели со мною, полукровкою?

– Что за глупые вопросы задаёшь ты, брат мой возлюбленный Квотриус, звезда моя нездешняя? 

Северус ответил нарочито громко, чтобы слышал и Папенька, и солдаты, бывшие поблизости, и продолжил на едином дыхании.

– Как делили мы ложе в доме нашем, так разделим его и здесь. 

– Бесстыдный сын мой Северус, да как смеешь вслух ты говорить таковое! Да столь  громко!!! – не выдержал Папенька. 

Он был особенно зол сегодня на Северуса, наследника и законнорожденного сына своего, за открытие чародейских умений у Квотриуса, сына любимого. Но Северус направил на негодующего "отца" волшебную палочку, злобно глянув на него исподлобья сверлящим взглядом, ненавидящим сейчас всех и вся, кто посмеет вмешаться в его решение быть с Квотриусом и в походе.

Малефиций же срочно пошёл узнавать, сколько шатров ещё осталось разбить для солдат, да как там обоз, пришёл ли, а, да пришёл, не много ли едят сегодня его легионеры, чтобы оставили еды и на завтра, а потом награбленными овцами гвасинг питаться будут… 

В общем, занялся хозяйственными хлопотами, чтобы скорее забылось ему собственное унижение перед развратным наследником-чародеем, законы и обычаи ромейские благородные презирающим, а сам-то… 

 

Северус был физически вымотан путешествием до предела, стоя весь день на ногах в тряской квадриге, нёсшейся по бездорожью. Но прощённый братом неведомо за какую вину и вновь приближенный к Северусу, практически спасший его Квотриус горел желанием скорее оттрапезничать и заняться прельщающей его любовью с братом, о чём ему и заявил со всей прямотой и открытостью. Он так и глядел на высокорожденного брата, с нескрываемым вожделением. 

Тогда Северус, шумно вздохнув, сказал, что пойдёт в шатёр и поспит, покуда не придёт сытый брат. Квотриус не понял, из-за чего брат старший так безрадостно встретил его желание и решил даже не есть.

– Как же будешь ты любить меня, ежели не поешь и на найдёшь сил в пище? – действительно изумился Квотриус. 

– Стоикам, звезда моя, Квотриус, – горько усмехнулся старший брат, – не стоит есть на ночь, даже если будет она полна любви. 

Сон много более подкрепляет силы мои, нежели хлеб, да и не спали мы с тобой две ночи напролёт, а тяжело даётся мне сие, ибо дни мои насыщены едва ли не более, чем ночи наши любовью разделённой, чистой, одной на двоих, прекрасной, всепоглощающей, всеобъемлющей, но… утомительной для тела моего весьма. 

Заботами и делами всеразличными наполнены дни мои, а не любовью, конечно, – поспешно добавил Снейп, видя, как округлились глаза брата. 

– Не изволь беспокоиться, возлюбленный мой брат, – шутливо поклонился Северус, – Не имею я привычки изменять днём тебе с патрицианкой прекрасной некой, буде найдётся такая в Сибелиуме, создавая ей хвост.*** 

– Признаться, думал я не о женщине, с коей мог бы ты мне изменить. Зачем вводить столичные нравы Лондиниума развратного в скромный город наш? Для… сего и термы, и лупанарий есть, коий, наверное, не обошёл ты вниманием своим, ибо говорит отец, есть очень там…  называет он путан сих… нет, не скажу, ибо стыдлив. В общем, там есть умелые весьма путаны и даже красивые.

– Разумеется, братик, не бывал я в нём. Ибо не место стоикам там, да и любящим, к тому же, мужчину. 

Северус ответил язвительно, действительно оскорблённый предположением брата, таким нелепым, злым и… простым. Действительно, Квотриус думал, что Северус пребывает в городе, развлекаясь и наслаждаясь всеми представленными в Сибелиуме благами ромейской цивилизации. 

– Прости, о, молю, прости, брат мой…  возлюбленный. Не имел и в помыслах я оскорбить тебя, поверь, умоляю лишь о прощении. 

– Прощён ты, но знай, что не настолько развратен я, как ты обо мне подумал, – холодно ответил старший брат. – Уж ежели кого люблю я, то не побегу изменять возлюбленному своему с путанами бесстыжими. 

Да и не до женщин мне, ибо глубоко противна мне даже мысль о совокуплении с девицей ли, женщиной ли. 

 

– Просто я стал законченным геем с тобой, братишка. По нраву мне неправильная любовь, которой мы предаёмся, и ночь без тебя не ночь мне, а мука тяжелейшая. Как было это однажды, после дождя того, под которым я старался искупаться, но и тогда пришёл ты, несмотря на запрет мой. А как же я был рад, что ты нарушил его! Зато после ласками своими бесстыжими, и как только… такое мне в голову приходит, дери меня Мордред окаянный, распалил я тебя так, что и сознания ты лишился, – подумал Северус. 

Но его эмоциональная исповедь перед самим собой были проигнорированы явно желавшим поговорить Квотриусом. И слова брата пролились бальзамом на измученное за сегодняшний день сердце Снейпа, и смягчили думы его.

– Не думаю я, брат мой возлюбленный Северус, что любовь развратна наша. Сие же не просто дань похоти и вожделению, а единение, причём полное, слияние двух тел в экстазе божественном, сердец, душ, уносящихся в небеса от неземного блаженства, кое дарим мы друг другу, даже разумов соединение. 

– Нет, действительно, – оживился задумчивый доселе Квотриус, мечтательно смотревший на брата, – ведь и ныне много боле думаю я о времени, нам оставшемся, дабы любить друг друга, а ещё хотел бы я сложить стихи в честь твою, о Северус, солнце моё, но, к сожалению и стыду своему не научен я правилам стихосложения. 

– Вообще ничему не научен, – горько добавил он, – только читать и писать сам научился, да привёз как-то в дом отец наш толмача египетского, зачем, не ведаю того, ибо было мне от силы лет девять-десять, и научил меня толмач тот читать по-египетски символы сложные, да понимать иерархию богов их древних вельми… 

– Так можешь читать ты папирусы те, кои с любовью держал я в руках, рассматривая лишь изображения на них? Они весьма прекрасны, но сложны для понимания, ибо знаю я, что египтяне и в рисунки свои закладывали мудрость символов, а в нашем вре… в общем, у нас письмена египетские, названные иероглифусами, научились читать недавно сравнительно, лишь около ста пятидесяти лет тому, да и то лишь потому, что чародей один франкский занялся ими. 

Вот магией своей и проник он в суть значений их, доселе неведомых человечеству со времён сих. Со временем погибли или скончались все те, кои знали ключ к пониманию иероглифусов, – оживился в свою очередь Северус. 

Теперь он глубоко сожалел, что не узнал, зачем в библиотеке папирусы, если их никто, вроде бы, в доме прочесть не может, а у Квотриуса, у родного Квотриуса, в чьих глазах отныне поселился звёздный свет, спросить не догадался, полагая его недалёким и не умевшим читать их. 

– Да, и как же сам ты, без помощи взрослых, читать латынь благородную научился? А писать как ты обучился самостоятельно?

– Там к трапезе зовут, о брат мой возлюбленный. Позволь и мне поспешить. Так не пойдёшь ли со мной иль принести сюда немного мяса и хлеба тебе?

– Нет, Квотриус, не голоден я, а раз ты предпочитаешь хлеб насущный беседе духовной, в кои-то веки меж нами состоявшейся, но желаешь прервать её на полуслове, что ж, иди. Я тебя не удерживаю. 

Северус сказал эти горькие слова глухо, опечалившись и расстроившись, прерванный на полуслове какой-то там едой, не оборачиваясь и заходя в шатёр. Изнутри он показался маленьким, грязным, а держался на столбе, простой толстой палке, и наружных верёвках, натянутых на колышки. 

Войдя, Снейп в изнеможении опустился на покрывало и накрылся вонючей шкурой. Проваливаясь в сон, он решил, что ни за что не разденется в такой грязи, и что Квотриус сам, своими силами уймёт своё желание, без его, Сева, в этом участии, ну разве что совсем небольшом, да и то, если Квотриусу удастся разбудить его… 

 

… И вновь пришёл сон:

– Хогвартс, родные комнаты, вот я брожу по ним, ёжась от сырости и продирающего до костей холода, удивляясь, как вообще можно жить в подземелье, не видя ни солнечных лучей, ни живого ветра, ни синих туч и дождей, ни такого редкого, но приятно, свежо пахнущего снега. 

Хожу, не как хозяин, а как гость… 

Вдруг, каменный мешок. Тюрьма. И воспоминания о нашей любви с Квотриусом, самое светлое, что было, да, уже было и закончилось, в жизни моей, словно высасывает кто-то, а, скорее, что-то, из головы, выматывает душу, изводя её непрошеными слезами, опять холод. Азкабан, Дементоры…

– Не-э-э-т! – кричит Северус в отчаянии и… проваливается в кошмарный сон опять. 

– … Люпин, неведомо как оказавшийся в моей камере с ещё двумя оборотнями, все они безмятежно спят вповалку, и сам Ремус с ними. 

По коридору идёт кто-то живой, наверное, охранник… 

Кто-то знакомый. О, да это же голый, двадцатилетний на вид Поттер! Вот чудо-то, пришёл, значит, поглумиться над ненавистным профессором, спасавшим его разум во время Последней Битвы от атаки Тёмного Лорда. Экий молодец, что голым пришёл. А ну-ка, дай я тебя разгляжу получше… 

– О, да Вы красавчик, мистер Поттер!.. 

– Я люблю тебя, Северус, ты знаешь. Прости, что не сумел сразу избавить тебя от этой злой участи, но вот я пришёл, и со мной охранник. Сейчас он освободит всех вас, невинно осуждённых бывшим министром магии. 

Северус, да Северус же! Почему ты… так смотришь на меня?! Не прощаешь?

Как же мне без тебя жить?!? 

– Прощаю… Гарри. Да и как мне-то без тебя? Я тебя лю…

 

… Снейп просыпается от того, что кто-то трясёт его за плечо, почему-то без этой идиотской, врезающейся даже через несколько слоёв одежды в тонкую кожу, лямки, соединяющей переднюю и заднюю части лорика. 

– Кто здесь? Lumos!

А-а, это Квотриус, беспечно напевающий что-то, какую-то простенькую мелодию, после говорящий спокойно:

– Ты кричал во сне, Северус. Подумал я, сие потому, что заснул в доспехах ты, а ночью должно тело дышать, отдыхая от тяжести их, вот и приснился тебе, верно, невесть какой ужас. Да проснись же, Северус!

Северус гасит волшебный огонёк и помогает, с трудом сев, разоблачиться до сюртука и, снова с обегчением вздохнув, заваливается на смятое покрывало, но теперь ему холодно, он поворачивается к брату, тоже разоблачившемуся до туники и собирающемуся снимать и её, а зачем?.. 

… Ведь ночью надо спать. 

 

– Я заваливаю набок не сопротивляющегося, а поддающегося мне Квотриуса, обнимаю его через так и не снятую тунику, пропахшую потом, прижимаю к себе, вернее, сам вжимаюсь в его горячее тело, а руки действуют словно сами по себе, вот уже залезают под тунику, резко приподнимают её, дотрагиваются до таких нежных и чувствительных, маленьких сосков брата и начинают их ласкать. 

Квотриус старается сдержать стон, но тщетно, он стонет протяжно и мелодично, будто напевает какую-то, верно, ту, простенькую, незатейливую мелодию, что пел вначале, но не допел, и теперь вот делает это. 

Нет, это не стон, стонут вот так, и я сам застонал, от того, что Квотриус нащупал выпуклость на моих брюках и расстёгивает их… 

Потом что-то невыразимо прекрасное, какое-то голубое, ясное, как летнее, жаркое небо, свечение перед сомкнутыми веками, и разноцветные всполохи перед глазами, и чувство, что мой член погружен во что-то узкое, влажное и горячее… 

О-о, яркая вспышка, чувство долгого полёта без приземления, бесконечного, невыразимого в своей непрекращаемости… 

Вдруг долгий крик брата: "Се-э-ве-э-ру-у-ус-с! Я лю-у-блю-у те-э-бя-а-а!" 

Почти просыпаюсь и тоже шёпчу на ухо: "Я тоже тебя-а… " внезапно раскричавшемуся брату… Отчего?.. 

А-а, после всего этого, встревожившего душу и плоть, закончившегося влагой в этой удивительно горячей бездне. 

Глубокий сон без сновидений до глухого, сентябрьского, теперь я уже знаю это, рассвета, холодного, мокрого, как… 

Как мой член в лужице холодного уже семени, вытекшего из зада спящего и улыбающегося во сне Квотриуса. 

Так, к своим изумлению и стыду, я обнаружил, что всё… то, после просыпания было вовсе не сном, что, практически спящий, я соблазнил и овладел братом, но, к счастью, по его желанию тоже. 

Но этот сумасшедший сон… Почему я увидел… такого Поттера, нагого, влюблённого, а ведь и в темноте любовью искрились его зелёные, как у редкого котёнка, почему-то… такие любимые глаза. 

Да, во сне я любил Поттера, а наяву, вернее, в полусне, овладел Квотриусом. Горячечный бред какой-то…

 

… Квотриус проснулся минутой позже и тут же одёрнул тунику. При свете начинающегося дня, ещё неясном и тусклом, он не хотел показывать наготы своей брату потому, что был воспитан в исконно ромейских традициях. 

Они отводили любви время после укладывания на ложе и до вторых петухов, не более, то есть непроглядную темноту, изредка освещаемую месяцем. В полную же луну и несколько дней до и после полнолуния ромеи не предавались соитиям, если Луна была видна, считая, что это грех перед богиней Селеной, и вообще слишком светло для любовных игрищ. Ночи и дни посвящены были Селене, в храмах , ей посвящённых, приносились в жертву белые голуби, агнцы-альбиносы, светлые ткани, шелка и сукно. 

Северус был начитан об этих негласных римских обычаях, но не поддеть брата было, право же, свыше его сил. 

– Что ж ты, возлюбленный мой, так чтишь отцовские законы, что и попку братику своему показывать больше не хочешь? 

Он специально заговорил заговорщическим тоном на народной латыни, чтобы ещё больше смутить и без того сконфуженного Квотриуса. 

Тот мысленно клял себя за неосторожность, за то, что после их одновременного окончания любовной игры он сразу провалился в сон, умаянный происшествиями дня, и нервотрёпками, которые учинил ему возлюбленный брат дважды, да и, конечно, самой тряской дорогой. 

Так далеко от дома, почти на полный итер педестре, Квотриус никогда не бывал. Ещё и поэтому он чувствовал себя более неловко, чем дома, отчего сильно смутился сказанному высокорожденным братом, но ответил:

– Был сегодня необычайно медлителен и нежен ты, брат мой возлюбленный. И прошу, не смейся над глупым полукровкой, забывшим сокрыть тело своё после ночи любви. 

Устал я тогда, под конец, брат мой Северус, а всё не брался ты рукой за естество моё, так что не мог я…  – добавил он, не договорив.

А произнёс он фразу эту так обречённо, будто бы и вправду совершив не то, что грех, а настоящее злодеяние. 

Вдруг увидел он глаза брата своего, весёлые, искрящиеся добрым смехом, вот улыбка уже коснулась краешков его губ, вот стала она шире и, наконец, вот она, адресованная брату, нет, вовсе не оскорбительная, напротив, открытая, располагающая к себе, добрая, примирительная, всепоглощающая. 

– Я же вообще думал, брат мой, что овладеваю тобою лишь во сне. 

По крайней мере, казалось мне, что спал тогда я и спал один, а не любви предавался с тобой. 

Северус сообщил это Квотриусу, уже смеясь открыто лёгким, никогда не слышанным ни Квотриусом, да вообще никем ни в веке пятом, ни в двадцать первом, звенящим от счастья смехом. 

Почему-то Северус именно сейчас, после принятого вчера вечером решения быть с Квотриусом до конца либо их любви, либо пребывания в этой эпохе, и после ночи, проведённой как бы во сне, а на самом деле, занимаясь любовью с братом, рассмеялся так. И он, Сев, по дури не давал тому кончить. Но Северус Снейп был впервые по-настоящему счастлив, полностью позабыв о первом сновидении. 

Казалось бы, не было особых предпосылок для такого сверкающего, ослепительного счастья, которое наконец-то пришло и в жизнь графа Снейп, Северуса Ориуса, но вот же, оно было в его объятиях сейчас, у него на плече, плачущее, как дитя, от неловкости, из-за глупых римских обычаев, и было даже имя у этого счастья, сладкозвучно имя Квотриус, звезда нездешняя, изливающая искрящиеся звёздным блеском слёзы. 

Снепиус Квотриус Малефиций, будущий основатель рода магов патрициев Снепиусов, позже лордов Снепов, потом и графов Снейпов, последний из которых спал с основателем, пока ещё по самую макушку влюблённым в своего дальнего родича, даже не влюблённым, нет, больше! Любящим, не помышляющем ни о какой женитьбе и детях. 

Хотя всего раз, но уже посетили Квотриуса мысли о будущей своей жизни без Северуса, жизни ради того, чтобы… там, в прекрасном далёко родился его возлюбленный, чтобы и тот женился бы на богатой, красивой волшебнице – патрицианке и продолжил род далее, дабы не прерывался он в веках. 

Северус же, напротив, окончательно и бесповоротно решил, что если и суждено ему будет иметь партнёра в жизни, то этим магом будет мужчина, ведь почти не знал он обращения с женщинами, и только с профессорами Хогвартса или дамами в свете. Обычные, галантные отношения, не выходившие никогда за рамки строгих приличий. 

Лишь раз… Но не будем об этом сейчас… 

После столь сильно любящего его Квотриуса профессор вряд ли захочет узнать дам поближе. 

 

Заиграл рог, давая сигнал всем собраться для оправки по команде в неподалёку находившийся овраг, так, что не пришлось рыть яму для этого дела и полу-обглоданных бараньих костей, как делали легионеры на каждой ночёвке, в отличие от варваров предпочитая чистоту не только в домах своих, но и в походе потому, как знали, что от вони экскрементов и мусора заводится и поселяется в людях лихорадка злая, могущая и легионы без оружия подкосить так, что встанут в итоге немногие. 

Затем следовал поход двоих солдат за водой, остальные же не набрасывались неумытыми и не умывшими рук своих на остатки вчерашней трапезы, аккуратно сложенные в особом, предназначавшемся для этого совсем маленьком шатре, а терпеливо ждали воды. 

Но терпение солдат закончилось, когда вода была принесена, и все помылись и напились вдосталь. Все хотели жрать, как стая волков зимой. Очень давно не евшая стая, хоть и ели вечером, но спали отчего-то непривычно долго. Раз трубач не подаёт сигнала побудки, значит, можно спать спокойно, кто в одиночестве, а кто и попарно, не давая друг другу спать после трапезы и короткого сна. 

Самым голодным в лагере, как ни странно показалось бы солдатам, которые считали, как и все магглы, что маг может наколдовать себе сколько и каких угодно яств, был Северус, хоть и подремавший, причём достаточно глубоко, во время занятия любовью с братом, а после, так и вовсе хорошо поспавший часов около четырёх. Вчера быстро закончили трапезничать и разошлись спать, чтобы завтра встать пораньше, ещё затемно. 

 

Проснувшийся рано полководец, выглянув из шатра, чтобы повелеть дать сигнал к побудке, увидел лишь проливной дождь и легионеров-дозорных, нагло спящих под кустами, накрывшись плотными, но уже насквозь промокшими сагумами

– Напились жгучей воды для сугреву, вот и дрыхнут. Ну, ничего, им за это станется, и серьёзно. Они ещё пожалеют, что позволили себе расслабиться на боевом дежурстве, – подумал военачальник.

Он решил попусту не будить войско. Всё равно под таким дождём выступать в поход не следовало, уж больно похожими на грозовые были тучи. 

Когда сумерки стали реже, стало видно, что дождь почти прекратился, слава Юпитеру, не перейдя в грозу, обязательно напугавшую всех в лагере так, что пришлось бы потерять ещё один день, просто приводя войско в боеспособную форму, что было крайне нежелательно, ведь запасы продовольствия в виде лепёшек и вчерашних объедков подошли к концу. 

Малефиций хоть и сам боялся гроз, но не раз, несмотря на все замечательные предсказания авгуров, под них попадал с легионом или более солдат. Поэтому он знал, какое впечатление грозы производят на легионеров, среди которых только некоторые всадники и совсем редко, простые, начинающие легионеры были чистокровными ромеями, а остальные всего лишь полукровками или и того хуже, вольноотпущенниками-бриттами. 

Теперь с неба падала мелкая изморось, которая будет сопровождать их на всём дальнейшем пути. Ведь ехать осталось недолго, если не возникнут какие-нибудь препятствия, как-то нападение гвасинг на колесницах. Это ведь будут уже их земли. По его карте квадриги уже вскоре должны были въехать на территорию, нагло занимаемую не подданным Божественному Цезарю народцем гвасинг. А территория, нанесённая на пергамент по показаниям вездесущих бриттов-лазутчиков, была очень большой. 

– Надобно обложить данью, как можно боле родов и племён варваров, ежели они не слишком разобщены на местности. Ну, не гоняться же попусту за неизвестно где кочующими гвасинг. Сколько попадутся, те и наши, – решил Малефиций.

Спавшие на посту и застуканные солдаты были очень строго наказаны, им запрещено было брать в первом бою трофеи любого рода. Рабами ли, мехами ли, что были у варваров, часто охотившихся, во множестве, или тяжёлыми серебряными украшениями дикарей, пойдущими, конечно, на переплавку, не самим же носить такое уродство. Даже самые старые путаны-уродины в лупанариях не возьмут такого безобразия в качестве платы. Всем нужны звонкие монеты, а их можно получить как раз за слиток серебра, желательно, побольше, как можно больше, чтоб парочка рабов с трудом несла его к меняле. За неимением рабов можно и самому отнести на закорках. Главное, чтобы не обворовали по дороге. Ну, да утром же к меняле ходить надобно, когда лихие люди отсыпаются после ночных злодеяний своих. 

Слух о громком вечернем высказывании Северуса ещё вчера, до отхода ко сну, разлетелся по лагерю, как это и случается со сплетнями, хоть и коллектив мужской подобрался, но все оказались охочи до разговорчиков о кровосмесительной связи братьев по отцу. Наконец, полководец и его сыновья-жестокие чародеи и любовники, взошли на квадриги. 

Фасио, толстый пучок конских волос на увесистом древке, украшенном на навершии изображением орла с распростётыми гордо крыльями, покровителя Рима, и круглой пластиной со свастикой, знаком Солнца, укреплённый вместо не принятого у ромеев знамени, на квадриге полководца, развевался под непрекращающимся мелким дождём и пронизывающим ветром, и все вновь устремились на восток. Постепенно приближались земли восточные, заветные земли варварского народца гвасинг… 

_______________________________________

* Олицетворение заимствованной у эллинов, как и многие другие божества, богини Земли Геи в латинском произношении.

** Современный Марсель – город, основанный ещё древними греками.

*** В разгульные и развратные века императорского правления в Римском государстве матроны хвастались друг перед другом "хвостами", то есть чередой любовников.

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":

The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973

Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 22 - "Звезда Аделаида", глава 22.
Часть 23 - "Звезда Аделаида", глава 23.
Часть 24 - "Звезда Аделаида", глава 24.
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.

 Глава 23.

 

 

 

 

Тох`ым проснулся на рассвете вместе с зашевелившимся под их общим покрывалом, своим багряным одеянием, Х`аррэ, всю ночь впервые спавшего в обнимку с Тох`ымом таким рваным, беспокойным, несмотря на дикую усталость, сном и согревавшего его ледяное изнутри, неживое какое-то, почти окоченевшее тело. Подросток всю ночь волновался, просыпаясь, остановилась ли кровь у друга, братца старшего ласкового много пальцев раз как.

Первым, что увидел Тох`ым в новой, подаренной ему Мерлином и Морганой жизни, были удивительно огромные, обычно сильно прищуренные, зелёные глаза Х`аррэ. 

– Здравствуй, Тох`ым, благо тебе прийтить во второй палец раз жизнь. Ох,  везунчик ты, да поблагодари мудрого целителя Вудрэ за своё спасение. 

Жрать хочешь? Я оставил тебе немного жрачки вчера в глиняной плошке, которую сам смастерил впервые в жизни! Представляешь? Так там остаток овсяной похлёбки, что принесла вчера Нх`умнэ, когда ты уже… Ну, в общем, отрубился, как же это выразить поправильнее, а, просто спал. 

– Хочу. Спасибо Вудрэ и тебе, ведь это ты разжевал для меня горькие, вяжущие листья и дал воды, правда?

После этих, произнесённых вполне живым голосом слов, Тох`ым бессильно закрыл глаза и, тихо вздохнув, опять провалился в сон, схожий с летаргическим. Только ни Х`аррэ, ни Тох`ым не знали такого мудрёного названия. 

– Х`эй, Тох`ым, проснись же! Тебе срочно нужно пожрать, а то ты не сможешь работать. А мы ставим дом для Истинных Людей, ведь и им уже холодно, как и нам, рабам, лежать по ночам даже на овечьих шкурах. Хоть и не на земле, как мы, но они же не ничтожные рабы. Вот они и торопятся забраться в свой такой тёплый дом, где будут гореть очаги у каждой семьи, и никакой холод будет им не страшен. 

– Везёт же х`васынскх`, – внезапно, по-мальчишески, вырвалось у Х`аррэ. – Как, наверное, это здорово. Быть свободным человеком, даже женщиной. Её ведь ласкают, делают ей детей, с которыми она возится, одевают её, приносят из набегов на чужаков украшения, снятые с тех женщин, которых понасиловали всласть и поубивали потом, как и их мужчин, и даже детей… Всех убивают, так сказывал вчера Вудрэ, а он много пальцев раз, не хватит ни рук, ни ног, какой мудрый! 

Иначе почему великий вождь Х`ынгу не приводит с собою сильных, здоровых рабов, не то, что мы замученные? 

– Эк размечтался, Х`аррэ. Ты что же, хочешь окончательно превратиться в бабу? – раздался голос Рангы. – Мало того, что тебя ебёт этот твой Тох`ым… 

– Между мной и Тох`ымом никогда… такого не было, да и не может быть! Мы друзья, а не то, что ты думаешь. Мы не те-кто-делает-навыворот.

Голос Х`аррэ дрожал от негодования и одновременно от страха перед хотящим его всё сильнее Рангы. 

А Тох`ым, как назло, слаб, даже глаз открыть не может, и некому Х`аррэ защитить. 

– Думаешь всю свою никчёмную жизнь прятаться за спиной худосочного дружка? – подсаживаясь поближе, поинтересовался вкрадчиво Рангы. 

Остальные рабы с напряжённым ожиданием думали, что произойдёт дальше, изнасилует Рангы этого щуплого Х`аррэ прямо сейчас или подождёт до ночи? Нет, скорее всего, Рангы сейчас побережёт силы, да накопит злости во время работы. Ну, вот тогда парню не сдобровать, отымеет и жестоко, невзирая на мольбы "не делать этого", "отпустить" и истошные крики о помощи. 

Разумеется, все рабы станут безмолвными наблюдателями, а ввязываться никто не станет. Сильный Рангы прибьёт каждого, кто сунулся бы помогать Х`аррэ, вот только не бросится никто из них. 

А что, кому-то больше всех надо получить в рыльник? Да и было бы за кого, а то за этого странного, не расстающегося с деревянной палочкой, как дитя с любимой игрушкой, да и хилого паренька. Совсем плохой раб!

Никто, даже Х`аррэ, да и Тох`ым вплоть до последних воспоминаний и, наконец, видения, терзавшего его ночь напролёт наряду с пронизывающим до костей холодом в обескровленном теле, не знал… зачем нужна эта на вид простая палочка, правда, с рукояткой. У Тох`ыма она искусно украшена резьбой в виде змей, у Х`аррэ простая, гладкая, немного более тёмная, чем остальная деревяшка. 

Вот только Тох`ым не рассказывал другу о разноцветных лучах, исторгаемых палочками при произнесении непонятных, но запавших в память слов и движений рукой с зажатой палочкой, их сопровождающих. 

– Х`аррэ… Пить, прошу, – раздался слабый голос пришедшего в себя Тохыма. 

– Сейчас, сейчас, ты только сначала пожри, а я в эту плошку налью воды, много воды для тебя, Тох`ым, из лесного ручья, свежей, холодной. А то, понимаешь, слепил-то я вчера только одну только глиняную посудину, на вторую сил не хватило, уж очень много пальцев раз как спать захотелось. 

Вот я и накрыл нас тобой твоей одёжей и всю ночь боялся за тебя. Не откроется ли рана вновь, не бежать ли мне за зелёными, такими мало… не знаю, как сказать. В общем, мало сейчас зелёных листьев- для-остановки-крови, на деревах тех. Вот я и боялся, что в темноте нарву не тех, а цветных. Да ладно, хватит о грустном. Ты жив, вон, разговариваешь, глаза свои красивые снова открываешь. Снова мой красивый братец со мной. Ты ведь ближе, чем брат мне, Тох`ым, знаешь ли ты это? 

Так пожрёшь ли?

– Да, знаю и пожру, – выдавил Тох`ым.

Он много пальцев раз больше хотел пить, а не есть, но, выслушав сбивчивую исповедь друга, решил не огорчать его отказом. 

– Только я не могу сесть. 

– Можешь, Тох`ым, можешь, эти листья ещё и сил придают больному. Мне Вудрэ рассказывал, – солгал Х`аррэ.

Он сделал это из лучших побуждений, надеясь, что Тох`ым поверит другу и, вроде как, знаниям мудрого Вудрэ, да и соберётся с силами, чтобы сесть и пожрать, а от жрачки и настоящие силы придут. 

– Давай же, друг, Тох`ым, ну давай, – продолжал хныкать Х`аррэ.

Но с ужасом видел, как друг, заменивший ему старшего брата, даже с его, Х`аррэ, помощью, не может оторвать голову от земли, не говоря уж о теле, которое было холодно, как лёд, и всё перепачкано высохшей кровью, которую нечем уже отмывать, слишком много воды надо. А Тох`ым не захочет мыть свежие раны в грязной воде бочага. А в лес, на ручей, с такой маленькой плошкой не набегаешься. А надо ещё умыться и напиться самому, пожрать, да снова идти на проклятую работу. Такова рабская доля. 

 

Понял Х`аррэ, что если бы не согревал ночью Тох`ыма, тот умер бы от холода, это уж точно, раз ему и на солнце, всё ещё жарком, так холодно, и не может он согреться от светоносных лучей его, уже согревших всю землю на стоянке рабов и палящих немилосердно. Лучи его не то, что согревали, а жарили.

От охватившей Х`аррэ тоски на него, как это бывало обычно, нахлынули воспоминания. Вот он в широкой, чёрной, праздничной одежде сидит за чем-то высоким и плоским, среди таких же, не обрезанных ещё юношей и девушек на выданье, видать, рабов и рабынь, в таких же одеждах. А перед ним на этом плоском, да гладком лежит птичье перо, белое, как снег, и пушистое, как лисий хвост, которыми Истинные люди украшают свои зимние плащи. Их жёны обшивают плащи хвостами и становится… прихвостато. 

Вот он произносит непонятные слова: "Вингардиум левиоса", взмахивая повелительно над пером палочкой, той самой, деревянной, которую затыкает Х`аррэ за набедренную повязку во время работ, поглядывая, чтобы не выпала она из-под ветхой тряпицы, а ночью всегда сжимает её в кулаке и так спит. На всякий случай, а вдруг кто из рабов позарится на его оберег, как говорил о палочках Тох`ым. 

И вот в третий палец, пятый палец, много больший палец раз произносит эти слова Х`аррэ, одетый в чистую, без дыр, одежду, и, наконец, перо взлетает ввысь! Х`аррэ с гордостью оглядывается по сторонам, но у всех юных рабов, кроме одного, толстенького юноши лет два раза по пять и один палец, смущённого своей неудачей, но продолжающего размахивать палочкой, перья летают уже вовсю. Да высоко как! Парят, словно маленькие птички на приволье. 

Значит, и там, в той жизни, котроую Х`аррэ, должно быть, придумал себе, уж больно там хорошо кормят ни за что, он был плохим рабом. Ведь на то, чтобы заставить пёрышко взлететь, пришлось потратить больше времени, чем остальные рабы и даже более тупые, как все женщины, рабыни. Потому-то и не держат Истинные Люди рабынь, а захваченных женщин и детей убивают. 

 

А что, если попробовать, раз уж Х`аррэ из той жизни умел заставить пёрышко летать, помочь таким образом сесть Тох`ыму, лишив на время его тело веса?.. 

– Вингардиум левиоса. 

Повелительно говорит Х`аррэ, направив деревяшку на Тох`ыма и взмахивая ей так же, как и в воспинании, и тот… взлетает невысоко, но ведь остальные-то рабы видели ж это! Что он, глупый Х`аррэ, опять натворил?!?

Нет, на счастье Х`аррэ, все ушли умываться и пить к бочагу с затхлой, тинистой водой, но рабам не всё равно ли, какой водой набить пустое брюхо, да продрать глаза после недолгого сна перед ещё одним тяжеленным днём?

Тох`ым без особого изумления отреагировал на свой кратковременный "полёт", лишь с толикой уважения взглянув даже не на Х`аррэ, как тому хотелось бы, а на его деревянную палочку. 

Приземлившись, он снова начал заваливаться, но вовремя подставил локоть и теперь полулежал на боку. 

– Скажи: "Энэрвэйт" и взмахни палочкой вот так, нет, смотри… А-а, лучше я сам. 

Как же я, дурак, сразу не догадался, что вместе с тем видением ко мне, а, значит, и к тебе, Х`аррэ, вернулась сила управления этими… деревянными палочками. Ведь ты лежал, обнимая меня, целую ночь…

Он достал из-под своей набедренной повязки, менее ветхой, чем у Х`аррэ, и вообще выглядевшей бы, как новенькая, если бы её не порвал сзади Вуэррэ, и не была бы так волнующе много пальцев раз вонючей, деревяшку и произнёс, направляя её себе в грудь, то самое труднопроизносимое слово, сделав при этом сложное движение рукой с палочкой. Тох`ым резко приободрился, потом повторил пять пальцев раз то же самое, и спокойно сел на жопу, уже не опираясь, а держа спину неестественно для раба, прямо. 

– Я почерпнул силы из собственной гордости, – сообщил Тох`ым. – Видишь, как много её у меня теперь? Благодаря ей, я снова могу работать, ведь я оживил себя сам. 

Давай горшок со жратвой, друг мой Х`аррэ. 

И Тох`ым жадно выпил скудные остатки ужина, предназначавшиеся сперва самому Х`аррэ, но тот решил поголодать, ведь он верил, что Тох`ым очнётся и тогда ему больше, чем Х`аррэ, понадобится жрачка. 

– Скоро придёт старуха с бадьёй, а мы ещё не пили и не умыты, а солнце так и палит. Хочется мне искупаться в том ручье. 

После хоть и скудной, но всё же еды проговорил Тох`ым каким-то изменившимся голосом, словно бы гордость, это неведомое Х`аррэ чувство, не давала покоя его единственному другу Тох`ыму.

– Последовать примеру этих скотов и пить из лужи? Нет, Х`аррэ, побежали всё-таки к ручью, в лес. Мы обязательно успеем, и нашу хавку не сожрут эти… тупые, дрочущие, похотливые твари. 

И они действительно успели вернуться прямо к приходу старухи, почти выкупавшиеся в лесном, бодрящем, ледяном ручье. Окатываемый брызгами весёлого купания Тох`ыма, Х`аррэ, не понимая, что вдруг случилось с Тох`ымом и отчего он так оживился, не лез в ледяную воду и всё время спрашивал друга:

– Тебе и вправду не холодно, Тох`ым?

– И вправду не холодно, – смеялся тот в ответ.

А сам плескал водой на присевшего на берегу, умывшегося и попившего "братца". Больше Х`аррэ ничего не надо было. 

Ведь скоро пойдут ледяные дожди, тогда Х`аррэ и вымоется, как и другие рабы, которых Тох`ым, почему-то, стал оскорблять, будто он свободный человек, а не такой же раб, как Х`аррэ и остальные бедолаги. Стал обзывать их обидными, хоть и правдивыми прозвищами. Но зачем говорить о том, что Х`аррэ и так знает? Что все они дрочеры со стажем, но Рангы первый среди них.

 

Пока они жрали, а жрачки им сегодня принесли вдосталь, видно, хотели Истинные Люди, чтобы всю осень, зиму и начало весны крепко простоял их дом, и не заливались бы в него ни дождевая вода, ни подтаявший снег, Тох`ым, на которого остальные рабы глядели, как на привидение, вернувшееся из мира иного, чтобы пугать живых людей, окочательно обсох и одел свой багрец перед тем, как идти на работу. 

– И вот что, друг мой Х`аррэ, не показывай ни перед скотами бессловесными, ни перед этими дикарями, которые зовут себя нашими хозяевами, своих умений в обращении с волшебной палочкой. Той деревяшкой, что заткнута у тебя за набедренную повязку всегда, той деревяшкой, которую ты сжимаешь в руке, когда спишь. Я ведь видел, как ты с ней бережно обращаешься и правильно делаешь.

– Так она вол-шеб-на-я, а не простая деревяшка?!? – громко воскликнул восхищённый Х`аррэ. 

– Говори тише, Х`аррэ. Да, она волшебная, а мы с тобой волшебники, что-то вроде друида, заговорившего мои раны, или колдунов, но всё же немного иначе. Пока не знаю, как объяснить тебе разницу, просто бедного, ничтожного, убогого, говённого языка х`васынскх` не хватает для этого разговора. Да и времени нет. Пора за нашу рабскую тягость приниматься, уж солнце совсем встало. Мерлин и Моргана, придайте нам сил для работы в этот жаркий денёк! Без помощи вашей, божественной, не справиться нам! Подайте сил не мне, "Энэрвэйт" насытившемуся, но Х`аррэ бедному!

Знай же, что, если меня вдруг не окажется поблизости, а Рангы… станет приставать к тебе, просто пожелай, но очень сильно, уверившись в своём намерении, чтобы Рангы скрючила жуткая, почти невыносимая боль, и скажи: "Круцио", направив на него палочку повелительным движением. 

Когда вволю натешишься страданиями этого похотливого животного, скажи: "Фи… "

– "Фините инкан-та-тем", правильно?

– Да ты делаешь успехи, Х`аррэ! Вижу, что и к тебе возвращается память. 

– Уже с две полных руки и дня один-два пальца, как я вижу иногда множество странных, словно бы кусочков собственной жизни. Там я, правда, тоже раб, но меня красиво одевает невидимый благородный хозяин, а уж какая там жратва! Ой, ну нет слов, чтобы описать это жареное много. 

И всё это только за то, что я развлекаю свободных людей. Прикинь, они сидят много пальцев раз как высоко от земли в каких-то узких домах, не знаю, как сказать. А я, так ваще обалдеть можно, летаю, представляешь, сидя жопой на длинной прямой палке без единого сучка с какими-то ветками позади. Всё бы хорошо, только вот яйца мешают. И зачем они мне? Всё равно жены у меня нет.

– Ты не был там рабом, а развлекал людей, таких же свободных, как и ты, от того, что у тебя хорошо получалось летать и, главное, тебе самому это очень нравилось. Я знаю, ты был хорошим летуном.

А ещё тебя там, знаю точно, потому, что сам учился в том каменном огромном доме, тоже учили. 

– Чему? Стрелять из лука или загонять овец, как учат детей Истинных Людей? И потом, всё, что я помню, было, когда я был уже мужчиной лет с два раза по пять и один палец лет до двух раз по пять и четырёх пальцев лет. Больше ни хера не помню, да и не могу вспомнить. Ведь мне, наверное, сейчас как раз столько пальцев лет. 

– Тебя учили, как правильно колдовать, скажу так.

– А кто меня учил? Я их совсем не вижу. Наверное, это те-кто-не-умер-вовремя с длиннющими бородами. И если, как ты говоришь, я был свободным… то ведь никто не обрезал мне в нужные пальцы лет крайнюю плоть и не дал бабу. Как же это, надо же ебаться, чтобы детей наплодить… Да, а ещё и пробовать оружие в руках, чтобы быть хорошим воином… А они и вправду все старые, как наши, ну, учителя детей Истинных Людей? А почему я там видел девушек? Им-то незачем учиться.

 – Потому, что это ведьмы. Такие же волшебники, как мы с тобой, только они женщины молодые совсем ещё.

– А если я не хочу мучить Рангы и наслаждаться его мучениями? Что тогда?

Вопросами и домыслами Х`аррэ сыпал так часто, что Тох`ым не всегда успевал отвечать, пока они не пришли к разложенному на траве, ещё хранившей капельки росы, шатру, дому Истинных Людей… 

 

… Альбус Дамблдор сидел над пергаментом, полученным от министра магии, глубоко задумавшись и перечитывая написанное раз за разом, хотя, кажется, уже выучил весь текст письма наизусть и изучил даже все завитушки витиеватого почерка достославного министра Скримджера. 

Разумеется, он понимал и без ядовитой приписки министра, что это ультиматум, причём Дамблдору некоторое время назад, после, кажется, третьего прочтения стало ясно, как в облачный день, когда дождь вдруг перестаёт, и прорезается скромный одинокий луч, а потом всё расширяющееся окно солнечного яркого, высвечивающего все тёмные уголки, света, что Скримджеру захотелось попросту порулить Хогвартсом, подкупив большинство членов Попечительского Совета, лиц крайне ненадёжных и молящихся только одному божеству: здоровенному мешку с золотыми галеонами. 

– А вот насчёт Севочки, моего мальчика, у министра далеко не такие безобидные намерения, как в отношении меня, и, в общем-то, в любом случае способные повернуться к министру, извиняюсь, задом же ж, а ко мне, опять прошу прощения за выражение, передом, не подумайте ж чего плохого, енто всего лишь парафраз присказки. 

А хочет же наш Руфус посадить мальчика моего Северуса в Азкабан, как известно, тюрьму, из которой практически ж не убежать. 

Конечно, был же побег Сириуса, так тот же ж ведь в собаку превратился. Потом тюрьма была напрочь разрушена силами этого бяки, Тома, вскоре после того утащившего с собой невинного ещё, несмотря на свои семнадцать лет, парнишку, Гарри, аж в пятый век. Всё это его происки, я ж уверен! Чтобы легче было один на один сражаться, чтобы Гарри не помогал никто, ни Ремус же, ни Северус ж. Но вот как супротив них обстоятельства места ж и времени же повернулись, стали они рабами дикарей, магическую ж силу потеряв где-то во время перемещения. А всё Лордушка со своими экспериментами ж! 

Вернусь же ж мыслями к моему мальчику. Севочка, конечно, при его-то способностях, анимаг, в ворона ж превращающийся. Видал же ж я ентого ворона ж, аг`хигромадная штуковина, летучая крепость, как поговаривали магглы-союзники Геллерта. Вот, что такое ентот чёрный ворон. 

Нет, так ему из Азкабана не удастся бежать, значицца, что? Значицца, то, что в него не надо и попадать! 

Альбус глубокомысленно поднял вверх узловатый, старческий указательный палец, словно поучая невидимого и неслышимого министра. 

– А вот как же избежать ентой ситуёвины?..  Мордредову мать! Ой, прости, Морганушка, но сама ж такое чадо народила! Да, как? 

Положим, Севочка вернётся с победителем в свой год, какой он у нас, а, Фоукс, именно, две тысячи второй уж, а не в девяносто же восьмой, в разгар Битвы за Хогвартс или же ещё куда-нибудь, да занесёт Северуса, а вдруг же?

Ну, предположим, вернётся он сюда, откуда его и затащило вглубь веков, но при этом не с Гарри, а с подъевшим его Лордушкой. Так же получается, что плохому гонцу не сносить головы, как это было заведено у восточных деспотов, о которых нам история сведения ж сохранила же. 

Ну, а предположим, будет он гонцом хорошим, возьмёт, да притащит на плечах или на ручках Гарри, тогда разве ж отвяжется от моего мальчика Северуса проклятый Скримджер? 

Нет! 

Престарелый маг так ударил кулаком по столу, отчего многочисленные, как их все считали, "безделушки" на столе начали, вращаться, тикать, жалобно дребезжать, пинькать, жужжать и вращаться в разные стороны.

– А ну, Silencio desanimamorphus! 

Волшебник, не заикнувшись, прикрикнул на расшалившиеся артефакты и прочие, в основном, измерительные приборы. 

Ему хватило всего одного пасса палочки, чтобы в кабинете вновь воцарилась тишина, способствующая мыслительному процессу, которому предавался разговаривающий сам с собой маг. 

Тишина, какая же гнетущая тишина заткнула уши Дамблдора, словно ватой, не нужной сейчас, ведь за окном не производится прощальный салют выпускников, да куда там, только с месяц, как отгремели, а отсыпались они после бессонной ночки, похмеляясь сливочным пивом, уже в Хогвартс-Экспрессе. 

Эльфам всегда достаётся выгребать из гостиных и спален сто-о-лько бутылок из-под дрянного огневиски, раздобытого, вернее, уже по всем правам купленного, в подавляющем своём большинстве, совершеннолетними волшебниками в этой гнусной "Башке Борова". Чтоб её Мордред ко всем демонам собачьим разнёс! 

– Так-с, будем же ж рассуждать заново. Итак, кого бы ни притащил мой мальчик из глубины веков, ему, Севочке, придётся на время надёжно укрыться и притаиться, покуда Скримджер будет заниматься подкупом Попечительского Совета для моего смещения с моей дрянной должности. 

Но я-то не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым потому, что знаю, как с этим бороться. У меня на всех голубчиков-Попечителей по толстенькой папочке компромата, да какого отменного-то! И они, голубчики, это знают, поэтому и деньги от министра возьмут, и я на своём месте останусь. Так что, за свою, извиняюсь же, задницу, я спокоен, а вот мой, обязательно и вскоре уже возвернущийся мальчик, Северус, действительно ж в опасности. 

Значицца, остаётся только штаб-квартира Ордена!

Ну и старый же я пень, аж перепсиховал малость. Ой-вей, да куда бы мне Севочку спрятать, да где ж укрыть? Разумеется, на Гриммо, двенадцать!

Да и Северус же тоже член Ордена с незапамятных времён, просто последние четыре года, после таинственного исчезновения Тома, мало участия принимал в заседаниях фениксовцев. 

Ну, да ему простительно, ведь главным его врагом был же ж именно Том. Мальчик мой Севочка ж даже обет дал себе насчёт волос-то его необныкновенных, уж столь запускал себя, что студенты, ух, и жестокий же они народ, над Северусом как потешались, считая его простым грязнулей. А он, хоть и действительно выглядел тогда, прямо же скажем, не очень, сам страдал от данной себе клятвы потому, как чистоплотный он же ж очень, мой мальчик, дюже воду любит. 

Значицца, решено. Гриммо, двенадцать. 

Да, но на какое время? Пока не сменится министр магии? Похоже, что так. 

Помочь, что ли, Скримджеру уйти с позором в отставку? И таки похоже, что да, помочь. 

Пора собирать и на него толстенькую папочку, а потом обменять её содержимое на уход министра с поста по собственному, значицца, желанию, и на свободу, соответственно ж, и независимость деятельности профессора моего Северуса Снейпа. 

Я же уверен, что мой, временно, будем считать, пропавший мальчик Севочка, снова вернётся в Хогвартс для преподавания любимого предмета, ну давайте ж не будем о ЗОТИ, ведь мой мальчик Северус любит и Зельеварение и, особенно, читать старшекурсникам курс азов Алхимии. Весьма основательный, кстати, курс, включающий даже несколько законов Великого Делания. 

Что уж тут говорить, если он у нас в Хогвартсе такой разносторонне образованный преподаватель, он и так подменяет же ж Люпина Ремуса в его "немощные" времена, а это ведь кажный месяц, а то и по… 

Оп-па, Мерлинушка, с чего же я начал мыслю-то?

А-а, собирать компромат на министра, вот только кого из фениксовцев распределить бы на енту работёнку?

Пожалуй, сперва Тонкс, она же Аурор, у неё ж довольно высокая степень доступа к секретным документам Аурората. Вот, может, и сыщет же что про кого-нибудь из невинно осуждённых или ж что-нибудь про применение, к примеру, насилия к подозреваемым по приказу Скримджера, ведь были же подозрительные процессы над Пожирателями и даже членами их семей во время Войны… 

Эх, жаль-то как, что Кингсли в той атаке пошёл впереди, да и попал под зелёный, проклятый луч! Ведь он главой Аурората был, а, значицца, имел доступ к любым материалам из архивов его ведомства… Но что было, того уж не изменить. Да, жаль Кингсли, а как он с покойной Молли любил заигрывать!.. 

Однако, на одну Тонкс полагаться нет смысла. 

– Так, кого же ж ещё подключить к делу, – нервно забарабанил пальцами по столу Дамблдор. – А, и того самого Люпина ж, у него же есть приятели, ну знакомые, так правильнее, среди оборотней, которыми он обзавёлся незадолго до Последней Битвы, выполняя моё поручение по вербовке этих несчастных в наши ряды, обещая им практически равные с остальными гражданами магической Британии права, но дело кончилось только обзаведением некоего круга знакомств, да переходом на нашу сторону всего-то четверых, наиболее сознательных, обездоленных вервольфов. Ох, и сильные мужики-то!..

А Скримджер так затянул гайки в отношении этой, говорят, что нелюди, но я же ж в енто ни капельки не верю, всёж-таки людей, что теперь стыдно в глаза тем двоим, уцелевшим после войны, "нашим" оборотням, да и Ремусу ж ентому, в глаза-то смотреть. И ведь те двое тоже скрывалися в штаб-квартире Ордена потому, как появись они в Министерстве на "медкомиссии", сразу же их, извиняюсь за выражение, за загривок, да в резервацию, а там им верная смерть, как изменникам народа оборотней, поддержавшего-таки в итоге Тома с его приспешниками. Тока недавно резервацию подыскали мы подходящую, где никто не знает их, и пошли они солнцем палимы. Сами же рвались на свободу, хоть и ущербную, но там и женщины есть, и детей наплодить можно. 

А вот репутация Люпина среди оборотней осталась незапятнанной, не связали оборотни его пропагандисткую деятельность с уходом из той же стаи четверых её членов, не додумались почти звериными уже мозгами. 

Значицца, Люпин направится в одну ж из резерваций, где сейчас его знакомые обитают, да и порасспросит местный народ, как над ним издевались министерские-то перед заключением в резервацию. 

Так-с, кто ещё сгодился бы?..

 

… Первый привал состоялся в полдень, не по-сентябрьски жаркий и здесь, на половину итер педестре* к юго-востоку от Сибелиума. 

Сначала послали лазутчиков посмотреть окрестности на предмет кочёвок неизвестных варваров, не х`васынскх`, до которых было ещё далеко, а произносили ромеи название этого народа как "гвасинг", а других народцев или племён, но никого в округе не оказалось, всё было пустынно и чисто от варваров. Но ни дорог ромейских, любых глазу, из жёлтого кирпича, ни даже крепостей на горизонте, строившихся в безлюдных местностях, полных только варварами, не было видно. Вокруг была полнейшая, необъятная дичь. 

Легионеры шумною толпой выскочили из квадриг, оправились, не сходя с мест, возницы, тоже отлив, распрягли и стреножили лошадей, все выпили из фляг, кто побогаче, те вина, остальные дешёвой, но зело в голову ударяющей с голодухи ышке бяха, просто так, за здравие и предстоящую жратву. Потом начали эту самую жратву ждать, а, дождавшись прихода обоза, готовить. Все были согласны зажарить на вертеле только бычка-трёхлетку, тогда хватит всем основательно похавать. Баранов не достаточно, ведь солдаты Божественного Кесаря оголодали, встав и поев основательно задолго до первых петухов, и как придурки последние ждали отчего-то впервые на их короткой памяти, так сильно задержавшегося, ажно до третьих петухов, военачальника своего.

Неподалёку протекала река, небольшая, извилистая, с поросшими рогозом, заболоченными, довольно крутыми берегами, и двое солдат ушли с большим железным чаном, почему-то на верёвке вместо нормальной дужки, за водой. Они залезли в реку, намочив низ туник, добрались до чистой, проточной воды русла и уже собирались погрузить чан в реку, как один из них сделал лишний шаг и… ухнул в оказавшуюся глубокой протоку, в одно мгновение скрывшись под водой под тяжестью доспехов. 

– Дурной знак сие весьма, – проронил Малефиций хмуро сыновьям, стоящим на почтительном расстоянии от полководца рядом друг с другом. 

– Та-ак, найти другой источник! Быстро и без паники. 

Должно быть, Лагитус Сципион чем-то прогневил богов, что они забрали не только душу его, но и тело. Да будет добрым его посмертие!

Ну, что встали, будто смерти таковой глупой не видывали?!?

Четверо остаются жарить быка, так, нужно ещё человек десять для охраны стоянки! Кто вызовется сам?!?

Так, молодцы ребятки! Разойдись по сторонам и взять дротики на всякий случай. Смотреть в оба и не спать! Рога при себе? Отлично. Чуть что, трубите громче. 

И смотрите у меня, не пить больше. Выпили с устатку и хватит, нам ещё сегодня ехать и ехать, и далеко не везде будет так пустынно, как здесь. 

– Может, на вечерней стоянке придётся варваров покрушить, дабы место освободили легионерам Божественного Кесаря. 

Малефиций пробубнил это себе под нос, явно расстроенный потерей бойца, да ещё такой глупой, да ещё в самом начале похода, когда и воевать-то ещё не начали. 

Лишь братья услышали отца. 

На счастье, боги, взяв человеческую жертву, смилостивились над солдатами Кесаря, и воду нашли быстро. 

Это был вполне безопасный родник, из которого яркими, переливающимися на солнце сотнями красок брызгами, била ключевая вода, обжигающе холодная. Нашедшие источник легионеры протрубили особым образом, давая знать всем остальным, что вода есть, умылись сами и напились из источника, а после вернулись на привал, оказавшийся, если идти прямо, а не блуждать, весьма близко и взяли злополучный чан, доложившись военачальнику об удачной находке. 

Они ушли с тем же чаном, на который боги не разгневались, раз не утопили вместе с ромеем-плебеусом Сципионом за водой, а остальные легионеры, успевшие разбрестись по луговине, а некоторые даже зашедшие в ближайший лес, конечно, недалеко, ведь лес прежде всего опасность, стали стягиваться к привалу. Подошли все довольно скоро. Толпа шумела, дожидаясь такой желанной воды. 

Бык был уже прожарен настолько, чтобы его можно было есть. На привалах никогда не прожаривали крупные туши до конца потому, что это заняло бы вдвое больше времени, а надо было поторапливаться с трапезой. 

Наконец, дотащили чан с водой, стали наливать её друг другу в подставленные ладони, чтобы напиться и смыть дорожный пот с лиц и рук. 

Двое "поваров" легко разделали острыми пуго тушу быка на примерно равные части, но большие достались Малефицию с сыновьями. 

Квотриус, изголодавшийся после непривычно скромной, торопливой домашней трапезы, в отличие от мерно, как лошадь, жующего Малефиция, впился зубами в исходящее соком и кровью мясо, жадно отрывая от своей доли большие куски и не особо-то и разжёвывая их крепкими, белыми зубами, быстро расправился с едой, закусив лепёшкой. 

Северус пообкусывал прожаренное, мягкое мясо, потом от голода принялся за менее приемлемые, жёсткие для его вечно больных зубов и слабых дёсен, куски плоти с кровью и очень скоро понял, что это далеко не то же самое, что бифштексы с кровцой, которые так хорошо готовили домашние эльфы в Гоустл-Холле. Поэтому Снейп принялся опять за хлеб, съев три лепёшки, к нескрываемому, но безмолвному неодобрению Малефиция, который видел, что законнорожденный сын и наследник практически остался голоден.

Ну что такое для воина какие-то три лепёшки и жалкие огрызки мяса?

Квотриус жадно смотрел на не съеденное мясо, но Северус был поглощён хлебом и не замечал его взглядов. Тогда Малефиций спросил у наследника и Господина дома:

– Сын мой высокорожденный Северус, ежели предпочитаешь ты еду колонов еде воинов, то не отдашь ли мясо остальное брату твоему-бастарду?

– С перевеликим удовольствием. Вкушай, Квотриус, ежели не противно тебе обмусоленное и обслюнявленное мною, не достаточно прожаренное для моих кариозных зубов, мясо, – подколол возлюбленного брата Северус.

Сам он при этом встретился с благодарными глазами Квотриуса и неожиданно улыбнулся "бастарду", послав ему явно игривую улыбку. 

Квотриус шумно вздохнул в ответ, стыдясь выказывать свои чувства при отце, и молча, встав с земли и поклонившись Северусу, принял обглоданный кусок. 

– О, коли дар некий от тебя, брат, даже кость сама покажется сладкой мне, – вполне серьёзно ответил Квотриус.

Северус же, видя смущение брата, послал ему ещё одну, многообещающую улыбку, а потом указательным пальцем, глядя прямо в глаза жующему брату, обвёл контуры своих губ, отчего Квотриус не сдержал полу-вздоха, полу-стона, даже перестав есть. Он томился страстью, не израсходованной за два, о, всего два часа любви, и предшествующих ей изрядно приятных, многочисленных ласк и лобзаний.

Он и в пути старался не смотреть на брата лишний раз, чтобы ненароком не восстала плоть его, не удовлетворённая до основания предутренними занятиями, но спина Северуса в квадриге постоянно маячила перед глазами, напоминая о том, что проделывал высокорожденный брат с ним, когда Квотриус закинул ноги на эту  прямую, гордую сейчас спину. 

Сейчас же сам Северус затеял жестокую игру с ним, Квотриусом, и он возбудился, встал, прикрывая руками выпуклость на тунике, выглядывавшей из-под доспехов, неловко поклонился отцу и брату и скрылся в ближайших кустах, но было в них лишь лёгкое шевеление, будто бы прошли их насквозь и… тишина. 

Квотриус вернулся со счастливыми глазами на сдержанном, спокойном лице, нагло возлёг на покрывале, расстеленном, вообще-то для отца, и только тут Малефиций с удивлением заметил, абсолютно мокрый подол туники, видневшийся из-под доспехов и, видимо, немного выше панциря, и такие же мокрые ноги младшего сына в защитных поножах и высоких ботинках. С туники и ног на покрывало весело стекала речная вода, пахнущая ряской и немного отдающая по жаре приятной свежестью. 

– Что с тобой сие соделалось, сын-бастард мой Квотриус? Неужто после всего случившегося  захотелось залезть в реку тебе, где утоп собрат твой давний по оружию? И как не подумал ты о том, что из-за… невоздержанности твоей войско лишилось бы не легионера простого, хоть и умелого весьма, но всадника наследственного?

Не доволен я опрометчивостью твоей, сын мой незаконнорожденный, ибо утопнуть мог ты также, как и… 

А-а, что говорить с тобою, помеченный, как раб. 

– Молю, не гневайся на меня, о высокорожденный патриций, полководец и отец мой. Ибо хотел я лишь омыть руки в реке, стоя на берегу, но оказался он скользким, и провалился я по пояс, а ноги мои были все в тине. После долго смывал я её. 

– Да просто перегрелся ты, Квотриус, так и скажи, что захотелось тебе помочить ножки. 

Северус снова подпустил шпильку, невзирая на то, что прочитал в разуме полукровки, отчего тот полез в холодную воду. Да чтобы избавиться от преследовавшего его полдня и всё долгое утро возбуждения, тихого, терпеливого, зудящего, ноющего, а когда он, Сев, стал заигрывать с Квотриусом, внезапно вспыхнувшего с новой силой.  

Квотриус посмотрел на старшего брата счастливыми и немного пьяными от этого счастья освобождения от вожделения к брату без не нужной сейчас мастурбации, всё вспоминая ночь, когда Северус так возбуждающе стонал, вздыхал, даже кричал, всё время двигаясь в нём, брате, и доставляя им обоим неописуемое, божественное наслаждение. Таковым было оно, что он, брат-бастард, взлетел высоко над землёй без крыльев, видел и небо, которое становилось близким, и далёкую землю внизу, и даже море на горизонте. 

Теперь, после "купания", Квотриус мог позволить себе роскошь вспомнить об этой ночи, равно, как и о других, менее пламенных, но всё равно прекрасных, начиная с первой. Тогда Квотриус впервые взял в рот пенис, и этот пенис принадлежал его высокорожденному, такому горделивому и неприступному днём старшему брату, ночью же оказавшемуся нежнее шёлка и прекраснее, нежели парча. Всё сие суть привозные ткани драгоценные из стран восточных, далёких, каковой, далёкой, неромейской, была и внешность высокорожденного то ли брата, то ли наследователя рода… там, во времени дальнем. 

Ах, жаль, всё же не брату вовсе, это они так только продолжают называть друг друга, а, трудно себе представить, далёкому потомку из неведомых веков, где брат…  о, опять брат…  

Так вот, где его потомок, видимо, учил недорослей искусству волшебства, но почему-то тщательно скрывал это своё занятие, о котором сам Квотриус давно уже догадался по недомолвкам брата. Пускай всё пока возможно остаётся как есть, и следует Квотиусу относиться к Северусу, высокорожденному патрицию… того времени, как к брату…  возлюбленному. 

Северус не отводил взгляда от глаз Квотриуса, счастливого и неразумно подставившего свой разум опытному Легиллименту, считывая все эмоции и беспорядочные воспоминания Квотриуса об их любви. Любви такой удивительной и, наверное, уже близящейся к концу, не успев ещё расцвести, яркой и быстрой, как летящий метеор из созвездия Персея августовской двенадцатой ночью. 

А впереди у Северуса, нет, не как пел какой-то даровитый, примерно его…  настоящих лет маг-музыкант: "Долгая, счастливая жизнь, отныне долгая, счастливая жизнь, каждому из нас… ", а, напротив, долгая, но несчастная жизнь отдельно взятому волшебнику с когда-то непомерными амбициями, дурным, язвительным характером и странной внешностью, теперь же только и мечтающему, что о вечной любви до гроба. Пусть и любви даже с мужчиной, да, пусть это будет обязательно он, уже в своём времени… тогда действительно счастливому сиятельному графу Северусу Ориусу Снейпу. И если любовь та, будущая, состоится, то и возвращаться в "своё" время не так уж и страшно, но… 

Как забыть эту, первую любовь? 

 

Невозможно передать страдания Северуса, терзавшие его время от времени, пока не забывался он в объятиях ласкового Квотриуса, в преддверии обязательного расставания с возлюбленным, простым магглом, которому хватило двух половых актов с волшебником и пары заклинаний, пущенных в него, чтобы самому стать таким же магом. 

Но каким же потенциально сильным! 

Вот и сейчас, после привала, стремясь в дальний путь, он думал всё о нём же, о Квотриусе, и об их отношениях, заходящих, кажется, в тупик. Ведь всё, что между ними было, этот… секс… 

Ну что же, он был обязателен для инициации будущего мага. Квотриус стал Посвящённым, как сказали бы алхимики, из Посвящаемого. 

И плевать, в конце концов, что эта любовь на самом-то деле первая и единственная, что никогда не найти ему, Севу, полноценной замены возлюбленному "младшему брату"! 

И пусть не будет между ним и Квотриусом более ничего, ведь незачем завязывать Гордиев узел, напротив, его надо развязать, а так как это невозможно, то разрубить! 

 

______________________________________

 

* день пути (лат.) – мера расстояния, равна двадцати восьми километрам.

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":

The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973

Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 21 - "Звезда Аделаида", глава 21.
Часть 22 - "Звезда Аделаида", глава 22.
Часть 23 - "Звезда Аделаида", глава 23.
Часть 24 - "Звезда Аделаида", глава 24.
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.

 Глава 22.

 

 

 

 

"Господину Директору 

Школы волшебства и

магии

"Хогвартс"

Альбусу Дамблдору 

от министра магии

магической Британии

Р. Дж. Скримджера

 

Господин Директор!

 

Сим уведомляю Вас о крайнем сроке не терпящего отложений личного разговора, к моему глубочайшему сожалению так до сих пор и не состоявшегося, с преподавателем руководимой Вами школы "Хогвартс" сэром Северусом О. Снейпом, графом, Мастером Зелий и т. д. , а главное, "бывшим и раскаявшимся", по Вашим неоднократным устным и письменным заверениям, Пожирателем Смерти не долее… "

 

– Та-а-к, сколько бы отвести старикану времени на выколупывание из укрывища этого несносного Снейпа? – решительно подумал министр магии. – Полмесяца? Нет, и не потому, что я такой добрый, просто мне времени не хватит для осуществления своего плана. А планов у меня ну просто громадьё.

– А-а, наверное, полутора месяцев будет достаточно, но следует припугнуть Дамблдора, этого зарвавшегося "Господина Директора", пока ещё так следует величать его, ну, а потом, после того, как я… Не примусь за его директорское кресло вплотную, а у меня ведь все козыри, денежки-то, на руках.

– Ладно, не вслух, лучше я напишу "месяца", пускай трепещет, жалкий, маразматический старикан, затеявший игру лично со мной, мини-и-стром ма-а-ги-и. 

Так, продолжаем писать:

 

"… одного месяца, начиная с сегодняшнего дня. 

Иначе, клянусь Мерлином всемогущим, Вас, Господин Директор, будут ждать очень большие непрятности, связываемые с занимаемой должностью. 

С сим остаюсь, 

министр магии

Руфус Дж. Скримджер. 

 

P. S. : Настоятельно прошу Вас, Альбус, не отвечать на мой ультиматум, если Вы, конечно поняли, что послание, Вам адресованное, представляет собой именно его."

 

– Пока стоит на недельку затаиться, чтобы хитроумный и изворотливый, вовсе не маразматик, а вполне себе ещё живенько жежекающий старик не заподозрил меня в тех махинациях, которыми я собираюсь заняться.

Скримджер отослал министерскую сову в Хогвартс и, вольготно откинувшись в мягком, кожаном кресле, радостно предвкушал обязательную будущую расправу и над Пожирателем Снейпом, а процесс обязательно будет открытым, и над неуправляемым Дамблдором, которого тихо и мирно уберёт Попечительский Совет.

Ведь, войдя в кабинет министра, не угодный ему, Руфусу, сэр выйдет из него уже в магических наручниках, и его препроводят в камеру в подвале министерства, где, имеются в виду подвалы, конечно, с ним "поработают" доблестные, знаменитые на всю магическую Британию министерские Ауроры. 

Нет, особого насилия не будет, просто Веритасерум и парочка-троечка Tormento, ну, может ещё и Imperio, чтобы графчик подписал нужный, заранее составленный протокол допроса, где будут изложены "истинные" намерения подсудимого. Это всего лишь формальная необходимость для того, чтобы склонить судей, уж и не помнивших, когда проводили процессы над Пожирателями, к вынесению правильного вердикта. 

– Да, наверное, ещё в Войну, когда некоторых собратьев по оружию графа Снейп брали в плен, – вспоминал Скримждер, сам в оной бойне не участвовавший, с ухмылкой.

Он тщательно прожёвывал, наслаждаясь вкусом, кусок тёплого круассана с заварным кремом, такого сладкого, мягкого, так и тающего на языке. Министр магии был изрядным сладкоежкой и излюбленной выпечкой были именно французские маггловские круассаны. 

– Так вот, этот протокольчик понадобится, чтобы склонить правосудие к "правильному" приговору, я полагаю обойтись пожизненным заключению графа Снейп в Азкабан. 

Вся эта муторная процедура, займущая, в зависимости от действительных намерений Снейпа и его выдержки, – продолжал раздумывать Скримджер, попивая крепкий, сладкий чай, –Если он окажется крепким орешком, и подпись придётся физически выбивать, неделю, ну две, это максимум, больше он не продержится, всё-таки "белая кость", граф, и всё такое. Одним словом, аристократ, которому сломай лишь разик его длинный нос, тут же всё подпишет. 

Они же трусливые, эти аристократы… Правильно говорит жена, крысы. Все они, в отличие от нас, волшебников с небольшим "хвостом", белоручки, и как его только не тошнило на вечеринках у Волдеморта!

А вот пройдёт неделька, и я займусь вплотную многоуважаемыми членами Попечительского Совета Хогвартса. Это и удобно, и практично. По крайней мере, в нём есть двое хорошо себя зарекомендовавших себя после так называемой Последней Битвы, послужившей, по иронии судьбы, началу гражданской войны,развязавшейся ровнёхонько через полгодика, фигуры. Меня интересуют не ввязавшиеся в неё, а срочно вышедшие из игры следующие именитые, в своём роде, так сказать… зарекомендовавшие себя, персоны. 

Первый, это лорд Люциус Малфой тёмная лошадка, как все аристократы, будь они неладны. 

У меня есть агентурные, неопровержимые доказательства, он питает уже давно более, чем дружественные, но неизвестно, разделённые или нет, чувства к носатому графу. Чего стоят только драгоценные подарки, которыми лорд Малфой старается задобрить графа Снейп. 

И вторая фигура, это простой, как вышедшая из употребления метла, на которой теперь не долетишь даже до ближайшей пекарни, как гласит пословица, недалёкий, сын мясника, магглорождённый Уолден МакНейр, туповатый, но сумевший затесаться аж в сам Ближний Круг. То, что нужно!

Думаю, они быстро поведутся на простой подкуп против старикана Директора, до сих пор, будто в стране война, возглавляющего свой подпольный кружок под громким названием "Орден Феникса". Вот, правда, незадача, неизвестно ничего об этом самом грё… Ордене и его количественном, да и что тут говорить, качественном составах профессиональных подпольщиков. И вообще ничего о его теперешней деятельности. А мне-э, мини-и-истру ма-а-аги-и, о-очень бы хотелось знать… чем занимаются подпольщики в мирное-то времечко. 

С остальными членами Попечительского Совета нужно будет работать строго индивидуально, может, они сейчас и не настроены против Дамблдора…Но будут, будут обязательно! 

Моя же задача, как политика, – Руфус принялся за следующий круассан с шоколадом, – предоставить им абсолютную, слегка, конечно, подправленную, как надо мне, правду об укрывании, да и вообще, содержании в течение почти двух десятилетий на должности профессора Хогвартса Пожирателя Смерти, позорящего своей чёрной тенью, он ведь всегда ходит в чёрных мантиях, честь всего остального, не находящегося под каким-либо подозрением в нелояльности власти преподавательского состава школы. 

Ведь почему я так уцепился за этого, Мордреду его в зад, Снейпа? Вот если бы сидел он тихо в своём замке, говорят, весьма приличном, питался бы из собственных закромов, а говорят, они весьма обширны, ну, может и в свете появлялся, уж это на его разумение, а не лез бы учить уму-разуму детишек неиспорченных… 

Да, я верю в их целомудрие и невинность. Сам расстался с девственностью только после Хогвартса, что бы не писал этот зазорный старик о настоящем поколении студентов. Ну вот не правда всё это! – министр шумно отхлебнул из чашки. Скримджер на пять минут, не больше, ибо время политика дорого, погрузился в приятное воспоминание об избавлении от невинности в дорогущем борделе, позабыв о своей малопривлекательной внешности с мелкими, будто смазанными чертами лица. 

– Так вот, я бы и не взялся за графа-то нашего вовсе. На фиг он бы мне тогда сдался!

А сейчас, имея в запасе приличное количество галеонов из бюджетного фонда государства, а кто их считает, мои же бухгалтера, не своё же жалование тратить,  и около полутора месяцев времени в запасе, можно кого угодно убедить в том, что белое это чёрное, и наоборот. Так что, все они моими будут, голубчики Попечители, никто даже от лишнего сикля не откажется, тут же речь будет идти о тысячах, ну, или сотнях галеонов, в зависимости от сговорчивости того или иного типчика. Но казённые, а не свои деньги тратить легко. Проверено, и не раз. Тем более, что тратить надо будет ради святого дела избавления самого Хогвартса от пачкающей его тени Пожирателя и укрывающего его, злостного нарушителя всех законов об образовании Директора!

И пойдёт старина наш Дамблдор, изгнанный подавляющим большинстом господ Попечителей, далеко и надолго, да в свой, говорят, маленький домишко, где станет  доживать, да коротать годы свои старческие, – размечтался Скримджер

Он расслабился, вытянул ноги и запрокинул руки за голову, сцепив их и потягиваясь после вкусного перекуса.

– И перестанет мозолить мне глаза своей подрывной деятельностью и препирательствами. Да!

А на его место место хоть кого хочешь из Попечительского Совета назначай, то есть, тьфу, типа выбирай. Я бы предпочёл Малфоя. По моим агентурным данным, он и хитёр, и изворотлив, как наглый старикан, но прошлое его не достаточно чисто, что не даст ему права быть Хозяином Хогвартса без моего на то дозволения, а я такого дозволения, уж не дурак, не дам, и станет Хогвартс управляться непосредственно мной. 

Малфой ведь такой красавчик! Ой, я же не вовсе не извращенец, как он сам, мне не нравятся мужчины. Я люблю только Мариам. Да, вот Малфоя-то, говорят,  изрядно поцарапали в своём же имении во время Войны! Хоть и не был, не состоял, не принимал, не участвовал ни в одной из военных операций Пожирателей, говорят, а я склонен верить, дружков своих. 

И кто его так?..

 

… Они стояли в тёмной холодной опочивальне не как молодые, страстные, преисполненные огня в крови, тянущиеся друг к другу, как магнит и железо, любовники, а как целомудренный жених и невинная невеста, чуть поодаль, отчего-то пытаясь в темноте всматриваться в лица, словно ожидая некоего сигнала, позволившего бы им любить. 

Почему они не обнимались и не целовались жгуче, а стояли вот так и ждали? Никто из них не знал. Шли минуты, прошло, по внутренним часам Северуса, около получаса, а они всё стояли и всматривались, как ни странно, это было видно даже в потёмках. Один смотрел в матово поблёскивающие, а второй в сияющие изо всех сил сдерживаемой страстью, в остальном одинаково чёрные глаза. Глаза, которым одним только и позволено было любить.

Наконец, первым не выдержал Квотриус и встал в пол-оборота к Северусу, теперь на фоне окна было видно, что он дрожит мелко, нервно, словно призывая брата положить конец его внутренней муке. И Северус на одеревеневших от долгого, неподвижного стояния ногах, подошёл к брату сзади, прижался к нему и обнял его за бёдра. Квотриус тотчас же затрепетал ещё сильнее. 

– Что с тобой? Боишься ты… боли той? – с замиранием спросил Северус. 

– О, нет! Отнюдь, – горячим шёпотом заверил его Квотриус. – Не боли боюсь я, да и должна быть слабее она, но не о ней речь… 

– О чём же?

– О ком! – яростно и страстно выкрикнул брат. – О тебе, душа моя, лунный камень, жемчужина! Отчего столь превелико долго не подходил ты ко мне?! Стал вдруг я  противен тебе?!? Отчего же?!? Отчего ты так мучаешь меня?

– Нет, возлюбленный мой, вовсе не противен ты мне, отнюдь, но желанен сверх меры, – всё так же, на ухо, прошептал Северус. –  Ждал и я, когда… ты подойдёшь ко мне, вот и всё. А ещё любовался тобою, просто, как прекрасным изваянием из плоти и крови, с чудесными, живыми глазами. 

– Ты… Знай, что жесток ты, о душа моя. Ведомо же тебе, что никому не положено приближаться с целью…  таковой к Господину дома против его на то изволе… 

– Помолчи, Квотриус, и подумай, откуда мне, пришлецу из далёкого будущего, знать тонкости все до единой обхождения с тем, кем не по праву считаюсь я, – шептал Северус.

А сам, быстро сообразив, в чём дело, коснулся источника раздражения молодого человека, его давно уже восставшего мужского достоинства. 

Несколько, всего пять или шесть движений, и семя пролилось на землю, а Квотриус словно обмяк в объятиях Северуса, сейчас просто снова обхватившего брата за бёдра и всё так же жарко прижимавшегося всем телом, упираясь восставшим пенисом ему в ягодицы, что вызывало у Квотриуса чувства и смущения, и стыдливости, и желания. Северус чувствительно сжал их и начал целовать его шею сзади, проводя кончиком языка прихотливые дорожки из-под корней коротко подстриженных волос к выступающему позвонку. Затем Северус довольно ощутимо  прикусил мочку младшего брата, отчего тот сначала дёрнулся, а потом застонал грудным голосом, каким-то пряным от очень сильного желания, вновь охватившего его с ещё большим жаром и необъятностью. 

Северус только сейчас почувствовал, как возбуждён сам и как горит всё тело, оказывается, ему давно уже стало жарко, как… в первый раз. И он, разомкнув руки, легко развязал пояс и скинул тунику на ложе, а затем повернул Квотриуса, как неподвижную куклу, к себе лицом, и раздел его тоже. 

Тотчас брат ожил и страстно вжался в тело Северуса, целуя его опущенную голову, лаская его лицо нежнейшими прикосновениями подушечек пальцев, обрисовывая черты, брови, веки, как это делал сам умелый Северус совсем недавно, этой же долгою ночью, всего пару часов назад, не больше. 

Забыв напрочь о саднящей ранке на кончике языка, он облизывал им губы Северуса, а потом, словно бросившись в ледяную реку, так горела кожа под руками ласкающего Квотриуса брата, погрузил язык в глубину рта Северуса, обвёл контуры его зубов, таких странно неправильных, подлез под корень языка брата и поласкал только им обоим известное местечко, выпил слюну Северуса, горьковато-сладкую, дурманящую разум, отдающую неведомыми, словно бы очаровывающими всё естество младшего брата ароматами, пьянящими не хуже неразбавленного вина и затеял игривую борьбу языков. 

Северус ввязался в неё с большой охотой и победил Квотриуса, оказавшись теперь в его влажной пещерке, облизывая изнутри щёки, такие мягкие и скользкие, безупречнейшие зубы, и также отблагодарил брата интимной лаской под языком, выпивая, глотая выделяющуюся сладкую, как дикий мёд, но не противную Северусу, известному ненавистнику сладостей, а, напротив, весьма прельщающую и даже вкусную слюну. Слюна Квотриуса имела и небольшую долю солоноватости, приятно гармонирующей с зашкаливающей, горячей, растворённой сладостью его интимного местечка во рту. 

Квотриус по привычке запрокинул голову, подставляя шею спереди для поцелуев и ласк, но успел увидеть, что Северус смачивает в слюне указательный палец и задрожал от нетерпения. Он знал, что сейчас будет происходить, но кроме секундного трепета и тихого полу-стона – полу-вздоха, ничем не выказал своего ожидания. Северус же поцеловал, захватив много кожи с правой строны шеи Квотриуса, и стал посасывать её, впервые решив поставить метку страсти на возлюбленном, сам же введя уже второй палец в его анус. За вторым пальцем с небольшой задержкой из-за весьма ощутимого поцелуя желанного, возлюбленного  Квотриуса, последовал и третий. Младший брат захрипел от предвкушения чудесной предстоящей, а, впрочем, уже начавшейся захватывающей игры пальцев умелого, что сейчас не заботило полукровку, недавнего девственника Северуса внутри. 

Пока старший брат вновь увлечённо занялся прерванным поцелуем, засосом на видном месте, шее Квотриуса, его пальцы уже вовсю поигрывали с простатой брата младшего. Квотриус громко вскрикнул и дёрнулся задом, насаживаясь поглубже на пальцы, выполнявшие столь сладостную миссию. 

Вдруг он стал так покачивать бёдрами, что пальцы с натираемым "орешком" стали плавно кружить в его сфинктере и там, много глубже. Младший брат почти закричал, но остановился, перейдя на тот же хрип, что и несколько минут ранее. Это подсказало Северусу одну идею, которую он возжелал реализовать, оказавшись в Квотриусе.

Покружить там, внутри, но не пальцами, а члеом. Что-то из этого получится и выйдет ли эта задумка, ведь анус брата так узок.

– Пора, – решился Северус. 

– Ложись на ложе, аки женщина, на спину, и ноги немного разведи в стороны, ибо лягу сверху я, почти прижавшись к тебе. 

Изумлённый, даже встревоженный взгляд матовых глаз был ответом Северусу, но тот успокоил брата, сказав:

– Сие есть начало токмо, поверь мне, это… э… должно быть, прекрасная поза для соития двух мужчин. По крайней мере, наслышан я о ней много весьма. 

И опять Северус, разумеется, умолчал о своём…  основном информаторе, о Люпине в состоянии большого подпития, рассказывающем очередной похабный анекдот, как перепились два мужика, а потом не смогли трахнуться в этой позе потому, что тот, кто лежал снизу, стукнул ногой по плечу верхнего так, что топ сначала заорал благим матом, который Ремус тщательно воспроизвёл, так как в этой непечатной фразе и была соль анекдота, а потом мужики отрубились и с утра не смогли понять, как оказались в одной постели в такой позе потому, как оба были чистой воды натуралами. Порешили, что так и не состоявшегося боттома псевдо-топ принял за бабу.

 

… Образ Люпина, даже Ремуса-из-так-напугавшего-Северуса-видения почти померк в сознании Снейпа, а зря.  Настоящий Ремус очень даже скучал по своему другу и собутыльнику, и оставалось всё меньше надежды, что тот вернётся до следующего полнолуния, а, значит, ему придётся аппарировать из обжитых апартаментов в Хогвартсе, с окраины Хогсмида, их с Северусом заветного, безлюдного переулочка, в свой маленький домик с большим подвалом и прочной клеткой в нём. Но, может, профессор Слагхорн изобразит нечто похожее на Аконитовое зелье Северуса? Ведь специально учился старик Гораций у Сева… 

 

… Квотриус, объятый желанием поскорее заполучить внутрь себя пенис брата, кажется, готов был на всё. По крайней мере, он беспрекословно выполнил то, что сказал Северус, лишь расширенные от изумления происходящим, словно во сне,  выдавали тревогу и волнение Квотриуса, сейчас более обычного объятого жаждой соития и вожделением, ей сопутствующей. Ведь сейчас его будут брать, как женщину, уподобляться которой своенравный, переменчивый, возлюбленный патриций во всех веках и странах, должно быть, так недавно более, чем просто не советовал!

Северус осторожно опустился лёгким, тонкокостным телом на пружинящее от через день, при посещении терм, подкачиваемых на стадиуме мышц, и впервые подумал:

– А смогу ли я подняться на вытянутых руках, удерживая тяжёлые ноги Квотриуса на плечах? Да ведь ещё и двигаться надо активно, очень даже, и с силой. 

Но потом страсть от близости мгновения единения с братом, превращения в единое целое четырёхруко-ногое чудо, полностью завладела его рассудком, вытеснив ненужные сейчас, слишком рациональные мысли и сомнения вон из головы. Даже блока ставить не потребовалось. Они ушли сами по себе, растаяв бесследно в огромном желании доставить брату наисладчайшую радость от близости. 

– Теперь же, возлюбленный мой, забрось ноги на плечи мне так, дабы колени твои оказались согнутыми на них. Видишь, вовсе не собираюсь овладевать я тобой, словно женщиной. Разве пробовал ты овладеть Каррой своей… так?

– Нет. 

Северус только улыбнулся загадочно, но промолчал, что и так, именно так легко и просто войти в лоно женщины. Наверное.

Квотриус выдавил короткое слово сквозь зубы от одного упоминания ненавистной ему женщины, которую они, входя, забыли отослать, а это большая ошибка любящих братьев. 

Теперь эта негодная старуха, наверняка, подслушивает каждый их шёпот в надежде расслышать хоть что-нибудь из-за тяжёлой буковой двери, и ведь обязательно услышит, как уже слышала вскрики, хрипы и стоны его, Квотриуса, а не молчаливого даже в страсти брата Северуса, благородного стоика. 

– Прошу, нет, молю, Северус, возлюбленный брат мой, не сдерживай пыл свой, как не делал сего ты вчера утром ранним, пускай старуха злословная слышит голоса наши, пусть узнает, что оба мы не боимся злословия рабов, но презираем их. 

– Так разве грязной рабыни ради должен вскрикивать я, стонать горячо и кричать имя твоё на пике страсти, о, неразумный Квотриус мой? Что ты говоришь таковое? Иль обидеть ты хочешь меня?!?

Да, буду, буду я делать сие, но ради нас тобой, и только. Ответ таковой устраивает ли тебя? 

Да закидывай же ноги поскорее! Ибо столь сильно хочу овладеть я тобой, что и представить себе ты не можешь даже. 

– О, представь, могу, ибо жажду со страстью точно таковой же отдаться тебе я. 

Так? 

Закинув ноги точно и сразу, спросил Квотриус, и легли они на плечи Северуса.

Но, вот странное дело, он не почувствовал тяжести мускулистого, довольно широкоплечего младшего брата, хотя тяжесть должна была быть если и неимоверной, то более, чем ощутимой. 

– Так, теперь держись ногами крепче за меня, ибо начну я подыматься на руках. 

– Прошу, не говори больше, а то, словно бы, учишь ты меня, как дитя несовершеннолетнее, а ведь я всё уже понял. 

Северус молча проглотил угаданную Квотриусом, его любящим сердцем, свою должность и привычку, иногда, действительно, вот, как сейчас, совершенно неуместную, и, внутренне укоряя себя за допущенную слабость, довольно быстро и легко встал на руки, уперевшись пальцами ног в скользкий шёлк, которым покрывались ложа Господ. Это было состояние неустойчивого, но всё же равновесия, так необходимого Северусу, чтобы можно было раскачиваться всем телом, входя в Квотриуса и на мгновение покидая его. К тому же, хотелось бы воплотить задуманное вращательное движение.

Северус посчитал, что во время прелюдии достаточно хорошо растянул брата, в чём тот активно помогал ему, даже слишком активно, а потому вторгся в его подходящее для наиболее глубокого проникновения, доступное именно в такой позе, отверстие, но не сразу на всю длину члена, а лишь его головкой. Той самой "шишечкой", которая так часто фигурировала в анекдотах Ремуса, но сейчас, как и в первый и в последовавший разы, было не до пошлых историй и не до смеха. Северус с братом творили магию любви, оба будучи магами, а это значит, что и удовольствие друг от друга они получат поистине волшебное. Опять же Ремус рассказывал байки о соитии с мужчиной-магом, от которого теряют голову даже самые прожжённые в амурных делах магглы, как мужчины, так и женщины.

Квотриус заёрзал и застонал, отрывисто дыша. 

Старший брат вошёл глубже, на половину ствола, слегкая вращая из стороны в сторону своё орудие внутри брата, покачивая бёдрами. И у него получалось… кажется.

Да! На этот раз раздался глухой двойной стон, а Северус и не думал, что это едва ощутимое сперва вращение внутри брата придаст настолько ослепительный в буквальном смысле слова эффект даже ещё и не соитию, у него перед глазами заиграла вспышка ветвящейся многими корнями от главного ствола, ударившего в землю, молнии той поздней, вечерней грозы. Ярчайшая вспышка, после которой небо словно бы разорвал, как плотную бархатную ткань, раскат закладывающего уши грома. Так явственна была эта картина, что Северус, любивший сильную грозу безмерно, вновь словно наяву ощутил запах озона, наклонился и впился в рот Квотриуса страстным, сжигающим их обоих поцелуем. Да, это от Квотриуса удивительнейшим образом пахло свежим, послегрозовым воздухом.

Во время поцелуя Северус почувствовал, что брат его расслабил кольцо мышц и ловко проскользнул внутрь, в горячую, уже ждавшую его, влажную, скользкую, податливую, манящую глубину… 

 

… Он совершал невозможное, доводя обоих до грани, но не давая так скоро эту грань переступить, продлевая изощрённое удовольствие. 

Оба брата совершали плавные полукруги бёдрами, а потом Северус дошёл и до полных кругов. Брат бился под ним, словно в горячке, широко раскрывал рот, из которого не доносилось ни звука, только странные хрипы, что было так не похоже на обычно громко стонущего или кричащего Квотриуса. 

А Северус, наоборот, и стонал, и кричал, словно бы против собственной воли, и выкрикивал долгое, как эхо:

– Кво-о-три-и-у-у-с!

И не зазорно вовсе было Северусу выкрикивать имя единственного своего за всю долгую жизнь возлюбленного. Теперь и его сердце его пело, и ему хотелось бегать нагишом по Сибелиуму и кричать на каждом перекрёстке:

– Я-а лю-у-блю-у-у те-э-бя-а, Кво-от-ри-и-у-у-ус!

И, кажется, он и вправду несколько раз прокричал эту фразу потому, что ответил ему предательски дрожащий от подступивших слёз наслаждения голос Квотриуса, непривычно сиплый и тихий:

– Я люб-лю те-бя, Се-э-ве-э-р-у-у-с-с!

Северус тут же наклонился и стал целовать прекрасные глаза брата, высушивая их губами, проводя языком по еле различимым дорожкам на щеках, уходящих к вискам, а потом с силой пососав мочку уха Квотриуса, чтобы утешить его этой лаской, прикусил, заставив того забыть о слезах. О, так вот, что хрипело в груди Квотриуса, когда не мог он издать ни звука! 

 

… Это были первые с раннего детства слёзы никогда не плачущего воина, потом легионера, потом всадника Квотриуса. Он не плакал даже, когда получил тяжёлую рану в низ живота, не защищённый лориком, рану от копья пикта, оружия с тупым, рвущим внутренности, каменным наконечником. Это было просто очень больно. Очень, но он не заплакал, а убил того Нелюдя, проткнув его насквозь тяжёлой спатой. 

А теперь это были слёзы от невыносимо дивного, изумительного в своей прелести вращения пениса высокорожденного брата, его превосходного, умелого орудия внутри, приносящего не боль, не смерть, но состояние, схожее с полётом человека-птицы. Такого высокого, что люди и не видны вовсе, лишь городок Сибелиум весь, как на ладони, и разноцветные четырёхугольники разных цветов и форм. Квотриус догадался, что так выглядят поля колонов. А ещё он видел золотисто-багряные леса, ещё с прозеленью, и леса эти простирались во все стороны до самого горизонта. 

О, что сие неведомое мелькает там, далеко на западе? Неужли море Внутреннее само? Неужли он, Квотриус, взлетел столь безмерно высоко? 

Как же было ему не расплакаться от такого зрелища и сводящего с ума ощущения где-то в теле прекраснейшего и такого умелого пениса, постоянно задевающего простату при вращении его, не умеющего летать, обоюдном, с божественно красивым сейчас, таким молодым, беспредельно страстным, неутомимым, источающим запах неведомых трав и цветов Северусом.

 

… Теперь же, освободившись от слёз, и младший брат добавил свои стоны, вскики и выкрикивания любимого имени, составив прекрасный дуэт Северусу. 

Голоса их не были истошны или звероподобны, даже, когда они рычали от страсти, нет, но были они схожи меж собой, безыскусны и искренни, в них не было ничего от грязной похоти продажного или насильного разврата в термах или лупанарии, ибо были полны неизбывной, прежде всего, любовью и, конечно же, утроены были великой страстью, волнами попеременно, то приливно подкатывающей почти до самого края скалистого брега, то отходящей, давая передышку им обоим, чтобы были силы на продолжение любовного действа, словно бы в вечерний, прекрасный, отливающий всеми цветами заката, нежный отлив, обнажающий одуряюще пахнущие морем, его естеством самым, водоросли и раковины… 

Наконец, изнемогли оба брата от любовной лихорадки, и Северус взял в руку головку пениса брата, а сам ещё продолжал двигаться в нём без остановки, рука же его двигалась вместе с телом, и Квотриус излил семя себе на живот и грудь, а Северус в тот же миг кончил внутри брата и свалился без сил на ту сторону ложа, что ближе к стене опочивальни. 

Квотриус, всё это время не давая ногам беспомощно повиснуть на щуплом брате, удерживал их прессом, не сдержавшись лишь в момент семяизвержения, отчего и упал Северус, словно серпом жены колона подкошенный. 

 

… Только сейчас, с уже завалившегося на бок еле дышащего Северуса, младший брат снял ноги и, отдыхая, с преогромным удовольствием вытянул их, давая волю мышцам живота. Но тяжесть в мышцах прошла почти мгновенно и незаметно, таким полным сил физических был Квотриус даже после долгого напряжения. Всё его тело приятно дрожало от уже отступающего оргазма, занёсшего его в Эмпиреи, так, что взлетел он над землёй, птице уподобившись, но оставаясь человеком.

Несколько минут, всего несколько долгих, таких приятных и лёгких минут, словно освободили братьев от невидимой, но очень ощутимой тяжести, отдыхали они, лёжа на спине. Квотриус втирал в кожу семя, а Северус, внезапно повернувший голову и взглянувший на то, чем так сосредоточенно занят брат, успел найти несколько не растёртых ещё капель, быстро повернулся лицом к Квотриусу и, шутливо пригрозив тому пальцем, слизнул капли ещё тёплой, несмотря на довольно ощутимую теперь потными телами прохладу в комнате, сладковато-солоноватой спермы. 

Но одеваться братья не торопились. Едва обсохнув и продрогнув, бросились они снова в объятия друг к другу, торопясь с заново вспыхнувшей, но не такой томящей страстью, какую чувствовали оба до соития, а лёгкой, весёлой, целоваться и ласкать не обласканные ещё тела, шеи, грудь, животы. 

В этих действиях большую сноровку имел, как ни странно, ещё недавний девственник Северус, а не познавший женщину в шестнадцать лет Квотриус. Может, просто… воображение Северуса, одного из образованнейших магов своего времени, века уже двадцать первого, было развито лучше, чем у хоть и начитанного и даже астрономию и геометрию знающего, но в остальном не настолько образованного Квотриуса? 

Поэтому-то и знал Северус эрогенные места на теле мужском лучше Квотриуса, часто ласкавшего себя, но по-юношески, без прелюдии, сразу хватаясь за пенис свой, слегка потеребив и мастурбируя. В этом заключалось отличие его простых, неискусных ласк пениса от зрелого уже в "своём" времени Северуса, которому нужно было возбудить в основном…  себя самого для достижения оргазма.

Квотриус и в этих ласках шёл на шаг позади старшего брата, сначала просто тая в его таких умелых (И откуда? Ведь говорил же Северус, что не знал ни мужчины, ни женщины даже! Как же посметь мне не верить ему?.. А! Полагаю, все маги будущего знают о местах приятных сих с рождения самого.) руках, потом повторяя каждое движение за ним вслед, отчего Северус так соблазнительно говорил: "Ах-х!" или стонал, иногда даже взрыкивая от вожделения. 

Заключением же их ласк был внезапно сделанный Квотриусом по образу сегодняшнего сотворённого Северусом перед варкой магического зелья поцелуй в пупок, отчего произошло воистину неожиданное. Северус прижал изо всех сил голову Квотриуса к своему животу, поощряя того на повторный, более долгий поцелуй, который был незамедлительно свершён. 

Квотриус по наитию добавил ещё от себя посасывание нежной плоти и под конец, когда Северус уже почти кричал, прикусывание нижнего края аккуратного, маленького, но довольно глубокого пупа. Северус отпустил руки, а сам выгнулся дугой животом вверх, выкрикивая нараспев: "Я люблю тебя, мой Квотриус! Пуще жизни люблю!". 

Потом в неистовстве страсти от одних только ласк высокородный брат перешёл на совсем непонятный Квотриусу язык с очень мягким, почти не произносимым "Р" и полным отсутствем "Ц". В остальном же язык был и мягок, и резок одновременно, в зависимости от интонации, с которой тщательно выговаривал, нет, почти пел неслыханные слова Северус. 

– Наверное, се еси язык родной Северуса. О, верно велико странен мир, в коем не говорят на языке ромейском, – подумал Квотриус. 

Самому ему, тогда, на кухне перед варкой магического зелья до крайности возбуждённому, хотя и кончившему минуту назад, но не смеющему в те мгновения и мечтать о большем, поцелуй в пупок показался хоть и странным, но возбуждающим, однако не до такой, казалось, неестественной степени. 

– Запомнить надобно мне, сие суть место любимейшее Северуса моего на теле его чудесном, мне же много боле нравится, когда пощипывает, сосёт и прикусывает он соски мои.

И Квотриус напомнил о себе самым непосредственным образом, положив оба напряжённых кулака Северуса себе на соски. Мол, вот они, для тебя одного, в полное пользование. Делай с ними, что тебе угодно.

Северус мгновенно пришёл в себя, а заодно и понял, где эрогенная зона у Квотриуса, начав теребить розовые, маленькие, напряжённые пуговки, прокатывать их между пальцами, пощипывать и вообще совершать всё то, о чём Квотриус и мечтать не смел, ведь у него не было привычки ласкать своё тело. Потом стал Северус, улёгшись на живот брата младшего, посасывать их, прикусывать и сводить с ума Квотриуса уже в который раз за эту ночь. 

 

Но у Северуса появилось желание отблагодарить брата за поданную идею, которая, воплотившись, принесла им обоим столько наслаждения.

Пока Квотриус летал в видении пришедшем к нему от необычайного соития, Северус наблюдал грозу. И так ему была приятна её нескончаемость, грозы волшебной, непростой, которую вызвал он сам, как легендарный заклинатель дождя. Сверкали молнии и били в землю, невысоко над которой парил сам Северус, и купался он в освежающих горячее тело струях, и гром постоянно звучал в ушах потому, что молнии, самые прекрасные, ветвистые, сильные, ослепительные, били в бескрайнее тёмное поле постоянно, озаряя его фрагменты с полёгшей под дождём травой и цветами, небольшими кустиками. 

Молнии приносили с собою грозовой озон, смертельный яд, но Северус, кажется, испивал его до дна, но ему от этого яда становилось только всё легче дышать грозой, словно подпитываться её вспышками и громами, как невиданным, неведомым, не испробованным ещё, не доступным ничему, кроме обоняния, лакомством.

И снова переплелись двое братьев в объятиях, и стал целый мир тесен им, так велика была сила их обоюдного чувства, любви разделённой, одной на двоих. 

 

И пропели третьи петухи, знаменуя, что давно пора уже было, ещё с первыми, когда не сварен был Веритасерум, встать, умыться, очень плотно поесть, облачиться в доспехи, препоясаться мечами и помолиться перед Пенатами и Ларами за счастливое возвращение в дом. 

Уж давно наступила пора попрощаться с заждавшейся, но понимающей причину задержки сына своего, Вероникой Гонорией, остающейся, как временная Госпожа дома, за главу семейства, сына-чародея, взойти на квадриги и быть далеко от Сибелиума. 

 

… К сожалению и даже стыду Вероники, ни разу ни словом, ни жестом не проявленным, высокорожденный сыне единородный и Господин дома связался с этим полукровкой, выблядком сдохшей рабыни, ненавистной любимицы мужа на протяжении двадцати двух лет, времени расцвета и цветения её, Вероники, дальней родственницы большого семейства давно усопшего Божественного Кесаря Гонория, как женщины. 

– Наверняка, наложница колдуньей была злобной, решившей, дабы уйти от гнева богов, религию сменить, имя даже переменив, дабы не нашли демоны Аида душу её,  И всё это достигается будто бы лишь погружением в большом чане в воду с головой! Подумаешь, подвиг!.. А вот теперь терзается она в своём христианском Посмертии за колдовство своё, ко супругу моему применив его, околдовав красотой кажущейся её самоё и сына её, красивого снаружи лишь, коий оказался столь гнилым изнутри, что с братом единокровным, высокорожденным сыном моим, ложе делить смеет вот уж нощь третью.  Да вряд ли в и походе отойдёт бастард нечестивый от сына моего драгоценного, вернувшего меня супругу моему, колдунью же изогнав восвояси.

 

… Но несмотря на столь долгое опоздание, неохотно разошлись братья, всё целуясь и не выпуская друг друга из объятий, столь крепких, что, казалось, никогда братья не насытятся близостью обоюдной. 

– … До трапезы торопливо одеваюсь в неизменные рубашку, сюртук и брюки, оставляя жилет, как совершенно не нужную в походе тряпку, в опочивальне. Наполняю до горлышка большую кожаную флягу кипячёной, хоть и затхлой уже, водой, из ведра, где осталось ещё с половину ёмкости. 

Так, эту воду надо приказать рабам вылить и вымыть ведро, не то будет в опочивальне разить болотом. Со второй флягой, поменьше, спешу на кухню, где вливаю в неё худо-бедно настоявшийся Веритасерум, ну, да же ещё ехать и ехать до этих х`васынскх`, вот и настоится получше. 

Труба уже зовёт, мы с братом, страшно голодные и усталые одновременно, наскоро съедаем лишь немного хлебов, но я, разумеется, ем его всухомятку, не запивая такой соблазнительной, свежей, вкусно пахнущей, ключевой водой. Папенька, верно, давно уже в сияющих, новых латах и палудаментуме, о котором я читал в монастыре Святого Креста, вот ведь, даже плащ в хронику попал, подносит мне большой рог с вином из Галлии, из которого я, старясь не морщиться, отпиваю небольшой глоток. Видно, это обычай или закон такой ромейский для воинов, покидающих родной дом и уходящих в поход, не знаю, не читал.

Квотриус, зная, что губы мои касались рога, с удовольствием выпивает невкусное, кислое, зелёное вино, которое для младшего брата слаще мёда. Ведь отпил его и Господин дома, чтоб меня Мордред побрал!

Папенька выглядит настолько внушительно, что поневоле думаешь о нём, как об "отце", да он ещё и со шлемом в руке, украшенном перьями лебедей, видно, до привоза африканских страусовых перьев ни в Сибелиуме, ни в Вериуме никто не додумался. Верно, слишком не прибыльно дело это и опасно. "Отец" вызывает красивых рабынь лет по тридцать-тридцать пять с фирменными носами, впрочем, небольшими. У них в руках чистая одежда и воинская обувь, кроваво-красная туника для Квотриуса и высокие кожаные ботинки со шнуровкой, на толстой подошве. 

"Отец" опять недовольно смотрит на мою чистую, но многослойную, в его понимании, как у женщины, "варварскую" одежду. Ещё на руках у рабынь алые короткие плащи, кажется, сагумы, с серебряными, отчищенными песком до блеска, фибулами. Женщины с поклоном до земли отдают нам их. Квотриус делает рабыням полупоклон, и это рабыням! Верно, они его любимые сводные сёстры, и он таким образом выказывает своё почтение к более старшим его женщинам-полукровкам.

"Отец" призывает сильных рабов уэскх`ке, которые в опочивальнях помогут нам надеть лорики и поножи, пока что шлемов не одеваем, тяжёлые очень, но войлочные подшлемники вскоре облекут наши головы и шеи… 

После облачения в доспехи, которые не кажутся мне тяжёлыми, но я знаю, что это только пока, Малефиций внимательно осматривает амуницию сыновей.

– А что сие за меч таковой, невиданный, о сын мой законный Северус? 

– "Отец" спрашивает меня, пристально глядя, как я достаю и снова убираю в кожаные ножны, проверяя, легко ли вынимается "меч". Моя тонкая, изящная, трёхгранная рапира, скованная по всем правилам закалки дамасской стали простым, но исполнительным колоном с обычным мальчишкой-подмастерьем, да благословит их Мерлин всемогущий!

Ножны к рапире были сшиты рабынями по размерам, которые передал им вчера Квотриус во время отсутствия высокорожденного брата, как тот и просил, расставаясь с младшим братом перед чуть не сведшим Квотриуса с ума длительностью неведомого путешествия в лес и… некую очень дальнюю, чужую библиотеку. 

– Сие суть рапира, о высокорожденный патриций и доблестный полководец, удостоившийся золотой фибулы и палудаментума от самого Божественного Кесаря… 

 

– … Вдруг Квотриус поворачивает голову, и на шее его виден знак любви страстной, но знаки таковые ромеи не ставят свободным людям на заметные места. 

Кто посмел?.. А-а, Северус развлекается с братом-бастардом. 

Но почему он отметил Квотриуса, как раба?.. 

Ладно, не время сейчас выяснять интимные подробности их похабных случек, тем более, что рабская отметина будет скрыта подшлемником, и никто из легионеров, которые и сами не покойной Нины-Нывгэ, как бишь их, а, аггелы, и слова сказать не посмеет… 

 

… – Итак, да поклонимся и помолимся Пенатам и Ларам, дабы оберегли они дом Господина нашего Снепиуса Северуса Малефиция! – пророкотал голос "отца". 

– И вот мы трое, уходящие в поход на х`васынскх`, в земли восточные, до кочёвки ближайшей которых ехать не менее четырёх часов без перерыва, стоим в отцовской опочивальне. Но добираться будем значительно дольше, ведь так и лошадей запалить можно, хоть и едут легионеры не на обычных колесницах, а на боевых квадригах. А ещё меня давно развлекал вопрос, что изображено на фреске в комнате Папеньки? Оказывается, я был прав в своих догадках, изображён Гименеус, Крылами Осеняющий Союз. Это я такой умный, что догадался об изображении бога Союза, он же такой страшный здесь, на стене. И как только Папенька спит спокойно, да не один, под изображением такой страхолюдины? Да, с художествами в этом доме явно плохо.

В дорогом, изукрашенном резьбой и инкрустацией золотыми пластинками с драгоценными камнями, раскрытом ковчежце стоят вырезанные очень древней, неумелой ещё рукой грубые истуканчики в подобиях туник и тог из настоящего шёлка, до того истлевшего, что вообще неясно, как они ещё держатся на божках с захватанными молящимися по обычаю головами, на которых было уже не различить лиц, да и были ли они вырезаны?.. 

 

Боевые квадриги давно уже стоят на главной дороге, повёрнуты их дышла и морды лошадей на восток, внутри каждой по заждавшемуся военачальника легионеру с некстати и надолго задержавшимися сыновьями-любовниками. 

– Чтоб их души ламии… да ладно, не буду проклинать…

Легионеры в полном вооружении, с пилумом*, двумя короткими метательными копьями, спатой* или гладиусом и большим четырёхугольным щитом за спиной. Всё, вроде, как всегда, все вооружены нормально. Не пропили, значит, в таверне, казённое оружие, и на том слава Марсу-Воителю Грозному и покровителю воинов ромейских! Возничие на местах и тоже при оружии.

 

– … Я вспоминаю из прочитанных книг, что солдаты Божественного Кесаря попросту отбрасывают тяжёлый щит, если в нём засело варварское тяжёлое копьё с длинным, почти с два кубикуса** длиной железным наконечником, но вражеские дротики и стрелы, попавшие в щит, обрубают, не стремясь так скоро остаться без него. 

Возничие, тоже в доспехах, вооружёны пращами, луками и дротиками для метания в толпу, чтобы расступались наглые варвары перед благородными животными, не раня их, как это наблюдается в дикарских обычаях. А позади должен поехать обоз, видно, тяжело гружёная запасами продовольствия телега, в которую впряжены быки, так те быстро уж никак не побегут, а не оставлять же обоз поодаль? Поэтому несколько лёгких колесниц будут держаться в арьергарде и прикрывать продовольствие. 

Вот и придётся добираться целый день, с двумя привалами, в полдень и ввечеру, а к ночи подойти, полагаю, к чьей-то кочёвке на относительно безопасное расстояние, всё равно"отец" ночной дозор выставлять будет. А легионы встанут на ночь лагерем, раскинув шатры, по обычаю пугая варваров заранее своей организованностью, да изрядной, надо отметить, многочисленностью.

 

– Да здравствует Император! 

Дружный хор мужских голосов прозвучал и отозвался эхом от стоящих по всему Сибелиуму вдоль кирпичной дороги усадеб. Дороги, сейчас запруженной небольшой армией с настоящим обозом. Первыми стояли три квадриги без воинов, у головной  дюжий возничий удерживал испугавшихся возгласа сотни голосов, коней, обеими руками натягивая поводья. Ну, да ему не впервой удерживать здоровенных, откормленных жеребцов, ведь во время битвы кони бесятся значительно больше, а сдерживать их ярость надо только поводьями и длинным кнутом.

– Да здравствует Император! 

Малефиций громогласно выкрикнул, выбрасывая правую руку вперёд и вверх, по древнему обычаяю ромеев ещё периода Сената. 

– Идёмте, сыновья, мы поедем первыми, ибо должны показывать пример легионерам всем, да будет так.

 

"Отец", оказавшись в привычной ему среде, был неподражаем, он словно помолодел и постройнел. 

Следом за Малефицием на свою квадригу взошёл, правда, не так изящно и легко, как последовавший за ним младший брат, Северус, и возница отпустил поводья почти полностью. Раскормленные, застоявшиеся в конюшне лошади, понеслись галопом. 

Сначала долго ехали по кирпичной дороге, потом свернули на пустошь и поехали по лугам в объезд таких неприветливых для ромеев лесов. 

Что на дороге, что, пуще того, на пустошах и лугах, трясло неимоверно, но лошади мчались дружной четвёркой вдаль от такого маленького городка Сибелиума у моста через большую реку Кладилус. 

Взошло солнце и осветило колонну мчащихся во весь опор квадриг, бронзовые доспехи отозвались лучам светила пронзительными, ослепительными бликами, а на шлемах уже отражалась самая близкая, даровавшая Земле мирную жизнь, звезда. 

Люди в доспехах и шлемах ехали супротив солнца, на восток, на войну.

 

 

_______________________________________________________

 

* Пилум – среднеевропейский вариант бесперового копья. 

** Около одного метра. Один кубикус ("локоть") равен сорока четырём сантиметрам.

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":

The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973

Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 20 - "Звезда Аделаида", гл. 20.
Часть 21 - "Звезда Аделаида", глава 21.
Часть 22 - "Звезда Аделаида", глава 22.
Часть 23 - "Звезда Аделаида", глава 23.
Часть 24 - "Звезда Аделаида", глава 24.
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.

 Глава 21.

 

 

 

 

 

Они шли по коридору, как вдруг Северус, внезапно остановившись и развернувшись всем корпусом в сторону брата, спросил его прямо, без обиняков:

– На сколько лет выгляжу я, о прелюбезный брат мой Квотриус? Смотри, не лги мне, ибо знаешь ты сам, что годы токмо украшают мужчину. Уж мужчиною стал с тобою я, посему говори, и не будет страшно мне, каковой бы правда ни оказалась. Главное, дабы сие суть правда была, самая верная.

– О брат мой, теперь же посвящён я в тайну великую…

Брат заговорил еле различимым шёпотом, чтобы не услышал никто из камерных рабов, спавших мертвецким сном после страшной грозы и разбуженных внезапным появлением Господ, теперь трущих неистово глаза грязными кулаками, чтобы проснуться окончательно и разглядеть, кому это не спится по ночам в доме.

…  – Что пришлец ты из времени иного, а не… 

– Пойдём, Квотриус, на кухню, полагаю, Карра твоя уж выполнила поручение, и факел освещает один из столов кухонных, не то премного здесь излишне… подслушивающих и интересующихся тайнами чужими ушей немытых! – возвысил слегка голос Северус. 

Эхом отозвались его слова на весь коридор, и рабы тотчас завалились на свои рогожи спать, ведь узнали они голос Господина дома-чародея, а расслышали только со слов Квотриуса, неразумно оброненных им что-то о пришлеце, вестимо, о Господине Северусе, из какого-то непонятного рабам "времени". Для них, рабов, время измерялось лишь от одной кормёжки до следующей, да пеньем петухов. Ну, и почти незаметной, всё же полегче, чем воевать то с ромеями, то с соседями своими, как Господа, работы в господском доме и на усадьбе. Исключение составляла только посевная и сбор урожая с обширных загородных владений самого Господина дома. Зато в это время рабов кормили и чаще, и сытнее.

 

Братья пришли на тёмную, большую кухню, где в углу коптил едва не выпадающий из кольца факел. 

– А Карра весьма не исполнительна, соделывает кое-как всё, полагаю, следует наказать её. Как думаешь ты, о Квотриус?– вкрадчиво задал Северус провокационный вопрос.

Он желал узнать теперешнее отношение возлюбленного к своей первой и единственной женщине.

– О нет, Господин и брат мой Северус!

Снейп так и застыл, уже намереваясь проникнуть в разум умоляюще заглядывавшему в глаза похотливому полукровке. Квотриус тотчас же тороплио добавил тихо:

–  Пойми, вовсе не защищаю я бывшую… утешительницу свою. Скажу тебе так о ней, нет во мне намерения никоего заступаться за старуху грязную. Была она мне чем-то вроде игрушки живой, да к тому же, знаю, любила меня, пока не состарилась, и весьма сильно полюбляла она Господина своего. Да не отплачу злом ей за любовь и преданность самки Нелюдей! 

Просто Карра суть пиктка, да к тому же ленивая превелико от природы, самое же  главное, низкоросла она весьма, как Нелюди все, посему факел нормально вставить в высокое столь для неё кольцо не смогла бы она, даже стараясь. А у неё нет и старания даже. Старая совсем стала, разъелась, обленилась, дни и ночи спит она, коль не ест и не злословит Господина своего в каморах рабских женских.

– Отчего бы не сделать её тогда вольноотпущенницей без выкупа, пускай возвращается в племя своё обратною Всё лучше, чем набирать жир на объедках господских блюд, да ещё и сметь о Господине своём говорить зло. И неряшлива весьма она. 

– В том-то и дело суть, что осмелился я однажды сказать высокорожденному отцу… нашему, правда, недавно, – Квотриус стыдливо опустил глаза, – что не нужна она мне боле, но, напротив, вызывает отвращение лишь и попросил отца отослать обратно её туда, где и заполонили много лет назад её. 

Но высокорожденный отец наш объяснил доступно мне, ничтожному полукровке, что истребили племя её полностью, её же, тогда совсем молоденькую девушку, оставили для развлечения легионеров, и оказалась она девственной. И сие в целых двенадцать лет на вид! Не встречается такового же средь Нелюдей, уж думали, что была брюхата она. Ибо наверняка знаешь ты, о Северус, Нелюди не заводят пар на всю жизнь, но расходятся, как только детям исполнится по пять лет, и перестают они пить молоко материнское. 

И не быть бы ей живой, коль на отчаянную, но бесполезную, борьбу её и вопли изрядно громкие, до того было страшно больно ей, не подошёл отец мой, и не вызволил девчонку обесчещенную человекообразную из рук солдат грубых. Сказал  он повелительно и громогласно: "Да станет она моею рабою!". Тогда только  были вынуждены покориться легионеры полководцу своему. 

Взяв же в дом Карру сию, ни разу так и не познал отец её, приготовляя для меня, зная, что не люблю я использованные отцом вещи. То касалось, в очередь первую, рабынь, коих присылал мне высокорожденный отец мой во множестве, дабы одна из них по нраву пришлась мне, и остановил бы своё внимание я на ней, и начал бы спать с нею, мужчиною став. Таково было желание высокорожденного отца… нашего. 

Уже тогда, в шестнадцать лет всего, проявлял я характер свой злой весьма, от отцовских рабынь отказываясь, когда "смотрины" днём устраивал он для меня красивых, умелых самых, но принадлежавших ему, рабынь-бритток. 

Но, несмотря на юность и крови бурление, и любовь мою великую, безнадежную, к мачехе недоступной, и семени избыток великий во снах моих, не приливала у меня  кровь к паху, и плоть моя не восставала, когда приходили поистине прекрасные рабыни сии по ночам опочивальню в мою, и раздирал я одежды их в знак позора и выгонял вон. 

Так всё и было, покуда не пришёл однажды ко мне отец мой, высокорожденный патриций и всадник, с толстенькой, некрасивой совсем, маленькой Каррой. А уж много лет видывал её я в… библиотеке, месте, для рабынь не подходящем, ибо неграмотны они, да и свитки дороги, и папирусы драгоценны. 

И высокорожденный отец сказал тогда мне: 

– Вот, отроче, дарю рабыню тебе, в кою не вошёл ни разу, целомудренно ласкал лишь, дабы обучить играм любовным. Но не может похвастаться девственностью она, кою грубо, второпях, лишили её легионеры мои вот уж десять лет тому. 

Да, вельми старше тебя она и познала то, что ласками первыми оказаться могло бы твоими, но природа уж не раз взыгрывала в ней, и стоило мне усилий великих  отказаться во мгновения сии от неё, но ради тебя, сыне, отказывался я от утех с уже обученной всему рабыней, зная взгляды странные твои на тех, кого познал я, будто бы они есть моя собственность лишь. 

Карра же сия, не будучи совсем уж дурищей, смекнёт, как получше да полюбовнее всё сие необходимое проделать с тобою. 

Знаю, сыне, что девственен ты, так Карра лаской и умением, полученными от обучения моего, поможет на первых порах тебе преодолеть неловкость, возникнущую всенепременнейше меж вами.

С теми словами поднял он меня с ложа моего, я же, представив, что коротенькая, некрасивая сия, толстушка взрослая совсем есть… тогдашняя любовь моя, так и не смог обнять тело её мягкое, раскормленное, лишь поцеловал целомудренно ради стараний отца на глазах его в единственно красивые у неё губы большие, да пухлые. 

В ночь ту так и не почувствовал я желания стать мужчиною с ней. 

Она же, приготовляемая в камерные рабыни мне со дня того, как была привезена в дом отца нашего… моего, прости, о Северус, давно следила за мной и повадками моими, ещё когда был дитятей я. И ко счастию для нас обоих, полюбила меня любовию великою, дожидаясь токмо ночи той, когда призовут её ко мне для исполнения желания её и, как ей, видно, казалось, и моего удовольствия и радости. 

Я же не мог прогнать её, как других рабынь отца моего, ибо сам привёл он женщину сию презренную в опочивальню мою, и лежал я рядом с ней ночь всю напролёт без сна, не чувствуя вожделения к Карре. 

Лишь на пятую, снова бессонную ночь, когда наутро уж решился я отдать обратно отцу её, соблазнила ласками страстными, неуёмными меня Карра сия на совокупление нечестивое с нею, безобразною, как грации лишённой, так и стыдливости не имевшей. Ибо развратны домогания были её весьма и весьма, но не изведал я с рабыней сей ни поцелуев, ни сосков ласки, ни шеи, ни ключиц, ни живота, не говоря уж уж о том, чего она измыслить не могла. Всего того, что ведомо тебе лишь, о Северус. 

О большем же рассказывать не стану я, ибо стыдлив. 

– Да и так ты, вместо ответа на мой, казалось бы, простой вопрос о судьбе дальнейшей бабы похотливой, неумелой сей, поведал жизненную историю целую   рабыни, никому из нас не нужной. Но и о себе ты немного хоть рассказал, и сие есть хорошо, а то уж и не знал я, что подумать о твоей страсти к зловонной, со спутавшимися волосами, старухе безобразной сей. 

Иль позовёшь к себе на ложе её ты вновь, сразу, едва перенесусь я путями, ещё не ведомыми мне, в будущее, дабы предаться с жирной, страшной коротышкой сей утехам уж не знаю, каковой любви извращённой? Ведь любовью нельзя назвать еблю со старухой этой, – Северус от негодования перешёл на народную латынь, слишком грубую для ушей брата.

– Но так ему и надо, знай наших! Тоже мне, геронтофил* какой-то!

– О брат мой Северус, молю, не злословь меня ты. Не скоро, совсем не скоро забуду я лобзания, ласки твои и то большее, чему не было места уж несколько ночей меж нами, и не позову я Карру, ибо ни одна, даже самая прекрасная женщина, не доставит мне ни грана удовольствия после того, что соделывал для меня ты… 

Прошу, не будь столь жесток к младшему твоему брату-бастарду, полукровке, с детства семьи не знавшего. 

Ибо задолго до появления твоего разлюбил я Карру, и стала противно обрюзгшей и старой она для меня. Совокупление с ней, видимо, похоже на сношение с неодушевлённым предметом, нет в ней уж давно ответного чувства ко мне, хотя бы и малого. 

В ночи, когда охватывало меня вожделение жгучее к… возлюбленной тогдашней моей, не звал я больше Карру, но мастурбациями обходился. Да не будем больше о сием… 

А отвечу я на вопрос твой главный, о возлюбленный брат мой Северус, просто: выглядишь ты лет на двадцать восемь, большее самое, на тридцать, но сие днём лишь, когда глаза твои мертвы. 

– О боги, боги милостивый, бесплотные! – простонал Северус, закрыв лицо ладонями. – Зачем дарите мне вновь первую младость вы, когда достиг я во времени своём уже второй, последней? Боле же не будет ни единой!

Внезапно отняв руки от лица и взглянув прямо в поблёсквающие, отражающие свет факела, глаза брата, Северус быстро произнёс:

– Квотриус, возлюбленный мой, а не лжёшь ли ты мне ответом сим, стараясь истину приукрасить?

А сам осторожно проник в ближайшее воспоминание брата, не отводившего, к счастью, глаз, быстро "перелистал" рассказ о Карре, признаться, изрядно утомивший его излишними жестокими и безнравственными подробностями войны и мира ромеев. И вот оно, последнее воспоминание о словах, в которых упоминался возраст "здешнего" Северуса, да, это истинная правда в последней инстанции! Брат сказал то, что хотел, то, что видел ежедневно перед глазами. 

В мозгу Квотриуса пронеслись картинки, сопровождавшие его ответ: вот он, Северус, нагой, совсем ещё (Или уже?) молодой, лет даже двадцати шести- двадцати семи, прижимается всем телом к Квотриусу. Глядит на него сверкающими каким-то неотмирным светом глазами (Да, так! Неужели это теперь мои глаза?..), источающими невероятной силы и насыщенности серебряное блистание, идущее из глубин души. 

Вот более "старший" Северус отчитывает за что-то Квотриуса днём, а глаза Снейпа пусты и мертвы, как всегда, и не выражают никаких эмоций. Лишь губы его, изогнутые в недоброй усмешке, выказывают то, что говорит сейчас он, Сев, на вид действительно в районе тридцатника. Об этом изменении и сказал Квотриус, когда брат старший вещает о чём-то неприятном для младшего брата. 

Видимо, это было в самом начале присутствия Северуса в этом времени, когда он с резкостью, граничащей с банальной грубостью, относился к Квотриусу, как грязному, недостойному, но обязанному продолжить маггловский род Снепиусов "полукровке", в общем-то, чуждых ему, Севу, ведь они всего лишь жалкие магглы. А тот всё глядел на Северуса расширенными от восхищения и, может быть, уже любви, глазами и старался при каждом случае поползать перед профессором на коленках, пытаясь облобызать его "сандалии", хотя это и было противно старшему, тогда ещё "брату", именно так, в кавычках. Граф Снейп, чистокровный маг, не хотел иметь ничего общего с позорящим его древний род, каким-то образом затесавшимся в череду благородных предков, Квотриусом. "А вот так оно и вышло, всем смертям назло", – как пел Грегори Леттиус. 

Снейп медленно и аккуратно разорвал ментальный контакт с братом, так, что тот, должно быть, ничего или почти ничего, ведь он маг теперь, не почувствовал, решив на словах выяснить этот вопрос. 

– Квотриус, скажи мне, не почувствовал ли ты  странного чего-нибудь, происходившего около минуты, не долее, в разуме твоём? – участливо спросил Северус. 

– Да, брат мой Северус, почувствовал я, как нити невидимые, неизъяснимые, связали нас посредством взгляда глаза в глаза. И признаюсь, что было страшновато мне, не по себе, да ведь и происходило со мною вторжение таковое мягкое в мозг непосредственно впервые, так, что тебе, о, возлюбленный брат мой, не о чем беспокоиться. Словно искал ты что-то, перебирая невидимые свитки в разуме моём, кои, наверное, кажутся зримыми тебе, а, может, даже осязаемыми.

Как называется чародейство сие великое вхождения в разум существа мыслящего другого чрез глаза токмо?

– Легиллименция, суть сие умение читать мысли чужие, воспоминания, образы даже. К сему разделу магии иметь нужно талант прирождённый. 

Как-нибудь после возвращения из похода попробую я узнать, есть ли он у тебя. Соделать несложно сие, но нам надо, наконец, заняться зельем. 

Скажи мне только слово одно, какой месяц на дворе сейчас? И тотчас приму я всё, как есть и успокоюсь в догадках своих. 

– Конец месяца девятого, брат мой Северус. 

Но вижу я, что смущён ты чем-то. Молю, поделись со мной тем, что волнует тебя, и станет легче нам обоим. 

– Я… Просто думал поначалу я, до гроз, что странный таковой сие, с тёмными долгими ночами, июнь. Представь себе глупость мою. Не верил я, что переместился во времени… на столько месяцев. 

Ибо произошло недоразумение смешное и загадочное сие со мною, хоть и небольшим, но знатоком астрономии… Сие есть наука о…

– Ведаю я, что есть учение таковое, астрономиею великою зовимое. Знаком даже я с картиной мироздания Птолемея Египетского, по коей Солнце, Луна и все пять планид вращаются вокруг нашей сферы Земли на фоне Сферы Неподвижных Звёзд**.

Северус проигнорировал неправду, решив не допускать анахронизма, рассказывая Квотриусу о настоящей, расширяющейся под воздействием энтропии Вселенной***, а просто продолжил начатую фразу:

… – От того произошло недоразумение сие, что прибыл я сюда из начала июня самого, коий лишь наступил во времени моём. 

Снейп говорил, а сам уже торопливо срезал отточенными движениями кусочки кожицы с небольшой части, отростка неровного корня имбиря, отчего вся кухня вдруг пропиталась чудесным запахом специи. 

– А вот видишь… 

Он продолжал, согнувшись и с трудом раскрыв давно смазанные бараньим жиром, тугие, тяжёлые дверцы отдельно стоящего подобия шкафа с горками блюд на открытых полках, в поисках тёрки и столовых ножей, а не тех тесаков для рубки мяса, что попадались ему на глаза, какой-нибудь деревянной доски, и нашёл её, огромную, всю в пятнах глубоко въевшегося жира, пошарил поглубже, и на него с грохотом вывалились явно используемые для растирания специй (То, что нужно!) маленькие ступка и пестик, а за ними, и доска поменьше, почище, для нарезки овощей. Но тёрка, на которой надо было измельчить кусочек очищенного имбирного корня и ещё парочку ингредиентов, всё не находилась. 

Северус давно забыл, что вообще начал говорить что-то и теперь попусту ярился из-за отсутствия мордредовой тёрки, поэтому Квотриусу не дано было услышать продолжение фразы гневливого профессора Зельеварения. А услышал он совсем иные словеса от брата высокорожденного: 

– Что стоишь, братик? Помогай давай, или эта рабская работа, которой я тут занимаюсь, повергает тебя в ужас?!? – вскричал зельевар специально, чтобы ранить Квотриуса, на вульгарной латыни. – Тогда ступай в опочивальню спать, можешь помастурбировать на сон грядущий, а ещё лучше, позови свою Карру. Какая-никакая, а всё-таки баба! Хватит тебе со мной в игры мужские играть. 

Отрекаюсь я от того, что бы… 

Квотриус ловко упал на колени и уткнулся лбом и носом сразу в видавшие виды туфли Снейпа, запричитав жалостливо:

– Увы! Увы мне! О высокорожденный брат и Господин мой Северус! Не говори словес столь ужасных преданному рабу своему, младшему брату твоему! Сжалься! 

Опять гордыня взыграла в тебе, и потому токмо, что не возжелал объяснить ты мне, что за предмет усердно столь ищешь. Вместо того, чтобы разбудить кухонных рабов, и нашли бы всё тебе желаемое они тотчас, сорвались с языка твоего словеса гневные, неправедные, злые, страшные, несправедливые. 

Посмотри на меня, Северус, видишь, умываю я лицо слезами от грубых словес твоих, от того, что чуть было не отрёкся ты от любви нашей, чистой, великой, разделённой, одной на двоих! Но успел я, успел прервать тебя на полуслове, видно, богам милостивым не по нраву пришлось отречение твоё, пусть и от мужчины, но мужчины, с коим дважды делил ложе ты и продолжаешь ласкать так, что теряю рассудок я. 

Горячи лобзания и умелы ласки твои, о, Северус! Уносят они меня в Эмпиреи, где никогда доселе, деля ложе с Каррой старой, противной, не бывал я!

Так буду я, как раб, делать всё, что сочтёшь… ты нужным, только не покидай меня сейчас! Покуда не пришло время твоё возвращаться в мир иной и во время иное, будь со мной, будь со мной, будь со мной всегда ты рядом!

– Вот ещё, из-за какой-то тёрки покину я тебя, возлюбленный брат мой Квотриус! Прости лучше меня, ибо несдержан на язык я, от того и произнёс словеса грубые, чуть было не разлу… да нет, плевал бы я на слова, произнесённые в гневе и запальчивости, а вот ты, Квотриус милый мой, нежен и чувствителен со мной одним, видно, аки девица благородная, невинная. Но потомственный всадник же ты, да с правом передачи звания своему первенцу. 

Посему да перестань плакать уж, женщине слабой уподобившись, у коей слёзы, да мольбы, да истерики мерзкие суть оружие единственное супротив мужчин, сильных телом и духом! Ну же, утри слёзы, пойди умойся колодезной водой и сходи в камору рабов, всполоши всех их грозным окриком Господина, да вызови сюда, как можно быстрее, рабов кухонных, я же покуда перенесу из опочивальни своей остальные… составлящие части зелья. 

О! Вижу я, сколь испуганно смотришь ты на меня, но беспокойству твоему нет причины, ибо немного их, всего-то семь, включая одну часть, уже подготовленную для натирания на тёрке, которую так и не нашёл я, зато обнаружил всё остальное, могущее нам пригодиться в работе сей… 

Встань же, отряхни землю с колен, и поцелую тебя я крепко и сладко, в знак того, что ни в чём не виноват ты, и люблю тебя пуще прежнего я за образумившие меня словеса твои, словеса правдивые. 

Подойди же, возлюбленный мой, не бойся вспыльчивости моей, прошу! От характера дурного, резкого моего, коий и здесь остался со мной, хотя и возраст, и время года не те… там страдает множество людей, соратников моих и, вынужден признать, подростков тоже. 

Подростки награждают меня за сие прозвищами обидными вроде "Ужас Подземелий" иль "Господин Летучая Мышь", но знаю я, что заслужил их, а продолжаю платить злом за зло или, хуже того, злом за безразличие к Зельеварению, коему я… В общем, сие неважно и не интересно. 

Опять заболтался я. Иди же ко мне, в тёплые объятия мои, Квотриус, любовь моя вселенская, величайшая!

Квотриус несмело подошёл к брату, который столь непостоянен в словах и поступках, что у молодого человека впервые в жизни разболелась голова, и упал на грудь своему возлюбленному старшему брату, нет, увы, но своему дальнему, чрезвычайно дальнему потомку. 

Тот ласково гладит Квотриуса по голове, прочерчивает кончиками пальцев дорожки тёмных бровей, целует веки (О, сколь изысканная ласка! И где, у кого научился Северус всему, что соделывает со мной, разума лишая?..), потом своим сухим горячим ртом находит губы Квотриуса, лобзает их, очерчивая красивые контуры, и проникает языком вглубь его рта, осушая его и вызывая выделение новой, такой сладкой, обильной слюны. 

Она затапливает рот Квотриуса, имея какой-то странный железистый привкус, и Северус выпивает её, а после, внезапно оторвашись от губ брата и шепча, словно здесь их могут подслушать:

– Квотриус, возлюбленный мой, откуда в твоей слюне кровь? Уж не прикусил ли я язык тебе? Пощупай его. 

–А, вот она, трещинка малая на кончике языка, солёное и железистое, как говорит Северус, кровь, выделяется оттуда, – определил Квотриус.

Он пересказывает это явно встревоженному брату своему, и тот быстро, как и всполошился, успокаивается. 

– Ну, тогда за дело, любимый мой! Приводи кухонных рабов с собою , я ж за… составляющими зелья устремлюсь. 

Да, и ещё вопрос. А умеешь ли ты нарезать разные по составу травы и цветы долями равными? Обязательно потребуется умение сие. 

– Не уверен насчёт трав и цветов, но сырое мясо только что освежёванного лесного зверя иль барана нарезать ровно точно смогу. 

– Значит, и со стеблями, и с цветами справишься. Теперь спокоен я. Ступай же, Квотриус, да не забудь умыться и начисто вымыть водой из колодца руки, да с мылом. И ничего, и никого после не касайся ими, ибо зелье готовить нужно только чистыми руками, а после пойдёшь за рабами. И оставь мне полведра чистой воды на краю колодца, дабы руки умыть!

Северус тонким слухом, воспитанным студентами, а как ещё пресекать на уроке подсказки или ловить шалунов по ночам в запертых классах, услышал, как не с первой попытки набирает полное ведро воды непривычный к такому занятию Квотриус, и вдруг раздаётся радостный возглас его брата-белоручки: "Эврика!", шаги снова приближаются, переходя на бег, и в кухню врывается счастливый будущий Господин дома и наследник с чем-то весьма тяжёлым и громоздким на вид. 

– Тёрка, о брат мой Северус! Нашёл её я в горе посуды немытой, оставленной рабами на завтра, вернее, уж на утро сегодняшнее , ибо моют они её непосредственно пред тем, как начинать готовить, – пояснил явно не понимающему ситуацию Северусу младший брат. – Слышал только что я, как петухи поют, значит, полночь, и наступил следующий день. 

– О, да ты молодец, Квотриус, не нужно будить лишних свидетелей нашего ночного времяпрепровождения теперь. Но скажи, ведь вымыл ты тщательно её, как и руки свои, с мылом?  

– О, молю, прости глупца, но нет, не умыл рук даже. Северус, возлюбленный брат мой, не сердись, просто весть радостную спешил я принесть тебе, а сей же миг  пойду и сделаю всё, уже иду. 

И Квотриус выскочил из кухни. Северус же последовал за ним, чтобы самолично вымыть злополучную кухонную утварь. Только так он мог быть спокоен за её чистоту, а "инструменты" должны быть предельно чистыми. 

Во дворе было непривычно сыро и прохладно в одной тунике, подпоясанной красивым поясом. А ведь надо было отмывать мордредову тёрку, поцелуй её Дементор, в ледяной колодезной воде. Снейп зябко поёжился, но он же играл роль стоика, а философу, разделяющему это учение, никакой холод не страшен!

– Квотриус, отдай мне её и скажи, что натирали на ней? Сам вымою я её. 

– О Северус, Господину дома не пристало чёрной работой заниматься! Довольно того, что хлебы ты сам жарил и…  – Квотриус умолк и опустил голову, смутившись, но договорил себе под нос:

– Я же суть домочадец простой твой, и позволительно мне, думаю я, пока не видят нас рабы, соделать работу сию с удовольствием превеликим для тебя. 

А тёрли на ней репу, дабы подать к трапезе мягкую, варёную, сытную массу. Посему и отмыть тёрку не представляется мне сложным делом. 

– Хладно же тебе, весь дрожишь ты, – говорил Квотриус.

При этом он болтал массивную тёрку в лохани, без труда удерживая её в одной руке, изредка проводя по ней другой, намыленной, чтобы вычистить налипшие и уже успевшие засохнуть волокна, прежде пареного перед натиранием овоща. 

– Дай, Квотриус, проверю я, готова ли она для натирания кусочка корня имбирного, – нетерпеливо подпрыгивая от холода, сказал Северус. 

– Но здесь мало, что увидим мы, о брат мой возлюбленный. Пойдём в тёплую кухню, прогреем плиту, дабы согрелся ты и не заболел перед походом. Там и посмотрим, как вымыл я утварь сию, а с собой захвачу на всякий случай я ведро воды, ибо и мне прохладно тоже уже, – рассудительно говорил Квотриус. 

 

Северус подумал, что из брата выйдет превосходный Господин дома, заботящийся и о хозяйстве, и о колонах, коих у Северуса, как теперешнего хозяина, было в избытке. Они-то, в основном, и поставляли еду Господам Снепиусам на стол. Будет возлюбленный Квотриус даже о здравии и хорошей кормёжке для рабов думать. Значит, нечего бояться покидать это время. 

Всё равно Северус имением своим не занимался, свалив все заботы на Фунну- управителя оного имения. Он сделал так не из-за жажды безделия, но от того, что просто не знал, как правильно должен вести себя Господин дома, вот и решил показаться ленивцем.

Да, покидать это время он будет ещё неведомым способом, но, скорее всего, при помощи волшебной водицы из чудом найденного славного ручейка. 

Вот только… неутолённая любовь к Квотриусу будет мучить его и жечь его сердце, душу и занимать разум во внешне спокойной и размеренной жизни и в Хогвартсе, и дома, в Гоустл-Холле. Как же мучиться Северусу в одиночестве, после того, как познал он любовь мужчины, любовь сладостную, плотскую, но чистую, разделённую, одну на двоих! 

А уж как Квотриус будет заботиться о будущей жене своей и детях, что народятся от Союза, да о простых домочадцах, вкушающих пищу вместе с Господами!

И будет он целомудрен с супругой своей, не станет Квотриус устраивать оргий за столом, упившись вина и задирая столу и тунику жены своей, как это делал исконный, потомственный патриций, развратник и солдафон Малефиций на его, Северуса, глазах. 

Так думал Северус, рассматривая допотопную, с затупившимися краями отверстий,  приятно пахнущую мылом, безукоризненно чисто вымытую Квотриусом на холоде, пришедшем после сильной грозы и первого холодного дождя, в ледяной воде лохани, грёбанную тёрку. 

И ведь не за себя убоялся брат младший, не за своё самочувствие, а за Северуса! Любит, ох, и любит Квотриус брата старшего, такого же чародея, как и сам Квотриус теперь, только много более опытного и великое число ненужных здесь, в этом мире, заклинаний, знающего! Тех, что разум лишь тяготят.

 

– Квотриус, выполнил ты чёрную работу совершенно, но сначала жажду подарить я поцелуй тебе за то лишь просто, что ты есть! 

Пожелание вырвалось у преисполненного нежности к брату Северуса само по себе, из глубины сердца любящего. 

– Целуй, о, дари мне лобзания твои горячие, Северус! – жадно откликнулся брат, подойдя вплотную к Северусу. 

Северус поднял за подбородок, такой округлый и нежный, голову Квотриуса и жадно приник к его рту губами, вспомнил вовремя о ранке на кончике языка младшего брата и не стал предлагать ему страстную игру языков, а ткнулся своим под корень пораненного, видно, костью, языка Квотриуса, и тот жарко выдохнул Северусу в рот, обдав его лицо горячим дыханием, после чего крепко прижался к стройному телу старшего брата и потёрся возбуждённым от одного лишь поцелуя пенисом о бедро Северуса. 

Сам затеявший всё это Снейп был уже не рад такому скорому возбуждению брата, ведь теперь ему надо обязательно получить разрядку, чтобы можно было спокойно и размеренно начать-таки работу над ингредиентами будущего Веритасерума, а то уж и новый день наступил, а к процессу они всё ещё не приступили. 

И ещё одно понял Северус, что не спать им обоим до третьих петухов, что брат возбуждается от одного лишь поцелуя, хоть и страстного, в укромное местечко потому, что не удовлетворён он полностью после всего двух, таких долгих ночей без соитий. 

Решил Северус сегодня, после приготовления зелья войти в брата и удовлетворить его настолько, насколько тот сам пожелает, ибо не будет им иначе доброго пути, что бы там ни вещал старый авгур, в предсказания которого Северус поверил лишь в первую минуту. А после вспомнил из римской истории множественные случаи ложного вещания оракулов, гадающих по внутренностям птиц.

 

И вот Северус приподнимает тунику брата, под которой, естественно, по обычаям ромейским, к которым постепенно переходит и он сам, ничего нет, впрочем, как и у него самого сегодня, ведь всё отдали рабыням стирать, даже бельё. 

Старший брат нащупывает гордо поднявший влажную уже от смазки головку пенис Квотриуса и решительно, как делал себе всю жизнь, совершает несколько движений, следя, чтобы прольющееся сейчас, вот уже сейчас, семя не попало бы в ведро с чистой водой, отводит, не прекращая простых, таких естественных для мужчины, действий, Квотриуса в сторонку, совершает несколько особенно сильных, завершающих движений туда-сюда, обхватив кожу на головке. И вот сперма уж брызнула на земляной пол, обильно смочив голые ноги Северуса и его ладонь. 

Северус тщательно вылизывает ладонь и пальцы руки, и чувствует, что ему до страсти, до приятного головокружения захотелось повторить утренние безумные ласки теперь уже прошлого дня, свершённые здесь же, в кухне, но… надо готовить Веритасерум. Потому он только наклоняется и впервые не произносит Очищающего заклинания, хотя волшебная палочка вот тут же, рядом, на столе, и втирает в кожу ног капли благословенной, ароматной, такой вусной, сладковато-солоноватой, как и весь Квотриус, жидкости, кроме его исключительно приятно сладчащей слюны. Потом старается осторожно одёрнуть, не касаясь, не приведи Мерлин, члена Квотриуса, его задравшуюся тунику. 

Ведь только Квотриусу показалось его семя безвкусным и не ароматным по сравнению с божественно вкусной, как нектар богов, спермой Северуса… 

Но при виде совсем близко от себя соблазнительного пупка младшего брата, Северус языком теребит его, вызывая стон Квотриуса и короткий всхлип, сдерживаемые изо всех сил, чтобы не дать волю повторному возбуждению, не то высокорожденный брат осердится на несдержанность брата-бастарда своего в ласках, не допустимых перед таким важным занятием, как чародейство над отваром трав, цветов и драгоценного клубня имбиря. 

Вдруг Северус, сам с трудом переводя дыхание от страсти, его охватившей, медленно, словно задыхаясь, проговорил:

– Даю тебе слово высокорожденного патриция, коим являюсь я и во времени моём,  овладеть сегодня тобою… брат мой… возлюбленный… Квотриус и… познать тебя вновь… как делал это я дважды… и соделаю вновь, в раз… третий.

 

Высказав эти слова, он перевёл дух, словно после долгого бега, вдохнул побольше воздуха, шумно, всей грудью выдохнул и объяснил теперь уже спокойным, ровным, таким… обволакивающим разум голосом:

– А теперь просто не обращай на меня внимания, как на возлюбленного, а относись ко мне, как к чародею главному, знающему. Ты же помощником будешь моим во стадиях всех зелья приготовления. 

Северус вымыл руки в уже слегка согревшейся в помещении воде, и они приступили к работе над зельем… 

– Режь вот так, нет, не то. Сейчас покажу я тебе, в чём ошибка твоя. Смотри, нож держать следует вот так, почти, как бы сказать сие, а, вот, почти также, как лежит каменная столешница на столе и резать с оттягом на себя надо, так… 

– Сие параллельно еси, – удивляет даже переставшего что-то измельчать Северуса очень уж образованный полукровка.

– Брат мой Северус, вот, смотри, трава сия рекомая "Слёзы Анурии" нарезана, да так ли, как ты того требовал?.. 

– Как же вкусно пахнет имбирём, брат мой возлюбленный. Как намереваешься ты использовать оставшуюся, большую часть корня?

– Отдам, как подарок, матери своей, да расскажу, как использовать корень сей при приготовлении блюд ароматных. Себе же оставлю лишь несколько выростов небольших, не очищая их, вдруг Сыворотка Правды пригодится ещё… 

– А сам, сам попробуешь ли блюда с корнем имбирным иль продолжать будешь есть хлебы едины?

– Попробую. А сейчас, Квотриус, прошу, помолчи и запоминай лучше: девять оборотов справа налево, как солнце ходит, со словами… 

– Теперь добавляем в полчаса, как кипящее зелье с травами, видишь, я принёс из библиотеки клепсидру, натёртый кусочек около пятнадцати скрупулусов**** весом, и помешиваем уполовником, хотя и нужна осиновая веточка, но не припас я её. Забыл, глупец неотёсанный, ну да дел у меня сегодня и без того много было…  Супротив движения солнца двенадцать раз, произнося Nortuum questum, запомнил?

– Позволь повторить процедуру всю, о брат мой возлюбленный Северус, ибо терзает страх меня, что неверно запомнил я её. 

– Повторяй, брат мой Квотриус, кстати, вышел из тебя отличный, понятливый, схватывающий знания на лету, помощник. Мне бы таких сту… а, ладно, не будем о сём. 

Северус говорил, опираясь копчиком о каменную столешницу и по привычке складывая руки на груди, а левую ногу, как во время нудных лекций о стадии Возгонки старшекурсникам, выдвигая чуть вперёд, но спину держа прямо, как учил его наставник Альворус с десяти лет и почти до совершеннолетия. 

 

Квотриус на удивление бойко изложил весь процесс приготовления Веритасерума: от подготовки и названия ингредиентов, до заклинаний, произносимых во время помешивания и ни разу не перепутал сторону, в которую надо помешивать зелье при добавлении новых компонентов. 

Потом, получив в ответ изумлённую и радостную улыбку старшего брата, внезапно опустил глаза, сказав тихо:

– Теперь зелью настояться предстоит два последние неполных …  О, всего два!.. Два часа, брат мой Северус.

Он поднял голову и посмотрел на старшего брата совсем иным взором, зовущим, манящим, притягивающим, как магнит. 

– Ты не… забыл… клятвы своей, о Северус?

– Нет, Квотриус, 

Старший брат ответил тихо, словно боясь нарушить то предчувствие счастья, что переполняло сейчас их обоих в равной степени. 

– Только не будь груб с возлюбленным, сделай всё мягко, осторожно, но страстно, не сдерживай пыл свой любовный, – напомнил Северусу его внутренний голос. 

– Идём… сегодня…  к тебе.

Северус договорил так же тихо, приобнял растерявшегося от такого явного проявления заботы брата за бёдра, и они молча прошествовали по коридору. 

Лишь Карра, проснувшаяся и подвинувшаяся в кажущемся полусне, чтобы Господа могли войти в опочивальню Квотриуса, тут же окончательно проснулась потому, что подолгу спала круглые сутки почти, и привстав на мясистые, но узловатые по-старчески колени, прислонила ухо к двери, чтобы назавтра было о чём посплетничать с другими рабынями, убирающими опочивальни Господ.

 

Простые же домочадцы не из рода Снепиусов спали на втором этаже, рядом со складом ненужного, старого оружия и пробитых доспехов, которые Малефиций, которому все эти вещи и принадлежали, не спешил выбрасывать, изредка заходя в большую, загромождённую хламом комнату и предавался воспоминаниям вот об этом медном панцире, сильно вмятом в районе сердца рогатиной пикта, которому Малефиций за такое неуважение к собственной персоне проломил череп рукоятью спаты. Или вон о том гладиусе, не угодном богам, хоть и закалённом и обмытом кровью жертвенного петуха, а не каплуна, с которым Малефиция постигали сплошные поражения от когда-то объединённых в борьбе против ромейских легионов объединённых сил ненавидящих друг друга в мирное время народцев уэсге и скотарду. 

Последний народец был почти полностью уничтожен, за исключением двух уже осёдлых родов, которые не явились на большую битву с легионерами Божественного Кесаря и их союзниками, кочевавшими неподалёку и обложенными данью, присмиревшими к тому времени уэсге, соседями и вечными противниками, как это заведено меж соседей, племенами и родами скотарду. 

В итоге последние, за исключением упомянутых родов, которые просто обложили данью, были полностью вырезаны, и лишь всадники привели с собой немногих уцелевших, красивых рабынь маленького, но очень воинственного народца. 

И такая судьба: полное исчезновение и ассимиляция, подчас насильственная, ромеями или более сильными соседями, постигла не только бриттские народцы Курдрэ и Скотарду, не говоря уже об истребляемых "Нелюдях" -пиктах.

 

… Тох`ым лежал на спине, глядя в звёздное, пугающее чёрной опрокинутой бездной, небо, а по груди его текла уже не тоненькая струйка, а целый горячий поток крови. Как только Тох`ым понял, что его рана открылась, он горько усмехнулся, подумав, что за ночь истечёт кровью до смерти, и кончится его страшная, гнетущая душу, три или четыре пальца, или уже пять пальцев раз лет кабала. 

Тох`ым физически ощущал, как его тело покидают и без того немногие силы, после сегодняшних пыток и издевательств только резко оставившие его. Ни кто из рабов ни Х`аррэ, ни даже Нх`умнэ не появлялись. Он был один, совершенно один, и он умирал не плача, не жалуясь, но, напротив, с радостью. 

Умереть хотелось, очень, но в сердце осталась одна забота, Х`аррэ и неравнодушный к худощавому, низкорослому, зеленоглазому юноше, больше напоминавшему ребёнка, похотливый Рангы. 

Как только навсегда закроются коричневые глаза Тох`ыма, и перестанет биться сердце, которому не хватит крови, чтобы работать хотя бы в пол-силы, Х`аррэ в следующую же ночь будет беспомощно биться и хрипеть, придавленный лицом и грудью к земле весом ненавистного Рангы, а тот будет раздвигать ему плоские, девственные ягодицы и, наконец, проникнет внутрь, причинив злейшую боль, но будет продолжать… Что бывает дальше, Тох`ым не знал. 

О, если бы к Тох`ыму сейчас, пока он ещё в сознании и силах, подошли бы рабы с Х`аррэ и проклятым похотливым животным Рангы, Тох`ым, как ему казалось, собрав всю волю, поднялся бы с земли, на которой лежало давно скинутое багряное одеяние, да, и в смерти не хотел Тох`ым пачкать его, обрушил бы он кулак на затылок Рангы с такой неведомо откуда, но обязательно придущей силой возмездия, что раскроился бы толстый череп Рангы на куски, и вытекли бы глаза и мозги его врага, врага Х`аррэ. 

Вот тогда и можно было бы рухнуть вновь на пропитанную уже кровью землю и продолжать истекать живоносной жидкостью, покуда не придёт милосердная Смерть, освободившая бы и тело, и душу Тох`ыма от такого тяжёлого, непереносимого, унизительного для человека с гордостью поругания, как рабство. Кабала у Истинных Людей, Правящих и Миром, и рабами своими одинаково жестоко.

… И пришли уставшие и голодные, уже озябшие от выпавшей осенней росы, после разгрузки телеги и раскладывания на траве и земле дома Истинных Людей, гордого племени х`васынскх`, облепленные мошкарой рабы. И были среди них и Х`аррэ, милый сердцу Тох`ыма, и Рангы ненавистный. 

Вот только пришли они слишком поздно. В ушах Тох`ыма уже звучали похоронный шёпот и свисты из-за обильно уходившей в землю крови из развороченной раны. 

– Что тут опять разлёгся? Где жратва? – спросил один из рабов.

Тох`ым в последний раз разомкнул пересохшие губы и ответил:

– Я умираю, люди. Забудьте обо мне. А Нх`умнэ ещё не было. Можете съесть мою часть жрачки, мне она теперь ни к чему. К завтрашнему утру вас станет на один палец раз меньше. 

Х`аррэ, друг мой, братец младшенький, дай я попрощаюсь с тобой навеки. Знаешь, когда я горел в лихорадке, собирая хворост, мне было страшное видение, словно я был очень дурным, злым, свободным человеком. 

Знаю, что и душам нашим не встретиться в мире ином. Я отправлюсь к демонам страшным, которые отомстят мне за то, что без-душ я на самом деле, а ты к Мерлину великому и Моргане пресветлой. 

Помни, что бы ни произошло с тобой, – Тох`ым скосил глаза на дрочащего, как всегда, на корточках, Рангы, – поминай добром этих богов. Они спасут тебя даже  когда, кажется, и выхода нет. Просто возопи: "Мерлин всеблагой и пресветлая Моргана!", и они услышат и помогут тебе. 

Это говорю тебе я, человек, умирающий свободным в душе, но бывший злым и несправедливым, обуянным гордыней в той, иной, свободной жиз… 

– Я знаю, Тох`ым, – просто сказал Х`аррэ, и глаза его опечалились пуще прежнего, – Я же тоже много, чего помню, но ты ведь стал лучше. Так что я не дам тебе умереть. 

Вурдэ, помнишь, ты говорил, что в своём роду лечил людей травами и плодами?

– Ну помню, только Тох`ым, любовничек твой, уже не жилец. Это как пить дать. 

– Сейчас я принесу ему и воды, а старуха Нх`умнэ принесёт всем нам жрачку. Пожрать надо и Тох`ыму. 

Но скажи, Вурдэ, листья какого дерева связывают кровь? Прошу, расскажи мне о нём много пальцев раз как хорошо.. 

– Да ладно, парень, совсем заебал ты мне мозги, пойдём, оно растёт на опушках, здесь недалеко. Только рвать листья будешь сам, а то у меня руки-ноги совсем отваливаются после сегодняшнего денёчка. 

– Хорошо-хорошо, Вурдэ, благородный хозяин, как скажешь, так я и сделаю, только покажи мне дерево. 

– Да, и листья нужно брать зелёные, а не цветные, как на многих уже деревьях сейчас. Осень ведь же. 

Последнее, что запомнил Тох`ым до глубочайшего обморока, в которой он провалился, была пригоршня одуряюще свежей воды и вкус разжёванных кем-то вяжущих листьев, которые этот кто-то упросил Тох`ыма проглотить это месиво, что он из последних сил и проделал. 

– Х`аррэ… – выдохнул он. 

 

 

__________________________________________________________

 

* Геронотофилия – специальный термин, означающий любого рода нездоровую любовь к старикам. В противовес существует геронтофобия.

** Описана действительная геоцентрическая Птолемеева картина мира, согласно которой человечество существовало до открытия Коперника о гелиоцентрическом мироздании Солнечной системы (т. е. с центром вращения – Солнцем, а не Землёй)

*** Расширяющаяся Вселенная с разбегающимися от центра мира галактиками – одна из принятых на сегодня астрономических картин мира.

**** Один скрупулус равен примерно одному грамму.

Серия сообщений "Мои романы по миру ГП: "Звезда Аделаида"":

The sands of Time Were eroded by The River of Constant Change (c) Genesis, 1973

Часть 1 - "Звезда Аделаида",шапка + глава 1.
Часть 2 - "Звезда Аделаида", глава 2.
...
Часть 19 - "Звезда Аделаида", гл. 19.
Часть 20 - "Звезда Аделаида", гл. 20.
Часть 21 - "Звезда Аделаида", глава 21.
Часть 22 - "Звезда Аделаида", глава 22.
Часть 23 - "Звезда Аделаида", глава 23.
...
Часть 25 - "Звезда Аделаида", глава 25.
Часть 26 - "Звезда Аделаида", глава 26.
Часть 27 - "Звезда Аделаида", глава 27. Заключительная.