Москва во время Октябрьской революции, 1917 год. Фото: Фотохроника ТАСС

Практически сразу после Октябрьской революции 1917 года большевики начали борьбу с левой оппозицией. На первом этапе наиболее активными противниками оказались анархисты, создавшие по всей России Черную гвардию — вооруженные левые формирования, альтернативные Красной гвардии. Весной 1918 года большевики были вынуждены начать открытую войну против своих бывших союзников. Борьба между большевиками и анархистами стала одним из предвестий начавшейся вскоре Гражданской войны.

В начале XX века в России расцветало левое движение. Оно было представлено тремя основными направлениями: марксистским, социал-революционным и анархистским. Первые оформились во влиятельные и конкурирующие между собой левые партии — Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП; в последствии распавшаяся на фракции большевиков и меньшевиков) и Партия социалистов-революционеров (ПСР; эсеры).

Российские социал-демократы стояли на марксистских позициях и опирались на городской рабочий класс. Эсеры были наследниками народников XIX века, считавшими опорой построения справедливого общества русское крестьянство. Отсюда происходит западный термин, обозначающий идеологическую платформу эсеров, — аграрный социализм. Еще в 1880—90-х годах идеология эсеров стала размываться, что привело к расширению круга сторонников ПСР.

Особняком в этом ряду стояли национальные левые партии, которые в своих программах сочетали требования равенства, справедливости и национального самоопределения. Большинство подобных партий существовали в Финляндии, Украине, Армении, Польше. А также активно они развивались в еврейской и мусульманской среде.

На этом фоне выделялись анархисты. Российская империя была родиной ведущих анархистских идеологов — Михаила Бакунина и Петра Кропоткина. Анархизм в России зародился одновременно с народничеством, и во многом происходил из местного социально-политического контекста. Так, Бакунин вместе с народниками делал ставку на крестьянство, но акцентировал внимание на бунтарской и антигосударственной составляющей жизни сельской России. При этом так же, как и социал-демократия, русский анархизм был явлением и привнесенным. Западные социалисты-утописты, такие как Сен-Симон, Фурье и Прудон, оказали на анархистов не меньшее влияние, чем Бакунин и Кропоткин. Такой фундамент в теории позволял анархизму превратится во влиятельное политическое течение в России.

Военно-революционный комитет, расположенный в здании Политехнического музея Москвы, 1917 год. Фото: РИА Новости

Но на практике происходило несколько иначе. Вплоть до 1917 года анархисты существовали только в виде различных групп. Всего они были представлены в 218 населенных пунктах, а в их группы входило до 10 тысяч человек. При этом диапазон их деятельности, несмотря на отсутствие централизованного управления как у остальных партий, был не менее широким. Анархисты вели агитационную работу среди рабочих, ремесленников и крестьян, организовывали стачки и совершали эксы (экспроприации — насильственное изъятие собственности у представителей имущих классов). Центрами анархизма были причерноморские города и территории нынешней Польши, Литвы и Белоруссии. Тем не менее до 1917 года создать если не партию, то единую организацию анархистам так и не удалось (во многом причиной этого стала сама идеология анархизма, ратующая за максимальную автономию).

Февральская революция 1917 года усиливает позиции всех левых партий и движений, которые в ситуации общественно-политического и экономического кризиса стали пользоваться растущей поддержкой населения. Анархисты в этой ситуации заняли вместе с большевиками наиболее радикальную позицию. И те и другие утверждали, что революция еще не окончена, требует продолжения. Уже в апреле анархисты начинают открытые вооруженные действия против Временного правительства. А в июле они активно участвуют в подготовке вооруженного выступления солдат 2—4 июля, агитируя «за свержение 10 министров-капиталистов» и захват заводов и фабрик в полное рабочее распоряжение. Осенью 1917 года большая часть анархистов, вооружившись лозунгом о том, что социализм — необходимая стадия на пути подготовки людей к анархии, поддержала большевиков в свержении Временного правительства.

Но к концу 1917 года анархисты вводят в широкий оборот термин «комиссародержавие» после того, как большевики в ноябре ответили отказом на предложение о создании «однородного социалистического правительства» из представителей всех левых партий и движений. Большевики назвали это предложение попыткой свержения диктатуры пролетариата. На II съезде Советов члены анархистской фракции открыто назвали Ленина красным милитаристом, указывая, что власть большевиков держится исключительно на штыках. Не поддержали анархисты и стартовавшие переговоры большевиков с Германией о сепаратном мире, считая, что продолжение войны быстрее приведет к уничтожению старых порядков в Европе. На создание в феврале 1918 года Красной армии анархисты ответили лозунгом «К оружию!», выступив за повсеместную организацию повстанческих дружин.

В противовес Красной гвардии, которая и была преобразована в Красную армию, анархисты еще в 1917 году приступили к оформлению своих вооруженных отрядов в Черную гвардию. Формировались они по всей стране, но наибольшую тревогу большевиков вызывало ее появление в Москве, куда они перенесли весной 1918 года столицу.

Парад частей Красной армии на Ходынском поле в Москве, 1917 год. Фото: РИА Новости

В ходе революционных событий образовалась Московская федерация анархистских групп (МФАГ). Когда Совнарком переехал в Москву, то МФАГ оказалась одной из самых влиятельных политических сил, организованно противостоявшей в тот момент большевикам в городе. В ее состав входили более 50 групп, называвшихся «Ураган», «Авангард», «Автономия», «Смерч», «Лава» и так далее. Были и национальные, и профессиональные группы. Базировались анархисты в 25 московских реквизированных особняках.

Переезд правительства в Москву поставил перед большевиками задачу «наведения порядка» — ликвидации столичной оппозиции диктатуре пролетариата. Это привело к тому, что позиции МФАГ только выросли. Теперь уже бывшие соперники анархистов левые эсеры видят в Черной гвардии единственную силу, способную дать отпор действиям чекистов, которые развернули борьбу с инакомыслием. Так, эсеры направили 70 офицеров для усиления Черной гвардии опытными военными.

Очень быстро ситуация стала разворачиваться в сторону открытого столкновения.

Большевики начали свое наступление с информационной кампании. Как это часто бывает в истории, революция привела к разгулу преступности и распространению уличного насилия, носившего чисто криминальный характер. Большевистская пресса стала в открытую в этом обвинять анархистов. Повод дали сами сторонники безвластия. В идеологии анархизма существует тезис, что преступность — это порождение капиталистического мира, а преступник — его жертва, поэтому участие в революции рассматривалось как своеобразное исправление. Это привлекло в ряды Черной гвардии немало реальных уголовников. Однако надо отметить, что подобные кадры встречались в абсолютно всех больших военных формированиях Гражданской войны, в том числе и в Красной армии.

После начавшейся информационной кампании, 5 марта 1918 года МФАГ приступила к формированию у Черной гвардии единого командования и удалению из ее рядов криминальных элементов. Теперь в Черную гвардию можно было вступить только после рекомендации анархистов. Отрядам черногвардейцев запрещалось участвовать в реквизициях. МФАГ публично заявила, что уголовники, называющие себя анархистами, не имеют к ней отношения и за их действия она ответственности не несет.

Большевики продолжили спешить с уничтожением Черной гвардии. У них вызывало небеспочвенные опасения, что именно анархистские вооруженные формирования станут основой свержения большевиков в Москве. В их отсутствие московская оппозиция ослабнет (что и произойдет в реальности во время восстания левых эсеров в июле 1918 года).

Дзержинский 12 апреля 1918 года отдал приказ чекистам разгромить базы анархистов в Москве. Наиболее трудными были взятия особняков на Малой Дмитровке (центр МФАГ) и Поварской улице. Другие особняки удалось взять без значительного сопротивления. За ночь погибли 40 анархистов и 12 чекистов.

Феликс Дзержинский, 1921 год. Фото: Фотохроника ТАСС.

В особняках было обнаружено немало компромата на анархистов. Так как перерегистрация членов Черной гвардии шла чуть более месяца, то в особняках было поймано немало уголовников, при которых имелись награбленные драгоценности. Это и было использовано в прессе для объяснения разгрома МФАГ и ликвидации Черной гвардии.

С публичным выступлением о произошедшем 15 апреля в прессе выступил лично Дзержинский. «Мы ни в коем случае не имели в виду и не желали вести борьбу с идейными анархистами. И в настоящее время всех идейных анархистов, задержанных в ночь на 12 апреля, мы освобождаем, и если, быть может, некоторые из них будут привлечены к ответственности, то только за прикрытие преступлений, совершенных уголовными элементами, проникшими в анархические организации. Идейных анархистов среди лиц, задержанных нами, очень мало, среди сотен — единицы», — писал глава ВЧК.

Всего же было арестовано около 500 человек, из которых только несколько десятков были отпущены. Среди них был и секретарь МФАГ Лев Черный.

После московских событий ВЧК и Красная армия разоружили Черную гвардию на всей подконтрольной себе территории.

События весны 1918 года на время сняли напряжение между анархистами и большевиками. Но в сентябре 1919 года анархисты организовали взрыв в московском горкоме большевиков. После этого участь московских анархистов была предрешена. Большинство идейных анархистов, избежавших наказания весной 1918 года, были арестованы. Еще через три года зачистка была повторена — был расстрелян Лев Черный.

К этому времени было разгромлено и махновское движение, в ряды которого вливались черногвардейцы со всех уголков России.

Остатки анархистского движения, прямо наследовавшие группам начала XX века просуществовали до 1929 года, когда был в полном составе арестован состав Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П. А. Кропоткина.

Подробнееhttp://rusplt.ru/policy/vesnoy-1918-goda-v-moskve-...a-chernaya-gvardiya-11979.html

Самая знаменитая балерина ушедшего столетия, Анна Павлова (1881 — 1931), жизнь которой была полностью посвящена балету, о которой холило немало слухов и легенд, пожелала оставить все, что не касалось ее работы, в тайне. О ее личной жизни ничего не было известно. И лишь после смерти в мире узнали о прекрасной и трагической истории любви, тайну которой легендарная балерина хранила в своем сердце долгие тридцать лет.

Анна Павлова родилась в январе 1881 года. Ее отец умер очень рано, и девочка воспитывалась матерью. Хотя они жили в постоянной нищете, Любовь Федоровна, подрабатывая прачкой, старалась скрасить тяжелое детство «любимой Нюры». На именины и Рождество девочку всегда ждали подарки, принесенные заботливой, щедрой рукой, а когда Анне исполнилось восемь, мать отвела ее в Мариинский театр на балет «Спящая красавица».

Так. будущая танцовщица навсегда влюбилась в это искусство, а через два года худенькая и болезненная девочка была принята на балетное отделение Петербургского театрального училища. Спустя восемь лет Павлова стала ведущей актрисой Мариинского театра, а после ошеломительного успеха в роли Никии в «Баядерке» ее уже называли первой солисткой «Мариинки». Газеты писали о начинающей балерине с восторгом: «Гибкая, музыкальная, с полной жизни и огня мимикой, она превосходит всех своей удивительной воздушностью. Когда Павлова играет и танцует, в театре особое настроение».

У нее появились поклонники, мужчины назначали ей свидания, дарили подарки, однако Анна отвергала всех, а щедрые дары отсылала назад растерянным ухажерам. Она была горда, чувственна и непредсказуема. «Я — монахиня искусства. Личная жизнь? Это театр, театр, театр», — не уставала повторять Павлова. Однако девушка лукавила. Именно в то время в сердце юной балерины разгоралось непонятное, неизведанное еще чувство.

Близкие знали, что все свободное время она проводит с богатым красавцем Виктором Дандре (1870—1944). Новый знакомый был выходцем из аристократической семьи, принадлежавшей к старинному дворянскому роду. Он занимал высокий пост советника в Сенате, был прекрасно образован, владел несколькими иностранными языками и всерьез увлекался искусством.

Покровительствовать начинающей балерине, как это делали до него члены императорской семьи, казалось Виктору престижным. Молодой предприниматель стал покровителем молодой артистки, что, впрочем, было по тем временам достаточно модным. Однако жениться на ней Виктор и не думал. Он снял для Павловой квартиру, оборудовал одну из комнат под танцевальный зал, что для молодой балерины являлось в то время непозволительной роскошью. Каждый раз, встречая девушку после спектакля, Виктор преподносил ей роскошные подарки, возил полорогим ресторанам, приглашал в компании обеспеченных, интеллигентных и известных людей, а вечером привозил ее в квартиру, где часто оставался на правах хозяина до утра.

Но чем дальше узнавала Павлова нового знакомого, тем отчетливей понимала, что Дандре вовсе не нуждается в ней, а неравный брак со скромной девушкой для него невозможен. И она ушла от него, предпочтя одиночество унизительному положению содержанки. "Я поначалу боролась, — вспоминала Павлова, — начала с горя просто кутить, желая что-то ему доказать!» А потом, в который раз последовав своему девизу, вернулась к работе.

Она опять тренировалась, гастролировала вместе с труппой любимого театра и танцевала по восемь-десять раз в неделю. В то время в ее судьбе произошла еще одна встреча, которая многое изменила в жизни известной танцовщицы. Великий балетмейстер Фокин поставил для нее на музыку Камиля Сен-Санса «Умирающего лебедя», который навсегда стал коронным номером балерины и облетел весь мир. Намного позднее, когда композитор встретил Павлову, то, восхищенный ее выступлением, воскликнул: «Мадам, благодаря вам я понял, что написал восхитительную музыку»!

В 1907 голу Мариинский театр отправился на гастроли в Стокгольм. Именно после этих гастролей в Европе впервые заговорили о блистательной молодой балерине, выступления которой имели такой стремительный успех, что даже император Оскар II, восхищенный талантом Павловой, на прощание вручил ей орден «За заслуги перед искусством». Восторженная толпа встречала балерину овациями: «Меня встретили целой бурей рукоплесканий и восторженных криков. Я не знала, что делать», — вспоминала Анна Павлова.

Это был настоящий триумф. Анна стала известной, у нее появились деньги, она уже многое могла себе позволить. О Викторе балерина старалась не вспоминать. А тем временем дела у Дандре шли неважно. Провернув неудачную сделку, предприниматель задолжал огромную сумму, погасить которую в положенный срок так и не сумел. Он попал в тюрьму, не найдя крупной суммы денег, которая требовалась для внесения залога и его освобождения на время длительного судебного процесса. Родственники средств собрать не смогли, а богатые друзья отвернулись от неудачливого партнера.

Для Дандре начался трудный период мучительного ожидания за решеткой в одиночестве и сомнениях. А Анна блистала уже в Париже. Сергей Дягилев, который открыл во французской столице русский балетный театр, пригласив туда Павлову и Вацлава Нежинского, не просчитался. О русском театре заговорили, его стали посещать люди из высшего света, посмотреть на русскую балерину приезжали со всей Европы, театр приглашали в Австралию и Америку.

Будущее казалось таким заманчивым и ярким. Однако Павлова неожиданно покинула Париж и направилась в Лондон. Спустя несколько месяцев Дягилев узнал, что его любимая солистка подписала контракт с известным театральным агентством «Брафф», по условиям которого она должна была танцевать по два раза в день в трех странах — Англии, Шотландии, Ирландии. За это танцовщица получила аванс — внушительную по тем временам сумму. Собранные деньги она сразу же переправила в Россию для освобождения Виктора из тюрьмы.

Спустя несколько дней, в 1911 году, он покидал Петербург и направлялся за границу. «В Париже я решила, что без Дандре жить не могу. Я сразу же вызвала его к себе, — вспоминала Паштова. — Мы обвенчались в церкви, под секретом. Он ведь мой, только мой, и я его обожаю». Их брак оставался в тайне долгие годы. Виктор сдержал обещание, данное в день свадьбы Анне. Он поклялся молчать об их союзе. На великодушие бывший покровитель ответил сильнейшим чувством, которое вспыхнуло в его сердце, чтобы не угаснуть до последних дней.

Когда контракт подошел к концу, Анна решила организовать с кой театр и набрала труппу артистов. Так, бывшая прима Мариинского театра стала хозяйкой небольшого театра. В тот же год она купила роскошный особняк близ Лондона, на берегу чистейшего озера, где плавали белые лебеди и вокруг росли экзотические растения, привезенные балериной из разных уголков мира. Казалось, судьба супругов не зависела больше ни от кого. Виктор взял на себя все хозяйственные заботы, обязанности бухгалтера и менеджера. Он отвечал на корреспонденцию, вел деловые и личные переговоры, организовывал гастроли, следил за костюмами м декорациями, принимал и увольнял актеров.

Однако Павлова все чаше выражала неудовольствие. Она упрекала мужа, скандалила, кричала, била посуду и плакала. После долгих истерик и слез балерины, супруги мирились, и, казалось, их семейной идиллии опять ничего не угрожало. Вновь Виктор решал все проблемы жены, а Анна бегала по дому и театрально кричала служанке: «Кто посмел вычистить ему ботинки? Кто в моем доме осмеливается заваривать ему чай? Это мое дело!» Однако эмоциональная и темпераментная, Павлова могла тотчас же изменить настроение и с новыми обидами броситься на Виктора.

Друзья, часто становившиеся свидетелями этих ссор, спрашивали потом у Дандре, как он мог все это терпеть и почему не ушел от Анны. Тот молчал. Видимо, у него на это были свои причины, известные только им двоим. Он боготворил ее, благодаря за щедрость и великодушие. Она не могла забыть ему давней, нанесенной в юности обиды. Простила ли она его — вряд ли мы когда-нибудь узнаем.

Но в искренности чувств Виктора Дандре сомневаться не пришлось. Когда его супруга скончалась 23 января 1931 года от воспаления легких, не дожив до своего пятидесятилетия всего несколько дней, Виктор, сломленный горем, долгое время не мог вернуться к обычной жизни. Он не хотел верить, что Павловой больше нет. Создав клуб поклонников своей знаменитой жены, Виктор Дандре желал лишь одного — чтобы о великой балерине XX столетия помнили много лет. К сожалению, клубу не удалось просуществовать долго. Тем не менее, имя русской балерины, легендарной Анны Павловой, навсегда вошло в историю мирового балета.

Она была одной из самых популярных московских танцовщиц 1910-х годов. И яркой представительницей женских образов той эпохи — наряду с Верой Холодной и Идой Рубинштейн. Темные глаза на фоне бледного лица, необыкновенный отрешенный взгляд. Она была и значительной фигурой кинематографа того времени. Осталось много снимков и много неразгаданных тайн… Бурная личная жизнь завела Веру Каралли и в жестокий мир политики.

Вера Каралли родилась в Москве 27 июля 1889 года в семье актера и режиссера Александра Каралли-Торцова и драматической актрисы Ольги Каралли, выступавшей под псевдонимом Ольгина. Родители имели греческое происхождение — именно поэтому девочке досталась столь экзотическая внешность. Когда Вера была еще совсем малышкой, семья переехала в Ярославль, где отец руководил местным театром. Однажды местная гадалка предсказала, что девочку ждет счастливая судьба, потому что она родилась под знаком Льва, и поэтому будет человеком веселым и жизнерадостным, а относиться к ней будут с восхищением и любовью.

Мать с восторгом отнеслась к этому предсказанию и мечтала об артистической судьбы Веры, всячески поощряя ее "игры в актрисы", а отец относился к этому весьма скептически, не желая своей дочери подобной судьбы. Вера была единственной дочерью в семье, и ее учебе и воспитанию уделялось особое внимание. Но в школе ее однажды оставили на второй год, из-за того что на уроках девочка постоянно находилась в мечтательной задумчивости. Она и сама ощущала свое отличие от других детей. Больше всего она любила облачаться дома в театральные костюмы и принимать перед зеркалом замысловатые позы. А сидя в партере отцовского театра, неизменно представляла себя на сцене.

Ее устремления подогревались и гостями из Москвы, которые говорили, что девочке нечего прозябать в провинциальной глуши. И, наконец, отец сдался: "С Божьей помощью становись актрисой! Завтра или послезавтра я поставлю за тебя в церкви свечу". Так, в 12 лет девочка оказалась в московском театральном училище. Она с пылом отдалась учебе, но через год у нее начала болеть спина. Медицинский осмотр показал проблемы с позвоночником, которые ставили под сомнение всю ее дальнейшую карьеру. Вера впала в отчаяние. Она вернулась в Ярославль, где ее лечением занимались различные врачи. Порой ее туго перебинтовывали, и девочке приходилось пребывать в неподвижном положении целые сутки.

Помогла не только медицина, но и горячее стремление Веры вернуться в мир сцены. Мало того, теперь девушка думала не о драматическом театре, а о балете.

Отец удивился, но все-таки пригласил преподавателя — известного московского педагога Хлюстина, - чтобы тот давал ей частные уроки танца. И девочка вернулась в училище — уже на отделение хореографии.

Еще на экзаменах ее заметил известный балетмейстер Александр Горский, который позже стал заниматься с ней лично. В свое время он даже просил руки своей ученицы, но Вера отказала — все ее помыслы тогда были только о балете. Окончив училище в 1906 году, она быстро "вышла в примы". Свою роль здесь сыграли и покровительство Горского, и то, что в Москве в то время наблюдался дефицит балерин. Она сразу получила партию Одетты-Одиллии в "Лебедином озере" Чайковского. Потом последовали балеты "Дочь фараона" и "Жизель", "Тщетная предосторожность" и "Раймонда", "Баядерка" и "Дон Кихот"… Ей быстро удалось покорить публику — пусть она не слишком блистала техникой, которой сам Горский не уделял особого внимания, зато в ее пользу играли тонкая красота, гармоничность пластики, выразительные движения рук. Она знала, как красиво встать, как правильно повернуть голову.

В те годы началась ее конкуренция с Анной Павловой. Та первая исполнила в Мариинке хореографическую миниатюру "Умирающий лебедь". Вскоре этот номер начала исполнять и Каралли. И критики часто отдавали предпочтение именно ей. "Вера Каралли наделена редким обаянием, простотой и привлекательностью. Ее фигура гибка и пропорциональна, линии ее тела полны изящества, а движения непередаваемой красоты. Ее талант одухотворяет весь ее танец. Если продолжить аналогию с ее партией лебедя, то придется признать, что Анна Павлова на ее фоне выглядит просто миловидной чайкой", — было написано в одном из отзывов того времени.

Долгое время всю себя Каралли отдавала исключительно репетициям и оттачиванию искусства. И тут ее настигла роковая любовь. Тенор Леонид Собинов был кумиром всех женщин. Поклонницы выстилали цветами дорожку от театрального выхода до его экипажа. Его называли "Орфеем русской сцены". Познакомились они случайно в театре. А на другой день балерине прислали билеты в ложу бельэтажа на спектакль "Евгений Онегин", где он исполнял партию Ленского, и анонимное письмо со стихами… Их роман развивался стремительно. У Собинова уже был неудачный опыт предыдущего брака с актрисой, родившей ему двоих сыновей, и он отнюдь не желал опять наступать на те же грабли. Каралли же втайне мечтала о семейной жизни, ради которой она была готова даже на время оставить сцену… Тенор не желал расставаться с ней, брал на все турне, где она танцевала перед его выступлениями. Между ними царили гармония и взаимопонимание, и балерина надеялась в конечном счете все-таки стать супругой Собинова.

Размолвка произошла в 1909 году, во время "Дягилевских сезонов" в Париже, где она исполняла главную партию в балете "Павильон Армиды" на подмостках театра Шатле. Но вскоре она покинула Париж. Ходили слухи, что из-за того, что эту партию затребовала себе Анна Павлова, но все было, на самом деле, не так просто. Некоторое парижское охлаждение в отношениях с Собиновым, который оскорблялся и тем, что его называли "мужем знаменитости", и тем, что в городе любви балерину окружало слишком много поклонников, дополнилось еще одной проблемой — Каралли поняла, что беременна.

А Собинов... повез ее к итальянским врачам. Она сопротивлялась, но тенор поставил ее перед классическим выбором: или она остается одна с незаконнорожденным ребенком, или они остаются вместе, но ребенка не будет. Аборт повлек за собой приговор — детей у Веры Каралли никогда не было. А ведь она действительно мечтала о большой семье. Всю жизнь она потом жалела о совершенном аборте. И так и не смогла простить Собинова. Их отношения завершились.

Преодолеть тоску ей помог кинематограф. Вообще-то Николай II налагал запрет на киносъемки танцовщиц императорского балета, для нее было сделано исключение. Возможно, этому способствовал великий князь, брат императора Дмитрий Павлович, влюбленный в балерину.

В 1914 году она дебютировала в драме Петра Чардынина "Ты помнишь ли?". За один только следующий год последовало еще восемь фильмов: "Любовь статского советника", "Хризантемы", "Наташа Ростова", "Умирающий лебедь". Всего же она снялась почти в тридцати картинах, снятых в эстетике того времени — печальные очи, драматический накал. Каралли удалось стать одной из самых высокооплачиваемых актрис. Самой знаменитой ее лентой стал "Умирающий лебедь" Евгения Бауэра, где она сыграла немую танцовщицу Гизеллу.

В 1915 году балерина узнала весьма ранившую ее новость — бывший возлюбленный Собинов женился на Нине Мухиной, двоюродной сестре будущего известного скульптора Веры Мухиной. В то время Каралли была окружена поклонниками, но никого не допускала близко.

А потом произошло роковое сближение с князем Дмитрием Павловичем, поставившим балерину в центр крупного скандала. Они встретились в Павловске, на обеде у подруги Каралли Нины Нестеровской, которая специально свела их вместе.

Они сразу влюбились друг в друга. Потом балерина напишет в воспоминаниях: "Наша связь была какой-то удивительной гармонией душевного мира. С Дмитрием я была такой, какая я есть. Если бы ему что-то не понравилось, то я бы сказала "Скатертью дорога"! Вот это он во мне видел и ценил".

В любое свободное время он приезжал к ней в Москву. У них было свое любимое место для встреч, свой ресторан, любимое место для конных прогулок. А еще они обожали слушать на пластинке романс "Но то был дивный сон" — именно таким сном и представлялась князю и балерине их любовь. А потом, в 1916 году, Каралли показалось, что Дмитрий Павлович охладел к ней. Но дело было совсем не в охлаждении. Дело в том, что уже тогда они с другом — Феликсом Юсуповым — выстроили план убийства Григория Распутина, чтобы помочь императору Николаю, который, по их мнению, и сам бы это сделал, но не желает перечить жене, очарованной старцем.

Дмитрий Павлович посвятил Веру в эти планы. Мало того, попросил ее помочь. Она, испытывая облегчение от того, что дело вовсе не в охлаждении, согласилась. И, надев перчатки, написала письмо Распутину от имени его поклонницы, прося его о тайной встрече. В тот вечер она дала великолепный концерт в Петербурге.

30 декабря 1916 года Распутин, пришедший на встречу с Каралли во дворец Юсупова, был убит. В этом преступлении, наряду с Дмитрием Павловичем и Юсуповым, участвовали также политик-монархист Пуришкевич и представитель английской разведки Освальд Рейнер. Узнав об убийстве своего фаворита, императрица потребовала для всех участников суровой кары. Дмитрий Павлович был арестован и сослан в Персию. О чем он и написал балерине в нежном письме. Когда князь проезжал на поезде через Москву, ему запретили подходить к окнам вагона.

Имени Каралли, как и другой женщины, которая находилась в ту ночь во дворце, не назвал никто из сообщников. Но вскоре ей запретили выступать в театрах и сниматься в кино. Она поехала гастролировать по провинции, где ее и застала весть о революции. Вскоре, во время переезда из Одессы в Батуми, ее путь поменялся — юг был охвачен войной и корабль взял курс на Стамбул. Оттуда Каралли перебралась в Европу.

Балерине надо было доехать до Парижа — к тому времени Дмитрий Павлович уже перебрался туда. Казалось, что теперь-то они точно будут вместе. Но первоначальное счастье от встречи спустя некоторое время сменилось разочарованием — князь пребывал в постоянных приступах покаяния за убийство Распутина, считая, что оно дало толчок революции… А Вера... Как ни крути, она была соучастницей его преступления и живым напоминанием о нем. А потому отношения исчерпали себя.

Она с головой ушла в работу — сначала в Русском балете Дягилева, затем в различных труппах Европы и США. А в 1921 году Каралли даже снялась в немецком фильме "Месть женщины". Этот фильм вызвал большой ажиотаж, актрисе предлагали заключить с киностудией контракт, но она оказалась очень самокритичной. Увидев себя на экране, она решила, что ее время в кино ушло, и никогда больше не вернулась в кинематограф.

С тех пор балерина сосредоточилась на преподавательской работе. В 1928 году она преподавала в литовском Каунасе искусство танца, после чего создала Литовскую студию национального балета под собственным руководством. В 1930–1935 годах она была балетмейстером Румынской оперы и руководителем Бухарестской студии танца, в 1938–1941годах преподавала в Париже, а в 1941 году переехала в Вену, где организовала балетную студию.

Все это время она не забывала про бывшего возлюбленного и следила за его жизнью — за романами, женитьбой на американке Одри Эмери, неудачно сложившейся карьерой. Он умер в Швейцарии в 1942 году, и она долго посещала его могилу.

Вера Каралли пережила своего бывшего возлюбленного на 30 лет. Последние годы она жила в доме престарелых в Бадене, в окрестностях Вены. Там ее навещала иногда Майя Плисецкая.

На старости лет у бывшей балерины появилось горячее желание вернуться на родину. Она написала прошение, где были фразы: "Я, Каралли Вера Александровна, прошу разрешения вернуться на родину… Здесь я все время чувствую себя чужой".

1 ноября 1972 года она получила советский паспорт, но не успела реализовать его — 16 ноября великая балерина покинула этот мир.

14 декабря 1825 года в Петербурге на Сенатской площади произошло первое в истории России организованное выступление дворян-революционеров против царского самодержавия и произвола. Восстание было подавлено. Пятерых его организаторов повесили, остальные были сосланы на каторгу в Сибирь, разжалованы в солдаты... Жены одиннадцати осужденных декабристов разделили их сибирское изгнание. Гражданский подвиг этих женщин - одна из славных страниц нашей истории.

В 1825 году Марии Николаевне Волконской исполнилось 20 лет. Дочь прославленного героя Отечественной войны 1812 года генерала Раевского, красавица, воспетая Пушкиным, жена князя генерал-майора Волконского, она принадлежала к избранному обществу выдающихся по уму и образованию людей. И вдруг - крутой поворот судьбы.

В начале января 1826 года Сергей Волконский заехал на сутки в деревню к жене, ожидавшей первенца. Ночью разжег камин и стал бросать в огонь исписанные листы бумаги. На вопрос испуганной женщины: «В чем дело?» - Сергей Григорьевич бросил:- «Пестель арестован». «За что?» - ответа не последовало...

Следующее свидание супругов состоялось лишь через несколько месяцев в Петербурге, в Петропавловской крепости, где арестованные революционеры-декабристы (среди них были князь Сергей Волконский и дядя Марии Николаевны Василий Львович Давыдов) ждали решения своей участи...

Их было одиннадцать - женщин, разделивших сибирское изгнание мужей-декабристов. Среди них - незнатные, как Александра Васильевна Ёнтальцева и Александра Ивановна Давыдова, или жестоко бедствовавшая в детстве Полина Гебль, невеста декабриста Анненкова. Но большая часть - княгини Мария Николаевна Волконская и Екатерина Ивановна Трубецкая. Александра Григорьевна Муравьева - дочь графа Чернышева. Елизавета Петровна Нарышкина, урожденная графиня Коновницына. баронесса Анна Васильевна Розен, генеральские жены Наталья Дмитриевна Фонвизина и Мария Казимировна Юшневская - принадлежали к знати.

Николай I предоставил каждой право развестись с мужем - «государственным преступником». Однако женщины пошли против воли и мнения большинства, открыто поддержав опальных. Они отрешились от роскоши, оставили детей, родных и близких и пошли за мужьями, которых любили. Добровольное изгнание в Сибирь получило громкое общественное звучание.

Сегодня трудно представить себе, чем была Сибирь в те времена: «дно мешка», конец света, за тридевять земель. Для самого быстрого курьера - более месяца пути. Бездорожье, разливы рек, метели и леденящий душу ужас перед сибирскими каторжниками - убийцами и ворами.

Первой - на другой же день вслед за каторжником-мужем - в путь отправилась Екатерина Ивановна Трубецкая. В Красноярске сломалась карета, заболел провожатый. Княгиня продолжает путь одна, в тарантасе. В Иркутске губернатор долго запугивает ее, требует - еще раз после столицы! - письменного отречения от всех прав, Трубецкая подписывает его. Через несколько дней губернатор объявляет бывшей княгине, что она продолжит путь «по канату» вместе с уголовными преступниками. Она соглашается...

Второй была Мария Волконская. День и ночь мчится она в кибитке, не останавливаясь на ночлег, не обедая, довольствуясь куском хлеба и стаканом чая. И так почти два месяца - в лютые морозы и пургу. Последний вечер перед отъездом из дома она провела с сыном, которого не имела права взять с собой. Малыш играл большой красивой печатью царского письма, в котором высочайшим повелением разрешалось матери покинуть сына навсегда...

В Иркутске Волконскую, как и Трубецкую, ожидали новые препятствия. Не читая, она подписала страшные условия, поставленные властями: лишение дворянских привилегий и переход на положение жены ссыльнокаторжного, ограниченной в правах передвижения, переписке, распоряжения своим имуществом. Ее дети, рожденные в Сибири, будут считаться казенными крестьянами.

Шесть тысяч верст пути позади - и женщины в Благодатском руднике, где их мужья добывают свинец. Десять часов каторжного труда под землей. Потом тюрьма, грязный, тесный деревянный дом из двух комнат. В одной - беглые каторжники-уголовники, в другой - восемь декабристов. Комната делится на каморки - два аршина в длину и два в ширину, где ютятся несколько заключенных. Низкий потолок, спину распрямить нельзя, бледный свет свечи, звон кандалов, насекомые, скудное питание, цинга, туберкулез и никаких вестей извне... И вдруг - любимые женщины!

Когда Трубецкая сквозь щель тюремного забора увидела мужа в кандалах, в коротком, оборванном и грязном тулупчике, худого, бледного, она упала в обморок. Приехавшая вслед за ней Волконская, потрясенная, опустилась перед мужем на колени и поцеловала его кандалы.

Николай I отнял у женщин все имущественные и наследственные права, разрешив лишь нищенские расходы на жизнь, в которых женщины должны были отчитываться перед начальником рудников.

Ничтожные суммы держали Волконскую и Трубецкую на грани нищеты. Пищу они ограничили супом и кашей, от ужинов отказались. Обед готовили и отправляли в тюрьму, чтобы поддержать узников. Привыкшая к изысканной кухне Трубецкая одно время ела только черный хлеб, запивая его квасом. Эта избалованная аристократка ходила в истрепанных башмаках и отморозила себе ноги, так как из своих теплых башмаков сшила шапочку одному из товарищей мужа, чтобы защитить его голову от падающих в шахте обломков породы.

Каторжное житье никто не мог рассчитать наперед. Однажды Волконская и Трубецкая увидели начальника рудников Бурнашева со свитой. Выбежали на улицу: под конвоем вели их мужей. По деревне разнеслось: - «Секретных судить будут!» Оказалось, заключенные объявили голодовку, когда надсмотрщик тюрьмы запретил им общаться между собой и отобрал свечи. Но властям пришлось уступить. Конфликт на этот раз разрешился мирно. Или вдруг среди ночи выстрелы подняли на ноги всю деревню: пытались бежать уголовные каторжники. Пойманных били плетьми, чтобы узнать, где они взяли деньги на побег. А деньги-то дала Волконская. Но никто и под пытками не выдал ее.

Осенью 1827 года декабристов из Благодатска перевели в Читу. В читинской тюрьме было более 70 революционеров. Теснота, кандальный звон раздражали и без того измученных людей. Но именно здесь стала складываться дружная декабристская семья. Дух коллективизма, товарищества, взаимного уважения, высокая нравственность, равенство, независимо от разности социального и материального положения господствовали в этой семье. Ее связующим стержнем стал святой день 14 декабря, и жертвы, принесенные ради него. Восемь женщин были равноправными членами этого уникального содружества.

Они поселились близ тюрьмы в деревенских избах, сами готовили еду, ходили за водой, топили печи. Полина Анненкова вспоминала: «Дамы наши часто приходили ко мне посмотреть, как я приготовляю обед, и просили их научить то сварить суп. то состряпать пирог. Когда приходилось чистить курицу, со слезами на глазах сознавались, что завидуют моему умению все делать, и горько жаловались на самих себя за то, что не умели ни за что взяться».

Свидания с мужьями разрешались всего лишь два раза в неделю в присутствии офицера. Поэтому любимым времяпрепровождением и единственным развлечением женщин было сидеть на большом камне напротив тюрьмы, иногда перекинуться словом с узниками.

Солдаты грубо прогоняли их, а однажды ударили Трубецкую. Женщины немедленно отправили жалобу в Петербург. А Трубецкая с тех пор демонстративно устраивала перед тюрьмой целые «приемы»: усаживалась на стул и поочередно беседовала с арестантами, собравшимися внутри тюремного двора. Беседа имела одно неудобство: приходилось довольно громко кричать, чтобы услышать друг друга. Но зато, сколько радости доставляло это заключенным!

Женщины быстро сдружились, хотя были очень разные. Невеста Анненкова приехала в Сибирь еще под именем мадемуазель Полина Гебль: «монаршей милостью» ей разрешено было соединить свою жизнь со ссыльным декабристом. Когда Анненкова повели в церковь венчаться, с него сняли кандалы, а по возвращении опять надели и увели в тюрьму. Полина, красивая и изящная, кипела жизнью и весельем, но все это было как бы внешней оболочкой глубоких чувств, заставивших молодую женщину отказаться от своей родины и независимой жизни.

Общей любимицей была жена Никиты Муравьева - Александра Григорьевна. Ни одна из декабристок, пожалуй, не удостоилась столь восторженных похвал в воспоминаниях сибирских изгнанников. Даже женщины, весьма строгие к представительницам своего пола и столь разные, как Мария Волконская и Полина Анненкова, здесь единодушны:- «Святая женщина. Она умерла на своем посту».

Александра Муравьева была олицетворением извечного женского идеала, редко достижимого в жизни: нежная и страстная возлюбленная, самоотверженная и преданная жена, заботливая, любящая мать. «Она была воплощенная любовь» - по словам декабриста Якушкина. «В делах любви и дружбы она не знала невозможного»,- вторит ему И.И.Пущин.

Муравьева стала первой жертвой Петровского завода - следующего после Читы места каторжных работ революционеров. Она умерла в 1832 году двадцати восьми лет. Никита Муравьев стал седым в тридцать шесть - в день смерти жены.

Еще при переходе каторжан из Читы в Петровский завод женская колония пополнилась двумя добровольными изгнанницами - приехали жены Розена и Юшневского. А через год - в сентябре 1831-го состоялась еще одна свадьба: к Василию Ивашеву приехала невеста Камилла Ле-Дантю.

Женщины-декабристки многое сделали в Сибири, Прежде всего они разрушили изоляцию, на которую власти обрекли революционеров. Николай I хотел всех заставить забыть имена осужденных, изжить их из памяти. Но вот приезжает Александра Григорьевна Муравьева и через тюремную решетку передает И. И, Пущину стихи его лицейского друга Александра Пушкина, Стихотворные строки «во глубине сибирских руд» рассказали декабристам о том, что они не забыты, что их помнят, им сочувствуют.

Родные, друзья пишут узникам. Им же запрещено отвечать (право на переписку они получали только с выходом на поселение). В этом сказался все тот же расчет правительства на изоляцию декабристов. Этот замысел разрушили женщины, связавшие заключенных с внешним миром. Они писали от своего имени, копируя иногда письма самих декабристов, получали для них корреспонденцию и посылки, выписывали газеты и журналы.

Каждой женщине приходилось писать десять, а то и двадцать писем в неделю. Нагрузка была столь весомой, что не оставалось времени иногда написать собственным родителям и детям. «Не сетуйте на меня, добрые, бесценные мои Катя, Лиза, за краткость письма моего,- пишет Александра Ивановна Давыдова дочерям, оставленным у родственников.- У меня столько хлопот теперь, и на этой почте столько писем мне писать, что я насилу выбрала время для этих нескольких строк».

Находясь в Сибири, женщины вели непрестанную борьбу с петербургской и сибирской администрацией за облегчение условий заключения. Они называли в лицо коменданта Лепарского тюремщиком, добавляя, что ни один порядочный человек не согласился бы принять эту должность без того, чтоб не стремиться к облегчению участи узников. Когда генерал возражал, что его за это разжалуют в солдаты, те, не замедлив, отвечали: - «Ну что же, станьте солдатом, генерал, но будьте честным человеком».

Старые связи декабристок в столице, личное знакомство некоторых из них с царем удерживали иногда тюремщиков от произвола. Обаяние молодых образованных женщин, случалось, укрощало и администрацию, и уголовников.

Женщины умели поддержать павших духом, успокоить возбужденных и расстроенных, утешить огорченных. Естественно, что сплачивающая роль женщин увеличилась с появлением семейных очагов (с тех пор, как женам разрешили жить в тюрьме), а затем и первых «каторжных» детей - воспитанников всей колонии.

Разделяя судьбу революционеров, отмечая каждый год вместе с ними «святой день 14 декабря», женщины приближались к интересам и делам своих мужей (о которых не были осведомлены в прошлой жизни), становились как бы их соучастниками. «Вообрази, как они мне близки, - писала М. К. Юшневская из Петровского завода, - живем в одной тюрьме, терпим одинаковую участь и тешим друг друга воспоминаниями о милых, любезных родных наших».

Медленно тянулись в изгнании годы. Волконская вспоминала: «Первое время нашего изгнания я думала, что оно, наверное, кончится через пять лет, затем я себе говорила, что это будет через десять, потом через пятнадцать лет, но после 25 лет я перестала ждать, я просила у бога только одного: чтоб он вывел из Сибири моих детей».

Москва и Петербург становились все более отдаленными воспоминаниями. Даже те, у кого мужья умирали, не получали права на возвращение. В 1844 году в этом отказали вдове Юшневского, в 1845-м - Ентальцевой.

Из-за Урала шли новые и новые партии ссыльных. Спустя 25 лет после декабристов везли на каторгу петрашевцев, в их числе и Ф.М.Достоевского. Декабристам удалось добиться свидания с ними, помочь продуктами, деньгами. «Они благословили нас в новый путь»,- вспоминал Достоевский.

Немногие декабристы дожили до амнистии, пришедшей в 1856 году после тридцатилетней ссылки. Из одиннадцати женщин, последовавших за мужьями в Сибирь, три остались здесь навечно. Александра Муравьева, Камилла Ивашева, Екатерина Трубецкая. Последней умерла в 1895 году девяностотрехлетняя Александра Ивановна Давыдова. Умерла, окруженная многочисленным потомством, уважением и почтением всех, знавших ее.

«Спасибо женщинам: они дадут несколько прекрасных строк нашей истории»,- сказал современник декабристок, поэт П.А.Вяземский, узнав об их решении.

Прошло много лет, но мы не перестаем восхищаться величием их любви бескорыстной душевной щедростью и красотой.

В удивительной русской актрисе Алисе Коонен, ровеснице Ахматовой и Чаплина, не было ни капли русской крови. До 1934 года она была подданной бельгийского короля, но всю жизнь отдала России и ее театру. Закончив гимназию, поступила в школу Художественного театра. В 1913 году она была уже знаменитостью – любимой ученицей Станиславского, звездой МХТовских капустников, первой исполнительницей роли Маши в “Живом трупе”, трогательной Митиль в “Синей птице”, дикой Анитрой в “Пер Гюнте”.

Знаменитый английский режиссер Гордон Крэг, репетировавший с Коонен Офелию в Художественном театре, предложил Станиславскому: “Я заберу ее в Италию и сделаю там для нее монотеатр”. Тот ответил: “Мисс Коонен любит быть окруженной людьми и умрет от одиночества и тоски в вашем монотеатре”. Несмотря на такие лестные оценки, Алиса Георгиевна в том же 1913-м ушла в организованный Константином Марджановым “Свободный театр”, где встретилась с Таировым. Тот в те времена по сути дела был “никем”: энергичным провинциалом с юридическим дипломом, актером без имени, режиссером без театра. Но встреча этих двух людей определила всю их дальнейшую жизнь. Их союз длился 35 лет и был испытан и успехами, и славой, и бедами, и трагедией...

У Островского в “Лесе” Несчастливцев говорит: для того, чтобы создать труппу, нужна, прежде всего, актриса. Судьба подарила Таирову редкую, удивительную актрису, с которой и для которой он создал свой театр. Она могла быть и опереточной дивой, и трагической героиней, могла играть и цариц, и беспризорниц. Критик писал: “Великая Алиса! Даже сейчас по одним только фотографиям видно, как совершенна была ее пластика и как прекрасны были ее глаза в приливах гнева, страсти, веселья”.

По свидетельствам знавших ее людей она не была красивой. Но она была Актрисой. “Голос, раскаленный, как магма, без усилий заполнявший пространство тысячных залов, сохранивший и в старости молодую звучность и звонкую силу. Широко поставленные аквамариновые глаза с подрагивающимиресницами, имевшие привычку смотреть поверх партнера, избегая заглядывать в его глаза. Походка – всегда победа над пространством, триумфальный выход победительницы”.

И ее роли в Камерном театре тоже были победами: и Сакунтала, и Саломея, и Адриенна Лекуврер – были самыми любимыми в репертуаре Коонен.

Символом высокой трагедии и эмблемой Камерного театра стала “Федра” Расина с Коонен в заглавной роли. Потом были Мадам Бовари, Нина Заречная, Кручинина… Адриенну Лекуврер Алиса Георгиевна играла без дублерши 29 лет! По словам французского писателя Жана Ришара Блока Таиров и Коонен сотворили с этой пьесой чудеса, превратили мелодраму в трагедию, а Скриба – в Шекспира. Память об этой роли Коонен так прочно въелась в кровь российских режиссеров и актеров, что после того спектакля Камерного ни один из них не пробовал браться за эту пьесу. (Только в этом году молодой режиссер Роман Самгин решился, пригласив на эту роль в Театр на Малой Бронной Амалию Гольданскую). В мае 1949 года состоялся последний спектакль Камерного театра. Символично, что это была именно “Адриенна Лекуврер”.

После закрытия театра Коонен с Таировым прожили вместе еще год. У Александра Яковлевича начались приступы бреда, потом – безумие. Диагноз был страшным – рак мозга. Алиса Георгиевна нашла в себе силы жить дальше: выступала с творческими вечерами, моноспектаклями (ее концертный вариант ибсеновского “Пер Гюнта” мне отчетливо помнится до сих пор), записывалась на радио. Последние годы работала над книгой воспоминаний. Она пережила любимого мужа на 25 лет…

Автору этих строк посчастливилось встречаться с некоторыми “таировцами”, в том числе, с известным актером Камерного, а потом Пушкинского театра - Владимиром Торстенсеном, который за несколько месяцев до своей кончины дал мне эксклюзивное интервью.

Вот, что он говорил об Алисе Коонен. “Алиса Георгиевна, конечно, была выдающимся “театральным явлением”. Она была на голову выше всех других актрис. Вне конкурса. Все ее роли были просто изумительны. После закрытия театра многие режиссеры говорили ей: “Приносите любую пьесу, любую роль, которую. Вы хотите сыграть, мы сейчас же начнем ставить”. Только Ванин не предлагал – новый худрук Камерного. (Василий Ванин был одним из тех, кого считают виновником гибели Камерного театра. Ему – “сталинскому лауреату”, как писала пресса, “ оказалось мало славы “Человека с ружьем”, захотелось иметь свой театр, режиссировать, начальствовать. А тут Камерный подвернулся. Но есть Высший суд: через полгода Ванин умрет, не дождавшись окончания ремонта в захваченном им театре”).

В финале разговора Владимир Владимирович Торстенсен высказал свое мнение по поводу известного слуха о том, что Коонен прокляла то место, где находился Камерный театр. Он воскликнул: “Это неправда! Я это категорически заявляю! Алиса сказала, что она не выйдет на эту сцену. Но проклясть она не могла еще и потому, что была очень верующим человеком, в ее будуаре стоял киот с иконами, горели лампады. Да разве может человек проклясть свое детище?! А театр был для нее именно ребенком, плотью, кровью…”

Дракон: - Ну давай же.

Искатель счастья: - Что?

Дракон.: - Оседлай меня, и…

Искатель счастья? - И что же будет?..

Дракон: - Мы помчимся за счастьем. О, не помчимся даже – полетим. Видишь, какие у меня крылья?

Искатель счастья: - Ты серьёзно?

Дракон: - Серьёзней некуда. На ком же ещё летать, как не на мне? И с кем же ещё искать счастья? Особенно для всех. Ты ведь ищешь для всех?

Искатель счастья: - Ну да, конечно…

Дракон: - Вот. Раз для всех – то я самый подходящий для этого дела дракон. Тебе ведь для себя счастья не нужно?

Искатель счастья: - Разве что чуть-чуть…

Дракон: - И своё чуть-чуть ты получишь.

Искатель счастья стоит и глядит на дракона, встретившегося на пути. Он стоит и думает. Ведь драконов, думает он, раньше убивали в сраженьях, и сраженья эти были сложны, а теперь… что получается? Сам дракон предлагает прокатиться на нём, - да ещё и за всеобщим счастьем? Ужели это возможно?

Дракон: - Возможно, возможно. Что же тут думать? Видишь же – какой я милый, симпатичный дракон.

Искатель счастья видит. Действительно, дракон, хоть и велик, достаточно мил – он не плюётся пламенем, с клыков его не капает яд, да и не клыки это как будто вовсе, а вполне аккуратные, не очень острые, правда, весьма большие, зубы. И хоть и блещет драконова чешуя – но блеск её серебряно красив, и даже отливает подлинным золотом.

Дракон: - А и не сомневайся. Чешуя у меня местами серебряная, а местами золотая. И металлы подлинные, высокой пробы. Видишь, как сверкают чешуйки? Понимаешь теперь – мне ничего не надо для себя. Только счастье для всех. И… о чём же ты ещё думаешь?

Искатель счастья: - А ты знаешь, где его искать?

Дракон: - Счастье-то? Тоже проблема… пролетим лабиринтами библиотек, и втянем в себя мудрость свитков, папирусов, палимпсестов, книг, потом уже опылим этой мудростью реальность…

Искатель счастья: - То есть, явь?

Дракон: - Ага.

Искатель счастья: - Не забудь – в ней множество ям.

Дракон: - А мы на них мудростью. Вот их и затянет.

Искатель счастья: - А потом?

Дракон: - Потом? Потом понятно что… Промчимся алхимическими лабораториями, найдём философский камень, и вперёд…

Искатель счастья: - То есть?

Дракон: - Облучим всех мудрой игрою философского камня, и все будут счастливы.

Искатель счастья: - Так просто?

Дракон: - А чего же тут хитрого?

"В самом деле, - думает искатель счастья: - ведь я прошёл многими дорогами, и из каких только ям не выбирался, я плыл морями, чья глубина не поддаётся исчислению, я искал и там, и тут, и в конце концов, опыт же должен сложится в результат?"

Дракон: - Конечно, должен. Гляди, как я умею улыбаться.

И он улыбается. Улыбка его сияет.

"Она великолепна," - думает искатель.

Дракон: - Видишь? Разве лживый дракон мог бы так чисто, честно, ясно улыбаться?

И улыбнувшийся в ответ искатель вскакивает на дракона. Он не понимает, что происходит. Как и почему всё лучшее, жившее в его душе в один момент вытягивается, испаряется, превращается в ничто, как грубость, подлость, низость – и всё, от чего он так стремился избавиться – становятся его подлинным содержанием, и липким гноем вытесняют из души самую душу… И уж совсем никак искатель счастья не смог бы объяснить, почему он стал одной из чешуек в панцире чудовищного, брызгающего пламенем, роняющего яд с клыков, ужасномордого дракона.

Дракон сыто облизывается и улыбается – на этот раз своею подлинной, жуткой улыбкой.

- Ещё бы, - говорит он, - моя чешуя не была такой шикарной. Она ведь состоит из таких хороших людей. И все были искателями счастья. Всеобщего.

Смех его резок. В пространстве парят другие драконы – столь же уродливые и со столь же прекрасной чешуёю.

Один из них опускается ниже, ниже…

- Как у тебя?

- Да, нормально, - сыто отвечает собеседник последнего искателя счастья. – Кажется, последнего превратил в свою чешуйку.

- Ну, не поддавайся иллюзиям, - отвечает первый. – Этот народ никогда не кончается.

И, брызжа пламенем, но при этом разговаривая о своём, драконьем счастье, плывут они в синеве небесной, омрачая её маревом злобы, алчности, цинизма…