Деньги не были для меня хоть сколько-нибудь целью даже в девятнадцать, когда их не было вообще.
По-настоящему, жгуче хотелось именно славы: преимущественно как универсального способа бесконтактно утереть нос всем тем, кто в меня так обидно не верил в юности. Жаль, никто не предупредил меня, что у этого лекарства от собственной ничтожности такое количество побочных эффектов.
Теперь, когда пережиты и мучительное подростковое тщеславие, и жажда отыграться, и приступы ревности к каждому, кто в чем-то величина, если мне и доводится мечтать, то только о небольшом, персональном бессмертии. Бессмертия нашему брату выдают ровно двух видов: великие идеи (книги) и любимые дети. Оба — плоды кропотливого, самоотверженного, подробного труда. В обоих поровну Бога и тебя, волшебства и повседневного усердия: ты только проводник и книгам, и детям, никакой, конечно, не хозяин, не директор, но только от твоей чистоты, дисциплины и мудрости зависит, насколько чисто ты обрабатываешь и передаешь Господни сигналы. Насколько мало создаешь им в пути помех.
«Поэтому, — пишу я теперь, восемь лет спустя, в постах для друзей, — я никогда не завидую чужому баблу — ни на какое бабло не купишь любящего отца, ненормальных друзей юности с тем же диагнозом, что и твой, или собственную великую книгу, написанную сравнительно молодым, а все остальное в целом тщета; и никогда — любви и семье, потому что это очень много прежде всего работы над собой (тебя топтали в детстве — а ты растишь целых, непуганых детей, тебе приказывали — а ты договариваешься, тебя предавали — а ты своих не сдаешь), но мучительно завидую творческому бесстрашию и упорству, которого мне досталось очень мало. Я вообще не умею толком последовательно работать, у меня ненасытный внутренний критик, и каждому, кто способен по пять часов ежедневно рисовать, сочинять музыку или расписывать эпизоды, — я завидую, как душный бездарь, до икоты. Я завидую даже законченным графоманам: пока они пишут — а пишут они помногу, — они совершенно счастливы. Мне очень до них далеко. И вообще, единственный навык, который гарантированно приводит к счастью, — это умение пахать без продыху, бурить, пока не хлынет ключевая вода, а она обязательно в какой-то момент прорывается. Я была хваткая, очень легко по верхам запоминала, никогда особенно не корпела над уроками, чтобы хорошо учиться, имела богатое воображение и теперь по всем показателям проигрываю людям, у которых все это время была просто_каменная_задница».
«Ерунда, — пишет мне в комментариях мой друг художник, тоже рассчитывающий на свою небольшую порцию бессмертия, но слишком ленивый даже для того, чтобы подать на него заявку. — Все должно прийти само. Я вот жду, когда найду в лесу целый КамАЗ гениальных картин и выдам их за свои».
А я мечтаю о таблетке, как в фильме Limitless, после которой весь заветный, годами выстраданный текст хлынет с потолка и я за неделю, не вставая из-за стола и на восемь кило похудев, напишу книгу, о которой мечтаю. И сразу, конечно, детокс и отпуск, ни-ни. И только через полгода — еще разок.
«А что ты делаешь для сбычи мечт? Я вот в надежде на КамАЗ каждый день гуляю по лесу».
Каждый раз, когда ресница падает, часы и минуты на электронных часах совпадают или экскурсовод указывает место, где загадывают желания, я говорю «Написать пьесу» или «Написать сказку», а потом сижу и долго жду когда. Это было бы даже смешно, если б не было такой идиотской правдой.
О, мы люди, для которых изобрели поговорку: «Есть мечта — беги к ней. Не можешь бежать — иди к ней. Не можешь идти — ползи к ней. Не можешь ползти — ляг и лежи в сторону мечты». Мы производим тысячи движений в десятках направлений и кажемся себе и прочим невероятно деятельными людьми, но правда в том, что все это время мы лежим с травинкой в зубах, щурясь на облака, строго в направлении мечты, изредка перебрасываясь краткими остротами. Когда мы были очень юны, мы мечтали с такой страстью и яростью, что, когда все — в несколько лет — сбылось, мы не знали, куда нам укрыться от наших осуществившихся желаний. Теперь мы никуда не торопимся. Мы смакуем. Мы вспоминаем, как мы это славно умели в детстве — предвкушать. В мире, где люди этому совсем разучились — возьмите кредит, не откладывайте, повышайте эффективность, покоряйте, рвитесь на британский флаг, здесь и сейчас, вы этого достойны, — мы только праздные созерцатели, певцы прокрастинации, математические погрешности, вечные неоправдыватели больших надежд. Потому что мечта — это процесс, конечно, никакой не результат. Результат длится сорок секунд осознания, что процесс завершен, далее следуют месяцы пустоты и поиска новых целей. Мы не спешим. Мы сочиняем оскаровские, букеровские и нобелевские речи. Мы успеем.
Вера Полозкова
