Актёр Олег Басилашвили празднует юбилей...

А мы помним...

Помним октябрь 93-го...

Помним снайперов на крышах домов и танки на улицах Москвы...

Помним чёрное пятно на здании Белого дома на Краснопресненской набережной, позже стыдливо и поспешно замазанное по указанию Ельцына...

Помним позорное "Письмо 42 деятелей культуры", подписанное нынешним юбиляром одним из первых...

Помним истеричные визги его закадычной подруги Ахеджаковой в прямом эфире: "Борис Николаевич! Добейте гадину!"

Нет, я не поздравляю юбиляра. Мне не с чем его поздравлять.

 

 

На картине Владимира Маковского "Ночлежный дом" изображена "ляпинка" - известная в конце 19 века ночлежка в Большом Трехсвятительском переулке, названная так по фамилии владельцев, купцов Ляпиных. Ночлежка была бесплатной, ютились в ней только нищие и бездомные. Они собирались задолго до открытия: мерзли в мороз, мокли под ливнями, но стояли часами, в надежде получить ночлег. Их было очень много, мест на всех не хватало, самые слабые умирали под дверями.

 

Маковский Владимир Егорович - "Ночлежный дом", 1889

 

В центре картины примечателен оборванец в шарфе и шляпе и с альбомом в руках. Это великий художник Алексей Кондратьевич Саврасов, к концу жизни превратившийся в полубезумного и полунищего алкоголика, отдававшего свои работы за стакан водки. Считается, что он и умер в этой ночлежке. "Величайший артист с умным и добрым лицом" - так писал о Саврасове его ученик Константин Коровин, - "...мы все так его полюбили. Его огромная фигура с большими руками, широкая спина, большая голова с большими добрыми глазами. Он был похож на доброго доктора, - такие бывают в провинции..."

 

А. К. Саврасов, 1870-е годы

 

 

Саврасов Алексей Кондратьевич - "Грачи прилетели", 1871

 

В чем же причина трагедии одного из самых тонких, интеллигентных и нежных русских живописцев? У него было блестящее начало. Его талант быстро оценили в училище, на него сразу обратили внимание августейшие особы, пригласив в загородную резиденцию великой княгини Марии Николаевны писать виды с натуры. В 24 года Саврасов уже получил звание академика и стал руководителем пейзажного класса, сменив на посту своего учителя.

 

Саврасов Алексей Кондратьевич - "Лосиный остров в Сокольниках", 1869

 

Он точно чувствовал близких по духу: у своего друга юности художника Перова Саврасов буквально выпросил 13-летнего ученика - Исаака Левитана, и мальчик с радостью и восхищением перешел в мастерскую нового учителя. Коровин, Левитан, Нестеров - это все "дети" Саврасова.

 

Саврасов Алексей Кондратьевич - "Печерский монастырь близ Нижнего Новгорода", 1871

 

Кризис начался в конце 1870-х. Неоправданная агрессивность критиков и журналистов, проблемы в училище, постоянная нехватка денег повергли ранимого и безответного Алексея Кондратьевича в тяжелую депрессию и ускорили психическое расстройство. "Неумеха!" - обзывали его "специалисты" и удивлялись, как ему вообще удалось написать "Грачи прилетели". Саврасов стал быстро терять зрение и еще быстрее пристрастился к алкоголю - так бывает с непьющими людьми. Жена ушла, забрав с собой детей. Умер преданный друг Перов, защищавший его перед руководством, и Саврасова тут же выгнали из училища, а вслед за этим и из казенного дома.

 

Саврасов Алексей Кондратьевич - "Весенний мотив", 1877

 

Саврасов Алексей Кондратьевич - "Вечер", 1880

 

Но, как говорится, мастерство не пропьешь - писал Саврасов по-прежнему блестяще. Только работы эти были скороспелые и неглубокие, лишь ради куска хлеба. Последние годы жизни он нищенствовал, скитался по ночлежкам, ходил в рубище, как юродивый. Часто босой - на картине видны его голые ноги, красные от холода…

 

Саврасов Алексей Кондратьевич - "Вид на Кремль с Крымского моста в ненастную погоду", 1851

 

Конечно, старые друзья пытались помочь, но все безрезультатно. Осенью 1897 года Саврасов умер. В последний путь великого художника провожали только Павел Третьяков и швейцар из училища.

 

Это последний фотопортрет Алексея Кондратьевича Саврасова, сделанный его зятем, одним из лучших фотографов-профессионалов тех лет, Петром Петровичем Павловым. На снимке уже очень больной, сломленный человек, но пытающийся не терять достоинство.

 

Саврасов Алексей Кондратьевич - "Начало весны", 1888

 

* * *          * * *          * * *

 

Стояли они у картины:

Саврасов. "Грачи прилетели".

Там было простое, родное.

Никак уходить не хотели.

 

Случайно разговорились,

Поскольку случилась причина.

— Саврасов. "Грачи прилетели" —

Хорошая это картина.

 

Мужчина был плохо одетый.

Видать, одинокий. Из пьющих.

Она — из не больно красивых

И личного счастья не ждущих.

 

Её проводил он до дома.

На улице было морозно.

Она бы его пригласила,

Но в комнате хаос, и поздно.

 

Он сам напросился к ней в гости

Во вторник на чашечку чаю.

— У нас с вами общие вкусы

В картинах, как я замечаю...

 

Два дня она драила, тёрла

Свой угол для скромного пира.

Пошла, на последние деньги

Сиреневый тортик купила.

 

Под вечер осталось одеться,

А также открытку повесить —

"Грачи прилетели". Оделась.

Семь, восемь. И девять. И десять.

 

Семь, восемь. И девять. И десять.

Поглядывала из-за шторки.

Всплакнула. И полюбовалась

Коричневой розой на торте.

 

Себя она не пожалела.

А про неудавшийся ужин

Подумала: "Бедненький тортик,

Ведь вот никому ты не нужен!.."

 

"Наверно, забыл. Или занят.

Известное дело — мужчина..."

А всё же "Грачи прилетели" —

Хорошая очень картина.

 

Давид Самойлов, 20 мая 1986

 

Юрию Левитанскому…

Музыкант в лесу под деревом наигрывает вальс.
Он наигрывает вальс то ласково, то страстно.
Что касается меня, то я опять гляжу на Вас,
а Вы глядите на него, а он глядит в пространство.

Целый век играет музыка. Затянулся наш пикник.
Тот пикник, где пьют и плачут, любят и бросают.
Музыкант приник губами к флейте. Я бы к Вам приник!
Но Вы, наверно, тот родник, который не спасает.

А музыкант играет вальс, И он не видит ничего.
Он стоит, к стволу березовому прислонясь плечами.
И березовые ветки вместо пальцев у него,
а глаза его березовые строги и печальны...

А перед ним стоит сосна, вся в ожидании весны.
А музыкант врастает в землю. Звуки вальса льются...
И его худые ноги как будто корни той сосны --
они в земле переплетаются, никак не расплетутся.

Целый век играет музыка. Затянулся наш роман.
Он затянулся в узелок, горит он -- не сгорает...
Ну давайте успокоимся! Разойдемся по домам!..
Но Вы глядите на него... А музыкант играет...

 

Булат Окуджава, «Лесной вальс», 1961

 

 

 

 

Женщина Лето старела красиво,
Из гладиолусов платье носила,
И, распустив косы — ветви берёз,
Часто смеялась до слёз.

 

Кто-то, заметив в косе её проседь,
Имя другое придумал ей — Осень,
Только в ответ она лишь хохотала,
Словно о старости вовсе не знала.

 

Те же закаты, и те же рассветы,
Нет, не грустит наша женщина Лето,
Не постарела она — повзрослела,
Вместо частушек романсы запела.

 

Вместо душистой и сладкой малины
Всех угощать стала красной рябиной,
И, оставаясь такой же красивой,
Из хризантем теперь платье носила.

 

Как-то в один замечательный вечер,
Шаль золотую накинув на плечи,
В образе новом она появилась,
С именем Осень смирилась...

 

Людмила Бугрова

 

 

Интонации этого яркого, поэтичного стихотворения, написанного Николаем Гумилёвым 1917 году, пронизаны ощущениями свободного полета. Небесная траектория прогулки влюбленной пары вызывает у читателя ассоциации с полотнами Марка Шагала. Героев родом из литературы и живописи объединяет сила романтической любви, вырывающая их из привычного мира, наделяющая способностью парить над городскими пространствами.

 

Мы в аллеях светлых пролетали,

Мы летели около воды,

Золотые листья опадали

В синие и сонные пруды.

 

И причуды, и мечты, и думы

Поверяла мне она свои,

Все, что может девушка придумать

О еще неведомой любви.

 

Говорила: «Да, любовь свободна,

И в любви свободен человек,

Только то лишь сердце благородно,

Что умеет полюбить навек».

 

Я смотрел в глаза ее большие,

И я видел милое лицо

В рамке, где деревья золотые

С водами слились в одно кольцо.

 

И я думал: «Нет, любовь не это!

Как пожар в лесу, любовь — в судьбе,

Потому что даже без ответа

Я отныне обречен тебе.

 

Николай Гумилёв, «Прогулка», 1917.

 

 

Центральное место произведения занимает образ девушки. Она юна, потому что рассуждает о «еще неведомой любви», и мечтательна, доверчиво «поверяет» свои желания, «причуды» и «думы» поэту.

В трактовке поэта любовь имеет иную природу: она уподобляется лесному пожару. Всепоглощающая и грозная мощь высокого чувства порождает у него ощущение обреченности.

Юная героиня увлечена прогулкой с интересным собеседником, но не влюблена в него. Она остается Синей звездой — чудесным и далеким светилом, озаряющим художественное пространство поздней гумилевской лирики.

 

Марк Шагал. "Над городом". 1914 - 1918.

 

Золотые капли сентября

Соберу в сверкающие звенья.

Разреши поцеловать тебя

Посреди случайного мгновенья.

 

Я поглажу волосы твои,

Стало небо пасмурным и влажным.

Этот мир придуман дня двоих, –

Остальное, в сущности, не важно.

 

Защищая от осенних гроз,

Я тебя согрею, как умею.

Ожерелье из упавших звезд

Ты наденешь царственно на шею.

 

Повернись, пожалуйста, ко мне,

Ветер звезды с листьями уносит.

Улыбнись в вечерней тишине –

Ничего, что наступила осень...                  

 

Петр Давыдов

 

Державина Екатерина Валерьевна. «Осень в Прилуках». 2001.

 

Домик в деревне над сонной рекой,

Садик зелёный над тихой водой...

И бабушка в белом, ажуром чепце,

Сидит по утрам на старом крыльце.

 

Там пахнет чудесно парным молоком,

Сладкой ванилью, грибным пирогом,

Сеном душистым, алым рассветом,

И босоногим, солнечным летом.

 

Хочу я опять видеть дым из трубы,

Как бабушка стряпает вновь пироги,

Чтоб снова шумели у дома дубы,

И чтобы девчонкой загорать у реки.

 

Ушло всё куда-то, назад не вернуть,

Канул в туман обратный мой путь.

Снесли уж давно родных на погост,

И счастьем не светится в доме окно...

 

Прощай, милый дом над тихой рекой,

И садик зелёный над тёмной водой,

Осталась на сердце вишнёвая грусть,

Сюда я теперь никогда не вернусь.

 

Абинов Александр Михайлович. «Последние цветы». 2000.

 

Какие новости у вас в календаре?
А впрочем, мне до них какое дело –
и в январе живу, как в сентябре,
настойчиво и оголтело.

Сентябрь, не отводи твое крыло,
твое крыло оранжевого цвета.
Отсрочь твое последнее число
и подари мне промедленье это.

Ты на себя не принимай труда
печалиться. Среди зимы и лета,
в другие месяцы – нам никогда
не испытать оранжевого цвета.

Отпразднуем последнюю беду.
Рябиновые доломаем ветки.
Клянусь тебе двенадцать раз в году:
я в сентябре.
И буду там вовеки.

Белла Ахмадулина, 1960

 

 

Мгновенно слово. Короток век.
Где ж умещается человек?
Как, и когда, и в какой глуши
распускаются розы его души?

Как умудряется он успеть
свое промолчать и свое пропеть,
по планете просеменить,
гнев на милость переменить?

Как умудряется он, чудак,
на ярмарке
поцелуев и драк,
в славословии и пальбе
выбрать только любовь себе?

Осколок выплеснет его кровь:
«Вот тебе за твою любовь!»
Пощечины перепадут в раю:
«Вот тебе за любовь твою!»

И все ж умудряется он, чудак,
на ярмарке
поцелуев и драк,
в славословии
и гульбе
выбрать только любовь себе!

 

Булат Окуджава

 

 

Однажды я проснулся очень рано.

Бессонница. Включаю телевизор.

И вдруг сюжет из "Кинопанорамы"

Показан был из прошлого сюрпризом.

 

Смотрел отрывки старой передачи,

И ностальгия охватила безудержно.

Ведущий там Рязанов, нет рекламы,

И обнимает Фараду Абдулов нежно.

 

Вот Горин молодой и безбородый,

А рядом с ним Миронов, бодр и весел.

Талантлив, в этом суть его природы,

Он так играл, что все вскочили с кресел.

 

Гафт с Остроумовой ещё не поженились,

Гердт много шутит и о прошлом не печётся,

И в студии все словно породнились,

Большой семьёй, как в песенке поётся.

 

Отдельным кадром Ширвиндт и Державин,

Их пара как всегда неразделима.

И восседает Табаков, как добрый барин,

И Лановой проходит бодро мимо.

 

Хазанов в этот вечер зажигает,

Караченцов заливисто смеётся,

Ерёменко о будущем мечтает,

А Харитонов - что успех вернётся.

 

Никитины прошли, какая пара!

Их песни всей страною овладели:

Я помню, каждый вечер под гитару

На улице про Александру пели.

 

Вот гордая осанка у Миледи -

Так Терехову часто величают, -

И Казаков ещё Израилем не бредит,

И Михалкова без кавычек уважают.

 

Высоцкого все дружно вспоминали -

Всего два года как его не стало, -

Сюжет о нём и песню показали:

Он столько сделал, хоть прожил так мало!

 

Вот Гурченко, ещё без изменений,

А Яковлев подтянут и любезен.

И Окуджава, безусловный гений,

Спел про войну. Ну, как же он без песен!

 

Они для всех казались эталоном -

Мы с ними веселились и грустили, -

Киношно-театральным эскадроном

Артисты весь народ с ума сводили.

 

Как много лет прошло! А может, мало...

И многих нет, иные уж далече,

Но вот под ложечкой тревожно засосало,

Хоть говорят о том, что время лечит.

 

Ушла, как в бездну, целая эпоха,

И времена другие наступили,

Но иногда, когда бывает плохо,

Пою о том, как молоды мы были...

 

Валерий Цацкис, "Кинопанорама"

 

 

Осенний мир осмысленно устроен

И населен.

Войди в него и будь душой спокоен,

Как этот клен.

 

И если пыль на миг тебя покроет,

Не помертвей.

Пусть на заре листы твои умоет

Роса полей.

 

Когда ж гроза над миром разразится

И ураган,

Они заставят до земли склониться

Твой тонкий стан.

 

Но даже впав в смертельную истому

От этих мук,

Подобно древу осени простому,

Смолчи, мой друг.

 

Не забывай, что выпрямится снова,

Не искривлен,

Но умудрен от разума земного,

Осенний клен.

 

Николай Заболоцкий

 

 

Марина Цветаева периодически влюблялась и в женщин, и в мужчин. Среди ее избранников был и Осип Мандельштам, с которым Цветаева познакомилась в 1916 году. Этот роман протекал весьма своеобразно, так как влюбленных разделяли сотни километром. Мандельштам жил в холодном и промозглом Петербурге, считая этот город самым лучшим на земле. Цветаева же с трудом представляла себе существование вне Москвы, где прошли ее детство и юность. Поэтому короткие встречи сменялись длинными письмами и стихотворными дуэлями, в которых не было победителей и побежденных.

 

Вчера еще в глаза глядел,
А нынче — всё косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел, —
Всё жаворонки нынче — вороны!

 

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

 

И слезы ей — вода, и кровь —
Вода, — в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха — Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.

 

Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая…
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

 

Вчера еще — в ногах лежал!
Равнял с Китайскою державою!
Враз обе рученьки разжал, —
Жизнь выпала — копейкой ржавою!

 

Детоубийцей на суду
Стою — немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

 

Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал — колесовать:
Другую целовать», — ответствуют.

 

Жить приучил в самом огне,
Сам бросил — в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе — я сделала?

 

Всё ведаю — не прекословь!
Вновь зрячая — уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.

 

Самo — что дерево трясти! —
В срок яблоко спадает спелое…
— За всё, за всё меня прости,
Мой милый, —  что тебе я сделала!

 

1920

 

 

Однако в 1920 году Марина Цветаева осознала, что ее связывают с Мандельштамом не столько чувства, сколько общие взгляды на творчество. С этого момента их отношения изменились, приняв более спокойный и уравновешенный характер. В итоге Цветаева отправляет ему стихотворение «Вчера еще в глаза глядел..», которому суждено поставить точку в этом непростом и необычном романе.

 

 

Стоит отметить, что Цветаева и Мандельштам все же смогли остаться добрыми друзьями, хотя судьбе было угодно, чтобы они больше никогда не встретились. В 1922 году Марина Цветаева эмигрировала за границу и воссоединилась с супругом Сергеем Эфроном.

 

 

Дачная жизнь хороша именно своей бесцеремонностью.

Максим Горький ...

 

Когда на дачах пьют вечерний чай,

Туман вздувает паруса комарьи,

И ночь, гитарой брякнув невзначай,

Молочной мглой стоит в иван-да-марье,

 

Тогда ночной фиалкой пахнет все:

Лета и лица. Мысли. Каждый случай,

Который в прошлом может быть спасен

И в будущем из рук судьбы получен....

Борис Пастернак

 

 

Каждый народ — это неповторимая культура, история, традиции, образ жизни. Дача, «дарованная князем земля» - сугубо русский феномен. А смысл слова в сегодняшнем понимании зародился в эпоху Петра I. Изначально это были усадьбы под Петербургом, которые царь даровал своим приближенным за заслуги перед государством. Тогда же и вошло в обиход слово «дача» - производное от глагола «давать». Тогда переезжали на дачу еще в апреле, притом с мебелью, для чего нанимались ломовые извозчики. Принадлежностью дач сплошь и рядом были библиотеки, биллиардные. На дачах не просто отдыхали: там устраивали балы, открывали салоны, дачи стали неотъемлемой частью богемной жизни. Вечерами из раскрытых окон слышались звуки рояля. Дачные атлеты увлекались гигантскими шагами и лаптой.

 

...Хорошо в этой собственной даче

Бурной жизни итог подвести:

Промелькнули победы, удачи,

И мечтаний восторги телячьи,

И надежды, как старые клячи,

Уж давно притомились в пути...

 

Александр Вертинский

 

 

Не был редкостью в дачном поселке и летний театр, где выступали гастролирующие труппы и любители из самих же дачников. Сюда состоятельные дворяне приглашали поэтов, художников, композиторов. К концу XIX века дачи окончательно приобрели статус культового явления.

Особенно ценилась возможность отбросить церемонии, зайти в гости запросто. Это было неписаным дачным законом. Устанавливались связи, невозможные в городе. Инициатива слома перегородок шла от юного поколения и передавалась вверх по возрастной лестнице. На дачах закладывались основы будущих карьер. Дачная жизнь появилась в России ещё и потому, что её жители имели больше всех досуга в христианском мире. В Российской империи конца XIX века нерабочими были 98 дней в году, тогда как, скажем, в Австро-Венгрии - 53.

 

 

В этих раскидистых клёнах мы наживёмся всё лето,

В этой сиреневой даче мы разузорим уют!

Как упоённо юниться! ждать от любви амулета!

Верить, что нам в услажденье птицы и листья поют!

 

В этих раскидистых клёнах есть водопад вдохновенья.

Солнце взаимного чувства, звёзды истомы ночной...

Слушай, моя дорогая, лирного сердца биенье,

Знай, что оно пожелало не разлучаться с тобой!

 

Ты говоришь: «Я устала...» Ты умоляешь: «О, сжалься!

Ласки меня истомляют, я от блаженства больна...»

Разве же это возможно, если зелёные вальсы

В этих раскидистых клёнах бурно бравурит Весна?!

 

Игорь Северянин, июнь 1912.

 

 

Это неважно, что Вы — собака.

Важно то, что Вы — человек.

Вы не любите сцены, не носите фрака,

Мы как будто различны, а друзья навек.

 

Вы женщин не любите — а я обожаю.

Вы любите запахи — а я нет.

Я ненужные песни упрямо слагаю,

А Вы уверены, что я настоящий поэт.

 

И когда я домой прихожу на рассвете,

Иногда пьяный, или грустный, иль злой.

Вы меня встречаете нежно-приветливо,

А хвост Ваш, как сердце, — дает перебой.

 

Улыбаетесь Вы, как сама Джиоконда,

И если бы было собачье кино,

Вы были б «ведеттой», «звездой синемонда»

И Вы б Грету Гарбо забили давно.

 

Только в эту мечту мы утратили веру,

Нужны деньги и деньги, кроме побед,

И я не могу Вам сделать карьеру.

Не могу. Понимаете? Средств нет.

 

Вот так и живем мы. Бедно, но гордо.

А главное — держим высоко всегда

Я свою голову, а Вы свою морду,  

Вы, конечно, безгрешны, ну, а я без стыда.

 

И хотя Вам порой приходилось кусаться,

Побеждая врагов и «врагинь» гоня,

Все же я, к сожалению, должен сознаться –

Вы намного честней и благородней меня.

 

И когда мы устанем бежать за веком

И уйдем от жизни в другие края,

Все поймут: это ты была человеком,

А собакой был я.

 

Александр Вертинский, «О моей собаке», 1934

 

 

 

Непогода – осень – куришь,

Куришь – все как будто мало.

Хоть читал бы – только чтенье

Подвигается так вяло.

 

Серый день ползет лениво,

И болтают нестерпимо

На стене часы стенные

Языком неутомимо.

 

Сердце стынет понемногу,

И у жаркого камина

Лезет в голову больную

Все такая чертовщина!

 

Над дымящимся стаканом

Остывающего чаю,

Слава богу, понемногу,

Будто вечер, засыпаю...

 

Но болезненно-тревожна

Принужденная дремота.

Словно в комнате соседней

Учат азбуке кого-то,

 

Или – кто их знает? где-то,

В кабинете или в зале,

С писком, визгом пляшут крысы

В худо запертом рояле.

 

Афанасий Афанасьевич Фет

 

 

На черный бархат лист кленовый

я, как святыню, положил:

лист золотой с пыльцой пунцовой

между лиловых тонких жил.

 

И с ним же рядом, неизбежно,

старинный стих — его двойник,

простой, и радужный, и нежный,

в душевном сумраке возник,

 

и все нежнее, все смиренней

он лепетал, полутаясь,

но слушал только лист осенний,

на черном бархате светясь...

 

Владимир Набоков

 

 

То ли я с тобой осталась,

То ли ты ушел со мной,

Но оно не состоялось,

Разлученье, ангел мой!

 

И не вздох печали томной,

Не затейливый укор,

Мне внушает ужас темный

Твой спокойный ясный взор.

 

Анна Ахматова, 1909

 

 

Утро — вечер, утро — вечер, день и ночь.

Стрелки, цифры, циферблаты — сутки прочь.

Гири, маятники, цепи, медный гуд.

Все торопятся куда-то, все бегут.

 

На ходу махнуть рукою, крикнуть «Будь!»,

Съесть сосиску на ходу и снова в путь.

Сдать багаж, и в самолет, и в облака.

— Как там наши? — Как там ваши? — Ну, пока!

 

Гири, цепи, шестеренки, медный звон.

Телеграмма — вместо писем — телефон,

телефонные кабины — о стекло

стук монеты: — Ваше время истекло!

 

Нету времени присесть, поговорить,

покалякать, покумекать, покурить.

Нету времени друг друга пожалеть,

от несчастья от чужого ошалеть.

 

Даже выслушать друг друга — на бегу —

нету времени — приедешь? — не могу!

На автобус, на троллейбус, в этот гон,

в эту гонку, в переполненный вагон,

 

то в обгон, а то вдогонку — на ходу —

в эту давку, суматоху, чехарду,

в автогонку, в мотогонку, в нету мест,

в «не толкайтесь», переулками, в объезд,

 

и в затор у светофора — как в тупик...

Что за время? Наше время, время пик.

Только выхлопы бензина, дым и чад.

Только маятники медные стучат.

 

Только стрелки сумасшедшие бегут.

Стрелки, цифры, циферблаты, медный гуд.

Словно мир этот бессонный городской

стал огромной часовою мастерской,

 

часовою мастерскою, где со стен —

циферблаты всех фасонов и систем,

где безумные живут часовщики.

Спать ложишься — ходят стрелки у щеки.

 

Стрелки, цифры, циферблаты, медный зов.

Засыпаешь под тиктаканье часов.

И летишь под этим небом грозовым —

как на бомбе с механизмом часовым.

 

Юрий  Левитанский

 

 

Сдаётся комната в душе
Совсем задёшево,
Вид из окна на жёлтый лес
И храм заброшенный,

На занесённые листвой
Пустые хлопоты,
Любую плату за постой
Приму безропотно…

Сдаётся комната в душе
В пустынной местности –  
Спасение от суеты
И неизвестности.

Сдаётся за печальный взгляд
И обещание,
За дел и мыслей тяжкий груз,
За непрощание…

 

За невозможность обмануть,
За проседь снежную,
За взмах крыла шальных надежд
И зов безбрежности.

Приют покоя и тепла
За грошик ломаный
Сдаю в наём чужой мечте
И сну бездомному.

Белеет листик на столбе —
Свидетель промаха:
«Последний раз перед пургой
Сдаётся комнатка…»
 

Николай Старченков

 

 

Полжизни мы теряем из-за спешки.
Спеша, не замечаем мы подчас
Ни лужицы на шляпке сыроежки,
Ни боли в глубине любимых глаз.

И лишь, как говорится, на закате,
Средь суеты, в плену успеха, вдруг,
Тебя безжалостно за горло схватит
Холодными ручищами испуг:

Жил на бегу, за призраком в погоне,
В сетях забот и неотложных дел.
А может главное – и проворонил,
А может главное – и проглядел...

 

 

Амур был в стельку пьян

 

Когда однажды Раневскую спросили, была ли она когда-нибудь влюблена, актриса рассказала произошедший с ней трагикомический случай, который напрочь отбил у нее охоту не только влюбляться, но даже и смотреть на «этих гадов и мерзавцев» мужчин. История эта относится ко временам начала её артистической карьеры.

 

 

Лет в девятнадцать-двадцать она поступила в труппу какого-то провинциального театра. И тут же влюбилась. И не в кого-нибудь, а в первого красавца труппы, по которому сохла вся женская половина творческого коллектива! Разумеется, он был невозможным бабником, как и положено актеру с амплуа «герой-любовник». Она же, по ее признанию, даже в молодости сторонилась мужчин, поскольку была «страшна, как смертный грех». Фаина влюбилась, как кошка: тенью ходила за красавцем, таращила на него глаза… А он, понятно, обращал на нее ноль внимания…

Но однажды герой-любовник вдруг подошел к Раневской и нежно прошептал на ушко:

— Милашечка, вы ведь возле театра комнату снимаете? Так ждите меня сегодня вечером: буду к вам часиков в семь.

Ликующая Раневская тут же побежала к антрепренеру, заняла денег в счет жалования, отпросилась домой, накупила вина, всякой вкусной еды, надела свое любимое зеленое платье (к рыжим волосам), накрасилась, напудрилась… Сидит и ждет… Час ждет, другой… Наконец, часов около десяти вечера, заявился наш герой-любовник, в дымину пьяный, потрепанный, в обнимку с какой-то крашеной шлюхой.

— Милочка, — заикаясь, сказал он Фаине, — погуляйте где-нибудь пару часиков…

— Вот это была моя первая и последняя любовь, — утверждала Раневская.

 

 

 

 

Изморось. Голые ветви осенние.

Гул электрички вдали.

Привкус отчаянья. Пристань спасения.

Храм Покрова на Нерли.

 

Вот он… рукою дотронуться хочется

До белокаменных стен. Полдень.

Прозрачный покой одиночества.

Горькой гармонии плен.

 

Как он парит над холмами и долами

Этой усталой земли,

Нищими селами, рощами голыми

Храм Покрова на Нерли!

 

Поле безлюдное. Речка неспешная.

Край, всем открытый ветрам.

Путь потерявшие, лишние, грешные,

Все мы придем в этот Храм!

 

Вынырнув из обессилившей взрослости

В детство, забытое здесь,

Молча шепчу я: «Помилуй мя, Господи,

Если Ты все-таки есть!

 

Дай мне наивных надежд воскресение,

Тихую мудрость пошли».

Изморось. Рыхлое небо осеннее.

Храм Покрова на Нерли.

 

Лев Болдов, 25 сентября 2001 года.

 

 

Что может быть уютнее этого?

Здесь уютом и радостью веет от самого названия. Даже от времени, когда это всё было написано.

 

Титков Василий Васильевич. «Вечерний Академгородок.(Новосибирск)». 1960-е гг.

Что может прекраснее вечернего академгородка 1960-х? По мне так - ничего.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Женщина всегда чуть-чуть, как море.

Море в чем-то женщина чуть-чуть.

Ходят волны где-нибудь в каморке,

спрятанные в худенькую грудь.

 

Это волны чувств или предчувствий.

Будто бы над бездной роковой,

завитки причесочки причудной

чайками кричат над головой.

 

Женщина от пошлых пятен жирных

штормом очищается сама,

и под кожей в беззащитных жилках

закипают с грохотом шторма.

 

Там, на дне у памяти, сокрыты

столькие обломки – хоть кричи,

а надежды – радужные рыбы

снова попадают на крючки.

 

Женщина, как море, так взывает,

но мужчины, словно корабли,

только сверху душу задевают –

глубиной они пренебрегли.

 

Женщина, как море, небо молит,

если штиль, послать хоть что-нибудь.

Женщина – особенное море,

то, что в море может утонуть.

 

Евгений Евтушенко

 

Глазунов Илья Сергеевич. "Любовь". 1955.

 

Я жить так больше не хочу.
О, дайте мне топор, холопу,
И гвозди, я заколочу
Окно постылое в Европу.

И ни к чему тут разговоры.
Ведь в окна лазят только воры.

Николай Александрович Зиновьев

 

 

Левитановская осень.

Золотые берега.

Месяц в реку ножик бросил,

Будто вышел на врага.

 

Красоту осенней чащи

Нанести бы на холсты.

Жаль, что нету подходящих

Рам для этой красоты.

 

А холодными ночами

Истерзали лес ветра.

Всё у нас с тобой вначале,

Хоть осенняя пора.

 

Андрей Дементьев

 

 

Картины Исаака Левитана и Леонида Афремова.

 

Благодарю за всё. За тишину.
За свет звезды, что спорит с темнотою.
Благодарю за сына, за жену.
За музыку блатную за стеною.

За то благодарю, что скверный гость,
я всё-таки довольно сносно встречен.
И для плаща в прихожей вбили гвоздь.
И целый мир взвалили мне на плечи.

Благодарю за детские стихи.
Не за вниманье вовсе, за терпенье.
За осень. За ненастье. За грехи.
За неземное это сожаленье.

За Бога и за Ангелов его.
За то, что сердце верит, разум знает.
Благодарю за то, что ничего
Подобного на свете не бывает.

За всё, за всё. За то, что не могу,
чужое горе помня, жить красиво.
Я перед жизнью в тягостном долгу.
И только смерть щедра и молчалива.

За всё, за всё. За мутную зарю.
За хлеб, за соль. Тепло родного крова.
За то, что я вас всех благодарю.
За то, что вы не слышите ни слова.

 

Борис Рыжий, 1996

 

 

 

Стихи этой песни написаны автором-исполнителем Ириной Александровной Левинзон в семнадцатилетнем возрасте, практически на старте своего песенного творчества.

 

Осень – она не спросит,

Осень – она придёт.

Осень – она вопросом

В синих глазах замрёт.

Осень дождями ляжет,

Листьями заметёт,

По опустевшим пляжам

Медленно побредёт.

 

Может быть, ты заметишь

Рыжую грусть листвы,

Может быть, мне ответишь,

Что вспоминаешь ты?

Или вот это небо,

Синее, как вода?...

Что же ты раньше не был,

Не приходил сюда?

 

Пусть мне не снится лето,

Я тебе улыбнусь.

А под бровями где-то

Чуть притаится грусть.

Где-то за синью вёсен

Кто-нибудь загрустит.

Молча ложится осень

Листьями на пути.

 

Ирина Левинзон, 1963, сентябрь

 

 

С момента создания произведения прошло уже более полувека, но и сегодня заслуженно любима и популярна эта проникновенная, нежная песня.

 

 

Когда нет денег — содержим свинью.
Когда деньги есть — содержим собаку.

Когда живем бедно — довольствуемся дикими травами, собранными в горах.
Когда живем богато — заказываем дикие травы в качестве изысков в дорогих ресторанах.

Когда нет денег — мы ездим на велосипеде.
Когда есть деньги — крутим педали велотренажера, установленного в гостиной.

Когда нет денег — мечтаем о женитьбе.
Когда есть деньги — мечтаем о разводе.

Когда нет денег — жена идет подрабатывать секретаршей.
Когда есть деньги — секретарша начинает подрабатывать «женой».

Когда нет денег — мы делаем вид, что они у нас есть.
Когда есть деньги — мы делаем вид, что их у нас нет.

 

 

http://izbrannoe.com

 

Зацелована, околдована,

С ветром в поле когда-то обвенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная моя женщина!

 

Не веселая, не печальная,

Словно с темного неба сошедшая,

Ты и песнь моя обручальная,

И звезда моя сумашедшая.

 

Я склонюсь над твоими коленями,

Обниму их с неистовой силою,

И слезами и стихотвореньями

Обожгу тебя, горькую, милую.

 

Отвори мне лицо полуночное,

Дай войти в эти очи тяжелые,

В эти черные брови восточные,

В эти руки твои полуголые.

 

Что прибавится — не убавится,

Что не сбудется — позабудется…

Отчего же ты плачешь, красавица?

Или это мне только чудится?

 

Николай Заболоцкий, «Признание», 1957

 

Николай Заболоцкий с женой.

 

Это как же нужно любить женщину, чтобы найти такие слова!

 

 

 

8 сентября Санкт-Петербург отмечает День памяти жертв блокады - именно в этот день в 1941 году вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо противников России во Второй Мировой войне.

 

Вспомним блокадные скорбные были,
Небо в разрывах, рябое,
Чехов, что Прагу свою сохранили,
Сдав ее немцам без боя.

Голос сирены, поющей тревожно,
Камни, седые от пыли.
Так бы и мы поступили, возможно,
Если бы чехами были.

Горькой истории грустные вехи,
Шум пискаревской дубравы.
Правы, возможно, разумные чехи —
Мы, вероятно, не правы.

Правы бельгийцы, мне искренне жаль их, —
Брюгге без выстрела брошен.
Правы влюбленные в жизнь парижане,
Дом свой отдавшие бошам.

Мы лишь одни, простофили и дуры,
Питер не выдали немцам.
Не отдавали мы архитектуры
На произвол чужеземцам.

Не оставляли позора в наследство
Детям и внукам любимым,
Твердо усвоив со школьного детства:
Мертвые сраму не имут.

И осознать, вероятно, несложно
Лет через сто или двести:
Все воссоздать из развалин возможно,
Кроме утраченной чести.

 

Александр Моисеевич Городницкий

 

 

Николай Цуцин. "Блокадный Ленинград".

 

Соломон Боим. "На Дороге жизни". 1949

 

Юрий Непринцев. "Блокада". 1943

 

Алексей Пахомов. "На Неву за водой". Из серии "Ленинград в дни блокады".

 

Город мой вечерний,

город мой, Москва,

весь ты — как кочевье

с Крымского моста,

 

Убегает в водах

вдаль твое лицо.

Крутится без отдыха

в парке колесо.

 

Крутится полсвета

по тебе толпой.

Крутится планета

прямо под тобой.

 

И по грудь забрызган

звездным серебром

мост летящий Крымский —

мой ракетодром.

 

Вот стою, перила

грустно теребя.

Я уже привыкла

покидать тебя.

 

Все ношусь по свету я

и не устаю.

Лишь порой посетую

на судьбу свою.

 

Прокаленной дочерна

на ином огне,

как замужней дочери,

ты ответишь мне:

 

«Много или мало

счастья и любви,

сама выбирала,

а теперь - живи...»

 

Уезжаю снова.

Снова у виска

будет биться слово

странное «Москва».

 

И рассветом бодрым

где-нибудь в тайге

снова станет больно

от любви к тебе.

 

Снова все к разлуке,

снова неспроста —

сцепленные руки

Крымского моста.

 

Римма Казакова, «Крымский мост»

 

 

Мы всего лишь опавшие листья
В отражении сентября…
Зажигает рябина кисти,
Отцветает вдали заря.

За туманами невозвратны
Уходящие поезда,
И без имени, и без даты
Остывает в реке звезда.

Нарисованное пространство
В сероватой вуали сна…
Пьёт осеннее постоянство
Опрокинутая тишина.

 Т. Мусатова, «Осень», 22.09.2016

 

 

Каждый человек время от времени обращается к символам, которые помогают ему не только более четко сформулировать свои мысли, но и провести параллель между различными явлениями. Константин Бальмонт как один из ярчайших представителей символизма довольно часто прибегал к приему, который давал ему возможность при помощи образов передать свои чувства и настроения.

 

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

 

Под тобою — глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.

 

Над тобой — Эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою.
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.

 

Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

 

Константин Бальмонт, 1897

 

 

Одним из знаковых произведений этого поэта является стихотворение «Белый лебедь», написанное в 1897 году. Это был период, когда Константин Бальмонт еще только открывал для себя мир символизма и пытался определить для себя его основные принципы. В итоге родился образ белого лебедя, который в понимании автора должен ассоциироваться не только с душевной чистотой и безмятежностью, но и с безупречной красотой. В его стихотворении «безмятежно-серебристый» лебедь отождествляет по-настоящему счастливого человека, который живет в гармонии и с самим собой, и с окружающим миром. Конечно, ему приходится сталкиваться с неприглядной действительностью, однако отношение к ней остается взвешенным и философски-безразличным.

И лишь в самом конце стихотворения Бальмонт раскрывает главную интригу произведения, указывая читателям на то, что все эти качества могут принадлежать отнюдь не мужчинам, а представительницам слабого пола, которые в силу особенностей своего характера умеют создавать собственные миры, волшебные в своей красоте. Именно поэтому у поэта белый лебедь – это «призрак женственно-прекрасный» и недосягаемый, символ совершенства и благородства.

 

 

6 сентября - день рождения поэта Геннадия Шпаликова.

 

В темноте кто–то ломом колотит

И лопатой стучится об лед,

И зима проступает во плоти,

И трамвай мимо рынка идет.

 

Безусловно все то, что условно.

Это утро твое, немота,

Слава Богу, что жизнь многословна,

Так живи, не жалей живота.

 

Я тебя в этой жизни жалею,

Умоляю тебя, не грусти.

В тополя бы, в июнь бы, в аллею,

По которой брести да брести.

 

Мне б до лета рукой дотянуться,

А другою рукой — до тебя,

А потом в эту зиму вернуться,

Одному, ни о ком не скорбя.

 

Вот миную Даниловский рынок,

Захочу — возле рынка сойду,

Мимо крынок, корзин и картинок,

У девчонки в капустном ряду

 

Я спрошу помидор на закуску,

Пошагаю по снегу к пивной.

Это грустно, по-моему, вкусно,

Не мечтаю о жизни иной.

 

 

Грабарь Игорь Эммануилович. «Московский дворик». 1930

 

Замечательные стихи, как раз к  Дню города.
Кстати, все знают историю балерины, о которой пишет Вероника?

 

Был город мой лицейский
Нелепый и большой.
А стал он полицейский,
С неслышною душой.

Увез нас эскалатор
Куда-то вглубь метро.
А тут эвакуатор
Пристроился хитро.

У них свои пружины.
У них стальной зажим.
Оставьте нам машины
И книжный магазин.

Не трогайте аптеки.
Площадки для собак.
Дворы. Библиотеки.
Все то- что за пятак

Купил бы всякий школьник
И бабушка его.
И древний алкоголик-
Тут жил как божество.

Был пианист при супе.
Скрипач- при отбивной.
Все это вместе, вкупе -
Всегда, не в выходной.

Верните балерину,
А с нею и Москву.
И не стреляйте в спину.
Я тут еще живу.

Вернете все, паскуды-
Скажу через плечо.
А кто вы и откуда-
Я выясню еще.

Вероника Долина

 

Дом № 17 на пересечении улицы Горького и Тверского бульвара появился перед войной, в 1940 году. Москвичи сразу окрестили его "Домом под юбкой": угловую башенку здания венчала огромная скульптура балерины.
Статуя благополучно пережила налеты вражеской авиации и бомбежки в военное время, а вот до наших дней не достояла, в конце 1950-х ее демонтировали.
Причины назывались разные, первая – скульптура начала разрушаться и боялись, что она упадет на прохожих.
По другой версии, балерина очень не нравилась министру культуры Фурцевой, она считала, что юбка у девушки слишком короткая.
Ну а третья легенда та, что Ольга Лепешинская, с которой скульптор Мотовилов лепил свою танцовщицу, упала, сломав руку, и в тот же момент у ее каменной копии на крыше дома № 17 тоже отвалилась рука. После этого больше решили не рисковать жизнями пешеходов и балерину сняли.

 

Народный Блогер России

https://sadalskij.livejournal.com/

 

Борис Пастернак никогда не считал себя лириком, однако, среди его произведений все же можно найти пейзажные зарисовки, которые очень точно и тонко передают красоту окружающего мира. Вместе с тем, поэт никогда не позволял себе писать только о том, что он видит. В каждом его произведении заложен глубокий философский смысл и проводятся параллели с различными событиями.

 

Осень. Сказочный чертог,

Всем открытый для обзора.

Просеки лесных дорог,

Заглядевшихся в озера.

 

Как на выставке картин:

Залы, залы, залы, залы

Вязов, ясеней, осин

В позолоте небывалой.

 

Липы обруч золотой —

Как венец на новобрачной.

Лик березы — под фатой

Подвенечной и прозрачной.

 

Погребенная земля

Под листвой в канавах, ямах.

В желтых кленах флигеля,

Словно в золоченых рамах.

 

Где деревья в сентябре

На заре стоят попарно,

И закат на их коре

Оставляет след янтарный.

 

Где нельзя ступить в овраг,

Чтоб не стало всем известно:

Так бушует, что ни шаг,

Под ногами лист древесный.

 

Где звучит в конце аллей

Эхо у крутого спуска

И зари вишневый клей

Застывает в виде сгустка.

 

Осень. Древний уголок

Старых книг, одежд, оружья,

Где сокровищ каталог

Перелистывает стужа.

 

"Золотая осень", 1956

 

 

Стихотворение «Золотая осень» в этом отношении не является исключением. На первый взгляд кажется, что автор любуется осенним лесом и восхищается его красотой. На самом же деле он сравнивает эту пору года с тем отрезком жизни, когда человек становится опытным, мудрым и зрелым, но при этом понимает, что молодость ушла безвозвратно.

Тем не менее, в осени человеческой жизни Пастернак видит и свои прелести. «Осень. Древний уголок старых книг, одежд, оружья», — так описывает поэт свои богатства, подразумевая, что у каждого человека есть определенный багаж не только вещей, но и знаний. И именно приобретенный опыт так дорог каждому из нас, ведь с его помощью можно решать любые жизненные задачи, которые в молодости ставили нас в тупик.

 

 

Попугаем владеют печальные мысли:

Он умен – и он помнит про все, что бывало.

Стали перья короче, и крылья повисли,

Много слов он узнал – только толку в них мало.

 

Но он все-таки ждет – не откроется ль клетка:

Люди любят – да держат в неволе железной.

И пустеет в лесу одинокая ветка –

Что же делать ему с красотой бесполезной?

 

Ду Фу 杜甫, 766 год

 

 

Перевод А.И. Гитовича

Ду Фу (712 - 770) - китайский поэт эпохи Тан. Второе имя Цзымэй. Уроженец Хэнани. Близкий друг гениального поэта Ли Бо 李太白 (701 - 762).

Ли Бо и Ду Фу – поэты, на которых равнялись все последующие поколения литераторов, стремившихся достичь такого же уровня поэтического мастерства, которого достигли они.

Ду Фу называют поэтом ученых.

 

 

Лес лопочет у окна
                           в полудреме.
Женщина живет — одна
                         в чужом доме.

Дом не брошен, не забит.
                      Войди в сени —
и почувствуешь: забыт,
                           забыт всеми.

Полумрак и тишина,
                          ничего кроме.
Женщина живет — одна
                         в чужом доме.

На диване дремлет кот
                               ожирелый.
Муж ей дарит в Новый год
                               ожерелье.

Он ей много покупал,
                            много купит.
Тянутся к ее губам
                                 его губы.

Занавешено окно,
                   постель постлана.
Все вокруг занесено.
                             Уже поздно.

Лес бормочет у окна
                       в ночной дреме.
Женщина живет — одна
                          в чужом доме.

Юрий Левитанский

 

 

Марина Цветаева по праву считается одной из самых ярких и самобытных русских поэтесс первой половины ХХ века. Ее имя неразрывно связано с таким понятием, как женское мировосприятие в литературе, образное, тонкое, романтическое и непредсказуемое.

Одним из наиболее известных произведений Марины Цветаевой является стихотворение «Идешь, на меня похожий…», написанное в 1913 году. Оно оригинально как по форме, так и по содержанию, и представляет собой монолог умершей поэтессы. Мысленно перенесясь на несколько десятилетий вперед, Марина Цветаева попыталась представить, каким будет ее последнее пристанище. В ее понятии это – старое кладбище, на котором растет самая вкусная и сочная в мире земляника, а также полевые цветы, которые так любила поэтесса.

 

Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала — тоже!
Прохожий, остановись!

 

Прочти — слепоты куриной
И маков набрав букет, —
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.

 

Не думай, что здесь — могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!

 

И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились…
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!

 

Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед, —
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.

 

Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.

 

Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли…
— И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.

 

Марина Цветаева, 1913

 

Это стихотворение Цветаевой обращено к потомкам, точнее, к неизвестному человеку, который блуждает среди могил, с любопытством вглядываясь в полустертые надписи на памятниках. Марина Цветаева, верившая в загробную жизнь, предполагает, что сможет наблюдать за этим незваным гостем и с грустью завидовать тому, что он так же, как когда-то и она сама, гуляет по старым кладбищенским аллеям, наслаждаясь тишиной и покоем этого удивительного места, овеянного мифами и легендами.

Иронизируя над собой, поэтесса обращается к незнакомцу со словами «И пусть тебя не смущает мой голос из-под земли». В этой короткой фразе заключено и легкое сожаление о том, что жизнь не бесконечна, и восхищение будущим поколением, и смирение перед неизбежностью смерти. Однако в стихотворении нет ни одного намека на страх перед тем, что жизнь рано или поздно закончится. Наоборот, это произведение наполнено светом и радостью, легкостью и неизъяснимым очарованием.

Именно так, с непринужденностью и изяществом, Марина Цветаева относилась к смерти. Видимо, поэтому она смогла принять решение самостоятельно уйти из жизни после того, как посчитала, что ее творчество никому не нужно. И самоубийство поэтессы в Елабуге, являющееся актом доброй воли, можно расценивать, как освобождение от непосильной ноши, которой является жизнь, и обретение вечного покоя в потустороннем мире, где нет жестокости, предательства и безразличия.

 

 

2 сентября 1935 года родился Валентин Гафт, актёр и поэт.

 

Я и ты, нас только двое?

О, какой самообман.

С нами стены, бра, обои,

Ночь, шампанское, диван.

 

С нами тишина в квартире

И за окнами капель,

С нами всё, что в этом мире

Опустилось на постель.

 

Мы – лишь точки мирозданья,

Чья-то тонкая резьба,

Наш расцвет и угасанье

Называется — судьба.

 

Мы в лицо друг другу дышим,

Бьют часы в полночный час,

А над нами кто-то свыше

Всё давно решил за нас.

 

Валентин Гафт

 

 

Несложен мир. Совсем не сложен –

Мир прост. Он, в принципе, таков,

Что может быть легко разложен

На мудрецов и простаков.

 

Мы – простаки. Мы в жизнь бежим.

Мы верим в хлеб, в любовь и в книги.

И не подсчитываем миги,

Что составляют нашу жизнь.

 

И год, как день... И день, как миг…

Мы жмем сквозь беды и невзгоды

И экономим чьи-то годы

За счет непрожитых своих.

 

А мудрецы глазеют вслед,

Их жизнь скупа и неразменна –

В ней ни рассвета, ни разбега,

Ни взлета, ни паденья нет.

 

Жизнелюбивы и юны,

Они хохочут, как Фальстафы,

Но их начала, как фальстарты, —

Однообразны и скучны.

 

Не знать бессонниц. Пить до дна.

И жить, сомненьями не мучась.

Неужто это все же мудрость?

Неужто все-таки она…

 

Леонид Филатов

 

 

1 сентября 1856 года родился поэт Иннокентий Анненский.

 

Школа русского символизма объединила множество замечательных поэтов, одним из которых стал преподаватель Санкт-Петербургской гимназии Иннокентий Анненский. Долгое время он занимался переводом произведений французских поэтов, не рискуя попробовать свои силы в литературном творчеств. Тем не менее, уже к началу ХХ века в журналах стали появляться первые стихи этого поэта, которые оказали огромное влияние на творчество многих юных дарований, в числе которых оказались Анна Ахматова и Борис Пастернак.

К символизму Иннокентий Анненский пришел опытным, экспериментальным путем. Сперва он учился на произведениях французских автором, а позже осознал, что при помощи иносказаний можно наиболее полно и ярко раскрыть практически любую тему, предоставив каждому читателю свободу домыслить в произведении то, что они хотели бы в нем увидеть.

 

Нависнет ли пламенный зной
Иль, пенясь, расходятся волны,
Два паруса лодки одной,
Одним и дыханьем мы полны.

 

Нам буря желанья слила,
Мы свиты безумными снами,
Но молча судьба между нами
Черту навсегда провела.

 

И в ночи беззвездного юга,
Когда так привольно-темно,
Сгорая, коснуться друг друга
Одним парусам не дано…

 

Иннокентий Анненский, «Два паруса лодки одной», 1904

 

 

В ключе свободомыслия написано и стихотворение «Два паруса лодки одной», которое было опубликовано в 1904 году, став прекрасным образцом подлинного русского символизма.
Если не пытаться читать его между строк, то создается впечатление, что автор хотел воспроизвести дивный морской пейзаж, когда перед кормой лодки с шумом «пенясь, расходятся волны».
Однако следует учитывать, что Иннокентия Анненского пейзажная лирика никогда не интересовала, а свои чувства он пытался передать в иносказательной форме. Поэтому в данном стихотворении речь идет не о том, что на морском ветру трепещут «два паруса лодки одной», а о человеческих взаимоотношениях. Поэт убежден, что союз двух любящих людей рождает единство мыслей и чувств, когда разные по своей натуре и взглядам индивидуумы превращаются в единое целое. Именно таких людей поэт называет парусами лодки, подразумевая, что также относится к их числу. Имя своей возлюбленной автор не называет, однако недвусмысленно указывает на то, что «одним и дыханьем мы полны».
Тем не менее, поэт понимает, что ему не суждено в полной мере ощутить простое человеческое счастье, так как «молча судьба между нами черту навсегда провела».

 

 

Закончилось лето,

Закончилось лето,

И солнце не светит,

А прячется где-то.

 

И дождь-первоклассник,

Робея немножко,

В косую линейку

Линует окошко.

 

 

Когда в елабужской глуши,
В ее безмолвии обидном,
На тонком пульсе нитевидном
Повисла пуговка души,

Лишь сучий вой по пустырям
Перемежался плачем птичьим,
А мир кичился безразличьем
И был воинственно упрям…

Господь ладонью по ночам
Вслепую проводил по лицам
И не спускал самоубийцам
То, что прощал их палачам.

Зачтет ли он свечу в горсти,
Молитву с каплей стеарина?
Мой Бог, ее зовут Марина,
Прости, бессмертную, прости.

31 августа 2012, Игорь Царев.

 

 

Царствие Небесное Марине, и наш земной поклон её трагическому дару и её трагической судьбе.

 

 

 

Где твоя волна гремучая,
Душный, черный морской прибой,
Ты, крылатая, звезда падучая,
Что ты сделала с собой?

 

Как светилась ты, милостивица,
Все раздаривая на пути.
Встать бы, крикнуть бы, воспротивиться,
Подхватить бы да унести —

 

Не удержишь — и поздно каяться:
Задыхаясь, идешь ко дну.
Так жемчужина опускается
В заповедную глубину.
 

Арсений Тарковский, «Памяти Марины Цветаевой», сентябрь 1941.

 

 

Ты – последний мой колышек
В грудь, забитый наглухо.

Марина Цветаева

 

31 августа 1941 года в сенях деревенской избы в Елабуге на крюке для рыбацких снастей повесилась великая русская поэтесса Марина Цветаева. Через два дня ее похоронили на местном Петропавловском кладбище.

При ней были найдены три предсмертных письма: сыну, поэту Николаю Асееву и эвакуированным.

 

 

7 июля её сын Георгий Эфрон был смертельно ранен в бою под деревней Друйка. Могила Мура неизвестна, так же, как и не установлена могила его матери.

В 1990 году по благословению Патриарха Московского и всея Руси Алексия II на месте предполагаемого захоронения Марины Ивановны отслужили панихиду.

Где грань между Гениальностью и Болезнью?

 

 

Благодарю, о, Господь,

За океан и за сушу,

И за прелестную плоть,

И за бессмертную душу,

 

И за горячую кровь,

И за холодную воду.

Благодарю за любовь!

Благодарю за погоду.

 

осень 1918 г.

 

 

За этот ад,

За этот бред,

Пошли мне сад

На старость лет.

 

На старость лет,

На старость бед:

Рабочих — лет,

Горбатых — лет…

 

На старость лет

Собачьих — клад:

Горячих лет —

Прохладный сад…

 

Для беглеца

Мне сад пошли:

Без ни-лица,

Без ни-души!

 

Сад: ни шажка!

Сад: ни глазка!

Сад: ни смешка!

Сад: ни свистка!

 

Без ни-ушка

Мне сад пошли:

Без ни-душка!

Без ни-души!

 

Скажи: довольно муки — на

Сад — одинокий, как сама.

(Но около и Сам не стань!)

— Сад, одинокий, как ты Сам.

 

Такой мне сад на старость лет…

— Тот сад? А может быть — тот свет? —

На старость лет моих пошли —

На отпущение души.

 

«Сад», 1 сентября 1934

 

 

Оплетавшие — останутся.
Дальше — высь.
В час последнего беспамятства
Не очнись.

У лунатиков и гениев
Нет друзей.
В час последнего призрения
Не прозрей.

Я — глаза твои. Совиное
Око крыш.
Будут звать тебя по имени —
Не расслышь.

Я — душа твоя: Урания —
В боги — дверь.
В час последнего слияния
Не проверь!

1923

 

 

Ушел - не ем:

Пуст - хлеба вкус.

Всё - мел.

За чем ни потянусь.

 

...Мне хлебом был,

И снегом был.

И снег не бел,

И хлеб не мил.

 

23 января 1940

 

 

Рябину

Рубили

Зорькою.

Рябина -

Судьбина

Горькая.

Рябина -

Седыми

Спусками.

Рябина!

Судьбина

Русская.

 

1934

 

 

…Я бы хотела жить с Вами в маленьком городе,
Где вечные сумерки, и вечные колокола.
И в маленькой деревенской гостинице —
Тонкий звон старинных часов — как капельки времени.
И иногда, по вечерам, из какой-нибудь мансарды —
Флейта,
И сам флейтист в окне.
И большие тюльпаны на окнах.
И может быть, Вы бы даже меня не любили…

Посреди комнаты — огромная изразцовая печка,
На каждом изразце — картинка:
Роза — сердце — корабль. —
А в единственном окне —
Снег, снег, снег.

 

Вы бы лежали — каким я Вас люблю: ленивый,
Равнодушный, беспечный.
Изредка резкий треск
Спички.

 

Папироса горит и гаснет,
И долго-долго дрожит на ее краю
Серым коротким столбиком — пепел.
Вам даже лень его стряхивать —
И вся папироса летит в огонь.

 

Я рассказываю — всякие нелепости, вы смеетесь, я смеюсь, смеемся.

Ничего любовного: ночь наша, что хотим, то и делаем.

 

10 декабря 1916

 

 

Была б жива Цветаева,
пошел бы в ноги кланяться,
пускай она седая
и в самом старом платьице.
С собой взял водку белую
и пару вкусных шницелей,
присел бы зорким беркутом –
знакомиться?! мириться ли?!

Пускай была бы грустная,
а скатерть даже грязная,
но только б слышать с уст ее
то – розовое, разное.
Но только б видеть глаз ее
фиалковые тени
и чудо челки ласковой
и чокнуться в колени.

Жила на свете меточка
курсисточкой красивой,
в бумажном платье девочка
петлю с собой носила.
Писала свитки целые,
курила трубку черную,
любила спать за церковью,
ходить в пацанских чеботах.

И доигралась, алая,
и потеряла голову,
одно лишь слово балуя,
ты засыпала голая.
Один лишь стол в любовниках,
одна лишь ночь в избранницах.
Ах, от тебя садовнику
навеки не избавиться!

Небесному – небесное,
земному лишь земное,
и ты летишь над бездною
счастливейшей звездою.
Все поняла – отвергнула,
поцеловала – ахнула,
ну а теперь ответа жди
от золотого ангела.

Пусть сыну честь – гранатою,
а мужу слава – пулей,
зато тебя с солдатами
одели и обули.
Ни милости, ни благости –
божественная ягода,
ты удавилась в августе
над табуреткой Дьявола.

И ничего не вспомнила,
перекрестилась толечко.
Налей стаканы полные,
заешь все лунной корочкой.
Здоровье пью рабы твоей,
заложницы у вечности,
над тайнами разрытыми
страстями подвенечными.

Какое это яблоко
по счету, своевольное?
Промокшая Елабуга,
печаль моя запойная.
Была б жива Цветаева,
пришел бы в ноги кланяться,
за то, что не святая,
а лишь Страстная Пятница.

И грустная, и грешная,
и горькая, и сладкая,
сестрица моя нежная,
сестрица моя славная.
Дай Бог в аду не горбиться,
седые патлы путая,
малиновая горлица,
серебряного утра!..

 

Леонид Губанов