Тревожно и серьёзно

Я вывел на снегу:

«Наташа + Серёжа»,

А дальше не могу.

 

И в этом я, ребята,

Ничуть не виноват.

Сейчас уйду с Арбата

И выйду на Арбат.

 

Насколько это можно,

Прошу принять всерьёз:

Наташа плюс Серёжа

Равняется – вопрос.

 

Она не виновата,

И я не виноват.

Плывёт, как эскалатор,

Сиреневый Арбат.

 

От двоек и нотаций,

И материнских слёз

Сережа плюс Наташа –

Пока ещё вопрос.

 

И всей Москве не спится,

Она у нас в долгу,

Покуда не решится

Проблема на снегу.

 

А в ней тревога та же

И тот же в ней серьёз:

Серёжа плюс Наташа

Равняется – вопрос.

 

Леонид Филатов, 1966

 

 

Философская лирика Бориса Пастернака весьма богата и разнообразна. Однако, как и многие его предшественники, автор постоянно возвращается к теме роли поэта в современном обществе. Правда, в отличие от многих других авторов, Пастернак выводит собственную формулу успешности литератора, которая включает в себя не только поэтический дар и умение рифмовать слова, но и способность тонко чувствовать окружающий мир.

 

 

Во всём мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

 

До сущности протёкших дней,

До их причины,

До оснований, до корней

До сердцевины.

 

Все время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.

О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.

Я вывел бы ее закон,

Ее начало,

И повторял ее имен

Инициалы.

Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд,

Гуськом, в затылок.

В стихи б я внес дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.

Так некогда Шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды.

Достигнутого торжества

Игра и мука

Натянутая тетива

Тугого лука.

 

Борис Пастернак, 1956

 

 

 

 

В 1956 году Борис Пастернак написал стихотворение «Во всем мне хочется дойти до самой сути…», которое по праву можно считать литературным кредо поэта. В этом произведении он изложил свои взгляды на то, какой должна быть поэзия, и почему лично себя он не считает талантливым литератором, хотя и стремится к совершенству. Из этого стихотворения становится абсолютно ясно, что через творчество Пастернак учится познавать суть вещей, используя слова для того, чтобы максимально точно и полно выразить свои мысли.

Пастернак убежден, что быть настоящим поэтом – это, в первую очередь, чувствовать себя часть природы, которая для всех без исключения творческих людей является источником вдохновения. По мнению автора, лишь через познание окружающего мира можно достичь внутренней гармонии, и тогда заветные слова, требуемые для того, чтобы выразить свои чувства, найдутся сами собой.

Пастернак никогда не считал себя непревзойденным пейзажным лириком. Тем не менее, стихотворение «Во всем мне хочется дойти до самой сути…» свидетельствует о том, что, что автор не прочь воспевать в своих произведениях такую переменчивую, непредсказуемую и полную неразгаданных тайн природу.

 

Леонид Осипович Пастернак. "Муки творчества". 1892.

 

 

"Очень вредно не ездить на бал, когда ты этого заслуживаешь".

Евгений Шварц.

 

Веселым зимним солнышком

Дорога залита.

Весь день хлопочет Золушка,

Делами занята.

 

Хлопочет дочь приемная

У мачехи в дому.

Приемная-бездомная,

Нужна ль она кому?

 

Белье стирает Золушка,

Детей качает Золушка,

И напевает Золушка –

Серебряное горлышко.

 

В окне – дорога зимняя,

Рябина, снегири.

За серыми осинами

Бледнеет свет зари.

 

А глянешь в заоконные

Просторы без конца –

Ни пешего, ни конного,

Ни друга, ни гонца.

 

Посуду моет Золушка,

В окошко смотрит Золушка,

И напевает Золушка:

"Ох, горе мое, горюшко!"

 

Все сестры замуж выданы

За ближних королей.

С невзгодами, с обидами

Все к ней они да к ней.

 

Блестит в руке иголочка.

Стоит в окне зима.

Стареющая Золушка

Шьет туфельку сама...

 

Давид Самойлов, 1957

 

 

Романтик по натуре, Иван Бунин писал стихи на протяжении всей своей жизни, хотя особого успеха у читателей они не имели. Открыв однажды для себя Бунина-прозаика, многие поклонники его творчества просто не воспринимали всерьез его рифмованные произведения. Тем не менее, многие стихи Бунина не только романтичны, но и наделены глубоким философским смыслом. Они концептуальны, и помогают понять, каким же на самом деле был этот непредсказуемый, достаточно резкий и свободолюбивый человек.

 

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной...

Срок настанет — Господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

 

И забуду я все — вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав —

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным Коленам припав.

 

1918

 

 

Иван Бунин очень болезненно пережил революцию 1917 года, понимая, что тот мир, в котором он чувствовал себя счастливым, вот-вот рухнет. Пожалуй, последним произведением, в котором сохранилась некая дореволюционная безмятежность, является стихотворение «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…», написанное 14 июля 1918 года. Буквально через несколько дней Бунин навсегда покинет Москву. Поэт и не предполагая, что уже через полтора года окажется во Франции и больше никогда не увидит страну, которую, несмотря ни на что, будет любить до конца жизни.

Для поэта нет большего счастья, чем вдыхать аромат скошенного сена и смотреть в бездонное русское небо. В этом для него заключается смысл земного существования и наивысшее счастье. И именно за эти воспоминания Бунин мысленно благодарит судьбу, считая ее милосердной, так как она подарила ему целый мир, удивительно прекрасный в своем совершенстве.

 

Жуковский Станислав Юлианович. "Ясная осень, бабье лето", 1899

 

Жуковский Станислав Юлианович. "Под вечер", 1910

 

Жуковский Станислав Юлианович. "Брошенная терраса", 1911

 

Мой тихий сон, мой сон ежеминутный —

Невидимый, заворожённый лес,

Где носится какой-то шорох смутный,

Как дивный шелест шёлковых завес.

 

В безумных встречах и туманных спорах,

На перекрестке удивлённых глаз

Невидимый и непонятный шорох,

Под пеплом вспыхнул и уже погас.

 

И как туманом одевает лица,

И слово замирает на устах,

И кажется — испуганная птица

Метнулась в вечереющих кустах.

 

Мой тихий сон, мой сон ежеминутный...

 

Осип Мандельштам, 1908 — 1909

 

 

 

Мандельштаму

 

Мы лежим с тобой в объятьях

В январе среди зимы,

Мой халат и твое платье

Обнимаются, как мы.

 

Как кресты, на окнах рамы.

Кто мы, люди? Мы — ничто.

Я читаю Мандельштама,

А в душе вопрос — за что?

 

Ребра, кожа, впали щеки,

А в глазах застывший страх,

И стихов замерзших строки

На обкусанных губах.

 

Валентин Гафт

 

 

Обаятельный юноша Коля из комедии «Я шагаю по Москве», герой драмы «Утомленные солнцем» комдив Котов, барин Паратов из «Жестокого романса», сэр Генри Баскервиль из «Приключений Шерлока Холмса и доктора Ватсона», брутальный проводник Андрей из фильма «Вокзал для двоих». Всё это — наши любимые герои в исполнении Никиты Михалкова.

 

С днём рождения, Никита Сергеевич!

 

 

 

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во мгле.

Сочинил же какой-то бездельник,

что бывает любовь на земле.

 

И от лености или со скуки

Все поверили, так и живут:

Ждут свиданий, боятся разлуки

И любовные песни поют.

 

Но иным открывается тайна,

И почиет на них тишина…

Я на это наткнулась случайно

И с тех пор все как будто больна.

 

1917

 

 

Городской пейзаж... казалось бы, что может быть скучнее? Но современный российский художник Евгений Лушпин так вовсе не считает! Он специализируется именно на пейзажах городов, домов, дорог, тротуаров — всего сотворенного человеком в стремлении окружить себя так называемым цивилизованным уютом, причём преимущественно в осенне-зимнее время.

Техника Евгения колеблется на тонкой грани реализма и гиперреализма — то вроде сказочно-воздушно, то не отличишь от правды.

 

Художник Евгений Лушпин

 

Евгений Лушпин принадлежит к группе наиболее выдающихся современных русских художников. Его картины можно найти в частных коллекциях, а также во многих известных музеях.

 

 

Крыши Санкт-Петербурга

 

Зимний вечер в парке

 

Трамвай "Желание"

 

Ожидание

 

Сумерки в городе

 

– Искусство – есть самовыражение, но не всякое самовыражение – есть искусство! В творчестве самое главное ощущать себя абсолютно свободным. Однако художник обязательно выражает и своё время также, поэтому только на стыке этих двух понятий и может появиться настоящее произведение. С юности я помню, как многие называли живопись профессией, а художников – профессионалами. Несколько лет назад тяжелая болезнь руки практически лишила меня возможности писать. Оказалось, что очень трудно, практически невозможно найти какую-то замену моей деятельности. Постепенно, в течении двух лет, болезнь отступила, и я вернулся к работе, но тогда я понял одно: художник – это все-таки не профессия, это — судьба.

Евгений Лушпин

 

 

Наступило бабье лето —
Дни прощального тепла.
Поздним солнцем отогрета,
В щелке муха ожила.

 

Солнце! Что на свете краше
После зябкого денька?..
Паутинок легких пряжа
Обвилась вокруг сучка.

 

Завтра хлынет дождик быстрый,
Тучей солнце заслоня.
Паутинкам серебристым
Жить осталось два-три дня.

 

Сжалься, осень! Дай нам света!
Защити от зимней тьмы!
Пожалей нас, бабье лето:
Паутинки эти — мы.
 

Дмитрий Кедрин, «Бабье лето», 1941

 

 

Летом 1915 года Осип Мандельштам познакомился в Коктебеле с Мариной Цветаевой. Это событие стало поворотным в жизни, поэта, так как он влюбился, как мальчишка. К тому времени Цветаева уже была замужем за Сергеем Эфронтом и воспитывала дочь. Однако это не помешало ей ответит взаимностью. Роман двух знаковых представителей русской литературы длился недолго и был, по воспоминаниям Цветаевой, платоническим.

В 1916 году Мандельштам приехал в Москву и встретился с поэтессой. Они целыми днями бродили по городу, и Цветаева знакомила своего друга с достопримечательностями. Однако Осип Мандельштам смотрел не на Кремль и московские соборы, а на возлюбленную, что вызывало у Цветаевой улыбку и желание постоянно подшучивать над поэтом. Именно после одной из таких прогулок Мандельштам написал стихотворение «Нежнее нежного», которое посвятил Цветаевой.

 

Нежнее нежного

Лицо твое,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое —

От неизбежного.

 

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей.

 

Осип Мандельштам, 1916

 

 

Оно совершенно не похоже на другие произведения этого автора и построено на повторении однокоренных слов, которые призваны усилить эффект от общего впечатления и наиболее полно подчеркнуть достоинства той, которая удостоилась чести быть воспетой в стихах. «Нежнее нежного лицо твое», — вот первый штрих к поэтическому портрету Марины Цветаевой.

За налетом чувств и слов поэт сумел разглядеть нечто большее. Он словно бы причитал книгу жизни Марины Цветаевой, в которой увидел много пугающего и неизбежного. Более того, Мандельштам понял, что сама поэтесса догадывается, что именно уготовано ей судьбою, и принимает это как должное. Эти знания не омрачают «даль очей» поэтессы, которая продолжает писать стихи и пребывать в своем, полном грез и фантазий, мире.

Позже Цветаева вспоминала, что ее отношения с Мандельштамом были похожи на роман двух поэтов, которые постоянно спорят, восхищаются друг другом, сравнивают свои произведения, ругаются и вновь мирятся. Однако, эта поэтическая идиллия длилась недолго.

 

О. Э. Мандельштаму

 

Никто ничего не отнял!

Мне сладостно, что мы врозь.

Целую Вас — через сотни

Разъединяющих верст.

 

Я знаю, наш дар — неравен,

Мой голос впервые — тих.

Что вам, молодой Державин,

Мой невоспитанный стих!

 

На страшный полет крещу Вас:

Лети, молодой орел!

Ты солнце стерпел, не щурясь,

Юный ли взгляд мой тяжел?

 

Нежней и бесповоротней

Никто не глядел Вам вслед...

Целую Вас — через сотни

Разъединяющих лет.

 

Марина Цветаева, 12 февраля 1916

 

 

Стоит отметить, что Цветаева и Мандельштам все же смогли остаться добрыми друзьями, хотя судьбе было угодно, чтобы они больше никогда не встретились. В 1922 году Марина Цветаева эмигрировала за границу и воссоединилась с супругом Сергеем Эфроном.

 

 

Прозрачной дымкой, тучею кудлатой

Уходит долгий непогожий день.

Свеча курится пряным ароматом,

Пугливую отбрасывая тень.

 

К полуночи повеяло прохладой,

Под полог проникает ветерок.

И будет одиночеству наградой

Лишь яшмовой подушки холодок.

 

Припомнилось мне: в тихий час заката

Мы за плетнем восточным пьем вино...

Таится запах сорванных когда-то

Цветов, которых нет уже давно.

 

Какой измерить мерою страданье!

А ветер рвет мне штору на окне...

Ты желтой хризантемы увяданье

Увидеть мог бы, заглянув ко мне.

 

Китайская поэтесса Ли Цин-чжао (李清照), XI век.

Перевод: М. Басманова.

 

 

Изысканная и простая метафора одиночества и «увядания» оставленной женщины, без лишних сантиментов и с достоинством. Из стихов этой поэтессы складывается представление о стойкости, чувстве собственного достоинства, лёгкой грусти и нежности одновременно.

 

 

Одолела слабость злая,

Ни подняться, ни вздохнуть:

Девятнадцатого мая

На разведке ранен в грудь.

 

Целый день сижу на лавке

У отцовского крыльца.

Утки плещутся в канавке,

За плетнем кричит овца.

 

Все не верится, что дома...

Каждый камень – словно друг.

Ключ бежит тропой знакомой

За овраг в зеленый луг.

 

Эй, Дуняша, королева,

Глянь-ка, воду не пролей!

Бедра вправо, ведра влево,

Пятки сахара белей.

 

Подсобить? Пустое дело!..

Не удержишь – поплыла,

Поплыла, как лебедь белый,

Вдоль широкого села.

 

Тишина. Поля глухие,

За оврагом скрип колес...

Эх, земля моя Россия,

Да хранит тебя Христос!

 

Саша Чёрный, «На поправке», 1916.

 

 

Маковский Константин Егорович. «Девушка с коромыслом», 1874

 

«Если вы любите мои стихи, преодолейте их яд, прочтите в них о будущем».

Александр Блок

 

10 октября 1912 года Александр Блок написал стихотворение «Ночь, улица, фонарь, аптека» - одно из самых известнейших стихотворений в лирическом наследии поэта и входящим в цикл «Пляски смерти».

 

 

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь - начнешь опять сначала,
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

 

Александр Блок

 

 

Поэт говорит нам о неизменности мира, его неподвижности и безысходности. Все повторяется не только в мире, но и в стихотворении, суть которого – безнадежная судьба этого мира.

 

 

Памяти Александра Блока

 

Он прав – опять фонарь, аптека,

Нева, безмолвие, гранит

Как памятник началу века,

Там этот человек стоит —

 

Когда он Пушкинскому Дому,

Прощаясь, помахал рукой

И принял смертную истому,

Как незаслуженный покой.

 

Анна Ахматова, 1946

 

Иллюстрации М.В. Добужинского

 

 

 

Осенний дождь – вторые сутки кряду,

И, заключённый в правильный квадрат,

То мечется и рвётся за ограду,

То молчаливо облетает сад.

 

Среди высоких городских строений,

Над ворохами жухлого листа,

Все целомудренней и откровенней

Деревьев проступает нагота.

 

Как молода осенняя природа!

Средь мокрых тротуаров и камней

Какая непритворная свобода,

Какая грусть, какая щедрость в ней!

 

Ей всё впервой, всё у неё – вначале,

Она не вспомнит про ушедший час, –

И счастлива она в своей печали,

И ничего не надо ей от нас.

 

Вадим Шефнер

 

 

Последняя любовь, как наважденье… 

Как колдовство, как порча, как дурман. 

Последний шанс на страсть и обновленье, 

прощальный утешительный обман.

 

В какие годы сердце горше плачет? 

Увы, конечно, на исходе дней. 

Любовь — загадка… Как она дурачит! 

Не хватит жизни разобраться в ней…

 

Последняя любовь — нежданный случай, — 

судьба шальная нас с тобой свела… 

Всю жизнь мы порознь были невезучи — 

тебя я ждал, и ты меня ждала…

 

Жизнь куролесит… Наворот событий, 

сжимает сердце, голова пьяна… 

И множество незнаемых открытий 

мне дарит обретенная страна.

 

Последняя любовь, как завещанье: 

прозрение, прощенье и прощанье...

 

Эльдар Рязанов 

 

 

1

Ну, вот и всё. В последний раз

Ночую в материнском доме.

Просторно сделалось у нас,

Вся комната, как на ладони.

 

Сегодня вывезли буфет,

И стулья роздали соседям,

Скорей бы наступил рассвет:

Заедет брат, и мы уедем.

 

Пожалуй, в возрасте любом

Есть ощущение сиротства.

К двери я прислоняюсь лбом,

На ней внизу - отметки роста.

 

Вот надпись: «Жене десять лет», -

Отцовской сделана рукою.

А вот чернил разлитых след...

Здесь все родимое такое.

 

За треснувшим стеклом - бульвар,

Где мне знакомы все деревья,

И весь земной огромный шар -

Мое суровое кочевье.

 

Стою, и сил душевных нет

В последний раз захлопнуть двери,

Семейный выцветший портрет

Снять со стены, беде поверив.

 

Остался человек один,

Был мал, был молод, поседел он.

Покайся, непослушный сын,

Ты мать счастливою не сделал.

 

Что ж, выключай свой первый свет,

Теперь ты взрослый, это точно.

Печальных не ищи примет

В чужой квартире полуночной.

 

В последний раз сегодня я

Ночую здесь по праву сына.

И комната, как боль моя,

Светла, просторна и пустынна.

 

 

2

Где б ни был я, где б ни бывал,

Все думаю, бродя по свету,

Что Гоголевский есть бульвар

И комната, где мамы нету.

 

Путей окольных не люблю,

Но, чтобы эту боль развеять,

Куда б ни шел, все норовлю

Пройти у дома двадцать девять.

 

Смотрю в глухой проем ворот

И жду, когда случится чудо:

Вот, сгорбясь от моих забот,

Она покажется оттуда.

 

Мы с мамой не были нежны,

Вдвоем - строги и одиноки,

Но мне сегодня так нужны

Ее укоры и упреки.

 

А жизнь идет - отлет, прилет,

И ясный день, и непогода...

Мне так ее недостает,

Как альпинисту кислорода.

 

Топчусь я у чужих дверей

И мучаю друзей словами:

Лелейте ваших матерей,

Пока они на свете, с вами.

 

1959 г.

 

 

Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.

Года пускай хранятся,
А нам храниться поздно.
Нам будет чуть печально,
Но бодро и морозно.

Уже дозрела осень
До синего налива.
Дым, облако и птица
Летят неторопливо.

Ждут снега, листопады
Недавно отшуршали.
Огромно и просторно
В осеннем полушарье.

И все, что было зыбко,
Растрепанно и розно,
Мороз скрепил слюною,
Как ласточкины гнезда.

И вот ноябрь на свете,
Огромный, просветленный.
И кажется, что город
Стоит ненаселенный,-

Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних...

О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,

И что, порой, напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься...

Давид Самойлов, 1963 год

 

 

 

 

Исполнилось 210 лет со дня рождения русского поэта Алексея Васильевича Кольцова.

 

За рекой, на горе,

Лес зеленый шумит;

Под горой, за рекой,

Хуторочек стоит.

 

В том лесу соловей

Громко песни поет;

Молодая вдова

В хуторочке живет.

 

В эту ночь-полуночь

Удалой молодец

Хотел быть-навестить

Молодую вдову...

 

На реке рыболов

Поздно рыбу ловил;

Погулять-ночевать

В хуторочек приплыл.

 

«Рыболов мой, душа!

Не ночуй у меня:

Свекор дома сидит,—

Он не любит тебя...

 

Не сердися, плыви

В свой рыбачий курень;

Завтра ж, друг мой, с тобой

Гулять рада весь день».

 

«Сильный ветер подул...

А ночь будет темна!..

Лучше здесь, на реке,

Я просплю до утра».

 

Опозднился купец

На дороге большой;

Он свернул ночевать

Ко вдове молодой.

 

«Милый купчик-душа!

Чем тебя мне принять...

Не топила избы,

Нету сена, овса.

 

Лучше к куму в село

Поскорее ступай;

Только завтра, смотри,

Погостить заезжай!»

 

«До села далеко;

Конь устал мой совсем;

Есть свой корм у меня,

Не печалься о нем.

 

Я вчера в городке

Долго был — все купил;

Вот подарок тебе,

Что давно посулил».

 

«Не хочу я его!..

Боль головушку всю

Разломила насмерть;

Ступай к куму в село».

 

«Эта боль — пустяки!..

Средство есть у меня:

Слова два — заживет

Вся головка твоя».

 

Засветился огонь,

Закурилась изба;

Для гостей дорогих

Стол готовит вдова.

 

За столом с рыбаком

Уж гуляет купец...

(А в окошко глядит

Удалой молодец)...

 

«Ты, рыбак, пей вино!

Мне с сестрой наливай!

Если мастер плясать —

Петь мы песни давай!

 

Я с людями люблю

По-приятельски жить;

Ваше дело — поймать,

Наше дело — купить...

 

Так со мною, прошу,

Без чинов — по рукам;

Одну басню твержу

Я всем добрым людям:

 

Горе есть — не горюй,

Дело есть — работай;

А под случай попал —

На здоровье гуляй!»

 

И пошел с рыбаком

Купец песни играть,

Молодую вдову

Обнимать, целовать.
 

Не стерпел удалой,

Загорелась душа!

И — как глазом моргнуть –

Растворилась изба...

 

И с тех пор в хуторке

Уж никто не живет:

Лишь один соловей

Громко песню поет...

 

Алексей Васильевич Кольцов, 5 сентября 1839 г.

 

 

 

День все быстрее на убыль
катится вниз по прямой.
Ветка сирени и Врубель.
Свет фиолетовый мой.

Та же как будто палитра,
сад, и ограда, и дом.
Тихие, словно молитва,
вербы над тихим прудом.

Только листы обгорели
в медленном этом огне.
Синий дымок акварели.
Ветка сирени в окне.

Господи, ветка сирени,
все-таки ты не спеши
речь заводить о старенье
этой заблудшей глуши,

этого бедного края,
этих старинных лесов,
где, вдалеке замирая,
сдавленный катится зов,

звук пасторальной свирели
в этой округе немой...
Врубель и ветка сирени.
Свет фиолетовый мой.

Это как бы постаренье,
в сущности, может, всего
только и есть повторенье
темы заглавной его.

И за разводами снега
вдруг обнаружится след
синих предгорий Казбека,
тень золотых эполет,

и за стеной глухомани,
словно рисунок в альбом,
парус проступит в тумане,
в том же, еще голубом,

и стародавняя тема
примет иной оборот...
Лермонтов. Облако. Демон.
Крыльев упругий полет.

И, словно судно к причалу
в день возвращенья домой,
вновь устремится к началу
свет фиолетовый мой.

 

Юрий Левитанский

 

 

15 октября 1814 года родился Михаил Юрьевич Лермонтов - великий русский поэт, прозаик, драматург, художник.

 

"Выхожу один я на дорогу"

 

Многие произведения Лермонтова таят в себе следы короткого знакомства их автора с европейской литературой. Однако и на этом фоне стихотворение «Выхожу один я на дорогу» выделяется особо: оно чуть ли не целиком состоит из общих мест романтической поэзии той эпохи. Более того, оно столь созвучно стихотворению Гейне «Der Tod, das ist die kühle Nacht...», что может восприниматься вольным переводом или переложением с немецкого.

А между тем, «Выхожу один я на дорогу…» сводит с ума не только русского читателя, но и является одним из шедевров мировой лирики. Не правда ли, столь счастливая судьба этого стихотворения кажется таинственной? Но еще большей таинственностью напоена сама ткань прелестного творения Лермонтова, которое от начала до конца является волшебным.

 

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.

 

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чём?

 

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

 

Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

 

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб вечно зеленея
Тёмный дуб склонялся и шумел.

 

 

 

Музыка этого прекрасного романса, ставшего поистине народной песней, принадлежит Елизавете Сергеевне Шашиной. Родилась она в усадьбе Глубокое Тверской губернии в семье декоратора дворцов и умерла там же в 1903 году, прожив 98 лет. В молодости она и сестра Ида скрытно от родителей перебрались в Италию. Там обе получили музыкальное образование и даже выступали в миланском театре Ла Скала. Потом вернулись в Россию и несколько сезонов пели в Петербурге в Итальянской опере. Затем Елизавета заболела, да так, что потеряла свой чудесный голос и смогла лишь аккомпанировать сестре на ее выступлениях.

 

 

В 1858 году, будучи в Минеральных Водах, Шашина прочла стихи «Выхожу один я на дорогу». Они поразили ее вкус, показались выкованными из булатной стали и отточенными, как кинжал у черкеса. Строчки и рифмы вызывали озноб. Такой озноб бывает у костра, когда руки охватывает жар огня, а спина погружена в холод. Из текста женщина узнала, что на небе есть «сон-звезда» («мне б теперь забыться и заснуть»), что вопросы «жду ль чего? жалею ли о чем?» были у Лермонтова и в уме, и в сердце. Вязь наречий, вихрь глаголов поэт подал, как на ладони, и камертонная натура Шашиной отозвалась на них, ватага нот всплыла со дна души. Новорожденный мотив женщина сыграла еще и еще и поняла, что «кровь» музыки по группе совпала с «кровью» стихов. Получилась песня-клич. Ее и слушали больше, чем пели: могучая, степенная, раздольная, давалась она лишь большим голосам. Но притяжение песни было таким сильным, что тянули ее и сивоусые старцы, и кудрявые в три ряда юноши, и каждый раз сладко вызванивали: «Уж не жду-у от жи-изни ни-ичего я!». Не песня, а медикамент!

Музыка Шашиной в соединении с гениальным лермонтовским слогом, как перстень с бриллиантами, сверкает всеми каратами: тут и полное единение интонации текста с музыкой, тут и очень пленяющая мелодия, и естественность языка, и национальный дух. А еще ее можно воспринять, как Библию - выражения «внемлет Богу», «в небесах» - настраивают нас на зенитную высоту чувств.

 

 

 

Четырнадцатый день. Покров…
Опять октябрь открыл засов
Для вьюг, метелей, холодов,
Сугробов белых и ветров…

 

Наталья Розбицкая

 

 

«Не отрекаются, любя…»

Эти слова написала врач в далеком 1944-м…

Дежурство в госпитале длилось 3 суток. После утомительных дней врач отделения нейрохирургии Вероника Михайловна Тушнова, едва дойдя до дома, записала на клочке старой бумаги

«Не отрекаются, любя…»

И уснула. Ей было всего 33 года. Шел 1944-й.

Но сначала было слово….

И вот как звучало стихотворение в первозданном варианте:

 

Не отрекаются, любя.

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

а ты придешь совсем внезапно.

 

А ты придешь, когда темно,

когда в стекло ударит вьюга,

когда припомнишь, как давно

не согревали мы друг друга.

 

И так захочешь теплоты,

не полюбившейся когда-то,

что переждать не сможешь ты

трех человек у автомата.

 

И будет, как назло, ползти

трамвай, метро, не знаю что там.

И вьюга заметет пути

на дальних подступах к воротам...

 

А в доме будет грусть и тишь,

хрип счетчика и шорох книжки,

когда ты в двери постучишь,

взбежав наверх без передышки.

 

За это можно все отдать,

и до того я в это верю,

что трудно мне тебя не ждать,

весь день не отходя от двери.

                                                                             

Вероника Тушнова, 1944 год.

 

 

Романс «Не отрекаются, любя…» на музыку Марка Минкова впервые прозвучал в 1976-м со сцены Московского драматического театра имени Пушкина.

Тушнова его уже не услышала – её не стало в 1965-м.

 

Героини портретов Ф.С. Рокотова стоят перед вечностью, глядятся в неё…

Для художественной манеры Рокотова характерно неприятие всего внешне эффектного. Отсюда такая искренность, одухотворенность и вместе с тем некоторая приглушенность чувств героинь. Женским портерам художника присуще особое обаяние, говорят даже об особом, «рокотовском» типе женской красоты.

 

Портрет молодого человека в гвардейском мундире (ок. 1757), вероятный автопортрет Фёдора Степановича Рокотова.

 

Один из самых известных портретов – портрет Струйской. Александра Петровна Струйская… В своем XVIII веке она пленила загадочной внешностью и красотой и вдохновляла не только художников и поэтов своего времени. Она как будто призвана была быть вечной музой.

 

Фёдор Степанович Рокотов. "Портрет Струйской". 1772

 

Спустя два столетия после ее смерти Николай Заболоцкий написал своё знаменитое «Любите живопись, поэты». Это стихи об удивительном умении художника уловить тонкость и сложность человеческой души, и перенести эти чувства на полотно.

 

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают,
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Её прекрасные глаза.

 

1953

 

Поэт Николай Заболоцкий

 

Костюм и фон едва намечены, они только аккомпанируют лицу, будто возникающему из сумрачного, блёклого фона. Из общего золотистого сияния возникает вполоборота лицо героини. Она обернулась к живописцу, позируя ему естественно, как будто перед зеркалом. Лицо как бы высвечивается на общем фоне полотна. Лишь более холодные цвета выделяют его и светлый ореол вокруг головы. Глаза героини – самые тёмные тона внутри портрета. Они притягивают, манят, завораживают… В уголках губ затаилась едва заметная полуулыбка – полунамёк. И только чёрный вьющийся локон спокойно ниспадает на правое плечо. Мягкий воздушный мазок, дымчатые тлеющие тона создают впечатление трепетности, загадочности живописного образа, поражающего своей поэтичностью.

Идеалом человеческой красоты для художника являлась красота не внешняя, а внутренняя. В его понимании истинную красоту человеку придает высокая духовность, заключенная в материальной оболочке, которая служит лишь отражением этой внутренней духовности.

 

 

Ветки голые стучат. 
Галки чёрные кричат.
В тучах редка просинь. 
Наступила осень. 

День сырой и вялый. 
Свет с утра усталый. 
Дождик косит, косит. 
Наступила осень. 

Льдинка хрустнет звонко. 
Крикнет птица тонко. 
Будто есть попросит. 
Наступила осень. 

Гнёзда чёрные пусты. 
Меньше сделались кусты. 
Ветер листья носит. 
Осень. Осень. Осень.

Михаил Садовский

 

 

Цветная осень - вечер года -
Мне улыбается светло.
Но между мною и природой
Возникло тонкое стекло.

Весь этот мир - как на ладони,
Но мне обратно не идти.
Еще я с Вами, но в вагоне,
Еще я дома, но в пути.

С.Маршак

 

 

 

М. П.

Моцарт в легком опьяненье
Шел домой.
Было дивное волненье,
День шальной.

И глядел веселым оком
На людей
Композитор Моцарт Вольфганг –
Амадей.

Вкруг него был листьев липы
Легкий звон.
"Тара-тара, тили-тили", –
Думал он.

Да! Компания, напитки,
Суета.
Но зато дуэт для скрипки
И альта!

Пусть берут его искусство
Задарма.
Сколько требуется чувства
И ума!

Композитор Моцарт Вольфганг,
Он горазд, –  
Сколько требуется, столько
И отдаст.

Ох, и будет Амадею
Дома влет.
И на целую неделю –
Черный лед.

Ни словечка, ни улыбки.
Немота.
Но зато дуэт для скрипки
И альта.

Да! Расплачиваться надо
На миру
За веселье и отраду
На пиру,

За вино и за ошибки –  
Дочиста...
Но зато дуэт для скрипки
И альта!

 

Давид Самойлов

 

 

 

В известном фильме «Покровские ворота» звучит много замечательных стихов. Иногда это известные строки, иногда нет…

 

***

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

Эти строки Хоботов читает Людочке в самом начале фильма, когда приходит на приём в поликлинику. В сети развернулась нешуточная дискуссия, чьи это стихи. Кто-то считал, что это Пастернак или Тарковский, хотя в фильме, вроде, дается зацепка. Хоботов говорит, что автор «давно умер от чахотки». Значит, ХIХ век? Тютчев, Фет? На самом деле, это – мистификация. Автор этих строк – сам автор сценария Леонид Зорин.

А поэт Олег Дарума написал потрясающее продолжение этого стихотворения.

 

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

 

(Леонид Зорин)

 

Заброшенность капель тоскливых,
Зонта суетливый разлет,
Синица простуженной сливой
Упавшая с ветки на лед…

Ноябрь, плененный без боя
Ночным ожиданием стуж,
Безликая зыбь над водою
От страха чернеющих луж…

Грозой, распевающей темень,
Печаль сиротливых огней,
Журавль, улетающий к теме
Июльских непрожитых дней…

Пурпурная клякса рассвета,
Кричащая дрожь тишины,
В зените остывшего лета
Осколок забытой луны…

В глазах – отражение неба
Безудержной горечью слез,
И словно летящие в небыль,
Озябшие ветви берез.

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье дана
Укором прощальным награда –
Щемящей разлуки вина…

 

Олег Дарума

 

 

Нет ни в чем вам благодати,
С счастием у вас разлад -
И прекрасны вы некстати
И умны вы невпопад.

А.С.Пушкин (1825) – предположительно эпиграмма на Анну Вульф.

 

 

За все за все Тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей.
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

М.Ю. Лермонтов. «Благодарность» (1840).

Вопреки распространенному мнению, в этом стихотворении Лермонтов обращается не к возлюбленной, а к Богу.

 

 

О, господи, по жизненной дороге
С усилием передвигаю ноги…

Что ждет, его, младенца моего?
О, горький мрак, не вижу ничего!
Ничто не мило, взор мутиться мой
Не ем, не пью, тревожусь в час ночной…

 

Хоботов приписывает эти стихи французской поэтессе, которая писала эти стихи, когда «носила под сердцем дитя», но явная пародийность строк говорит о том, что здесь очередная стилизация самого Зорина под «женскую поэзию».

 

 

Я вас люблю, хоть я бешусь,
Хоть это стыд и труд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь...

...Без вас мне скучно – я зеваю,
При вас мне грустно, я терплю,
И мочи нет сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
Вы улыбнетесь – мне отрада,
Вы отвернетесь – мне тоска.
За день мучения - награда
Мне ваша бледная рука...

...Алина, сжальтесь надо мной.
Не смею требовать любви –
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою…
Но притворитесь, этот взгляд
Все может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно –
Я сам обманываться рад.

Это отрывки стихотворения Пушкина «Признание» (1826) . Посвящено Саше Осиповой, одной из «тригорских барышень», в которую А.С. был влюблен во время ссылки в Михайловском в 1824-1826 гг.

 

 

Вонзил убийца нечестивый

Нож в сердце Деларю.

Тот шляпу снял, сказал учтиво:

Благодарю…

Несмотря на кажущуюся трагичность этой цитаты, взята она из юмористического стихотворения А.К. Толстого «Великодушие смягчает сердца» (1861). Продолжается оно так:

 

Тут в левый бок ему кинжал ужасный

Злодей вогнал,

А Деларю сказал:

Какой прекрасный У вас кинжал!...

 

Стихотворение высмеивает идеи непротивления зла насилию.

 

 

Как корабль, что готов менять оснастку –
То вздымать паруса, то плыть на веслах,
Ты двойной предаваться жаждешь страсти,
Отрок, ищешь любви, горя желаньем.
Но любви не найдя, в слезах жестоких,
Ласк награду чужих приемлешь дева.

Эти загадочные стихи звучат в лекции Орловичей после самой странной фразы фильма:

«Фалехов гендекасиллаб есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Античная метрика требовала в фалеховом гендекасиллабе большой постоянной цезуры после арсиса третьей стопы. Этот стих вполне приемлем и в русском языке».

Если вы считаете это бредом, фальсификацией, то ошибаетесь. Древнегреческий поэт Фалех и поэтический размер гендекасиллаб действительно существовали.

 

Из энциклопедии:

«Фалех – поэт периода эллинизма, живший в Александрии. Стихов его до наших дней не дошло, но дошел изобретённый им стихотворный размер. Фалехов гендекасиллаб – стал известен благодаря тому, что его размер использовали древнеримские поэты Катулл и Луксорий». Стихотворение, которое звучит в фильме, называется «Подражание Луксорию» и написал его Валерий Брюсов в 1913 г.

Поначалу эти стихи сбивают с толку своим гомосексуальным подтекстом: автор сначала обращается к лирическому герою «отрок», а затем называет его «дева». Позже догадка подтвердждается. Брюсов писал в нем о трагическом разладе в душе юного отрока, попавшего в любовный треугольник. Чтобы исключить сомнения, нужно сразу сказать, что в античной поэзии метафора «то вздымать паруса, то плыть на веслах» означает в равной степени любить и мужчин, и женщин. Но что эти двусмысленные стихи делают в фильме, предназначенном для советского ТВ?!  Зачем Зорин и Казаков пошли на это? В этом есть свой резон. Хотя они и воспринимаются, как фон, не имеющий отношения к действию картины, это не совсем так. Подтекст прочитывается довольно прозрачно – это тонкий намек на тягу Маргариты к двум мужчинам: «Ты двойной предаваться жаждешь страсти» и одновременно намек на ее мужской характер, дающий фору обоим возлюбленным.

 

 

История леденящая кровь!
Под маской овцы таился лев!
Я по-соседски зашел его проведать,
Он увлек меня в чащу, силой сорвал с меня одежды
И был таков!
О, если бы моя тугая плоть могла растаять, сгинуть, испарится!
Я вынужен был одеть его обноски, чтобы прикрыть свою наготу.
Олень, подстреленный хрипит,
Лань уцелевшая резвится,
Тот караулит, этот спит –
И так весь мир вертится!

 

Это строки Велюров надергал из шекспировского «Гамлета» и еще Бог знает, откуда.

 

 

…Для нас любовь – ведь это мыльный шар,

Блестящий, радужный, но и неуловимый;

Несуществующей красавице любимой

Мы расточаем тщетно страсти жар!…

 

Эдмон Ростан, «Сирано де Бержерак»

 

 

 

Странные они, эти «хомячки». Мне кажется, что они иногда сами не понимают, что пишут. И «подставляются» на ровном месте.

 

Обозреватель «Эха Москвы» Ксения Ларина (пожалуй, самый мерзкий персонаж из либерального кубла) пишет в Facebook:

 

 

Вот Тарантино. Человек смеющийся! Умный! Зачем ему ехать в Россию? Представлять свои фильмы? Что это за пошлейший путь – американца, преисполненного любви к русской литературе? Он что, тоже считает, что нынешняя Россия наследница Толстого и Достоевского?? Вот он, привалившийся к плите Пастернака. С рыдающим лицом.
Вот он у шапки Мономаха с выпученными глазами.
Вот он Мединского слушает!
Квентин! Опомнись! Мы любим тебя не за это!
Квентин не понимает, что происходит в этой стране?

 

Ответ журналиста и блогера Романа Носикова не заставил себя долго ждать:

 

 

Тут все посмеялись над воззванием Лариной к Тарантино.
Ну, посмеялись и забыли.
А над чем смеялись-то?
Вы поняли вообще?
А смеялись вы над многодесятилетней привычкой нашего кубла, возомнившего себя российской интеллигенцией, узурпировавшей все с этим связанное, выжившего отовсюду все живое – привычкой вызывать на партсобрание, разбор личного дела и правеж.
И это действительно смешно – вызывать на партсобрание и разбор личного дела Тарантино.
Но вы поймите: Это пархомбюро, эта гидра рукопожатности – она смешна только на его фоне.
На фоне звезды мировой величины.
Для любого же творца, который имеет желание творить тут, для нас – этот слипшийся воедино клубок светлолицых гадин, прогрессивной общественности и совести нации, этот заповедник доброкачественных генов, хороших семейств их отпрысков, а также способных, подающих надежды талантов – племянников Левочек и шабесгоев из провинции – это палач.
Эти люди выжрали всю российскую культуру. Они задушили все, до чего смогли дотянуться.
Они захватили книгопечатанье, кинематограф, театр. Влезли во все щели, дыры, бюджеты и комитеты с комиссиями. Просунули щупальца любовников, детей, дядей, золовок и свекров во все врезки в госказну.
Они навручали себе званий, премий, грамот и мест, а потом этими статуэтками и переходящими знаменами за перевыполнение плана по изобличению русской мерзости и призывам к покаянию забивают насмерть все появляющиеся на нашей земле таланты.
Все что не их – вызывает у них крокодилий инстинкт – щелкнуть челюстями, затащить на дно и утопить.
Вот мимо промелькнул Тарантино – челюсти у Лариной и щелкнули.
Ну, что – сердце от ужаса не заледенело?
Есть еще вопросы, куда, например, девалась русская культура и что надо делать, чтобы она вернулась?

Роман Носиков

 

***

 

Кстати, мадам Ларина давно уж не живёт «в этой стране». Уехала. Но челюсти продолжают щёлкать…

 

 

 

А потом так – бац! И тебе полста.

То спина болит, то скрипит бедро.

И тебе важней покормить кота,

чем махать мечом, насаждать добро.

 

Щит и шлем развешаны по местам.

Палачи, диктаторы – подождут,

потому что истина – где-то там,

а голодный Васенька – вот он, тут.

 

Ты не то чтоб выдохся... Подустал,

от рассвета до ночи на посту.

Но домой приходишь, берёшь кота...

Вот раздать бы каждому по коту!

 

Русудан Алмазова, 2018

 

 

Любовь без страсти — это дружба.

Страсть без любви — почти вражда.

Ей все, чем жил доныне, чуждо.

Ей мысль, ей боль твоя чужда!

 

Страсть, даже долгая, мгновенна,

Как взрыв, что рушит корабли.

...Мы славим, преклонив колена,

Единство страсти и любви!..

 

Союз любви… с какою силой,

Надеждой, верностью живой

Мы говорим любимым: «Милый»,

«Люблю», «Твоя», «Навеки твой»...

 

И убеждать себя не нужно,

Что нам такая речь чужда... 

Любовь без страсти — это дружба.

Страсть без любви — почти вражда.

 

Людмила Татьяничева, 1971

 

 

 

 

«Печальный странник», гениальный поэт, Николай Рубцов в своих стихах отразил присутствие вечности. Поэзия Рубцова, предельно простая по своей стилистике и тематике, обладает подлинностью, тонко разработанной образной структурой, масштабностью.

 

Улетели листья с тополей —

Повторилась в мире неизбежность…

Не жалей ты листья, не жалей,

А жалей любовь мою и нежность!

 

Пусть деревья голые стоят,

Не кляни ты шумные метели!

Разве в этом кто-то виноват,

Что с деревьев листья улетели?

 

 

 

Мир поэзии Николая Рубцова просторен и светел, холодноват и чуть призрачен — такими обыкновенно бывают дни бабьего лета... Висит паутина, посеребренная солнцем, и расходятся от нее невидимые струйки воздуха, создавая впечатление зыбкости окружающего, даже сказочности. Воздух прозрачен, и чистота его открывает безграничность далей. И тишина... Обязательно тишина, ничем не нарушаемая, исполненная грустного и высокого значения. Необычен и подчас неожидан этот мир, созданный самобытным поэтом. Тот самый мир, где мы живем, но далеко не всегда так пристально вглядываемся в него, мир, о котором не всегда задумываемся.

 

 

 

 

Скоро Новый год, и снова по телевизору пройдёт на многих каналах замечательная комедия Эльдара Рязанова «Ирония судьбы или С лёгким паром!». Особое место в этом фильме занимают замечательные песни на стихи таких известных поэтов, как Белла Ахмадулина, Марина Цветаева, Борис Пастернак, Евгений Евтушенко.

 

 

А вот автора стихов «Я спросил у ясеня...» сегодня мало, кто помнит.

Судьба Владимира Киршона не только трагична, но и поучительна.

1930-е… Владимир Киршон – протеже самого Генриха Ягоды и любимчик власти. Его считали одним из основных идеологов Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Да и сам он писал пьесы. В то время спектакли, поставленные по пьесам Киршона, шли на сценах главных театров страны.

4 апреля 1937 года жена Михаила Булгакова Елена записала в дневнике:

«Киршона забаллотировали на общемосковском собрании писателей при выборах президиума. И хотя ясно, что это в связи с падением Ягоды, все же приятно, что есть Немезида и т. д.»

 

 

Уже в конце апреля в её дневнике появляется запись о том, что писатель Юрий Олеша предлагает пойти на собрание московских драматургов, где состоится расправа с Киршоном. Но сам Булгаков это предложение отверг. Елена Сергеевна в своём дневнике пишет:

«М. А. и не подумает выступать с таким заявлением и вообще не пойдет. Ведь раздирать на части Киршона будут главным образом те, кто еще несколько дней назад подхалимствовали перед ним».

Владимир Киршон не дожил до своего 36-летия. В 1938 году его расстреляли.

Но вернёмся к песне…

 

Я спросил у ясеня:

«Где моя любимая?» –

Ясень не ответил мне,

качая головой.

 

Я спросил у тополя:

«Где моя любимая?» –

Тополь забросал меня

осеннею листвой.

 

Я спросил у осени:

«Где моя любимая?» –

Осень мне ответила

проливным дождем.

 

У дождя я спрашивал:

«Где моя любимая?» –

Долго дождик слезы лил

за моим окном.

 

Я спросил у месяца:

«Где моя любимая?» –

Месяц скрылся в облаке –

не ответил мне.

 

Я спросил у облака:

«Где моя любимая?» –

Облако растаяло

в небесной синеве…

 

Друг ты мой единственный,

где моя любимая?

Ты скажи, где скрылася,

знаешь, где она?

 

Друг ответил преданный,

друг ответил искренний:

«Была тебе любимая,

была тебе любимая,

Была тебе любимая,

а стала мне жена!»

 

Я спросил у ясеня,

Я спросил у тополя,

Я спросил у осени…

 

Владимир Киршон

 

 

В середине 1930-х Киршон сочинил для театра Вахтангова комедию «День рождения». Музыку к спектаклю писал молодой тогда композитор Тихон Хренников. Одна из песен начиналась со слов «Я спросил у ясеня...». До наших дней ноты к этой песне не сохранились, но сам Хренников позже вспоминал, что песня эта была куда веселее, чем у Микаэла Таривердиева. По его словам, изначально «это была ироничная песня». Но мы знаем её уже вот такой…

 

 

 

 

 

 

В своем творчестве Марина Цветаева очень редко использовала приемы символизма, стараясь передавать свои сиюминутные чувства и мысли, а не проводить параллель между определенными событиями и явлениями. Тем не менее, в ее произведениях все же присутствуют символы, которые играли в жизни поэтессы очень важную роль. К ним, в частности, относится рябина –  ягода, которая у многих литераторов ассоциируется с приближающейся осенью.

 

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

 

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

 

Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.

 

Марина Цветаева, 16 августа 1916

 

 

Для Марины Цветаевой рябина – это особое растение, образ которого присутствует во многих произведениях поэтессы. Рябиновые ягоды она воспринимает, как определенный знак судьбы, который несет в себе духовное очищение и является синонимом совершенства.

«Падали листья, я родилась», — это важное событие Марина Цветаева воспринимает, как что-то обыденное и само собой разумеющееся. Потому что ее день рождения меркнет на фоне буйства осенних красок. Пройдут столетия, и рябиновые кисти по-прежнему будут расцвечивать унылый осенний пейзаж. Они – это вечность, в то время, как жизнь мимолетна и далеко не так прекрасна, как кажется на первый взгляд.

Однако, Цветаева не могла и предположить, что очень скоро рябиновые кисти станут для нее полузабытым мифом...

Еще одним символом, присутствующим в стихотворении «Красной кистью…», является религия, которую Цветаева олицетворяет с чем-то вечным и незыблемым. Она появилась на свет в день Иоанна Богослова, когда в храме «спорили сотни колоколов». Но поэтесса упоминает об этом сдержанно и как-то отстраненно, не считая, что вправе этим хвалиться и гордиться.

 

 

Посредине панели

Я заметил у ног

В лепестках акварели

Полумёртвый цветок.

 

Он лежал без движенья

В белом сумраке дня,

Как твоё отраженье

На душе у меня.

 

Николай Заболоцкий, 1957

 

 

Нет, мертвые не умерли для нас!

Есть старое шотландское преданье,

Что тени их, незримые для глаз,

В полночный час к нам ходят на свиданье,

 

Что пыльных арф, висящих на стенах,

Таинственно касаются их руки

И пробуждают в дремлющих струнах

Печальные и сладостные звуки.

 

Мы сказками предания зовем,

Мы глухи днем, мы дня не понимаем;

Но в сумраке мы сказками живем

И тишине доверчиво внимаем.

 

Мы в призраки не верим; но и нас

Томит любовь, томит тоска разлуки…

Я им внимал, я слышал их не раз,

Те грустные и сладостные звуки!

 

Иван Алексеевич Бунин, «Призраки», 1905

 

Французский художник Жорж Ру. "Дух". 1885

 

 

Пастернаком надо переболеть. Не так, как корью или гриппом, не ради иммунитета, а так, как болеют высокой идеей, мучаясь от невозможности до конца постигнуть, сравнивая свои силы и возможности с силами и возможностями того, кто стал, пусть и на время, открытием, чьими глазами ты вдруг посмотрел на мир и удивился его цельности, яркости, необычности, его высокому трагизму.

Потом это проходит, как проходит, в конце концов, всякая болезнь, но остается след. Запас поэтической энергии этого поэта так велик, что человек, прочитавший стихи Пастернака, уже не может смотреть на мир так, как он смотрел до него, понимать мир так, как понимал до него. Но это будет потом, с годами, а в юности – полупустой трамвай, томик из «Библиотеки поэта», шепот, потому что нельзя читать эти стихи молча, нужно обязательно их слышать, чтобы видеть, полная отрешенность от скрежета и стука колес, дребезжания стекол, толчков и тряски. И слезы. Потому что кто в юности мог читать эти стихи без слез? Ну, хоть эти:

 

Зима приближается. Сызнова

Какой-нибудь угол медвежий

Под слезы ребенка капризного

Исчезнет в грязи непроезжей.

 

Домишки в озёрах очутятся,

Над ними закурятся трубы.

В холодных объятьях распутицы

Сойдутся к огню жизнелюбы.

 

Обители севера строгого,

Накрытые небом, как крышей!

На вас, захолустные логова,

Написано: сим победиши.

 

Люблю вас, далекие пристани

В провинции или деревне.

Чем книга чернее и листанней,

Тем прелесть ее задушевней.

 

Обозы тяжелые двигая,

Раскинувши нив алфавиты,

Вы с детства любимою книгою

Как бы посредине открыты.

 

И вдруг она пишется заново

Ближайшею первой метелью,

Вся в росчерках полоза санного

И белая, как рукоделье.

 

Октябрь серебристо-ореховый.

Блеск заморозков оловянный.

Осенние сумерки Чехова,

Чайковского и Левитана.

 

Борис Пастернак, 1943

 

 

Мироощущение Пастернака удивительно цельно. Мир для него - един во всех проявлениях, будь то добро или зло, красота или уродство. Творчество Пастернака – это постижение гармонии мира, пусть даже через его дисгармоничность, и выражение этой гармонии. И это – на протяжении всей жизни, меняя стиль от экспрессивного, с образами зачастую чисто зрительными, к сдержанному, наполненному внутренним смыслом, логикой существования и развития явлений, когда внешняя образность уступает место глубинному постижению сути вещей. Воистину, чем мудрее, тем проще, но простота эта сложнее и гармоничнее многих нагромождений.

 

Левитан Исаак Ильич. Осень. Усадьба. 1894

Иван Иванович Шишкин

 

 

Ах, как хочется в Шишкинский лес,

Где таинственный скрыт полумрак,

Где скрывается солнечный блеск,

Погружаясь в глухой овраг.

 

Ненарушенный девственный мир,

Необманчивая тишина.

Этот край бесконечно мне мил.

Освежающая волна...

 

Илья Лифшиц

 

Шишкин Иван Иванович."Дождь в дубовом лесу". 1891

 

 

 

У окна стою я, как у холста,

Ах, какая за окном красота!

Будто кто-то перепутал цвета,

и Дзержинку, и Манеж.

Над Москвой встает зеленый восход,

по мосту идет оранжевый кот,

и лоточник у метро продает

апельсины цвета беж.

 

Вот троллейбуса мерцает окно,

Пассажиры, как цветное кино.

Мне, товарищи, ужасно смешно

наблюдать в окошко мир.

Этот негр из далекой страны

так стесняется своей белизны,

и рубают рядом с ним пацаны

фиолетовый пломбир.

 

И качает головой постовой,

он сегодня огорошен Москвой,

ни черта он не поймет, сам не свой,

словно рыба на мели.

Я по улице бегу, хохочу,

мне любые чудеса по плечу,

фонари свисают – ешь не хочу,

как бананы в Сомали.

 

У окна стою я, как у холста,

ах какая за окном красота!

Будто кто-то перепутал цвета,

и Дзержинку, и Манеж.

Над Москвой встает зеленый восход,

по мосту идет оранжевый кот,

и лоточник у метро продает

апельсины цвета беж.

Апельсины цвета беж.

Апельсины цвета беж.

 

Стихи Леонида Филатова

Музыка Владимира Качана

1965

 

 

 

 

Шуршали сухо листья на бульваре,

хрустел ледок октябрьских стылых луж.

К моей соседке, молчаливой Варе,

осенним утром возвратился муж.

 

Не так, как возвращались в сорок пятом

мужья-солдаты с той, большой войны.

Он постучался тихо, виновато,

оставив дом своей второй жены.

 

А Варя руки фартуком обтёрла,

входную дверь спокойно отперла.

Увидела. Ладонью сжала горло

и в комнату не сразу провела.

 

Потом она поплакала немножко,

Сказала:

– Что ж, что было, то прошло...

И вот сейчас у них звенит гармошка

и звякает гранёное стекло.

 

И Варя, вся одетая в обновки,

покинувшие днище сундука,

гремит листами газовой духовки

и торопливо жарит судака.

 

...А я считала, что у Вари – сила,

за то, что, боль и горечь затая,

она однажды в жизни не простила

того, что столько раз прощала я!

 

И мне казалось: всё не так, как надо,

и гости торжествуют ни к чему,

и Варя не забыла и не рада,

и этот пир горой не потому,

 

что вот вернулся он, отец ребятам

и ей самой родной и дорогой.

А потому, что он давно когда-то

ушёл от Вари к женщине другой.

 

Я всё ждала, что Варя гордо встанет,

по-царски сложит руки на груди,

сверкнёт глазами, прямо в душу глянет

и, как чужому, скажет:

– Уходи!

 

Но Варя всё сидела с мужем рядом,

на всех смотрела просто и светло,

таким спокойным, всё простившим взглядом,

как будто впрямь: что было – то прошло.

 

И танцевала, стулья раздвигая,

как будто и не плакала она,

как в этот вечер плачет та, другая,

вторая надоевшая жена.

 

Как будто за окном не воет ветер,

ломая молодые деревца...

А у неё, у той, остались дети,

как Варины когда-то, без отца.

 

А он – отец – сидит спиной к комоду,

с гостями шутит, чокается, ест.

И Варя, может, год или полгода

ему на этот раз не надоест.

 

Она по старой, памятной привычке,

худой носок натянет на грибок,

а под подушку мужа сунет спички

и папирос дешёвых коробок.

 

Припомнит всё, что было дорогого

в те давние счастливые года.

И всем вокруг покажется, что снова

в семье у Вари – счастье, как тогда.

 

И муж решит: «Забыла про обиду!

Привычка! Что ж, она у всех в крови...»

А Варя просто не покажет виду,

что в этом доме больше нет любви.

 

Не знаю, может быть, она вернётся,

любовь, которой Варя так ждала.

Не потому ли радостно поётся

у праздничного шумного стола?

 

И кто-то, криком песню заглушая,

какой-то тост провозглашает вновь...

И Варя долго пляшет, провожая

свою большую первую любовь.

 

Маргарита Агашина, «Варя», 1955.

 

 

Жизнь, к сожалению, сердита,

она не жалует старье.

Одни взлетают на орбиту,

другие катятся с нее.

 

Таков закон круговорота,

и исключений никаких:

одни уходят за ворота,

иные входят через них.

 

И те, кто взлезли на орбиту,

и те, кто шлепнулся, упал,

одною, в общем, ниткой шиты…

И у разбитого корыта

у всех на всех – один финал!

 

Откинешь в сторону копыта,

хоть будь ты вошь, хоть будь ты вождь…

Обратные пути закрыты —

жизнь не воротишь, не вернешь.

 

Эльдар Рязанов, 1983.

 

 

Шестнадцать строк об октябре – 

о том, что иней на заре 

прошёл по листьям сединой, 

о том, что лето за спиной. 

 

Шестнадцать строчек о тоске – 

о том, что брошен на песке 

обломок лёгкого весла, 

о том, что молодость прошла. 

 

И вдруг, наперекор судьбе, 

шестнадцать строчек о тебе, 

о том, что с давних пор не зря 

ты любишь ветры октября! 

 

Шестнадцать строчек... Я живу. 

Дубовый лист упал в траву. 

Песок остыл. Ручей продрог. 

А я живу!.. Шестнадцать строк. 

 

Маргарита Агашина, 1972

 

 

Не уходи из сердца, Вера,

Когда ослабну я душой,

Когда день праздничный вдруг серым

И горьким станет предо мной.

 

 

Не покидай меня, Надежда,

Когда над пропастью стою,

Дай руку мне свою, как прежде,

Чтоб удержаться на краю.

 

 

А если вьюга ледяная

Мне душу бедную скуёт,

Спаси меня, Любовь Святая,

И растопи колючий лёд.

 

 

Меня в беде не покидайте,

Когда от горя стынет кровь,

Звездой спасительной сияйте,

Надежда, Вера и Любовь!

 

 

Во II веке, в царствование императора Адриана (117—138) в Риме жила благочестивая вдова София (София значит премудрость). У нее были три дочери, Вера, Надежда и Любовь, носившие имена трех главных христианских добродетелей. Будучи глубоко верующей христианкой, София воспитала дочерей в любви к Богу, уча не привязываться к земным благам.

Слух о принадлежности этого семейства к христианству дошел до императора, и он пожелал лично увидеть трех сестер и воспитавшую их мать. Все четверо предстали перед императором и безбоязненно исповедали веру во Христа, воскресшего из мертвых и дающего вечную жизнь всем верующим в Него.

Удивленный смелостью юных христианок император отослал их к одной язычнице, которой приказал убедить их отречься от веры. Однако, все доводы и красноречие языческой наставницы оказались напрасными, и пламенеющие верой сестры христианки не изменили своих убеждений. Тогда их снова привели к императору Адриану, и он стал настойчиво требовать, чтобы они принесли жертву языческим богам. Но девочки с негодованием отвергли его приказ.

Тогда разгневанный Адриан велел предать детей различным пыткам. Святую Софию не подвергли телесным мучениям, но обрекли ее на еще более сильные душевные мучения от разлуки с замученными детьми. Страдалица погребла честные останки своих дочерей и два дня не отходила от их могилы.

На третий день Господь послал ей тихую кончину и принял ее многострадальную душу в небесные обители. Святая София, претерпев за Христа большие душевные муки, вместе с дочерьми причислена Церковью к лику святых.

Пострадали они в 137 году. Старшей, Вере, тогда было 12 лет, второй, Надежде, — 10, а младшей, Любови, — лишь 9 лет. Так три девочки и их мать показали, что для людей, укрепляемых благодатью Святого Духа, недостаток телесных сил нисколько не служит препятствием к проявлению сил духа и мужества. Мощи святых мучениц с 777 года покоятся в Эльзасе, в церкви Эшо. 

 

 

 

 

                                                 * * *          * * *          * * *          * * *          * * *

 

Ярко лампада горит,
Дети притихли, и вновь
Бабушка добрая им говорит
Про Веру, Надежду, Любовь.

В возрасте отроковиц
Приняли муки они.
Кто не видал этих ангельских лиц -
Веры, Надежды, Любви.

И на могиле детей
Слышался матери зов:
"Встретиться с вами спешу я скорей,
Вера, Надежда, Любовь".

Ветры одежды сорвут,
Юркнув под теплый покров.
Но никогда, никогда не умрут
Вера, Надежда, Любовь.

Нам надо, Грешным, взывать:
"Господи, благослови!"
Чтоб никогда, никогда не терять
Веры, Надежды, Любви.

 

 

 

Как странно, непривычно и необычно слышать знакомые русские песни, исполняемые, как раньше говорили, "артистами зарубежной эстрады". "Подмосковные вечера" не в счёт...

 

 

 

 

 

А здесь - оригинал...

 

 

 

Нвшёл у Галины Иванкиной.
https://zina-korzina.livejournal.com/

 

 

Какая весёлая осень
Вприпрыжку несётся по саду!
На мой нерешительный оклик
Ответила вдруг листопадом.

И чьим-то томлением чистым
Я снова смущён и растроган.
Метельное золото листьев
Течёт и течёт по дорогам.

Ах, как вы мне лечите душу,
Хмельные невольники чуда!
Пусть день листопадом нарушен,
Мучительно счастлив я буду.

И там, где когда-то кружилась
Цветущая сказка надежды,
Сегодня, как горькая милость,
Прольётся осенняя нежность.

В бездонной прозрачности зыбкой,
Сквозь блеск золотого круженья,
Дрожит удивлённой улыбкой
Желание близости женской.

Рафаил Маргулис

 

 

 

Неизбежная нежность,

Незаметная старость...

- Ты ведь любишь?

- Конечно.

- Ты уходишь?

- Останусь.

 

Мягкость слова и взгляда,

Легкость сладкого плена.

- Может встретить?

- Не надо.

- Будешь ждать?

- Непременно.

 

Ветерка дуновенье

Флером кутает плечи...

- Ты со мной?

- Без сомненья.

- Навсегда?

– Ну, конечно.

 

Елена Хоролец