В былые годы вся наша семья в Москве лечилась у врача, которого мы все любили, как лучшего друга. Мы питали к нему безграничное доверие, и все-таки, как я вижу теперь, мы недостаточно его ценили... В дальнейшем тяжкая судьба, растерзавшая Россию, разлучила и нас с ним; и жизнь дала мне новый опыт в других странах. И вот, чем дальше уходило прошлое и чем богаче и разнообразнее становился мой жизненный опыт пациента, тем более я научался ценить нашего старого друга, тем более он вырастал в моих глазах. Он лечил своих пациентов иначе, чем иностранные доктора, лучше, зорче, глубже, ласковее... и всегда с большим успехом.

И однажды, когда меня посетила болезнь, особенно длительная и с виду «безнадежная», я написал ему и высказал ему то, что лежало на сердце. Я не только «жаловался» и не только «вспоминал» его с чувством благодарности и преклонения, но я ставил ему также вопросы. Я спрашивал его, в чем состоит тот способ диагноза и лечения, который он применяет? И что этот способ присущ ему, как личная особенность (талант, умение, опыт?), или же это есть зрелый терапевтический метод? И если это есть метод, то в чем именно он состоит? Можно ли его закрепить, формулировать и сохранить для будущих поколений?

Потому что «метод» означает «верный путь», а кто раз открыл верный путь, тот должен указать его другим. Только через несколько месяцев получил я от него ответ: но этот ответ был драгоценным документом, который надо было непременно сохранить. Это было своего рода человеческое и врачебное «credo», исповедание веры, начертанное благородным и замечательным человеком. При этом он просил меня, — в случае, если я его переживу, — опубликовать это письмо, не упоминая его имени. И вот я исполняю ныне его просьбу, как желание покойного друга, и предаю его письмо гласности. Он писал мне. «Милый друг! Ваше вопрошающее письмо было для меня сущею радостью. И я считаю своим долгом ответить на него. Но скажу откровенно: это было нелегко. Я уже стар и времени у меня, как всегда, немного. Отсюда эта задержка; но я надеюсь, что вы простите мне ее. У меня иногда бывает чувство, что я действительно мог бы сказать кое-что о сущности врачебной практики. Но нет спасения во многоглаголании... А отец мой всегда говаривал мне: «уловил, понял — так скажи кратко: а не можешь кратко, так помолчи еще немножко!»... Однако обратимся к делу. То, что Вы так любезно обозначили, как мою «личную врачебную особенность», по моему мнению, входит в самую сущность практической медицины. Во всяком случае, этот способ лечения соответствует прочной и сознательной русской медицинской традиции.

Независимо от того, одет ли врач в белый халат или как-то иначе, его служение требует самодисциплины, постоянного внимания и гиперответственности - как на войне. На илл.: форма фельдшера конной артиллерии русской армии образца 1806-1807 гг Согласно этой традиции, деятельность врача есть дело служения, а не дело дохода; а в обхождении с больными — это есть необобщающее, а индивидуализирующее рассмотрение, и в диагнозе мы призваны не к отвлеченной «конструкции» болезни, а к созерцанию ее своеобразия. Врачебная присяга, которую приносили все русские врачи и которою мы все обязаны русскому Православию, произносилась у нас с полною и благоговейною серьезностью (даже и неверующими людьми): врач обязывался к самоотверженному служению, он обещал быть человеколюбивым и готовым к оказанию деятельной помощи всякого звания людям, болезнями одержимым; он обязывался безотказно являться на зов, по совести помогать каждому страдающему; а XIII том Свода Законов (ст. 89, 132, 149 и др.) вводил его гонорар в скромную меру и ставил его под контроль. Но этим еще не сказано самое важное, главное — то, что молчаливо предполагалось, как несомненное. Именно — любовь. Служение врача есть служение любви и со-страдания: он призван любовно обходиться с больным.

Если этого нет, то нет главного двигателя, нет «души» и «сердца» . Тогда все вырождается и врачебная практика становится отвлеченным «подведением» больного под абстрактные понятия болезни (morbus) и лекарства (medicamentum). Но на самом деле пациент совсем не есть отвлеченное понятие, состоящее из абстрактных симптомов: он есть живое существо, душевно-духовное и страдающее; он совсем индивидуален по своему телесно-душевному составу и совсем своеобразен по своей болезни. Именно таким должен врач увидеть его, постигнуть и лечить. Именно к этому зовет нас наша врачебная совесть. Именно таким мы должны полюбить его, как страдающего и зовущего брата. Милый друг, это не преувеличение и не парадокс, когда я утверждаю, что мы должны любить наших пациентов. Я всегда чувствую, что если пациент мне противен и вызывает во мне не сострадание, а отвращение, то мне не удается вчувствоваться в его личность и я не могу лечить его как следует. Это отвращение я непременно должен преодолеть.

Я должен почувствовать моего пациента, мне надо добраться до него и принять его в себя. Мне надо, так сказать, взять его за руку, войти с ним вместе в его «жизненный дом» и вызвать в нем творческий, целительный подъем сил. Но если мне это удалось, то вот — я уже полюбил его. А там, где мне это не удавалось, там все лечение шло неверно и криво. Лечение, целение есть совместное дело врача и самого пациента. В каждом индивидуальном случае должно быть создано некое врачебно-целебное «мы»: он и я, я и он, мы вместе и сообща должны вести его лечение. А создать это возможно только при взаимной симпатии. Психиатры и невропатологи наших дней признали это теперь, как несомненное. При этом пациент, страдающий, теряющий силы, не понимающий своей болезни, зовет меня на помощь; первое, что ему от меня нужно, это сочувствие, симпатия, вчувствование — а это и есть живая любовь.

А мне необходим с его стороны откровенный рассказ и в описании болезни, и в анамнезе, мне нужна его откровенность; я ищу его доверия — и не только в том, что я «знаю», «понимаю», «помогу», но особенно в том, что я чую его болезнь и его душу. А это и есть его любовь ко мне, которую я должен заслужить и приобрести. Он будет мне тем легче и тем больше доверять, чем живее в нем будет ощущение, что я действительно принимаю бремя его болезни, разделяю его опасения и его надежды и решил сделать все, чтобы выручить его. Врач, не любящий своих пациентов... что он такое? Холодный доктринер, любопытный расспрашиватель, шпион симптомов, рецептурный автомат... А врач, которого пациенты не любят, к которому они не питают доверия, он похож на «паломника», которого не пускают в святилище, или на полководца, которому надо штурмовать совершенно неприступную крепость... Это первое. А затем мне нужно прежде всего установить, что пациент действительно болен и действительно желает выздороветь: ибо бывают кажущиеся пациенты, мнимые больные, наслаждающиеся своею «болезнью», которых надо лечить совсем по-иному. Надо установить как бесспорное, что он страдает и хочет освободиться от своего страдания. Он должен быть готов и способен к самоисцелению.

Мне придется, значит, обратиться к его внутреннему, сокровенному «самоврачу», разбудить его, войти с ним в творческий контакт, закрепить эту связь и помочь ему стать активным. Потому что в конечном счете всякое лечение есть самолечение человека и всякое здоровье есть самостоятельное равновесие, поддерживаемое инстинктом и всем организмом в его совокупности... Да, каждый из нас имеет своего личного «самоврача», который чует свои опасности и недуги, и молча, ни слова не говоря, втайне принимает необходимые меры: то гонит на прогулку, то закупоривает кровоточащую рану, то гасит аппетит (когда нужна диета), то посылает неожиданный сон, то прекращает перенапряженную работу мигренью. Но есть люди, у которых этот таинственный «самоврач» находится в загоне и пренебрежении: они живут не инстинктом, а рассудком, произволом или же дурными страстями — и не слушают его, и перестают воспринимать его тихие, мудрые указания; а он в них прозябает в каком-то странном биологическом бессилии, исключенный, загнанный, пренебреженный... Без творческого контакта с этой самоцелительной силой организма можно только прописывать человеку полезные яды и устранять кое-какие легкие симптомы; но пути к истинному выздоровлению — не найти. Настоящее здоровье есть творческая функция инстинкта самосохранения; в нем сразу проявляется — и воля, и искусство, и непрерывное действие индивидуального «самоврача».

А контакт с этим врачом добывается именно через вчувствование, через верные советы, через оптимистическое ободрение больного и ласковую суггестию (своего рода «наводящее внушение»). Отсюда уже ясно, что каждое лечение есть совершенно индивидуальный процесс. На свете нет одинаковых людей; идеи равенства есть пустая и вредная выдумка. Ни один врач никогда не имел дела с двумя одинаковыми пациентами или тем более с двумя одинаковыми болезнями. Каждый пациент единственен в своем роде и неповторим. Мало того: на самом деле нет таких «болезней», о которых говорят учебники и обыватели: есть только больные люди и каждый из них болеет по-своему. Все нефритики — различны; все ревматики — своеобразны; ни один неврастеник не подобен другому.

Это только в учебниках говорится о «болезнях» вообще и «симптомах» вообще; в действительной жизни есть только «больные в частности», т.е. индивидуальные организмы (утратившие свое равновесие) и страдающие люди. Поэтому мы, врачи, призваны увидеть каждого пациента в его индивидуальности и во всем его своеобразии и постоянно созерцать его, как некий «уникум». Это значит, что я должен создать в себе — наблюдением и мыслящим воображением — для каждого пациента как бы особый «препарат», особый своеобразный «облик» его организма, верную «имаго»1 страдающего брата. Я должен созерцать и объяснять его состояния, страдания и симптомы через этот «облик», я должен исходить из него в моих суждениях и всегда быть готовым внести в него необходимые поправки, дополнения и уточнения. Мне кажется, что этот процесс имеет в себе нечто художественное, что в нем есть эстетическое творчество; мне кажется, что хороший врач должен стать до известной степени «художником» своих пациентов, что мы, врачи, должны постоянно заботиться о том, чтобы наше восприятие пациентов было достаточно тонко и точно. Нам задано «вчувствование», созерцающее «отождествление» с нашими пациентами: и это дело не может быть заменено ни отвлеченным мышлением, ни конструктивным фантазированием. Каждый больной подобен некоему «живому острову». Этот остров имеет свою историю и свою «предысторию». Эта история не совпадает с анамнезом пациента, т.е. с тем, что ему удается вспомнить о себе и рассказать из своего прошлого; всякий анамнез имеет свои естественные границы, он обрывается, становится неточен и проблематичен даже тогда, когда пациент вполне откровенен (что бывает редко) и когда он обладает хорошей памятью.

Поэтому материал, доставленный анамнезом, должен быть подтвержден и пополнен из сведений, познаний, наблюдений и созерцания самого врача. Он должен совершить это посредством осторожного предположительного выспрашивания и внутреннего созерцания, но непременно в глубоком и осторожном молчании («про себя»). Так называемая «история болезни» (historia morbi) есть на самом деле не что иное, как вся жизненная история самого пациента. Я должен увидеть больного из его прошлого; если это мне удастся, то я имею шанс найти ключ к его настоящей болезни и отыскать дверь к его будущему здоровью. Тогда его наличная болезнь предстанет предо мною, как низшая точка его жизни, от которой может начаться подъем к выздоровлению. Человеческий организм, как живая индивидуальность, есть таинственная система самоподдержания, самопитания, самообновления — некая целокупность, в которой все сопринадлежит и друг друга поддерживает. Поэтому мы не должны ограничиваться одними симптомами и ориентироваться по ним. Симптомы, с виду одинаковые, могут иметь различное происхождение и совершенно различное значение в целостной жизни организма. Симптом является лишь поверхностным исходным пунктом; он дает исследователю лишь дверь, как бы вход в шахту. Он должен быть поставлен в контекст индивидуального организма, чтобы осветить его и чтобы быть освещенным из него. Как часто я думал в жизни о том, что филологи, рассматривающие слово в отвлечении, в его абстрактной форме, в отрыве от его смысла, как пустой звук, — убивают и теряют свой предмет.

И подобно этому обстоит у нас, у врачей. Все живет в контексте этого индивидуального, Богом созданного, органически-художественного сцепления, в живом контексте этой человеческой личности, с ее индивидуальным наследственным бременем, с ее субъективным прошлым, настоящим и органическим окружением. Сравнительная анатомия учит нас построять в синтетическом созерцании — по одной кости весь организм. Врачебный диагноз требует от нас, чтобы мы по одному верно наблюденному симптому — ощупью и чутьем, исследуя и созерцая, постепенно — построяли всю индивидуальную систему дыхания, питания, кровообращения, рефлексов, внутренней секреции, нервного тонуса и повседневной жизни нашего пациента. Это органическое созерцание мы должны все время достраивать и исправлять на ходу всевозможными приемами: испытующими вопросами, которые ставятся мимоходом, без особого подчеркивания и отнюдь не пугают больного молчаливыми наблюдениями за его с виду незначительными проявлениями, движениями и высказываниями, молчаливыми прогнозами, о которых больной не должен подозревать, осмыслением его походки, анализом его крови и других выделений и т. д. Все это невозможно без вчувствования, и вчувствование невозможно без любви. Все это доступно только художественному созерцанию. И практикующий врач поистине может быть сопоставлен с «идиографическим» историком, исследующим одно, единственное в своем роде и его особенно заинтересовавшее «историческое явление». Человек, вообще говоря, становится «тем», что он ежедневно делает или чего не делает.

Пусть он только попробует прекратить необходимое ему движение или целительный сон — и из этих упущенных им «невесомостей» каждого дня у него скоро возникнет болезнь. Напротив, если он ежедневно хотя бы понемногу будет грести веслами или если он научится засыпать хотя бы на пять минут среди повседневной суеты, — то он скоро приобретет себе при помощи этих ежедневных оздоровляющих упражнений некий запас здоровья. Поэтому здоровая, гигиеничная «программа дня», могущая постепенно восстановить утраченное равновесие организма, обещает каждому из нас исцеление и здоровье. Настоящее врачевание не просто старается устранить лекарствами известные неприятные и болезненные симптомы, нет, оно побуждает организм, чтобы он сам преодолел эти симптомы и больше не воспроизводил их. И точно так же дело не только в том, чтобы отвести смертельную опасность, но в том, чтобы выработать индивидуально верный образ жизни и научить пациента наслаждаться им. Эти слова точно передают главную мысль: настоящее «лекарство» — не горько, а сладостно, оно изобретается врачом для данного пациента, в особицу, и притом изобретается совместно с пациентом, оно должно вызвать у пациента жажду жизни, дать ему жизнерадостность и поднять на высоту его творческие силы. Здоровье есть равновесие и наслаждение. Лечение есть путь, ведущий от страдания к радости. Есть поговорка: «подбирай не Сеньку по шапке, а шапку по Сеньке». Это и для всякой одежды и обуви.

Это применимо и к лекарствам и к образу жизни. Нет всеисцеляющих средств; «панацея» есть вредная иллюзия. Нет такого «впрыскивания» и нет такого образа жизни, которые были бы всем на пользу. Если врач изобретает новое средство или новый образ жизни (напр., режим Кнейпа2, или вегетарианство) и начинает применять его у всех пациентов — настаивая, экспериментируя, внушая и триумфируя — то он поступает нелепо и вредно. Я называю такое лечение «прокрустовым врачеванием», памятуя о легендарном разбойнике, укладывавшем всех людей на одну и ту же кровать: длинному человеку он обрубал «излишки», короткого он вытягивал до «нужной» мерки. Такие врачи всегда встречались, они попадаются и теперь. Такой врач «любит» тех пациентов, которым его новое средство «помогает» — ибо они угождают его тщеславию и доходолюбию, а к тем, которым его мнимая «панацея» не помогает, он относится холодно, грубо или даже враждебно. Утверждая все это, я совсем не отрекаюсь от всех наших лабораторий, анализов, просвечиваний, рентгеновских снимков, от наших измерений и подсчетов. Но все эти арифметические и механические подсобные средства нашей практики получают свое настоящее значение от верного применения: все это только начальные буквы нашего врачебного текста, это естественно-научная азбука наших диагнозов, но отнюдь еще не самый диагноз. Диагноз осуществляется в живом художественно-любовном созерцании страдающего брата, и врачебная практика есть индивидуально-примененное исследование, отыскивающее тот путь, который восстановил бы в нем утраченное им органическое равновесие. Не только русской медицинской традиции присущи индивидуальный подход к пациенту, ориентация на внутренние ресурсы организма, внимание к духовному состоянию больного. Но укорененность многих медицинских практик в инославных и просто языческих культурах делают обращение к ним неприемлемым для православного человека. На илл.: Врач. Индийская миниатюра Но это еще не все. Горе тому из нас, кто упустит в лечении духовную проблематику своего пациента и не сумеет считаться с нею! Врач и пациент суть духовные существа, которые должны совместно направить судьбу страдающего духовного человека.

Только при таком понимании они найдут верную дорогу. Человек не гриб и не лягушка: энергия его телесного организма, его «соматического Я», дана ему для того, чтобы он тратил и сжигал его вещественные запасы в духовной работе. И вот есть люди, которые сжигают слишком много своей энергии и своих веществ в духовной работе — от этого страдают, и есть другие люди, которые пытаются истратить весь запас своих телесных сил и веществ — через тело, духом же пренебрегают — и от этого терпят крушение. Есть болезни воздержания (аскеза) и болезни разнуздания (перетраты). Есть болезни пренебреженного и потому истощаемого тела; и есть болезни пренебреженного и потому немощного духа. Врач должен все это установить, взвесить и найти индивидуально-верное решение, и притом так, чтобы пациент этого не заметил. Нельзя лечить тело, не считаясь с душою и духом, но дух очень часто и знать не желает о том, что его «лечат»... Поэтому каждый из нас, врачей, должен иметь доступ ко многим тонкостям душевных болезней, всегда иметь при себе «очки» нервного врача и применять их осторожно и молчаливо... Только на этом пути мы можем осуществить синтетическое, творчески живое диагностическое созерцание и врачевание. Только так мы постигнем страдание нашего пациента в его органической целокупности и сумеем верно облегчить его таинственную болезнь. Милый друг! Я бы хотел вручить Вам эти отрывочные замечания как своего рода «исповедание» старого русского врача. Это не мои выдумки. Я только всю жизнь применял эти правила и теперь выговорил их. Они укоренены в традициях русской духовной и медицинской культуры и должны быть переданы по возможности новым подрастающим поколениям русских врачей. А так как я наверное завершу мой земной путь раньше Вас, то прошу Вас об одолжении: сохраните мое письмо и опубликуйте его после моей смерти там и тогда, когда Вы признаете это целесообразным. Но не называйте при этом моего имени, потому что, правда же, дело не в имени, а в культурной традиции русского врача. Да и времена теперь такие, что всякое неосторожно названное имя может погубить кого-нибудь».

Письмо заканчивалось дружеским приветом и полною подписью. А мне оставалось только исполнить просьбу моего старого друга, что я ныне и делаю. Болезни посылаются людям как крест, и, принимая ответственность за здоровье пациента, врач поступает по слову Евангелия, помогая в несении этого креста. Поэтому вера в Бога, молитва к Нему в равной степени необходимы и больным, и врачам.

ИВАН ИЛЬИН

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 16 - Легализация эвтаназии – это самоубийство совести
Часть 17 - Сатурн, пожирающий своих детей
Часть 18 - О ПРИЗВАНИИ ВРАЧА
Часть 19 - Ю.Сысоева. ВРАЧИ и АБОРТЫ
Часть 20 - Мать-иеговистку будут судить
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

В начальный период эпохи гласности российская общественность уже была проинформирована о существовании такого направления в медицине, как фетальная терапия, которая ставит перед собой задачу разработки средств и методов эффективного использования клеточного материала человеческих зародышей разного возраста для лечения различных болезней. С тех пор уже не один раз собирались в Москве на симпозиумы по трансплантации фетальных тканей уникальные специалисты – добытчики и потребители человеческих эмбрионов, убеждая друг друга, что она чрезвычайно эффективна не только для омоложения, но и для лечения эндокринных расстройств, гематологических, иммунологических и неврологических заболеваний.
Оставим медицине ее право принимать или отвергать то или иное направление, определять и оценивать эффективность и целесообразность той или иной методики, ее научную новизну и значение. Но даже если допустить возможность эффективности фетальной терапии при лечении какой-либо болезни (что само по себе сомнительно), то можно с уверенностью сказать, что не для каждого человека будет допустимо принять инъекцию на основе препарата, изготовленного из тканей человеческих зародышей. По мнению многих экспертов, использование подобной терапии должно осуществляться исключительно на основании информированного согласия пациента. Но проблема заключается не только в необходимости соблюдения информированного согласия. И не только в том, что один человек сможет, а другой не сможет согласиться на такое лечение. Всегда найдется пациент, который готов принять любое лечение, лишь бы оно помогло. В конце концов, морально-мировоззренческий плюрализм, то есть осуществление различных взглядов, ценностей, вплоть до отрицания ценностей вообще, – реальность современной цивилизации. Важно то, что в этом плюрализме должна сохраниться ясно формулируемая позиция: фетальная терапия аморальна. Можно говорить о чем угодно: о ее практической целесообразности в каком-то смысле, в определенных условиях, о ее познавательном значении для науки и т. д. и т. п., но нельзя говорить о ее этичности. Почему? Даже в древних языческих культах Сатурн – мифическое божество, пожирающее своих детей, чтобы избежать смерти, – было лишено человеческого облика.
Исследования Клода Леви-Стросса показали, что моральное сознание древнего человека стало возможным через осмысление различия «природы» (влечения) и «культуры» (запреты) по «пищевому коду». Первым категорическим императивом человеческого общества стал запрет на потребление человеческого мяса. Четкое разделение убийства по любым мотивам и убийства по мотиву физиологического, пищевого использования себе подобных уже в древних сообществах не только проводилось, но и стало основанием становления культур. По мнению специалистов, физиологическое использование себе подобных по «пищевому коду» человечество преодолело давно и фундаментально. Одна из древнейших в истории – ветхозаветная мораль вопроса о подобных запретах даже не затрагивает, очевидно, по причине неактуальности и преодоленности этого синдрома бесчеловечности. Но человек XX века вдруг оказывается перед возможностью физиологического использования себе подобных по «терапевтическому коду», то есть для лечения болезней с помощью препаратов, изготовленных из тканей органов человеческих зародышей разных возрастов.
Ошибочный поступок, заблуждение, даже преступное действие может произойти по неведению. Очевидно, многие отечественные медики, вовлеченные в научные исследования, связанные с трансплантацией фетальных тканей, «не ведают, что творят». Это неведение естественно в стране, где специалисты не получают квалифицированной и целостной информации по проблемам этического содержания современной медико-биологической деятельности. Это неведение опасно, но исправимо. Но есть ученые, которые ведают, что творят. Понимая, что от проблем этического обоснования и оправдания своей работы не уйти, директор Международного института биологической медицины – центра фетальной терапии г-н Сухих постоянно выдвигал аргумент: «Наша деятельность этична, так как приносит пользу». Подобное высказывание было основным в арсенале Фридриха Ницше, апологета имморализма, для которого именно польза была критерием не только добра, но и истины, которая в свою очередь в его логической системе определялась всего-навсего как «полезная ложь».

ИРИНА СИЛУЯНОВА
http://www.pravoslavie.ru/put/070326142623.htm

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 15 - Клонирование: человек как подобие человека
Часть 16 - Легализация эвтаназии – это самоубийство совести
Часть 17 - Сатурн, пожирающий своих детей
Часть 18 - О ПРИЗВАНИИ ВРАЧА
Часть 19 - Ю.Сысоева. ВРАЧИ и АБОРТЫ
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

У многих людей, которые следят за обсуждением проблемы легализации эвтаназии в России, вызовет удивление то, что доза ложно понятой свободы, принятая в начале 90-х годов, настолько разложила рассудок борцам за всяческие свободы и права, что они называют право на смерть «святым правом». Ведь под броским и, на первый взгляд, новым лозунгом «право на смерть» скрыта попытка не только оправдать, но и узаконить одновременно убийство и самоубийство безнадежно больных людей. Социальное и юридическое признание эвтаназии не может освободить человечество от болезней, но может стать и становится мощной самостоятельной причиной роста самоубийств, и не только по мотиву физических страданий.
Современная либеральная борьба за социальное и юридическое признание эвтаназии становится идеологической формой влияния на человеческую волю, внушая человеку, что жить надо как можно меньше.
Среди групп причин преждевременной смерти – смерть по причине самоубийства является наиболее значительным источником потерь населения современной России.
Несмотря на то, что мы живем в начале XXI века, большинство «новых» и «прогрессивных» идей на поверку оказываются всего-навсего возрождением старых заблуждений. И одно из них – мотивированная связь физических страданий, болезни и самоубийства. В своем фундаментальном исследовании «Cамоубийство», впервые вышедшем в Париже в 1897 году, Э.Дюркгейм, анализируя статистику самоубийств, приходит к выводу, что общепринятые мотивы самоубийства, в частности болезни и физические страдания, в действительности не являются его настоящими причинами. К настоящим причинам, превращающим человека в добычу монcтра самоубийства, Дюркгейм относит вполне определенные черты общества: состояние морального распада, дезорганизации, ослабление социальных связей человека, разрушение коллективного состояния сознания, то есть религиозности.
По результатам статистических исследований Дюркгейма, христианское вероисповедание, а также иудаизм и ислам давали меньший во всех отношениях процент самоубийств. «Следовательно, влияние религии так велико, что превышает всякое другое». Причем среди самих христианских вероисповеданий католические кантоны, независимо от национальности их населения, дают в четыре или в пять раз меньше самоубийств, чем протестантские. Для Дюркгейма определяющими основаниями данной статистики оказываются два фактора: интенсивность организации церковной коллективной жизни (в протестантизме она практически сведена к минимуму) и принцип автономии и личной свободы (в протестантизме он явно доминирует не только по отношению к индивидуальной мысли, но и по отношению к индивидуальной воле, к установившимся обычаям).
В связи с этим напрашивается вывод, что атеистически ориентированное общество несет в себе серьезную угрозу для жизни человека. Атеизм – мировоззренческая система, находясь в рамках которой логически невозможно не признать правомерность самоубийства, если строго следовать ее исходным принципам и нормам. Среди них можно указать на следующие: человек – творец своей судьбы и даже своего здоровья (!), человек создан для счастья, исполнения желаний, наслаждений и т. п., человек не должен страдать. При этом человек объявляется самодержавным властелином собственного тела и души, и в этом состоит высшая ценность атеистического мировоззрения. Справедливости ради необходимо отметить, что эта жесткая логика атеистического сознания в условиях советского социализма не менее жестко блокировалась тоталитарным режимом с помощью коллективистских ценностей. Но эти ценности обесценились и пали вместе с советским режимом.
Однако, как известно, свято место пусто не бывает. И оно было поспешно занято идеологией «прав человека». Принцип права человека, вживленный в обезбоженное сознание, не содержит никаких препятствий, которые удерживали бы человека от самоубийства. Активнейшее обсуждение на TВ, в печати лозунга «право на достойную смерть» – лишь одно из первых свидетельств этого. Цель этих обсуждений – оправдание эвтаназии в общественном сознании. Следующий за этим шаг – подлинная легализация эвтаназии, то есть законодательное признание убийства и самоубийства с помощью современных гуманных медицинских средств. Выход самоубийств с уровня более или менее часто повторяющихся индивидуальных случаев на уровень морально допустимой социальной практики в рамках социального института здравоохранения может принять эпидемические масштабы, особенно если учесть известную всем культурам заразительность идеи самоубийства. Нельзя в связи с этим не напомнить об уже опробованной, опять же впервые в России, подобной практике.
В Уголовном кодексе РСФСР 1922 года в статье 143 имелось примечание, согласно которому утверждалась ненаказуемость убийства, выполненного по просьбе. По сути дела настоящими пионерами в борьбе за легализацию эвтаназии были авторы этого примечания. Однако уже 11 ноября 1922 года IV сессия ВЦИК постановила исключить это примечание во избежание множества возникших злоупотреблений «просьбами» граждан. Для каждого, кто мало-мальски знаком с историей России этого периода, известен размах «гуманизма» 20–30-х годов. Но даже «гуманисты» – коммунисты той эпохи – достаточно оперативно оценили масштабы возможных социальных последствий «убийств по просьбе». «Гуманисты» эпохи либерального капитализма в России вновь как один выходят на борьбу против моральных и религиозных принципов за свободное убийство по согласию. В первых рядах борцов – антикоммунисты, демократы и антифашисты, признающие, как ни странно, фашистское оправдание эвтаназии. Например, В.Новодворская в своих публичных выступлениях заверяет: «Я отнюдь не против самоубийства. Причем не только по вопросам здоровья, но и по вопросам совести (!). Каждый волен уйти из жизни – это его святое право, его свобода». Нельзя не заметить при этом, c какой легкостью самоубийство превращается в «святое право»! А уникальное проявление ответственности человека, свобода – в произвол, пагубный для человека.
Известная восточная мудрость гласит: ошибиться – еще не значит совершить ошибку. Не исправить ошибку – вот что значит ошибиться. Церковь, сообщество верующих во Христа людей, вместе с большинством здравомыслящих неверующих и людей иных религиозных традиций отклоняет различные варианты легализации эвтаназии не потому, что этим она демонстрирует свой катехизис: она выражает, прежде всего, простое, если не сказать элементарное, желание людей – желание жить в согласии с законами подлинной свободы и совести.

ИРИНА СИЛУЯНОВА

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 14 - Идея жертвы в трансплантации
Часть 15 - Клонирование: человек как подобие человека
Часть 16 - Легализация эвтаназии – это самоубийство совести
Часть 17 - Сатурн, пожирающий своих детей
Часть 18 - О ПРИЗВАНИИ ВРАЧА
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

В конце XIX века Фридрих Ницше впервые поставил проблему «человекобожия». Устами Заратустры он предложил свою версию ее решения в учении о «сверхчеловеке». Практически одновременно Федор Достоевский сформулировал идею Богочеловечества.
С этого времени дилемма «Богочеловечество – человекобожие» становится ведущей для русской философии. В первой половине ХХ века в форме интеллектуальных дискуссий на уровне журнальных публикаций и книг, издаваемых за рубежом, она выглядела весьма абстрактно. В конце ХХ века на уровне биомедицинской практики она наполняется вполне конкретным содержанием. В начале века «человекобожие» – это, как правило, мнящая себя средоточием достоинств гуманистическая гордыня. «Гуманизм включал, чем дальше, тем больше, апофеоз человека, апофеоз человеческих ценностей, человеческих потенций...». В конце века «человекобожие» – это стремление напрямую уподобиться Богу-Творцу и создать, наконец, в лаборатории некое «живое существо» по параметрам, которые желательны ему – «человеку–творцу». Бесспорно, что идея клонирования человека – подлинный апофеоз человеческих потенций.
Создаваемое, то есть клонируемое, «существо» мы намеренно не называем «человеком». Ибо по сути своей это «существо» в строгом биофизиологическом смысле не может рассматриваться как человек. Почему? Прежде всего потому, что человек, в биофизиологическом смысле, возникает в результате слияния мужской и женской половых клеток. Склонированное «существо» же возникнет в результате слияния женской половой клетки и соматической клетки или женщины, или мужчины, в зависимости от того, кто и чей клон хочет получить. При клонировании человека слияния мужской и женской половых клеток не произойдет. Вот почему вряд ли корректно говорить о создании собственно человека путем технологии клонирования. Речь идет именно о создании некоего человекоподобного существа.
Человек в операции клонирования создает не человека, но существо, созданное лишь «по образу и подобию» человека. Если мы рассмотрим, из каких параметров складывается данное «подобие», и сравним его с параметрами подобия, по которым был сотворен человек Богом, то перед нами откроется подлинная картина агонального состояния гуманистической идеологии.
Один из первых параметров – это вопрос о причине создания клонированного существа. Творится ли «оно» человеком по причине полноты любви творца к своему творению? Нет. «Оно» творится по причине возникновения у «творца» потребности продлить свое земное существование путем периодичной пересадки себе новых органов и тканей, изымаемых из «созданных существ».
Второе. Какими себе подобными свойствами наделяет человек-творец созданную им жизнь? Может быть, свободой? Или способностью к совершенной любви и волей к спасению? Совсем нет. Новая жизнь наделяется желаемым генетическим с ним тождеством, необходимым для преодоления барьеров несовместимости тканей при пересадке органов и (или) тканей.
Третье. Каково предназначение созданных «существ»? Может быть, человек-творец все же предусматривает их спасение? «Ведь Господь сделал нечто даже большее, чем творение мира и создание человека. Он заменил падшего человека Собой. В этом произошло искупление в метафизическом плане». Гуманист – человек не без жалости. Жалея и сострадая созданному им «существу», он предусматривает возможность полной или частичной атрофии мозговой деятельности. Он рассчитывает с помощью генной инженерии лишить созданную тварь возможности понимать всё происходящее с ним по воле его «творца».
Всё перечисленное – это пока ещё лишь интеллектуальная проработка некой возможной реальности. Ибо вопрос о реальной возможности клонирования является весьма спорным. Некоторые специалисты (журнал «Natur») полагают, что клонирование человека из клетки взрослого организма, по-видимому, может стать реальностью в ближайшие десять лет. Другие сомневаются, что такая процедура вообще возможна на практике. Технологической реальности подобной практики создания клонов мы не будем касаться. Может быть, она действительно невозможна. Но «гуманистические» идеи, порождающие, сопровождающие и охраняющие идею клонирования человека, нас реально окружают. Вся информационная среда обитания современного человека пропитана ими. Главная из них: гуманистическая идея о невозможности и бесполезности запретов на развитие науки и, следовательно, невозможности запретов клонирования. Будем ли мы ее оспаривать? Нет. Мы с ней согласимся. Потому что эта идея не просто ошибочное суждение или временное заблуждение ищущего истину ума. Это страстная одержимость падшего духа к смерти, запретить которую нам действительно невозможно. В этой одержимости запрограммирована смерть, которая унесет с собой многое, в том числе и «свободолюбивую» идеологию гуманизма, надгробиями которой станут изувеченные ей в биотехнологических лабораториях человеческие химеры.
«Клонирование в еще большей степени, чем иные репродуктивные технологии, открывает возможность манипуляции с генетической составляющей личности и способствует ее дальнейшему обесцениванию. Человек не вправе претендовать на роль творца себе подобных существ или подбирать для них генетические прототипы, определяя их личностные характеристики по своему усмотрению. Замысел клонирования является несомненным вызовом самой природе человека, заложенному в нем образу Божию, неотъемлемой частью которого являются свобода и уникальность личности».
Сегодня в мире преобладает отрицательное отношение к клонированию. Согласно американским средствам информации, три четверти американцев полагают, что клонирование человека противоречит Божией воле, треть готова бастовать перед лабораториями, в которых пытаются искусственно изготовить человека. Во Франции Ж.Ширак объявил, что будет призывать к международному запрету клонирования людей. Клонирование запрещено в Бельгии, Голландии и Испании. В России пока еще действует Федеральный закон 2002 года «О временном запрете на клонирование человека», вводящий пятилетний мораторий на все работы в этой области. Что ждет Россию дальше? Будем надеяться, что благодать Божия позволит человеку понять, что «апофеоз человеческих потенций», вне благодатного стремления к богопознанию и богообщению, рано или поздно оборачивается разными формами субъективизма, который в лучшем случае приводит к фарсу, в худшем – к катастрофе.

ИРИНА СИЛУЯНОВА

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 13 - Труп с бьющимся сердцем
Часть 14 - Идея жертвы в трансплантации
Часть 15 - Клонирование: человек как подобие человека
Часть 16 - Легализация эвтаназии – это самоубийство совести
Часть 17 - Сатурн, пожирающий своих детей
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

В культуре не так много идей, которые обладают сквозной, то есть многовековой и не убывающей, «работоспособностью». К таким идеям относится идея жертвы. Во всех религиях – древних и новых, племенных, национальных и мировых – присутствует идея жертвы, поражая разнообразием форм своего воплощения.
Не чужда эта идея и современной культуре. Но если в ветхозаветном, языческом и, наконец, христианском мире идея жертвы имела первостепенное значение в отношениях человека с Богом (или богами), то в условиях гуманистически-атеистической культуры она становится регулятором межчеловеческих отношений.
Особое значение идея жертвы получает в современной медицине, в частности, в трансплантологии, где она приобретает форму «дарения органов» и становится новым символом любви, взаимной заботы и спасения жизни.
Трансплантология – теория и практика пересадки органов и тканей – новое направление в современной медицине. Не без оснований можно заметить, что оно является одним из самых драматичных для современного общества. Во-первых, потому, что без «жертв» трансплантология обойтись не может. И во-вторых, потому, что расширение практики трансплантации постоянно увеличивает потребность в их числе.
До 1992 года вопрос об удовлетворении растущих потребностей трансплантации (по крайней мере относительно получения органов и тканей от трупов) так остро не стоял. Еще в 1980 году историки медицины констатировали: «Широкое применение в клинической практике кадаверных (трупных. – И.С.) тканей и органов составляет неоспоримый приоритет советской медицины». Дело в том, что начиная с 1937 года постановлением Совнаркома «О порядке проведения медицинских операций» тела людей после смерти становились собственностью государства и почти автоматически возлагались на «алтарь» «интересов общества и науки».
В 1992 году Закон РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» положил конец этому «неоспоримому приоритету». Законодательство страны было приведено в соответствие с принципами защиты прав и достоинств человека в сфере медицины, разработанными Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ).
Новый закон вводит «презумпцию согласия», в соответствии с которой взятие и использование органов трупа осуществляется в том случае, когда умерший при жизни не делал возражений против этого или когда протеста не выражают его родственники. Отсутствие выраженного отказа трактуется как согласие, то есть каждый человек превращается в донора после смерти, если он не заявил о своем отрицательном к этому отношении. Вот почему сегодня перед каждым из нас встает задача задуматься об участи своего тела после смерти. Это – далеко не единственная из весьма неприятных задач, перед которыми оказывается человек, живущий в условиях техногенной цивилизации. Такие условия определяют новый уровень ответственности человека и за себя, и за своих близких, и за благополучие общества. По сути дела, в пространстве современной медицины формируется новый рубеж старой борьбы за человеческие души.
Академик В.И.Шумаков в предисловии к «Руководству по трансплантологии» ставит задачу организации «научно обоснованной пропаганды донорства». С точки зрения некоторых исполнителей этой задачи, стратегия пропаганды должна быть ориентирована на преодоление «мифического» на их языке, а по сути дела, традиционного религиозного отношения к смерти, к телу, к сердцу человека как средоточию духовной жизни.
Очень бы не хотелось, чтобы российская наука вновь вставала на исхоженный советским атеизмом вдоль и поперек тупиковый путь противопоставления науки и веры. Сегодня ученые получили возможность понять, что, во-первых, действительное различие между наукой и верой является условием их самоценности, и, во-вторых, воинственное противопоставление науки и веры произвольно и вульгарно.
В Символе веры утверждается «чаяние воскресения мертвых». Ответ на вопрос, будет ли при общем воскресении воссоздано в целости тело, которое стало жертвой трансплантологической практики, является исключительно предметом веры. При этом, какую бы «научную» форму ни принимал атеизм, он также является лишь верой, правда, атеистической, в невозможность воскресения мертвых, так как никакими научными доказательствами этой невозможности атеизм не располагает и располагать не может. Путь противопоставления одной веры другой бесперспективен для сторонников и идеологов научно обоснованного донорства. Реальные же возможности обоснования донорства заключены не в науке, а в самой религии.
Известно, что все мировые религии охраняют почтительное отношение к телу покойного. Почтение к умершему непосредственно связано с уважением к живущему. Утрата этого почтения, в частности нанесение повреждений телу, влечет за собой, в конце концов, потерю уважения к живущему. Свидетельств этому множество. Например, прагматическое использование трупов в медицине влечет за собой рост потребительского отношения к человеку. Это проявляется в устойчивой и, к сожалению, неизбежной тенденции коммерциализации медицины. Закон Российской Федерации «О трансплантации органов и тканей» запрещает куплю-продажу человеческих органов, что как нельзя более убедительно свидетельствует о реальности подобных сделок, создавая при этом новый набор мотивов для преднамеренных убийств.
К сожалению, трансплантологическая практика свидетельствует о реальности постоянной подмены добра злом, реальности того, что стремление спасти человеческую жизнь оборачивается уничижением другой жизни – нанесением вреда живому донору, использованием человеческих трупов в качестве доноров, отношением к пациенту с диагнозом «смерть мозга» как хранилищу запасных органов и т. д. и т. п.
Эти явления вопиют о том, что даже такая фундаментальная цель, как спасение человеческой жизни, требует соблюдения множества условий. Среди них одно из основных – соблюдение принципа добровольности. Добрая воля, то есть добровольность, – ценность, составляющая суть самопожертвования.
В православной этической традиции никогда не шла речь о том, что нельзя жертвовать собою во имя спасения жизни человека. Напротив, нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин 15, 13). Сама жертвенная смерть Спасителя является свидетельством этической ценности самопожертвования. Но самопожертвование как сознательное и добровольное действие человека исключает любое психологическое или силовое воздействие. Определенным видом нравственного насилия, с нашей точки зрения, может стать превращение человеческой способности к жертвенности в норму, или правило, или новый критерий гуманности. Тем более что Россия уже пережила однажды горький опыт внедрения подобных критериев.
Речь идет об известной в 1930-х годах теории и практике «богостроителей». А.А.Богданов, создатель первого в мире Института переливания крови (1926), видел в донорстве этическую и социальную норму, а в переливании крови – один из способов «братания» людей (буквального) и создания из отдельных индивидов (опять же буквально) единого социального организма. На самом же деле отдельные индивиды, вынужденные соответствовать новым социальным нормам, становились лишь жертвами «благих» идей и целей, одна из которых в формулировке Богданова – преодоление «советской изношенности» ответственных государственных работников.
Практика трансплантации органов вышла сегодня из узко экспериментальных рамок на уровень обычной медицинской практики. Вступать при этом в конфронтацию с этическими христианскими ценностями значит сильно увеличивать социальную опасность ошибки, которая может оказаться гибельной для каждого человека и для культуры в целом.
Найти, понять и принять меру сотворчества Бога и человека в спасении жизни – это действительно непростая задача, и она касается разумного отношения к этическим проблемам трансплантации. Но путь разума, и особенно разума нравственного, не исключает, а предполагает и запреты, и самоограничение. Как полагают философы, все разумное имеет свои пределы. Беспредельны только глупость и безумие.

ИРИНА СИЛУЯНОВА

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 12 - О противоречии между этикой и правом в трансплантации
Часть 13 - Труп с бьющимся сердцем
Часть 14 - Идея жертвы в трансплантации
Часть 15 - Клонирование: человек как подобие человека
Часть 16 - Легализация эвтаназии – это самоубийство совести
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

Многие эксперты считают 1960–1970-е годы революционными для медицины. Это связано, в частности, с формированием такого ее направления, как реаниматология. Критерии человеческой смерти – прекращение дыхания и сердцебиения – преодолеваются с помощью технологий искусственного дыхания и кровообращения. Современному определению человека как разумного существа стал соответствовать и новый критерий его смерти – «смерть мозга», то есть невыполнение мозгом своих функций управления жизненными процессами в организме. При этом на основе изучения патологических процессов конечных стадий жизнедеятельности пересматриваются время, механизмы, критерии необратимости биологических процессов.
Реанимация (от латинского reanimatio) означает «оживление». Этот термин давно известен культуре. В новозаветных текстах описывается, как Христос оживлял людей – единственного сына вдовы у ворот Наина, дочь Иаира, «четверодневного» Лазаря... Деятельность человека во многом задана стремлением к уподоблению Творцу. Но это уподобление очень часто оборачивалось довольно плоской аналогией с весьма проблематичными для человека последствиями.
Любое изобретение и использование технических средств – дело разума и рук человека. Однако между человеком и техническими средствами, им созданными, возникает любопытная и достаточно жесткая взаимосвязь. Хайдеггер, например, приводит такое сравнение: «Техническое, в самом широком смысле слова, есть не что иное, как план» – созданный самим человеком план, который в конце концов вынуждает человека к действию, независимо от того, желает он этого или нет.
Реанимация – это воплощение технических достижений человека. Отделения интенсивной терапии современных больниц оснащены установками, делающими возможными различные процедуры. Хотите вы этого или нет, но система здравоохранения, оснащенная этой техникой, уже не способна отказаться от ее применения и подчас превращает своих пациентов в живые «памятники реанимации». Грань между поддержанием жизни и продлением умирания порой настолько стирается, что смерть становится длительным механизированным процессом умирания, который технологически можно продлить до 10 лет.
Говоря о коматозных больных, профессор Б.Юдин очень метко называет период между состоянием «определенно жив» и «определенно мертв» «зоной неопределенности». Эта неопределенность касается не только поиска объективных критериев того, жив человек или мертв, но и понятий: «биологическая смерть», «вегетативная жизнь», «личностная смерть», «труп с бьющимся сердцем» и т. п. Эта неопределенность касается и того, что отсутствуют морально-правовые отношения к человеку, пребывающему в таком состоянии.
При искусственном продлении жизни перед врачом неизбежно встает вопрос: «Что же дальше? Отключать аппарат или не отключать?» Зона неопределенности оказывается в буквальном смысле слова вне пространства христианских этических заповедей. Шестая заповедь «не убий» здесь просто «не работает», ибо это – зона неизбежного убийства.
Ясное и детальное обсуждение правовых и этических аспектов этой проблемы нужно не только для больных, но и для врачей. Широко известна позиция западных специалистов, которые выдвигают принцип: «Врачи не должны убивать». Эти специалисты прекрасно понимают, что даже юридически безукоризненно оформленная процедура отключения пациента от жизнеподдерживающих систем будет сопровождаться резким умалением достоинства людей, вынужденных производить подобное отключение. При этом система здравоохранения неизбежно будет вынуждена включить в себя институт «смертеобеспечения». Что это, как не умаление нравственной задачи здравоохранения? Отказ от последовательного профессионального принципа сохранения и поддержания жизни чреват возможностью изменения моральных основ врачевания. Еще со времен Гиппократа известны и последствия данного изменения – это неизбежное падение результативности лечебной деятельности.

ИРИНА СИЛУЯНОВА

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 11 - Последнее право последней болезни
Часть 12 - О противоречии между этикой и правом в трансплантации
Часть 13 - Труп с бьющимся сердцем
Часть 14 - Идея жертвы в трансплантации
Часть 15 - Клонирование: человек как подобие человека
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

До недавнего времени в нашем обществе доминировало преобладание интересов государства и науки над правами, свободами и интересами отдельно взятой личности. Сегодня ситуация меняется. Примером признания приоритета прав и свобод личности в области здравоохранения является «Конвенция о правах человека и биомедицине» (Совет Европы, 1997). В ст. 2 «Верховенство человеческого существа» говорится: «Интересы и благо человеческого существа должны иметь преимущество над интересами общества или науки».
Свидетельством признания приоритета интересов личности в цивилизованных странах являются все основные международные документы по трансплантации органов и тканей человека, предусматривающие недопущение коммерциализации пересадок. Декларация Всемирной медицинской ассоциации о трансплантации органов и тканей (1987) провозглашает: «Купля-продажа человеческих органов строго осуждается».
В четком соответствии с этим принципом запрещена купля-продажа человеческих органов и тканей в Законе РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» от 22.12.1992: «Учреждению здравоохранения, которому разрешено проводить операции по забору и заготовке органов и (или) тканей у трупа, запрещается осуществлять их продажу».
Данный запретительный принцип находится в согласии с основным законом нравственных взаимоотношений между людьми, который полагает, что человек не может рассматриваться как средство для достижения цели другого человека («категорический императив» И.Канта) и этическим пониманием человека как личности (а не вещи), обладающей свободой, волей и достоинством.
С данными этическими положениями тесно связан вопрос о правовом статусе трансплантантов. Запрет на куплю-продажу человека распространяется и на органы и ткани человека. Эти «биологические материалы» не должны становиться объектом коммерциализации по причине их принадлежности к человеческому организму. Поскольку органы и ткани человека являются частью человеческого организма, они не соответствуют понятию вещи и, следовательно, не должны иметь рыночного эквивалента и становиться предметом сделки купли-продажи.
Тем не менее подобные сделки и отношения существуют. Это объясняется тем, что для медицинского учреждения, осуществляющего изъятие, органы и ткани, отделенные и отчужденные от организма, механически приобретают статус вещей. Закрепление данного статуса превращает медицинское учреждение в собственника трупного трансплантологического материала с ожидаемыми для него (медучреждения) последствиями и действиями в качестве субъекта всего комплекса отношений, включая правоотношения при обращении с донорскими органами и тканями.
Придание органам и тканям человека, отделенным от организма, статуса вещей имеет своим неизбежным следствием признание возможности их купли-продажи, которая распространяется на вещи, стирая при этом различие между вещным и личностным, человеческим существованием. Нетрудно определить существующую степень опасности, возможной в случае игнорирования фундаментальных этических оснований существования общества.
Не менее велика и степень опасности, связанная с игнорированием несогласия умершего на трансплантацию его органов или тканей, выраженного при жизни.
Трансплантация с донорством живых лиц регулируется принципом информированного согласия, под которым понимается добровольное, компетентное и осознанное принятие решения донором и реципиентом по поводу варианта лечения в виде пересадки, основанное на получении полной, объективной и всесторонней информации относительно предстоящей операции, ее возможных осложнениях и альтернативных методах лечения.
Трансплантация с использованием трупных органов и тканей регулируется в России Уголовным Кодексом РФ (1997) и Законом РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» (1992).
Нельзя не обратить внимание на некоторое несоответствие положений этих законодательных актов, которое в определенных случаях может быть истолковано как противоречие.
Согласно ст. 120 Уголовного кодекса РФ, «принуждение к изъятию органов или тканей для трансплантации, совершенное с применением насилия либо с угрозой его применения, наказывается лишением свободы на срок до четырех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет или без такового».
Статья 8 Закона РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» (1992), в основу которой положен принцип презумпции согласия, предполагает: «Изъятие органов и (или) тканей у трупа не допускается, если учреждение здравоохранения на момент изъятия поставлено в известность о том, что при жизни данное лицо либо его близкие родственники или законный представитель заявили о своем несогласии на изъятие его органов и (или) тканей после смерти для трансплантации реципиенту».
Другими словами, принцип презумпции согласия допускает удаление органов и (или) тканей у трупа, если погибший человек, или его родственники, или законный представитель не выразили на это своего несогласия. Другими словами, согласия нет, оно лишь подразумевается, а удаление осуществляется вопреки воле умершего человека, без испрошенного и полученного согласия, вне зависимости от того, хотел ли умерший стать донором после смерти или даже не думал об этом. Для этического сознания мертвое тело человека находится в пространстве его личности. Именно поэтому сохраняет значение для живых воля умершего человека, церковное отпевание и поминание, традиции похорон. Действие, направленное на личность умершего и осуществляемое над ним без его согласия, определяется как насилие. Трансплантация органов без полученного согласия человека есть насильственное превращение умершего в донора, что является нарушением основного принципа нравственных взаимоотношений между людьми – воли и согласия человека вступать в подобные взаимоотношения. В силу этого, например в США, законодательно действует противоположный принцип – презумпция несогласия, означающий, что без юридически оформленного согласия каждого человека на трансплантацию его органов и (или) тканей врач не имеет права производить удаление, как бы и кто бы ни был в этом заинтересован. Специфика «этического» в трансплантации заключается в наличии трехсторонних отношений: реципиент – донор – врач. Информированное согласие на трансплантацию необходимо иметь не только от реципиента, но и от донора, который при жизни дал свое согласие на донорское использование своего тела после смерти.
Отсутствие согласия означает прежде всего отсутствие согласия. Это согласие или несогласие необходимо признать. В этом заключается уважение к человеческой личности, которое не ограничивается относительным временем жизнеспособности тела, но заключается в способности живых сохранять память о воле, желаниях, идеях, мыслях личности. В «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви», принятой Архиерейским Юбилейным Собором в 2000 году, определено весьма четко: «...добровольное прижизненное согласие донора является условием правомерности и нравственной приемлемости эксплантации. В случае, если волеизъявление потенциального донора неизвестно врачам, они должны выяснить волю умирающего или умершего человека, обратившись при необходимости к его родственникам. Так называемую презумпцию согласия потенциального донора на изъятие органов и тканей его тела, закрепленную в законодательстве ряда стран, Церковь считает недопустимым нарушением свободы человека».
Трудно не согласиться с тем, что признаком развитого, прежде всего в нравственном отношении, общества является готовность людей к жертвенному спасению жизни, способность человека к осознанному, информированному и свободному согласию на донорство, на помощь другому человеку: «...посмертное донорство органов и тканей может стать проявлением любви, простирающейся и по ту сторону смерти.... Поэтому добровольное прижизненное согласие донора является условием правомерности и нравственной приемлемости эксплантации».
Признаком развитого общества является нравственная неспособность врачей нарушить право человека на свободное согласие быть донором и на отсутствие согласия в любой форме: или украдкой, или лишь предполагая наличие согласия, или допуская в качестве руководящей и всеоправдывающей идеи сомнительное в нравственном отношении суждение «смерть служит продлению жизни». Продлению жизни человека служит осознанная, а не предполагаемая воля другого человека спасти человеческую жизнь. Именно такая нравственная воля, отражаясь в гражданском законодательстве, может стать преградой на пути не только к предполагаемым, но и к реальным нравственным и юридическим преступлениям.

ИРИНА СИЛУЯНОВА

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 10 - Кто упокоит нашу старость?
Часть 11 - Последнее право последней болезни
Часть 12 - О противоречии между этикой и правом в трансплантации
Часть 13 - Труп с бьющимся сердцем
Часть 14 - Идея жертвы в трансплантации
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

У каждого из нас бывают в жизни такие времена, когда естественная, от природы данная нам одинокость вдруг начинает казаться нам тягостною и горькою: чувствуешь себя всеми покинутым и беспомощным, ищешь друга, а друга нет... И тогда изумленно и растерянно спрашива­ешь себя: как же это так могло случиться, что я всю жизнь любил, желал, боролся и страдал, и, главное, служил вели­кой цели — и не нашел ни сочувствия, ни понимания, ни друга? Почему единство идеи, взаимное доверие и совмест­ная любовь не связали меня ни с кем в живое единство духа, силы и помощи?..
Тогда в душе просыпается желание узнать, как же слагается жизнь у других людей: находят они себе настоя­щих друзей или нет? Как же жили люди раньше, до нас? И не утрачено ли начало дружбы именно в наши дни? Ино­гда кажется, что именно современный человек решительно не создан для дружбы и не способен к ней... И в конце кон­цов неизбежно приходишь к основному вопросу: что же есть настоящая дружба, в чем она состоит и на чем дер­жится?
Конечно, люди и теперь нередко «нравятся» друг другу и «водятся» друг с другом... Но, Боже мой, как все это скуд­но, поверхностно и беспочвенно. Ведь это только означает, что им «приятно» и «забавно» совместное времяпрепро­вождение или же, что они умеют «угодить» друг другу... Если в склонностях и вкусах есть известное сходство; если оба умеют не задевать друг друга резкостями, обходить острые углы и замалчивать взаимные расхождения; если оба умеют с любезным видом слушать чужую болтовню, слегка польстить, немножко услужить,— то вот и довольно: между людьми завязывается так называемая «дружба», которая, в сущности, держится на внешних условностях, на гладко-скользкой «обходительности», на пустой любез­ности и скрытом расчете... Бывает «дружба», основанная на совместном сплетничании или на взаимном излиянии жалоб. Но бывает и «дружба» лести, «дружба» тще­славия, «дружба» протекции, «дружба» злословия, «друж­ба» преферанса и «дружба» собутыльничества. Иногда один берет взаймы, а другой дает взаймы — и оба считают себя «друзьями». «Рука моет руку», люди вершат совмест­но дела и делишки, не слишком доверяя друг другу, и ду­мают, что они «подружились». Но «дружбой» иногда назы­вают и легкое, ни к чему не обязывающее «увлечение», связывающее мужчину и женщину; а иногда и романтиче­скую страсть, которая подчас разъединяет людей оконча­тельно и навсегда. Все эти мнимые «дружбы» сводятся к тому, что люди взаимно посторонние и даже чуждые, проходят друг мимо друга, временно облегчая себе жизнь поверхностным и не бескорыстным соприкосновением: они не видят, не знают, не любят друг друга, и нередко их «дружба» распадается так быстро и исчезает столь бес­следно, что трудно даже сказать, были ли они раньше вообще «знакомы».
Люди сталкиваются друг с другом в жизни и отскаки­вают друг от друга, подобно деревянным шарам. Таинст­венная судьба взметает их, как земную пыль, и несет их через жизненное пространство в неизвестную даль, а они разыгрывают комедию «дружбы» в трагедии всеобщего одиночества... Ибо без живой любви люди подобны мертво­му праху...
Но истинная дружба проламывает это одиночество, преодолевает его и освобождает человека к живой и творческой любви. Истинная дружба... Если бы только знать, как она завязывается и возникает... Если бы только люди умели дорожить ею и крепить ее...
На свете есть только одна-единственная сила, способ­ная преодолеть одиночество человека; эта сила есть лю­бовь. На свете есть только одна возможность выйти из жизненной пыли и противостать ее вихрю; это есть духовная жизнь. И вот, истинная дружба есть духовная любовь, соединяющая людей. А духовная любовь есть сущее пламя Божие. Кто не знает Божьего пламени и никогда не испы­тал его, тот не поймет истинной дружбы и не сумеет осу­ществить ее, но он не поймет также ни верности, ни истин­ной жертвенности. Вот почему к истинной дружбе способ­ны только люди духа.
Нет истинной дружбы без любви, потому что именно любовь связывает людей. А истинная дружба есть свобод­ная связь: в ней человек сразу — свободен и связан; и связь эта не нарушает и не уменьшает свободы, ибо она осуществляет ее; и свобода эта, осуществляя себя в при­вязанности, связывает человека с человеком в духе. Самая крепкая связь на земле есть свободная связь, если она сла­гается в Боге, соединяет людей через Бога и закрепляется перед лицом Божиим. Вот почему в основе каждого настоя­щего брака и каждой здоровой семьи лежит свободная, духовная дружба. Истинная дружба, как и истинный брак, заключается в небесах и не расторгается на земле.
Если мы видим где-нибудь на земле истинную верность и истинную жертвенность, то мы можем с уверенностью принять, что они возникли из настоящей духовной бли­зости. Дружба свойственна только людям духа: это их дар, их достояние, их способ жизни. Люди без сердца и без духа не способны к дружбе: их холодные, своекорыстные «союзы» всегда остаются условными и полупредательски­ми; их расчетливые и хитроумные объединения держатся на уровне рынка и карьеризма. Истинное единение людей возможно только в Божием луче, в духе и любви.
Настоящий человек носит в своем сердце некий скры­тый жар, так, как если бы в нем жил таинственно раска­ленный уголь. Бывает так, что лишь совсем немногие зна­ют об этом угле и что пламя его редко обнаруживается в повседневной жизни. Но свет его светит и в замкнутом пространстве, и искры его проникают во всеобщий эфир жизни. И вот, истинная дружба возникает из этих искр.
Кто однажды видел пылинку радия, тот никогда не забудет этого чуда Божия. В малом замкнутом простран­стве, в темноте, за стеклом лупы, видно крошечное тело, из которого непрерывно вылетают во все стороны подвиж­ные искорки и быстро исчезают в темноте. Легким поворо­том винта можно слегка ослабить зажим пинцета, держа­щего эту пылинку, — и тогда искры начинают вылетать щедро и радостно; зажим усиливается — и искры летят скудно и осторожно. А естествоиспытатели утверждают, что лучевой заряд этой пылинки будет действителен по крайней мере две тысячи лет...
Наподобие этого живет и сверкает человеческий дух; так посылает он свои искры в мировое «пространство». И из этих искр возникает истинная дружба.
Есть люди, для которых слово «дух» не пустой звук и не мертвое понятие: они знают, что в жизни есть «Божии цветы», и что жизнь ими красуется и светится; они знают, что человеку дано внутреннее око, способное видеть и узнавать эти цветы; они ищут их, находят их, радуются им и любят их сердцем. Такие люди носят в своем сердце духовный «заряд» и «душевный «жар». Их личный дух подобен пылинке радия, излучающей свои искры в миро­вое пространство. И в каждой такой искре сверкает их лю­бовь и светит сила любимого ими божественного содержа­ния. И каждая такая искра ищет приятия, признания и от­вета, ибо человеческая любовь всегда требует понимания и взаимности.
Но излетевшая искра духа может быть воспринята и постигнута только духовно живым и искрящимся духом, только таким сердцем, которое само любит и излучает. Хо­лодный мрак поглощает все бесследно. Мертвая пустота не может дать ответа. Огонь стремится к огню и свет тянет­ся к свету. И когда встречаются два огня, то возникает новое мощное пламя, которое начинает шириться и пытает­ся создать новую, живую «ткань» огня.
Истинная дружба начинается там, где излетевшая иск­ра духа касается чужой огненной купины и воспринимается ею. За восприятием следует ответная искра, которая воспринимается первопославшим и вызывает в нем ответ на ответ. Тогда начинается световой обмен. Искры отнюдь не исчезают в окружающем мраке. Каждая достигает цели и зажигает. Вспыхивают целые снопы света, пламя разго­рается, пожар растет. Свободные дары, творческое вос­приятие, светлая благодарность... И ни тени зависти. Дух наслаждается своей беззаветной откровенностью. Он знает, что его встретит духовное созерцание и в чувствующееся постижение. Сердце чутко вслушивается и радостно предвосхищает дальнейшее. И пламя Божие справляет на земле свой праздник...
Да, человеческая душа одинока на земле и часто стра­дает от этого. Она может почувствовать себя покинутой и заброшенной. Но дух человека не мирится с одиночест­вом. Он укореняется в Божественном, живет для Божьего дела, свободно рассылает свои искры, и никакие «стены» ему не страшны. Он не верит в то, что атомное разъедине­ние или распыленная множественность составляет послед­нее слово человеческого бытия, непреодолимую форму жизни; он не верит, что люди обречены на одинокое блуж­дание в хаосе, что им никогда не найти друг друга; он не верит в торжество «мировой пыли». Где-то, неизвестно где, когда-то, неизвестно когда, в великом лоне Божиих за­мыслов и творческих идей, он видел некое видение: единое, сплошное море пламени сонно почивало в пророческом спокойствии, так, как оно было задумано Богом изначала и призвано к пробужденному бытию в грядущем; он узрел это видение — вступил в новое, земное бытие, чтобы про­снуться в виде обособленного, единичного «огонька» и начать на земле творческую борьбу за духовно про­бужденное воссоединение человеческого огневого множе­ства... Ибо человеческие души, эти духовные огни Божии, призваны пройти через индивидуацию и одиночество и вновь воссоединиться в единое, сплошное море — но уже духовно пробужденного огня...
И вот, истинная дружба, как любовь, и притом, как духовная любовь, создает первоначальную ячейку этого единства; из таких ячеек духовного огня сложится од­нажды великое и единое пламя Божие, светлая и радост­ная ткань Божьего Царства во вселенной...
Вот почему каждый духовно живой человек ищет истинной дружбы на земле и бывает счастлив, если ему удается найти ее и осуществить. Этим он исполняет завет своего Творца и участвует в совершении Его обетования; этим он участвует в обновлении и преображении Божиего мира.
На свете есть много людей, которые ничего не знают об истинной дружбе и тем не менее беспомощно толкуют о ней; и не находя к ней пути, и не зная, как осуществить ее, удовлетворяются земною страстною «любовью», обычно вынося из нее разочарование и уныние. Но именно они должны узнать и почувствовать, что они призваны к ней и что она для них достижима. Ибо самый слабый луч благожелательства, сострадания, бережного и чуткого отношения человека к человеку; — и малейшая искра ду­ховного обмена, в живой беседе, в искусстве, в совместном исследовании или созерцании;— и всякая попытка сов­местно помолиться единому Божеству единым воздыха­нием,— содержит уже начаток, зерно истинной дружбы. Лестница начинается уже с первой ступени; и пение начинает свою мелодию уже с первого звука... И как груст­но, если жизнь пресекается уже в своем зерне, если лестни­ца обламывается на первой ступени, если песнь обрывает­ся на первом звуке!..
Поэтому каждый из нас должен всю жизнь искать ис­тинной дружбы, духовно строить ее и любовно беречь ее. Тогда он узнает, в чем состоит блаженство истинной вер­ности и легкая естественность настоящей жертвы.

ИВАН ИЛЬИН

Серия сообщений "православие":
Часть 1 - цитаты
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 7 - ... болезнь не к смерти, но к славе Божией...
Часть 8 - О лишениях
Часть 9 - О дружбе
Часть 10 - Ник Вуйнич. Без рук, без ног - без суеты...
Часть 11 - Ю.Сысоева. ВРАЧИ и АБОРТЫ
...
Часть 34 - "Будьте как дети"
Часть 35 - О искуплении...
Часть 36 - Нарицаешься верою...

Когда мне стукнуло восемь лет, бабушка подарила мне на елку красивую тетрадь в синем сафьянном переплете и сказала: «Вот тебе альбом, записывай в него все, что тебе покажется умным и хорошим; и пусть каждый из нас напишет тебе что-нибудь на память»... Вот было разочарование!.. Мне так хотелось оловянных солдатиков, они даже по ночам мне снились... И вдруг — альбом. Какая скучища... Но дедушка взял мою сафьянную тетрадь и напи­сал на первой странице: «Если хочешь счастья, не думай о лишениях; учись обходиться без лишнего»... Да, хорошо ему было говорить: «не думай»... А мне было до слез обид­но. Но пришлось помириться...
Я тогда и не заметил, как глубоко меня задел этот по­стылый жизненный совет, данный мне дедом. Сначала я и слышать о нем не хотел: это была прямая насмешка надо мною и над моими солдатиками. Но позднее... И потом еще много спустя... У меня было так много лишений в жизни... И всегда, когда мне чего-нибудь остро недоставало или когда приходилось терять что-нибудь любимое, я думал о сафьянной тетради и об изречении деда. Я и сейчас на­зываю его «правилом счастья» или «законом оловянного солдата». Кажется, тут замешана и сказка Андерсена «Стойкий оловянный солдатик»: храбрый был малый — прошел через огонь и воду, и даже глазом не моргнул...
А теперь этот закон кажется мне выражением настоя­щей жизненной мудрости. Жизнь есть борьба, в которой мы должны побеждать; а победителем становится тот, кто осуществляет благое и справедливое. Конечно, тут явля­ются искушения и опасности; и каждая опасность есть в сущности угроза. Если рассмотреть все эти угрозы, то все они приблизительно одинаковы: они грозят лишениями. Потому, что так называемые «унижения» суть тоже лише­ния в вопросах независимости, признания со стороны дру­гих и жизненного успеха; эти лишения бывают, конечно, наиболее тягостными. Нельзя примириться с утратой ис­тинного достоинства и уважения к себе, но нельзя прини­мать к сердцу отсутствие успеха у других, а также поноше­ниеи клевету. Мы должны уметь обходиться без жизненно­го «успеха», без «почета» и без так называемой «славы».
И вот, если я буду бояться таких и им подобных лише­ний, то мне придется отказаться от главного, предметного успеха в жизни и от победы в жизненной борьбе. А если я хочу предметной победы, то я должен пренебречь лишения­ми и презирать угрозы. То, что иногда называют «крепкими нервами», есть не что иное, как мужественное отношение к возможным или уже начавшимся лишениям. Все, что мне грозит, и притом часто только грозит и даже не осущест­вляется, есть своего рода лишение, — лишение в области еды, питья, одежды, тепла, удобства, имущества, здоровья и т. д. И вот, человек, поставивший себе серьезную жиз­ненную задачу, имеющий великую цель и желающий пред­метного успеха и победы, должен не бояться лишений; мужество перед лишениями и угрозами есть уже половина победы или как бы выдержанный «экзаменна победу». Тот, кто трепещет за свои удобства и наслаждения, за свое имущество и «спокойствие», тот показывает врагу свое слабое место, он подставляет ему «ахиллесову пяту» и бу­дет скоро ранен в нее: он будет ущемлен, обессилен, связан и порабощен. Ему предстоит жизненный провал...
Всю жизнь нам грозят лишения. Всю жизнь нас беспо­коят мысли и заботы о возможных «потерях», «убытках», унижениях и бедности. Но именно в этом и состоит школа жизни: в этом — подготовка к успеху, закал для победы. То, чего требует от нас эта школа, есть духовное преодо­ление угроз и лишений. Способность легко переносить за­боты и легко обходиться без того, чего не хватает, входит в искусство жизни. Никакие убытки, потери, лишения не должны выводить нас из душевного равновесия. «Не хва­тает?» — «Пускай себе не хватает. Я обойдусь».... Нельзя терять священное и существенное в жизни; нельзя отказы­ваться от главного, за которое мы ведем борьбу. Но все несущественное, повседневное, все мелочи жизни — не должны нас ослеплять, связывать, обессиливать и пора­бощать...
Искусство сносить лишения требует от человека двух условий.
Во-первых, у него должна быть в жизни некая высшая, все определяющая ценность, которую он действительно больше всего любит и которая на самом деле заслуживает этой любви. Это и есть то, чем он живет и за что он борется; то, что освещает его жизнь и направляет его творческую силу; то, перед чем все остальное бледнеет и отходит на задний план... Это есть священное и освящающее солнце любви, перед лицом которого лишения не тягостны и угро­зы не страшны... Именно таков путь всех героев, всех ве­рующих, исповедников и мучеников...
И, во-вторых, человеку нужна способность сосредото­чивать свое внимание, свою любовь, свою волю и свое вооб­ражение — не на том, чего не хватает, чего он «лишен», но на том, что ему дано. Кто постоянно думает о недостаю­щем, тот будет всегда голоден, завистлив, заряжен ненавистью. Вечная мысль об убытках может свести человека с ума или уложить в гроб; вечный трепет перед возмож­ными лишениями унижает его и готовит его к рабству. И наоборот: тот, кто умеет с любовью вчувствоваться и вжи­ваться в дарованное ему, тот будет находить в каждой жиз­ненной мелочи новую глубину и красоту жизни, как бы не­кую дверь, ведущую в духовные просторы; или — вход в сокровенный Божий сад; или — колодезь, щедро льющий ему из глубины бытия родниковую воду. Такому человеку довольно простого цветка, чтобы коснуться божественного миротворения и изумленно преклониться перед ним; ему, как Спинозе, достаточно наблюдения за простым пауком , чтобы постигнуть строи природы в его закономерно­сти; ему нужен простой луч солнца, как Диогену, чтобы испытать очевидность и углубиться в ее переживание. Ког­да-то ученики спросили у Антония Великого, как это он видит Господа Бога? Он ответил им приблизительно так: «Ранним утром, когда я выхожу из моей землянки в пус­тыню, я вижу, как солнце встает, слышу, как птички поют, тихий ветерок обдувает мне лицо — и сердце мое видит Господа и поет от радости»...
Каким богатством владеет бедняк, если он умеет быть богатым...
Это значит еще, что лишения призывают нас к сосредо­точенному созерцанию мира, так, как если бы некий сокро­венный голос говорил нам: «В том, что тебе уже дано, сок­рыто истинное богатство; проникни в него, овладей им и обходись без всего остального, что тебе не дано, ибо оно тебе не нужно»... Во всех вещах мира есть измерение глу­бины. И в этой глубине есть потаенная дверь к мудрости и блаженству. Как часто за «богатством» скрывается сущая скудость, жалкое убожество; а бедность может оказаться сущим богатством, если человек духовно овладел своим скудным состоянием...
Поэтому не хорошо человеку обходиться без лишений; они нужны ему, они могут принести ему истинное богатст­во, которого он иначе не постигнет. Лишения выковывают характер, по-суворовски воспитывают человека к победе, учат его самоуглублению и обещают ему открыть доступ к мудрости.
И я не ропщу на лишения и утраты, постигшие меня в жизни: Но о моей синей сафьянной тетради, научившей меня когда-то «закону оловянного солдатика», я вспоми­наю с благодарностью: она отняла у меня когда-то желан­ную игрушку, но открыла мне доступ к истинному богат­ству. И ее — я не хотел бы лишиться в жизни...

ИВАН ИЛЬИН

Серия сообщений "православие":
Часть 1 - цитаты
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 6 - О щедрости
Часть 7 - ... болезнь не к смерти, но к славе Божией...
Часть 8 - О лишениях
Часть 9 - О дружбе
Часть 10 - Ник Вуйнич. Без рук, без ног - без суеты...
...
Часть 34 - "Будьте как дети"
Часть 35 - О искуплении...
Часть 36 - Нарицаешься верою...

...«эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий»…

Человек, как и всякое животное, боится болезни и смерти и всячески старается их избежать. Стоит человеку заболеть, он сразу, как и каждый зверок, начинает ныть и скулить, ему себя становится жалко, он требует к себе внимания, участия и прочее. А Господь Иисус Христос говорит, что болезнь может быть для человека к славе Божией, чтоб через эту болезнь был прославлен Господь Иисус Христос. Каким образом? Дело в том, что жизнь христианская вполне противоположна жизни обычной, мирской, вот этой звериной. Сам Господь утверждал это всем Своим подвигом. Будучи Богом, Который мог эту землю всю уничтожить и вместо этих поганых людишек создать новых, тем не менее Он решает их спасти и Сам идет добровольно на мучения и страдания. Тем самым Христос показывает новый подход к жизни и к страданию.
Здоровье, как говорили древние отцы, есть Божий дар, а болезнь есть дар бесценный. Потому что человек, болея, приобретает огромное духовное сокровище. Недаром Господь сказал: «Был болен, и вы посетили Меня». Когда человек болен, Христос рядом с ним. Потому что Христос — страдалец, и Он всегда рядом со страждущим. Поэтому человек, если он время болезни не тратит на бесплодное нытье и саможаление, если он со смирением принимает болезнь, какую бы Господь ни дал, если он молится Богу, и не ропщет, и сознает, что болезнь ему дана за грехи, и радуется ей, потому что она очищает от грехов — а страдания воистину очищают от грехов, — если человек не ставит своей целью во что бы то ни стало умереть здоровым, он может приобрести через болезнь нетленное сокровище, которое у него не отнимется. Это не значит, конечно, что не надо лечиться. Лечиться надо, но и сама болезнь, и лечение всегда доставляют страдания.

… Спрашивается: а что же ты хочешь, в семьдесят пять лет быть здоровым или в девяносто совершенно здоровым умереть? Возможно ли это? Всю жизнь грешим, а хотим быть здоровыми. Разве это не безумие? Но тем не менее в таком безумии пребывает большинство людей, и только со всех сторон слышно: дай Бог тебе здоровья, дай Бог тебе здоровья. Как будто человек — поросенок, которому обязательно нужно дожить до осени, потому что его осенью нужно зарезать и съесть. Нет чтобы: дай Бог спасения. Это все-таки гораздо важней, потому что здоровье, даже самое прекрасное, оно со смертью кончается. Как бы человек здоров ни был, даже самое здоровое тело подлежит распаду и тлению. Поэтому чтобы в каждой болезни явилась слава Божия, человек-христианин должен своим поведением в болезни, своим образом мыслей в болезни, своим образом чувств в болезни утверждать веру христианскую. Чтобы все окружающие видели, как он переносит свою болезнь, и, глядя на него, прославляли бы Бога. Потому что именно Христос утверждал эту пользу добровольно принятого на себя страдания…

… Обычный человек, как и обычный зверок, существо очень малодушное и трусливое и желает только своего покоя и своей пользы, и, если угрожает какая-то опасность, он никогда не выйдет ей навстречу…

… Бывают ситуации, в которых человеку страшно, а совесть говорит: надо это сделать. И по-христиански это означает, что надо сделать противу своего страха. Ничего не боится только безумец. Страх — это нормальное свойство всякого живого существа, он предохраняет от опасности. Но чем человек должен отличаться от животного? Человек, руководствуясь совестью и заповедями Божиими, может преодолеть этот животный страх перед опасностью ради какого-то великого дела…

… Мало ли что принято, мало ли что люди говорят, мало ли кто что скажет? Надо делать так, как велит правда Божия…

… Большинство людей живут в болоте своих грехов. Человек стоит на дне этого болота на цыпочках, поэтому малейшее прикосновение к этому болоту — и он начинает захлебываться. И есть только два способа избавиться от этого: либо выйти из болота, либо уничтожить возмутителя. Но выходить из болота, в котором родился, в котором прожил всю жизнь — вот из этой грязи, в которой человек живет и которая состоит из постоянного осуждения, склок, обид, постоянной зависти, блуда, сребролюбия, постоянной свары, пьянства, обжорства, постоянных поисков удовольствия, постоянного настаивания на своем, лицемерия, обмана, — выходить из этого очень трудно, это все родное, привычное, все это любимое.
Человек не хочет болеть, человек хочет жить долго, человек хочет, чтобы все ему подчинялись, — и вдруг он видит, что где-то в высоте, почти у небес, сияет золотом крест, который утверждает всем своим видом, что страдание есть благо, потому что только благодаря страданию ты из скотины делаешься человеком. Потому что скотина бежит от страданий, а человек ради правды Божией может взять на себя страдания; может отказаться от своей выгоды и служить ближнему; когда его оскорбят, он может не плевать в ответ в лицо обидчику, а взять и простить, то есть поступить не как обыкновенно поступают кошка и собака, а может поступить по-человечески, совершить поступок благородный. И конечно, один вид только этого креста будет обычных людей возмущать: как это так, почему это я должен?
Поэтому про то, что Христос принес на землю, Он Сам так и сказал: «Не мир пришел Я принести, но меч». Отношение ко Христу, к страданию, к жизни, к смерти разделяет всех людей. Потому что один человек ищет небесного, а другой человек ищет земного. Один человек хочет здесь пожить, чтобы все было хорошо, чтобы все было с мужем и с детками в порядке, чтобы никто ничем не болел, не обижал, чтобы денег было достаточно, чтобы в магазине всего было много, чтобы все было вкусненько, интересненько, тепленько. А другой человек, наоборот, добровольно принимает на себя страдания, старается другому послужить, старается себя в чем-то ущемить, ищет вину не в другом, а в себе. И конечно, таких меньшинство. Почему? Да потому что это трудно, всегда трусов больше, чем людей мужественных, всегда щедрых меньше, чем жадных, а уж целомудренных еще гораздо меньше, чем блудных.
Поэтому Христос сказал всем Своим ученикам, настоящим и будущим: «Не бойся, малое стадо!»…

… нужно, чтобы человек отдал Ему всю свою жизнь, все свое время, все свои силы, весь свой ум, все свое знание. А мы кому отдаем? Себе. И ладно бы себе, а то еще греху, наслаждениям плотским, душевным, интеллектуальным и всяким разным. То есть служит человек не Богу своей жизнью, а дьяволу …

У многих к Богу такой подход, как к некоему механизму: вот ты сделал то-то, получишь от Бога это, а если сделаешь вот это, тогда получишь вон то. Нет, ничего подобного. Бог — это Существо живое, Которое хочет от нас живого отношения к Себе. И тигр, и носорог, и любое насекомое, и черепаха — все понимают, что значит любовь, все понимают, что значит доброе отношение, потому что вся вселенная построена на любви. А где этой любви нет? Нет любви только в человеке, потому что он себя любит. Вот основа нелюбви — себялюбие. А Господь хочет от каждого человека ответной любви. Господь сказал: «Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое». Но человеку до Бога никакого дела нет. Только когда с ним что-то случится, тогда он к Богу прибегает: Господи, Ты мне помоги. Я буду воровать, буду пить, буду блудить, буду ругаться, буду осуждать, я буду нарушать все Твои заповеди, а когда моя жизнь за мои грехи войдет в тупик, Ты ко мне, Господи, приди и быстренько помоги, а я после этого вернусь к тому, чем я занимался. Вот такое отношение к Богу, чисто потребительское. В этом есть любовь? Нет.
Поэтому в результате своей жизни каждый человек либо воскреснет со Христом, либо воскреснет для муки вечной. В чем будет состоять эта мука? А в том, что все твои грехи будут продолжать мучать тебя в вечности. Либо есть другой путь: надо стараться в результате своей жизни грех в себе победить. Конечно, сам человек победить грех не может. Если бы это было возможно, тогда бы Христос не пришел. Можно перестать пить, это элементарно: просто взять и не пить. Но пьяницей перестать быть невозможно, потому что будешь хотеть пить всю жизнь, даже если не выпьешь ни капли. Кто может избавить от этого? Только Бог. Он может избавить человека от того, чтобы он хотел греха, только Он Сам. Потому что грешить хочется-то не телом. И табак, и алкоголь, и осуждения, и скандалы — это же все вредно для человека. Почему же человек этот вред делает? Он не может иначе, потому что душа его этого просит, душа находится в грехе, и грех заставляет человека желать того, что ему вредно и для тела, и для души, и вообще для всего устройства в мире. Так вот, от этого хотения может избавить только Бог. Поэтому к Нему и надо взывать, у Него и надо просить, в Его поступках, в Его словах искать для себя смысл жизни, у Него учиться. Поэтому Господь и не послал в мир еще одного пророка, а пришел Сам, Сам стал человеком, чтобы на Своем примере показать, как надо.
И никто не может сказать, мол, Господи, Ты всемогущ, легко Тебе говорить: делайте так, делайте так, — а Ты бы попробовал Сам. Так вот Христос попробовал Сам, Он прожил всю жизнь человеческую. Давайте в нее вглядимся: что, в ней был покой, царские палаты, много еды, красивые одежды, наслаждения, пьянство, бесконечные телевизоры, удовольствия, развлечения? Что в этой жизни было? В этой жизни были с самого младенчества до последнего дня гонения, презрение, страдания, скорбь. А как Он на это реагировал? Злился? Негодовал? Возмущался? Требовал справедливости? Нет, Он лечил, Он исцелял, давал слепым зрение, парализованные начинали ходить, Он очищал проказу, воскрешал мертвых, Он утешил людей, когда на их празднике вина не хватило, — вот Он что делал. Он умыл ноги Своим ученикам и тем самым показал образ подлинной жизни: вот, собственно, что Отец Небесный хочет от каждого человека.

… Слово Божие на площадях не проповедуется, потому что это бессмысленно. Те люди, которые вне храма, им вообще ничего не нужно: выкати им бочку вина и побольше еды и еще немножко развлечений, ну а когда уже всем насытятся, еще блуда вволю, и все. Поэтому это слово обращено к тем, кто пришел в храм, пришел ко Христу, к тем, которые хотят быть христианами. Это слово обращено к нам, конкретно. В чем это слово? А в этом: человек, устыдись.

Из проповеди протоиерея Димитрия Смирнова в Лазареву субботу

Серия сообщений "православие":
Часть 1 - цитаты
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 5 - ЦЕЛОЕ счастье
Часть 6 - О щедрости
Часть 7 - ... болезнь не к смерти, но к славе Божией...
Часть 8 - О лишениях
Часть 9 - О дружбе
...
Часть 34 - "Будьте как дети"
Часть 35 - О искуплении...
Часть 36 - Нарицаешься верою...

…Видите ли, когда я наблюдаю современную жизнь, то мне часто кажется, что люди придают чрезмерное значе­ние всякому имуществу и богатству, как будто большое состояние равносильно большому счастью. А это совсем не верно. Кто так думает и чувствует, тот, наверное, про­живет несчастливую жизнь…

…Вы спрашиваете про «искусство владения»?...

… — есть особое искусство владеть вещами; и в нем секрет земного счастья. Тут главное в том, чтобы не зависеть от своего имущества, не присягать ему. Имущество должно служить нам и повиноваться. Оно не смеет забирать верх и господствовать над нами. Одно из двух — или ты им владеешь, или оно на тебе поедет. А оно —хи-и-трое. Только заметит, что ты ему служишь, так и начнет подминать тебя и высасывать. И тогда уж держись: проглотит тебя с душою и телом. И тогда тебе конец: оно займет твое место и станет твоим господином, а ты будешь его холопом. Оно станет главным в жизни, а ты будешь его привеском. Вот самое важное: человек должен быть свободен; да не только от гнета лю­дей, но и от гнета имущества. Какая же это свобода: от людей независим, а имуществу своему раб? Свободный че­ловек должен быть свободным и в богатстве. Я распоря­жаюсь; мое имущество покоряется. Тогда я им действительно владею, ибо власть в моих руках. Тут нельзя бояться и трепетать. Кто боится за свое богатство, тот трепещет перед ним: как бы оно не ушло от него, как бы оно не повергло его в бедность. Тогда имущество, как ноч­ной упырь, начнет высасывать человека, унижать его, и все-таки однажды, хотя бы в час смерти, покинет его на­всегда...
Вот я вырезаю по дереву. Это удается мне потому, что я владею моим скобелем и могу делать с деревом все, что за­хочу. Поэтому я могу вложить в мою резьбу все мое сердце и показать людям, какая бывает на свете нежная красота и радость.
Или вот — на скрипке. Смычок и струны должны меня слушаться; они должны петь так, как у меня на душе поет. Любовь владеет мною, а я владею скрипкой; вот она и поет вам всем про радость жизни и про Божию красоту.
То же самое и с имуществом. Оно дается нам не для то­го, чтобы поглощать нашу любовь и истощать наше сердце. Напротив. Оно призвано служить нашему сердцу и выра­жать нашу любовь. Иначе оно станет бременем, идолом, каторгой. Недаром сказано в Евангелии о маммоне. Кто верует в Бога, тот не может веровать в богатство, а кто раз преклонился перед чужим или перед своим богатством, тот сам не заметит, как начнет служить дьяволу...
Дело не в том, чтобы отменить или запретить всякое имущество; это было бы глупо, противоестественно и вред­но. Дело в том, чтобы, не отменяя имущество, победить его и стать свободным. Эта свобода не может прийти от других людей; ее нужно взять самому, освободить свою ду­шу. Если мне легко думать о своем имуществе, то я сво­боден. Я определяю судьбу каждой своей вещи и делаю это с легкостью; а они слушаются. Мое достоинство не опре­деляется моим имуществом; моя судьба не зависит от мо­его владения; я ему не цепная собака и не ночной сторож; я не побирушка, выпрашивающий копейку у каждого жиз­ненного обстоятельства и прячущий ее потихоньку в чулок. Стыдно дрожать над своими вещами; еще стыднее зави­довать более богатым. Надо жить совсем иначе: где нужно, там легко списывать со счета; где сердце заговорит — с радостью дарить; снабжать, где у другого нужда; с ра­достью жертвовать, не жалея; не требовать возврата, если другому невмоготу; и братски забывать о процентах. И главное, — слышишь, … — никогда не трепетать за свое имущество: «Бог дал. Бог и взял, да будет благословенна воля Его». Кто трясется за свое богатство, тот уни­жается, теряет свое достоинство, а низкому человеку с низ­кими мыслями лучше вообще не иметь богатства»...
«В умных книгах пишут,— …— что имущество есть накопленный труд, а по-моему, и труд, и имущество от духа и для духа. А дух есть прежде всего — любовь. Поэтому у настоящего человека имущество есть запас сердца и орудие любви. Богатому человеку нужно много сердца; тогда можно считать, что он заслужил свое богатство. Много денег и мало сердца — значит, тяже­лая судьба и дурной конец».

ИВАН ИЛЬИН

Серия сообщений "православие":
Часть 1 - цитаты
Часть 2 - О клонировании
...
Часть 4 - БЕЗДЕТНОСТЬ: НАКАЗАНИЕ ИЛИ ПРОМЫСЛ?
Часть 5 - ЦЕЛОЕ счастье
Часть 6 - О щедрости
Часть 7 - ... болезнь не к смерти, но к славе Божией...
Часть 8 - О лишениях
...
Часть 34 - "Будьте как дети"
Часть 35 - О искуплении...
Часть 36 - Нарицаешься верою...

...человек одинок тогда, когда он никого не любит. Потому что любовь вроде нити, привязывающей нас к любимому человеку. Так ведь мы и букет делаем. Люди это цветы, а цветы в букете не могут быть одинокими. И если только цветок распустится как следует и начнет благоухать, садовник и возьмет его в букет.
Так и с нами, людьми. Кто любит, у того сердце цветет и благоухает; и он дарит свою любовь совсем так, как цветок свой запах. Но тогда он и не одинок, потому что сердце его у того, кого он любит: он думает о нем, забо­тится о нем, радуется его радостью и страдает его страда­ниями. У него и времени нет,чтобы почувствовать себя одиноким или размышлять о том, одинок он или нет. В любви человек забывает себя; он живет с другими, он живет в других. А это и есть счастье.

"...Я уж вижу твои спрашивающие голубые глаза и слышу твое тихое возражение, что ведь это только пол-счастья, что целое счастье не в том только, чтобы любить, но и в том, чтобы тебя любили. Но тут есть маленькая тайна, кото­рую я тебе на ушко скажу: кто действительно любит, тот не запрашивает и не скупится. Нельзя постоянно рас­считывать и выспрашивать: а что мне принесет моя лю­бовь? а ждет ли меня взаимность? а может быть, я люблю больше, а меня любят меньше? да и стоит ли мне отда­ваться этой любви?.. Все это неверно и ненужно; все это означает, что любви еще нету (не родилась) или уже нету (умерла). Это осторожное примеривание и взвешивание прерывает живую струю любви, текущую из сердца, и за­держивает ее. Человек, который меряет и вешает, не лю­бит. Тогда вокруг него образуется пустота, не проникнутая и не согретая лучами его сердца, и другие люди тотчас же это чувствуют. Они чувствуют, что вокруг него пусто, холодно и жестко, отвертываются от него и не ждут от него тепла. Это его еще более расхолаживает,и вот он сидит в полном одиночестве, обойденный и несчастный...
Нет, мой милый, надо, чтобы любовь свободно струи­лась из сердца, и не надо тревожиться о взаимности. Надо будить людей своей любовью, надо любить их и этим звать их к любви. Любить — это не пол-счастья, а целое счастье. Только признай это, и начнутся вокруг тебя чудеса. Отдайся потоку своего сердца, отпусти свою любовь на свобо­ду, пусть лучи ее светят и греют во все стороны. Тогда ты скоро почувствуешь, что к тебе отовсюду текут струи от­ветной любви. Почему? Потому что твоя непосредственная, непреднамеренная доброта, твоя непрерывная и беско­рыстная любовь будет незаметно вызывать в людях добро­ту и любовь.
И тогда ты испытаешь этот ответный, обратный поток не как «полное счастье», которого ты требовал и добивал­ся, а как незаслуженное земное блаженство, в котором твое сердце будет цвести и радоваться.
…как только ты почувствуешь себя опять одиноким…
…будь спокоен и благонадежен: потому что Господь — наш са­довник, а наши сердца — цветы в Его саду."

ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ИЛЬИН

Серия сообщений "православие":
Часть 1 - цитаты
Часть 2 - О клонировании
Часть 3 - МИР МОЖНО ПЕРЕВЕРНУТЬ!
Часть 4 - БЕЗДЕТНОСТЬ: НАКАЗАНИЕ ИЛИ ПРОМЫСЛ?
Часть 5 - ЦЕЛОЕ счастье
Часть 6 - О щедрости
Часть 7 - ... болезнь не к смерти, но к славе Божией...
...
Часть 34 - "Будьте как дети"
Часть 35 - О искуплении...
Часть 36 - Нарицаешься верою...

Одна из наиболее злободневных сегодня тем — сколько в семье должно быть детей. При этом нельзя сказать, что отношение общества к многодетным за последние годы принципиально улучшилось (хотя некоторый прогресс тут есть). Но вот о бездетности не то чтобы не принято говорить — скорее, принято молчать. А между тем сторонники «свободных отношений» считают бездетность нормой, в то время как во многих семьях она воспринимается как наказание Божие, доводящее людей до отчаяния. О том, как пережить бездетность, мы говорим с протоиереем Алексием Уминским, настоятелем московского храма Святой Троицы в Хохлах.

Есть ли наедежда на спасение?
— Жена спасается чадородием. Сегодня это устойчивое словосочетание, весьма расхожее в православных кругах. Но как быть тем, у кого в силу обстоятельств детей нет? Что, никакой надежды?
— Мне кажется, достаточно странно было бы воспринимать слово «чадородие», сказанное в известном послании апостола Павла (1 Тим 2:15), как просто «репродуктивность». Ведь тогда получается, что любая языческая репродуктивность, в основе которой лежит лишь архетип продолжения рода, — спасительная.
Мы знаем, что семья праведных Иоакима и Анны не была многодетной, как и семья святых Захарии и Елисаветы. Наоборот, долгое время им приходилось нести поношения за бесчадие. Но ведь утробная религиозная идея о том, что продолжение рода и есть как бы твое продолжение в вечности, для нас, христиан, неактуальна — мы ведь знаем, что спасение — это обретение Царства Небесного, как об этом говорит Новый Завет. Так что, по-моему, в данном случае апостол Павел имеет ввиду не просто многодетность.
И хотя, разумеется, многодетность — благо, воспринимать ее как некое единственно возможное для женщины духовное делание, необходимое ей для спасения, — это не просто неверно, но даже опасно. Ведь все люди разные, а человеческий ресурс очень ограничен: кому-то многодетность действительно посильна, а кому-то непосильна совершенно.
Многодетность хороша, когда она осмысленна, когда она наполнена родительской любовью и одновременно духовными и физическими силами. Но, увы, бывает, что в семьях, где много детей, эти дети оказываются лишенными полной меры необходимой родительской любви, заботы и внимания. И не потому, что родители плохие. Просто у них сил не хватает.
— Что же тогда, на Ваш взгляд, имел в виду апостол Павел?
— На мой взгляд, он говорил о том, что женщина, как христианка и мать, должна как можно больше вложить в воспитание своих детей. Одного или многих — неважно, главное, стольких, сколько будет Богу угодно. В любом случае она несет за них ответственность перед Богом и должна даровать им полноту материнской любви, организовать окружающее их пространство как храм Божий в своей семье.
— Но как в таком случае спасаться женщине бесплодной?
— Она спасется следованием за Христом, исполнением Христовых заповедей, и прежде всего — заповедей любви. Так же, как спасется и мужчина. А вот из логики странно трактующих высказывание апостола Павла выходит, что мужчина спасется сам по себе, он и так хорош, а женщине надо еще и детей родить. Но это, конечно, неправильно. Ведь это совершенно убогое понимание фразсемы, вырванной из контекста Священного Писания. Она просто не может толковаться и читаться в том смысле, что женщине надо быть исключительно репродуктивной машиной и в том якобы состоит главная ее заслуга перед Богом.
Ведь в противном случае для нас идеалом христианской семьи должна стать мусульманская семья или люди племени мумба-юмба. Именно они живут установкой: чем больше детей, тем вероятнее, что хотя бы часть из них не умрет, останется в живых и, как следствие, род будет продолжаться. Только что в этом от христианства?
— Но бездетные супруги часто ощущают, что в их жизни не хватает чего-то очень важного…
— Да, когда в семье нет детей — это связано с очень большим человеческим страданием. Потому что в христианских семьях очень хотят иметь детей, исходя из самой природы христианского брака. Он осмысляется как брак, в котором любовь — это прежде всего любовь жертвенная, приносящая себя кому-то. И дети — тот плод брачной любви, которому родители могут себя отдать. Когда этого не случается, супруги действительно чувствуют свою неполноту и неполноценность. Может ли быть это наказанием Божьим? Далеко не всегда. Могут ли эти семьи толковать бесчадие как поношение в ветхозаветном смысле? Думаю, что ни в коем случае.

Наказание или Промысл?
— Однако мнение, что детей нет за какие-то грехи или проступки, можно услышать как от верующих людей, так и от тех, «кто ни во что не верит»…
— Это происходит потому, что хотя Христос и пришел на Землю 2000 лет назад, и нам было даровано Евангелие, но до сих пор по своему внутреннему содержанию человечество смотрит на мир вполне ветхозаветно. Даже язычески. Что по сути примерно одно и то же. Ведь и в языческой семье, и в ветхозаветной — бесчадие, то есть прерывание рода, воспринималось как следствие какого-то личного духовного несовершенства. В христианстве этого быть не может. Но у нас есть такое понятие, как Промысл Божий, который нам неведом, который мы постигаем,только оглядываясь назад, понимая, что нечто, казавшееся нам горем, лишением и катастрофой, на самом деле имело иную цель. Таким вот странным, удивительным образом Промысл Божий провел нас между страшными, тяжелыми и невыносимыми испытаниями — и вдруг явил через это познание Божьей любви, Его заботу о нас. Датский философ, христианин Сёрен Кьеркегор написал однажды: «Если Бог не есть абсолютная любовь везде, во всем, то никакого Бога нет. Но если Бог есть любовь, то совершенно не страшно Его не понимать. Ты можешь доверять Ему, не понимая». И мы порой не можем вместить Промысл Божий о нас, не можем его понять. Но если человек определил главное в своем отношении к Богу, если понял, что Он для него есть Любовь, тогда этот человек сможет принять всякую скорбь из Его руки, в том числе и бездетность. Как некий крест, как некое осуществление себя иным способом, иным путем, нахождение излияния своей супружеской любви на что-то иное или на кого-то другого. Например, можно взять на воспитание ребенка.
— Многих останавливает то, что они не сумеют полюбить чужого ребенка…
— Возможностей и способов любить много. Другое дело, когда человек хочет любить, обладая, то есть владеть ребенком, как некой собственностью. Так происходит порой и с кровными детьми. Родители думают: «Это наш ребенок, а значит — он должен быть нашим трафаретом, объектом наших амбиций. Мы хотим, чтобы он соответствовал нашим чаяниям: учился в определенной школе, Вузе и так далее». И они не видят и не слышат, чего же хочет сам ребенок; не замечают, что ребенок смотрит на мир собственными глазами; что у него восторженно бьется сердечко и его восхищают те вещи, которые родителям недоступны. И так родители проходят в жизни мимо своего ребенка, при этом, конечно же, по-своему любя его.
Потому-то люди и боятся взять в семью чужого ребенка. Прежде всего они боятся, что ребенок не будет их собственностью, их тенью. А нужно любого ребенка — кровного ли, приемного ли — видеть как не своего, а Божьего, уйти от чувства собственности по отношению к нему. Только тогда можно по-настоящему полюбить. И тогда не будет боязни в вопросах усыновления.
Если женщина не может родить сама, она может спасти того, у кого нет родителей, и забыть о своей бесплодности. Забыть, прижимая этого ребенка к своей груди, даря ему тепло и ласку, но не присваивая его себе. Усыновление — это не просто выход для бездетной семьи, это ее счастье и христианская обязанность. Детей, нуждающихся в заботе, можно любить, даже если их не дали тебе в руки. Их можно посещать в детских домах, в сиротских приютах и дарить свою нежность, внимание, время. Наверное, Господь стремится сделать так, чтобы родители, у которых нет детей, и дети, у которых нет родителей, нашли друг друга.

О нашем доверии Богу
— Желание иметь дитя, продолжение себя — это больше, чем желание, это инстинкт, с которым трудно бороться…
— Конечно, мы все — люди плотские, и в нас, кроме духовной, есть и инстинктивная, животная жизнь. И женщине в этом смысле гораздо сложнее, потому что вся ее природа предрасположена к деторождению. Но если она будет постоянно заниматься самокопанием, надавливать на болевую точку своего природного инстинкта, вновь пробуждать в себе желание самой родить, выкормить грудью,тогда она неизбежно дойдет до отчаяния. Нужно пытаться перебороть отчаяние, осознавая, что Господь нас понимает, участвует в каждом мгновении нашей жизни. Каким образом — я не знаю, но я верю в это.
Мы не знаем, почему одним что-то дано, другим нет; почему одни рождаются богатыми, другие нищими, одни здоровыми, другие больными. Во всех ситуациях — это вопрос нашего доверия Богу, нашего следования за Ним и возможности поискатого, чего ты действительно хочешь. Если любить, а не приобретать эту любовь, тогда выход есть. Если же ты хочешь присвоить любовь себе, то ситуация оказывается одинаково безвыходной и у тех людей, которые могут родить, и у тех, которым это не удается.
— Да, но многие женщины зациклились на своей боли и желании родить. Они глухи к любой аргументации.
— Понятно: «Мы хотим просто родить, использовать себя как матку, дающую потомство». Но это, простите, чисто животное стремление, а в человеке должно быть нечто иное, более высокое. Если тебе не дано — что ты сделаешь?! Надо перед Промыслом Божьим проявить смирение и учиться жить таким, каким тебе Бог дал — и тогда ты будешь жить.
— Но общество диктует стереотип: семья предполагает наличие детей. Без них — уже не семья.
— Вот это совершенная неправда. Семья существует и тогда, когда нет детей, но есть любовь двух людей, есть несение общего креста и тягот друг друга. Я знаю священнические бесплодные семьи. И люди несут свой крест. Тем более что вокруг них столько людей, нуждающихся в человеческом тепле и заботе.
Согласитесь, что не все люди имеют семью. Многие остаются вообще одинокими, не имея ни детей, ни мужа или жены. При этом у них есть шанс не чувствовать себя обделенными. В русских семьях существовала традиция, по которой невышедшая замуж девушка жила в семье замужней сестры или женатого брата, помогала нянчить детей, воспитывать их и была для них лучшей и любимейшей тетушкой. Так что неполнота ее жизни растворялась в полноте жизни семьи близких.
— Тем не менее, в целом общество смотрит косо и на многодетных, и на бездетных…
— Мне так не кажется. Общество проблема бездетности не волнует. В основном волнуются родственники — теща, свекровь. Волнуются из чисто эгоистических соображений: им хочется внучков понянчить. А вопрос многодетных будоражит общество потому, что людям кажется, будто их объедают те, у кого большие семьи.
— По статистике бездетность — частая причина разводов.
— Причина разводов — это нелюбовь, это нежелание той любви, о которой говорит нам Христос, это стремление к присваивающему чувству. А если в конечном итоге присвоить нечего, то для таких людей нет дальше перспективы. Так что речь вовсе не об отсутствии детей. Разве мало браков, которые распадаются, несмотря на наличие детей?
— То есть семья — это муж, жена и их чувства. А детей Господь дает им в дар?
— Да, кому-то дает. А у кого-то потом забирает. И эти родители остаются осиротевшими без своих детей, и это труднее бездетности.
У кого-то рано забирает родителей. Мир, он же очень сложен, скорбен, и его совершенно невозможно по полочкам разложить. Да, было бы хорошо, когда счастливые родители любили бы своих детей, а они бы слушались своих родителей, и все бы жили долго и счастливо. Но мы живем в реальности, в которой бессмысленно мечтать о благополучной жизни, ставить себе цель достичь ее. Бог не обещает нам благополучия, о нем нет ни слова в Евангелии.

О чудесах
— Значит, супругам, если у них не получается с деторождением, стоит оставить мечты родить ребенка?
— Но в нашей жизни всегда есть место чуду. Тем более, если речь о молодой семье, жизнь которой еще не определилась окончательно. У таких людей должна быть надежда на чудо, на милость Божию.
В моем приходе были случаи, когда родители со всеми минусами здоровья, с медицинскими заключениями о бесплодии, все же рожали. Рожали по обету, по молитве, и очень часто рожали, потому что обращались в монашескую республику Афон. В монастырь Хиландар, где из гроба святого Симеона Мироточивого, отца святого Саввы Сербского, уже много-много столетий растет виноградная лоза.
В принципе, мне не свойственны разговоры о чудесах: смущает некая экзальтация в этих вопросах. Но тут уже ничего поделать не могу. Сам, несколько раз лично бывая на Афоне, привозил из Хиландара засушенные ягодки винограда. И с иконой святого Симеона, с молитвой давал их некоторым нашим прихожанам, которые, исполнив сорокадневное правило поста и молитвы, потом вкушали эту ягодку, причащались и… зачинали детей. У меня в приходе таких случаев несколько.
Но чудо дается, если действительно есть плод молитвы и великое упование на Бога. Не вырывание у Бога: «Дай во что бы то ни стало!», а готовность принять Его любое решение: «Да будет воля Твоя!» Главное — бездетная семья не должна чувствовать себя неполноценной. Супруги всегда должны помнить, что если Бог есть любовь во всем, то можно Его и не понимать, но нужно жить, спокойно Ему доверяя.

Источник: Журнал «Фома»

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
Часть 3 - БЕЗДЕТНОСТЬ: НАКАЗАНИЕ ИЛИ ПРОМЫСЛ?
Часть 4 - Совет Европы может рекомендовать странам-членам организации ввести ограничения на предоставление информации о поле будущего ребенка в государственных
Часть 5 - Поезд, названный в честь святителя Луки, отправляется в благотворительный рейс
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"

Серия сообщений "православие":
Часть 1 - цитаты
Часть 2 - О клонировании
Часть 3 - МИР МОЖНО ПЕРЕВЕРНУТЬ!
Часть 4 - БЕЗДЕТНОСТЬ: НАКАЗАНИЕ ИЛИ ПРОМЫСЛ?
Часть 5 - ЦЕЛОЕ счастье
Часть 6 - О щедрости
...
Часть 34 - "Будьте как дети"
Часть 35 - О искуплении...
Часть 36 - Нарицаешься верою...

Серия сообщений "семья":
Часть 1 - БЕЗДЕТНОСТЬ: НАКАЗАНИЕ ИЛИ ПРОМЫСЛ?
Часть 2 - Яблочный пирог из младенцев, или почему "интеллигенция" выступает за ПРАВО на убийство!
Часть 3 - Совет Европы может рекомендовать странам-членам организации ввести ограничения на предоставление информации о поле будущего ребенка в государственных
...
Часть 12 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 13 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"
Часть 14 - Нарицаешься верою...

Мир можно перевернуть. Только для этого нужна точка опоры.
«Перевернуть» не значит «вертеть», «подбрасывать», играть, как мячиком.
Мир нужно однажды перевернуть и поставить на ноги, потому что у большинства он стоит в неестественной позе – на голове. Произнося «мир», я имею в виду внутренний мир, а не планету или Галактику.
Внутренний мир нужно перевернуть, так, чтобы главное стало главным, а второстепенное – второстепенным. Перевернуть, чтобы расставить правильно акценты и определить главные цели. Иначе всю жизнь придется заниматься вещами, чья стоимость определяется в странных единицах – «выеденное яйцо».
Точка опоры – Бог.
Розанов говорил, что вся его жизнь сужалась, как воронка, стремилась к одной точке, которая – Бог. А потом из этой точки жизнь опять расширялась и росла, но уже в другом качестве. Как в Евангелии: Христос – Дверь. Ты идешь к Нему, приближаешься, сужаешь перспективу, а потом: «и войдешь, и выйдешь, и пажить найдешь»
Пройдя сквозь Дверь, находишь новый мир, который шире того, что остался за спиной.
Точка входа – Бог. Он же – точка опоры для внутреннего переворота. И не просто Бог, а Бог во Христе. «Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин. 1:18) И не знает Отца «никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11:27)
Сын стал Человеком, то есть Сын Божий стал Сыном Человеческим. Он проповедовал и исцелял, но это – важные вещи второго порядка. В символе веры говорится о том, что Он вочеловечился, и сразу вслед за этим говорится, что Его распяли при Понтийском Пилате. Значит самое важное то, что Он стал Человеком, а люди Его убили.
Можно сказать более жестко: Он стал, как мы, а мы Его убили. А потом Он воскрес. Это и есть точка опоры в ее предельной математической неуловимости. У точки, как известно, нет определения, но сама она есть, и на ней все стоит.
Родился. Убили. Воскрес.
Это абсурдно, но это факт. Это непостижимо, но это Истина.
Кто хочет ругаться и хулить, ругайтесь осторожно. Он слышит и прощает хулу на Себя, но не прощает хулу на Духа.
Кто просит доказательств, просите громче. А еще – стучите и ищите. Просящему дадут, и стучащему откроют. Но кто хочет пройти мимо, делая вид, что его это не касается – не получится. Придется остановиться и определиться в отношении к названному факту. Пусть не сию минуту, но рано или поздно, обязательно.
Но пусть одни ищут мудрости, а другие просят чудес. Так должно быть, и иначе быть не может. Главное внимание должно быть приковано не к ним, а к тем, кто исповедует Христа, Божию Премудрость и Силу.
К нам, смерть Господню возвещающим и воскресение Его исповедующим, отношение особое, поскольку у Христианства нет проблем, кроме одной. И имя ей – христиане.
«Ваш Христос чист, как слеза», – говорил один буддист христианскому миссионеру, – «только после вашего появления мы стали запирать двери на замок и опасаться за своих жен и дочерей. С вами вместе к нам пришло пьянство, разврат и кражи. Разве этому учил ваш Христос?»
Эти слова на разные лады могут повторить представители многих культур и народов, добавляя в них множество деталей и частностей. То, что раньше касалось одних только евреев, сегодня касается многих народов, в том числе и нас. Я имею в виду горький упрек пророков: «Ибо ради вас, как написано, имя Божие хулится у язычников» (Рим. 2:24)
Это не в последнюю очередь так оттого, что мы хотим царствовать, не распинаясь. Мы хотим пользоваться плодами Христовой победы, не ощущая ее драматизма, не понимая ее великой цены.
А ведь надо распяться, прежде чем прославиться. И в Раю, по словам одного из святых, нет нераспятых. Само творение мира шло таким образом, что дню и свету предшествовал мрак. «Был вечер, было утро: день един». Так мы и считаем сутки в отношении Богослужений: сначала вечер, затем день. Этот закон нужно соблюсти и в отношении аскетизма, в отношении опыта веры.
Страстная неделя, предваряющая Пасху Христову, это не седьмая неделя поста. Это – Пасха Страстей. За эти малые дни человеку предстоит сердечно прилепиться ко Христу в те самые Его земные дни, когда Он был особенно одинок. Мы словно пробуем исправить то, что уже было. Тогда даже апостолы думали о земном, о приобщении к славе и просили у Спасителя разрешения сесть по правую и левую Его руки. Тогда люди резали ветвии снимали одежды, чтобы постлать их под ноги осленку. Но Он-то знал цену этим хвалебным восклицаниям! Он же видел, как далеко отстоят сердца даже учеников от грозно приближающегося исполнения пророчеств.
Так что же мы? Неужели мы и сегодня будем в полдуши и в полверы петь лицемерные Осанны, думая только о себе и о своем, а не о Нем? Как это сказано в одной меткой стихотворной строчке:
Сердце мое ищет Тебя, благо свое жадно любя.
В дни Страстей нужно стремиться к тому, чтобы думать только о Нем, помнить о Нем и забывать о себе. Как бы ни получилось, пробовать и стремиться надо. Для этого чтение Евангелия и Псалтири, но самое лучшее, если возможно, ежедневное посещение всех служб.
И каждая служба посредством чтений скажет сердцу о том, что ты не имеешь права отделять себя от виновников и участников Самой Великой Трагедии мира. Ты тоже там – в толпе людей, наполняющих внутреннее пространство Великого Понедельника, Великого Вторника, Великой Среды...
В Понедельник прочли об Иосифе, и ты в очередной раз понял и почувствовал, как опасна зависть и как велико целомудрие.
Во Вторник Христос обличит книжников, а вместе с ними и тебя, потому что ты тоже втайне гордишься знанием и опытом, и считаешь себя лучших всего прочего мира.
В Среду Иуда спросит: «Что мне хотите дать, и я вам предам Его?». А в это время блудница, не боясь неоправданных трат, выльет на Тело Христа большой сосуд мира. И ты ужаснешься этой связи Священной истории с деньгами. Бесценный продается за стоимость простого раба, а куча денег тратится непрактично, из одной любви, и это угодно Богу. Ты ужаснешься, потому что «корень всех зол – сребролюбие», и кто дерзнет сказать, что этот корень не растет и в его душе?
Поэтому в Четверг, когда апостолы, в ответ на Христово «один из вас предаст Меня», спрашивали в страхе: «Не я ли, Господи?», ты тоже спросишь, дрожа: «Не я ли?»
Верить себе нельзя, и ты причастишься, по-особому чувствуя слова: «ни лобзания Тебе дам, яко Иуда»
В Пятницу ты будешь плакать. И на Часах, и на выносе Плащаницы, и на Чине Погребения. Самая лучшая проповедь в этот день – «Плачьте, люди! Сегодня Он умер за нас!»
В Субботу будет тихо-тихо. Потому, что Он – во Гробе. Но душа Его в это время в аду сокрушает замки и запоры. Суббота – день выхода душ из плена и ада. Это уже Пасха, хоть и не все об этом знают.
А в Воскресенье ночью ты поймешь смысл жизни. Да-да, ни больше, ни меньше. У Жизни есть смысл и есть имя. Имя Жизни – Иисус Христос. Он жив, Он рядом, и если ты любишь Его, то слова заканчиваются.
Только потом эту ошеломительную радость нужно будет спрятать на донышко бездонной души, как главное сокровище, и выстраивать свою жизнь в соответствии с полученным опытом. Ты вкусил и видел, яко благ Господь. Теперь не пропускай воскресные дни без молитвы в храме, исполняй заповеди, молись искренно, замечай Его следы на пыльных путях повседневности.
Это точка опоры. Не упустить бы шанс. Кто выплакал душу на Страстной седмице, и наполнился силой и пением на Светлой, тот на вопросы о смысле жизни улыбается теплой улыбкой, а глаза у него в это время искрятся.

прот. Андрей (Ткачев)

Серия сообщений "православие":
Часть 1 - цитаты
Часть 2 - О клонировании
Часть 3 - МИР МОЖНО ПЕРЕВЕРНУТЬ!
Часть 4 - БЕЗДЕТНОСТЬ: НАКАЗАНИЕ ИЛИ ПРОМЫСЛ?
Часть 5 - ЦЕЛОЕ счастье
...
Часть 34 - "Будьте как дети"
Часть 35 - О искуплении...
Часть 36 - Нарицаешься верою...

Для многих разговоры о смерти неприятны и они стараются их избегать.

Это не является проблемой.

Мы же будем говорить о том зле, что обосновалось в нашей жизни, и которое настойчиво лоббирует в общественное сознание, навязывает ему, органически чуждую жизни точку зрения. Таким образом, появляется проблема, о которой невозможно не говорить. Эта проблема связана со смертью, потенциально, любого из нас. Это - проблема смерти. И этого разговора избегать не следует. Следует увидеть проблему с тем, чтобы совместными усилиями изгнать «чужих», особенно с тех позиций, где они имеют силу, - из статей законопроектов и действующих законов.

Противоречий в религиозной, моральной и медицинской оценках момента смерти человека до недавнего времени не существовало. Значит, и не было проблемы. На протяжении многих столетий религия, общественная мораль и медицина дополняли друг друга, формируя траурные ритуалы, обычаи, нормы захоронения. Обычай христианского отпевания и захоронения на третий день после смерти коррелирует разумному признанию возможности ошибок при диагностике смерти, что исключает преждевременное захоронение в случаях мнимой смерти.

Медицинская диагностика смерти, связанная с констатацией прекращения дыхания и остановкой сердцебиения, была непротиворечиво связана с христианским пониманием сердца и дыхания как основ жизни. А необратимые последствия, которые она вызывала в виде трупных изменений у умершего, не вызывали недоверия к медицинской констатации смерти.

Человеческая смерть - это точка отсчета, с которой начинается расставание души с телом и переход в жизнь вечную. Святоотеческое Предание нам говорит, что сердце - это средоточие души. И говорить о смерти человека, пока его сердце работает и душа может в нем обитать, - как-то слишком "смело" и преждевременно. Смерть - это сокровенная тайна, как и рождение.

В древних языческих культурах за субстанцию жизни принималась кровь. Возникновение болезни связывали с ослаблением жизненных сил в крови, и поддержание этих сил осуществлялось с помощью вливания «здоровой крови». История врачевания и знахарства полна историями переливания крови от животных, младенцев людям пожилого возраста с целью достижения омоложения. Переливание крови, как обеспечение «переноса жизни», является логическим началом теории и практики пересадки органов и тканей - трансплантации.

Исследователи В. Прозоровский, Е. Бурштейн, Ч. Гусейнов, И. Воронова, А. А. Ульянов констатировали: «Развитию современной проблемы трансплантации органов послужило открытие русских хирургов - переливание трупной крови. Это явилось толчком к созданию первого советского законодательства о праве изъятия у трупов крови, костей, суставов, кровеносных сосудов и роговиц».

С 1937 года по 1992 годы в России «работало» Постановление Совнаркома «О порядке проведения медицинских операций», согласно которому, тела сограждан после смерти становились как бы собственностью государства и практически автоматически обслуживали «интересы науки и общества». Этот «приоритет» основывался на отрицании права человека распоряжаться своим телом после смерти, что является естественным следствием прагматическо-материалистического понимания человека. Согласно этой позиции, со смертью человека теряют силу и все его права, так как он перестает быть субъектом воли, права и требований.

С.С. Юдин впервые произвел успешное переливание трупной крови.

Сами операции по пересадке тканей человеку начали производиться уже на рубеже 19 - начала 20 веков, были немногочисленными и носили преимущественно экспериментальный характер. Стала развиваться ксенотрансплантация - трансплантация между различными видами. Первой такой операцией была почка (от свиньи) Ульмана (1902 г.). Проводились операции по пересадке кожи, сосудов, костей и других тканей в пределах одного организма, что означает аутотрансплантацию, т.е. трансплантацию в пределах одного организма.

Первая в мире пересадка кадаверной почки от трупа была выполнена Ю. Вороным (1931 г.), первая имплантация искусственного сердца - В. П. Демиховым (1937 г.), первая в России успешная пересадка почки в клинике - Б. Петровским (1956 г.) с изъятием ее у мертвого человека, которому диагностировали естественную биологическую смерть.

Первая в мире пересадка сердца от человека к человеку К. Бернардом (1967 г.) вызвала много вопросов о влиянии этой операции на личность человека, его духовную и психическую жизнь.

Вот что по этому поводу пишет А.Я.Иванюшкин: «С морально-этических позиций нельзя оправдать использование для трансплантации такого органа, как сердце (которое до самого момента изъятия из грудной клетки донора должно биться); нельзя ценой жизни одного человека спасать жизнь другого. Теперь понятно, почему уже в 1968 году в США были разработаны Гарвардские диагностические критерии смерти мозга, легитимизирующие медицинскую практику вынесения заключения о смерти пациента на основании диагноза смерти мозга».[1]

В связи с этим проблема новой констатации смерти перешла из разряда чисто медицинских проблем в категорию биоэтических.

Это послужило началом нового ключевого этапа технологии трансплантации - новой констатации смерти человека как смерти мозга, которая определялась как «полное необратимое прекращение всех функций головного мозга, регистрируемое при работающем сердце и искусственной вентиляции легких».

Сама концепция смерти мозга была разработана в неврологии после описания состояния запредельной комы французскими невропатологами П. Моларом и М. Гулоном.

Тогда это искусственно не привязывалось к смерти человека. В течение 20 лет вопрос о тождестве понятий «биологическая смерть» и «смерть мозга» не стоял, что четко зафиксировано в Большой Медицинской Энциклопедии: «Понятие «смерть мозга» не идентично понятию «биологическая смерть».

В России пересадка сердца была осуществлена в клинике В. Шумаковым (1986 г.). И в 80-е годы под влиянием целей и задач трансплантологии начинается процесс сближения и идентификации этих понятий. Н.В. Тарабарко констатирует, что в 80-х годах «концепция смерти мозга как биологической смерти индивидуума» применительно к задачам трансплантации была законодательно закреплена у нас в России через принятие федерального закона "О трансплантации органов и тканей человека" в 1992 году. В медицинских документах этого закона говорится, что «Настоящий закон определяет условия и порядок трансплантации органов и тканей человека».

В ст.9 дается новое «Определение момента смерти. Органы и (или) ткани могут быть изъяты у трупа для трансплантации... на основе констатации необратимой гибели всего мозга (смерть мозга), установленной в соответствии с процедурой, утвержденной федеральным органом исполнительной власти... (См. Инструкцию по констатации смерти человека на основании смерти мозга, утвержденную приказом Минздрава РФ от 20 декабря 2001 г. № 460.) В диагностике смерти запрещается участие трансплантологов и членов их бригад, обеспечивающих работу донорской службы и оплачиваемых ею».[2]

В инструкции N 73 говорится, что «смерть человека наступает в результате гибели организма как целого. В процессе умирания выделяют стадии: агонию, клиническую смерть, смерть мозга и биологическую смерть.[3]

Агония характеризуется прогрессивным угасанием внешних признаков жизнедеятельности организма (сознания, кровообращения, дыхания, двигательной активности).

При клинической смерти патологические изменения во всех органах и системах носят полностью обратимый характер.

Смерть мозга проявляется развитием необратимых изменений в головном мозге, а в других органах и системах частично или полностью обратимых (при работающем сердце).

Биологическая смерть выражается посмертными изменениями во всех органах и системах, которые носят постоянный, необратимый, трупный характер».[4]

«В контексте объективной логики медицинской науки, развития ее понятийного аппарата понятие "смерть мозга" не совсем корректно отождествлять с понятием "биологическая смерть" - наряду с состояниями клинической смерти и биологической смерти существует состояние смерти мозга как особая клиническая реальность, требующая в конечном счете философского объяснения, моральных оценок и юридического регулирования. В последней работе А.М.Гурвича, посвященной обсуждаемой теме (1997г.), мы не находим отождествления состояний смерти мозга и биологической смерти... Минздравом СССР была принята временная Инструкция о смерти мозга в 1984 году, причем процесс утверждения этого документа длился более 10 лет... причем официальное сопротивление признанию диагноза смерти мозга как эквивалентного смерти пациента, прежде всего имело мировоззренческо-философские корни» - пишет И.Я. Иванюшкин. [5]

Операционный опыт показывал, что органы, изъятые у трупа, которому констатировали смерть биологическую, с необратимыми трупными изменениями не подходят для выполнения задач трансплантологии. Для пересадки нужно «живое» сердце. А для этого его надо взять у живого донора.

Это видно и в новом законопроекте "Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации"[6], где в ст.63 говорится о том, что органы могут быть взяты при испрошенном согласии для целей науки (кроме случаев ст.43, в которых органы берутся у умерших, которым поставлена смерть мозга (ст.61) или по ныне действующему закону о трансплантологии, ст.8.[7]

В 1992 году законодательство России было введено признание права человека на свое тело после смерти, но при этом ФЗ РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» в ст.8 вводит «Презумпцию согласия (неиспрошенное согласие), согласно которой, забор и использование органов из трупа не допускается, если учреждение здравоохранения на момент изъятия поставлено в известность о том, что при жизни данное лицо, либо его близкие родственники или законный представитель заявили о своем несогласии на изъятие».

Презумпция согласия переносится также в новый законопроект. Это противоречит реализации неимущественного права на физическую неприкосновенность и нарушает права человека. Всемирная медицинская ассоциация в 1987 г приняла декларацию о трансплантации человеческих органов: «Ни один врач не может взять на себя ответственность за проведение операции по пересадке органа до тех тор, пока не будет обеспечено соблюдение прав и донора и реципиента». «Обязательным условием является получение добровольного согласия», что дополняется Конвенцией Совета Европы (1996г) «запрещение изъятия органов у человека, не способного дать это согласие».

В «Концепции РПЦ от 2000 г» в главе по биоэтике говорится, что презумпцию согласия на изъятие органов Церковь считает недопустимым нарушением свободы человека. А при «практике изъятия органов у только что скончавшихся людей должна быть исключена неясность в определении момента смерти. Неприемлемо сокращение жизни одного человека через отказ от жизнеподдерживающих процедур, с целью продления жизни другого». Не случайно, что многие страны отказались от возможности изъятия органов в случаях констатации смерти человека как смерти мозга.

Поэтому в Германии, Франции, Италии, США, Канады действует Презумпция несогласия, когда никто не рассматривается как потенциальный донорам, кроме тех, кто юридически оформил свое согласие на донорство.

Вопрос о статусе органов, тканей, тела человека не имеет единого мнения. Гражданин имеет право на физическую неприкосновенность, что означает автономное решение о пользовании и распоряжении своим телом как единым целым и отделенными от организма органами и тканями. «Это самостоятельное право, не имеющее вещной природы. Указанное право на собственное тело - это естественное право, данное в силу рождения. Вероятно, такое право следует отнести к нематериальным благам».[8]

Законодательство и судебная практика рассматривают тело (прах) умершего в качестве объекта права на охрану физической неприкосновенности, которое переходит к правопреемникам. В статье 244 УК РФ установлена ответственность за надругательство над телом умершего, что обычно толкуется как вытаскивание останков из могилы, нанесение телу умершего каких-либо повреждений или совершение иных безнравственных действий, нарушающих обычаи и порядок погребения. Непосредственно данная статья включена в главу 25 УК РФ, объединяющую нормы о преступлениях против здоровья населения и общественной нравственности. Таким образом, в качестве объекта посягательства рассматривается не тело как имущество, а прежде всего уважительное отношение к памяти умершего[9]. С другой стороны, некоторые юристы считают, что «Любые органы и ткани человека с момента их отделения от организма и тело (прах) после смерти - это объекты материального мира, относящиеся к категории вещей».[10]

В московском медицинском центре помогали искусственно прервать беременность на пятом-шестом месяце, при этом каждая решившаяся на это женщина подписывала соглашение об отказе от абортированного плода, который в дальнейшем использовался в фармацевтике.[11]

Трансплантаты относят к вещам, ограниченным в обороте. Их купля-продажа запрещена под страхом уголовной ответственности (ст.47 Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан от 22 июля 1993 г., ч.2 ст.152 УК РФ).

И в то же время, в Федеральном законе от 1995г. ( в редакции 1999г.) "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" сказано, что в области внешнеторговой деятельности находится определение правил экспорта и импорта биологически активных материалов (донорской крови, внутренних органов и других материалов), а также порядка их использования. Таким образом, закон признает биологически активные материалы предметом сделок купли-продажи. На этом основании совершаются бартерные сделки между медицинскими учреждениями разных стран по обмену органами и тканями, практикуется вступление в международные банки использования органов.

Традиционная констатация смерти, связанная с остановкой дыхания и прекращением работы сердечно -сосудистой системы после безуспешности реанимационных мероприятий в течении 30 минут и появление на теле трупных изменений переходит в плоскость «зоны неопределенности», между состояниями «определенно жив» и «определенно мертв» (проф.Юдин). Констатация смерти как смерть мозга порождает много проблем, не только медицинских, но юридических и биоэтических, религиозных, порождает много споров и опасений не только у врачей, но и у всего общества. Можно ли изменять такую надежную константу биологической смерти, критерии которой столь очевидны, что их может поставить любой фельдшер и даже простой человек?

«Физика» медицины, констатируя работу сердца при диагнозе «смерть мозга» еще не признает это состояние как необратимую гибель человека, а лишь как отдельный этап умирания. Большинство религий так же испокон веков связывало понятие смерти как прекращение работы сердца и дыхания.

Поэтому новые медицинские постулаты с большим трудом «адаптируются» в общественном сознании, для которого очень странно суждение о том, что смерть констатирована, но человек ещё дышит и сердце работает. Новые идеологи начинают говорить о двух смертях, где кроме традиционной необратимой гибели всего человека констатируется другая «личностная смерть, в границах которой допустима "растительная" (на клеточном уровне) жизнь» - говорит проф. Юдин, - «современной медицине соответствует современный образ человека прежде всего разумного существа, чему соответствует и новый критерий его смерти - "смерть разума" или "смерть мозга", или "неокортексовая смерть", т.е. невыполнение мозгом своих функций мышления, рассуждения, контакта с людьми» - пишет он.

Можно ли изменять константу смерти человека ради нужд трансплантологии?

С какой точностью можно констатировать «смерть мозга»? - Любой врач, знакомый с данной темой, вам скажет, что это непростой вопрос.

Действительно, "зона неопределенности" оказывается в буквальном смысле слова вне пространства библейских этических заповедей. Шестая заповедь "не убий" в этой зоне не работает, ибо в терминах традиционной морали - это "зона" неизбежного убийства или "отказа от жизнеподдерживающего лечения". Но кто должен принимать и осуществлять решение о смерти человека?

Стремительный выход трансплантации на уровень массовой практики и столь же стремительный рост деклараций и документов этического характера, принимаемых профессиональными ассоциациями, инструкций и новых законов, которые разрабатывает и предлагает современное право, требуют кардинального пересмотра в сторону предельно рационального отношения человека к своей смерти. Оно предполагает практически юридическое и техническое оформление ответов на вопросы: жить тебе или не жить, и кто это должен конкретно решать и по каким критериям?

«Тысячелетиями в европейской культуре существовала тесная и прочная связь религии, этики и медицины. Заданная христианством смыслообразующая цель человеческого существования в мире наполнялась конкретными мироповеденческими ориентациями, ценностями, нормами морали и реализовывалась в конкретной практической деятельности милосердия и врачевания. Традиционная профессиональная врачебная этика обнаруживала эту связь». «Особенностью современной интеллектуальной жизни России является сосуществование различных, порой противоположных морально-мировоззренческих ориентации». "Всякого, даже непосвященного, человека не могут не озадачить новые этические «стандарты», сопровождающие практику современной медицины: «дарение органов», «милосердное убийство», «искусственный отбор», «моральность трупного донорства». «Основные установки натуралистическо-прагматической этики являются принципами обоснования морально-этической «правомерности» эвтаназии, экономической и демографической целесообразности «прогностического» контроля медицинской генетики за «здоровьем населения», правомерности уничтожения жизни на эмбриональном уровне, просчитывания «цены» трансплантологического продления и завершения жизни по критериям «смерти мозга» и т.п». «От «чистого» естествознания медицину отличает то, что она работает не с веществом, полем или информацией, а с человеком. Знание о нем всегда предполагает нравственное измерение» «В настоящее время медицинская деятельность регламентируется двумя формами социального регулирования - моралью и правом» - пишет Ирина Силуянова.[12]

Обеспокоенность мирового сообщества проблемами, связанными с перспективами развития новых медицинских технологий, разделяет и российское общество. Подход к проблемам современной биомедицины, определяемый православной культурой, способствует выживанию и сохранению общества в целом.

Ведь при условии разрешения на умерщвление врач освобождается не только от великого медицинского запрета «не навреди», но и от великой общечеловеческой моральной заповеди «не убий».

Покойный Академик В.И.Шумаков в предисловии к «Руководству по трансплантологии» ставит задачу организации стратегии «научно обоснованной пропаганды донорства». Стратегия пропаганды должна быть ориентирована на преодоление «мифического» на их языке, а по сути дела, традиционного религиозного отношения к жизни и смерти, к телу, к сердцу человека как средоточию духовной жизни.

Пытаясь освободить от моральной и юридической ответственности невольных исполнителей "воли зоны" - врачей, медицинское общество создает инструкции по констатации смерти и регламентирует процедуру прекращения врачей борьбы за жизнь при еще живом человеке с бьющемся сердцем и возможностью изымать органы после этой констатации.

«Диагноз «смерть мозга» устанавливается на основе целого комплекса признаков (только клинических тестов), указанных в инструкции. Критерий смерти человека как «смерти мозга» морально уязвим, и потому существует необходимость очень ответственного отношения к исполнению каждого пункта любой инструкции, каким бы незначительным, «бюрократическим» он ни казался».

В последней инструкции по констатации смерти человека на основании смерти мозга[13] диагноз смерти человека как смерти мозга выставляется на основании клинических и анамнестических данных, когда известна этиология (причина) состояния и исключены потенциально обратимые заболевания.

В ней говориться, что: «смерть мозга может развиваться в результате его первичного или вторичного повреждения. Первичное повреждение мозга развивается вследствие резкого повышения ВЧД (внутричерепного давления) и обусловленного им прекращения мозгового кровообращения (ЧМТ, инсульты, опухоли, и др.). Вторичное повреждение мозга возникает в результате гипоксии различного генеза, в т.ч. при остановке сердца и прекращении или резком ухудшении системного кровообращения, вследствие длительно продолжающегося шока и связано с другими причинами, приводящими больного к коматозному состоянию с нарушением функций головного мозга.

«Диагноз смерти мозга не рассматривается до тех пор, пока не исключены следующие воздействия: интоксикации, включая лекарственные, первичная гипотермия, гиповолемический шок, метаболические эндокринные комы, а также применение наркотизирующих средств и миорелаксантов». Это потенциально обратимые состояния, которые могут вызвать признаки схожие со смертью мозга. Они нуждаются в длительном сроке наблюдения (более 3-х суток).

Протокол установления смерти человека как смерти мозга должен подписываться, когда исключены все факторы и состояния, препятствующие установлению диагноза, дающую «клиническую картину смерти мозга», но носящие временный обратимый характер с последующим полным и частичным восстановления нарушенных функций мозга. Это напрямую зависит от того, насколько «полно» собран анамнез и добросовестно проведены необходимые обследования для установления причины заболевания.

Далее необходимо по данным клинических тестов зарегистрировать клинические признаки смерти мозга. Можно говорить о той или иной достоверности клинических тестов, но большинство врачей рекомендует рассматривать их только в сочетании друг с другом и с данными инструментального обследования (ЭЭГ, панангиография), что в первых инструкциях (являлось обязательными критериями с 1968 года) находило свое отражение, но со временем постепенно вытеснилось из них и стало необязательным (дополнительным) методом обследования. Сейчас ЭЭГ рекомендуется проводить только при травме или подозрении на травму шейного отдела позвоночника, перфорации барабанных перепонок, а панангиографию - только для укорочения длительности времени наблюдения пациента.

Но «Без ЭЭГ, в этой ситуации, фактически, обойтись нельзя потому, что мы - с вами видим этих больных в коме, анамнестические данные отсутствуют» - говорит профессор Муссин.[14] Действительно, родных больного врачи не обязаны оповещать и, соответственно, у них не будет анамнезиса (ст.8 ФЗ «О трансплантации»). Как говорит главный трансплантолог С. Готье в интервью «Московской правде», выставленном на сайте Минздравсоцразвития: «Мы не обязаны. В законах и инструкциях это не указано».

Золотым диагностическим стандартом «смерти мозга» всегда являлась церебральная панангиография (проведенная дважды). Поэтому речь шла вначале о строго специализированных государственных клиниках, где должно проводиться данное исследование и где есть специализированная аппаратура, чтобы не выносить «смертного» приговора по данным только клинического обследования.

«Необходимо отметить, - пишет И.Я. Иванюшкин, - что среди отечественных специалистов в этой области нет единодушия в оценке эвристической ценности конкретных вспомогательных методов, некоторые специалисты отдают здесь предпочтение ультразвуковым методам диагностики».

Длительность времени наблюдения за такими больными в России менялась трижды в сторону уменьшения времени наблюдения за пациентами.

По данным последней инструкции (2001г.) оно составляет 6 часов с момента первого установления клинических критериев против 24-х ( по инструкции 1987г.),[15] где говорится, что «наблюдения при использовании всех необходимых диагностических средств равняется 12 часам, а при невозможности использования электроэнцефалографии - 24 часам».

Состав комиссии тоже претерпел со временем существенные изменения не в пользу умирающего. Так, в начале, в проекте инструкции (1984г.) состав комиссии, правомочной выносить диагноз смерти мозга должны были входить: главный врач больницы, заведующий реанимационным отделением, невропатолог, электрофизиолог и судебно-медицинский эксперт и был строгий запрет на участие в работе комиссии врачей-трансплантологов» - пишет А.Я. Иванюшкин. В последней инструкции по констатации смерти мозга мы уже видим два врача: лечащий врач реаниматолог и невролог. Остальные специалисты только в случае дополнительных обследований.

«А.М.Гурвич четко формулирует онтологическую суть проблемы смерти мозга: "является ли смерть мозга смертью человека или только этапом его умирания при диагностики смерти мозга, если она выполняется без нарушения инструкций(?)...» - пишет А.Я.Иванюшкин. «Значит, центр тяжести проблемы смерти мозга, - пишет А.Я. Иванюшкин, - переносится в социальную плоскость - надежность диагностики этого состояния зависит от уровня профессиональной подготовки врачей, оснащенности реанимационных отделений соответствующими средствами диагностики, строгости следования профессиональным и этическим стандартам и, конечно, соответствующим юридическим нормам всех врачей, принимающих такого рода решения».

Наличие неустранимого человеческого фактора приводит к неизбежным (сознательным или бессознательным) ошибкам в определении клинических критериев, по которым констатируется смерть мозга.

Выступая на круглом столе по трансплантологии о. Дмитрий Смирнов рассказал о разговоре с бывшим первым трансплантологом России: «Некогда, я еще в Доме Журналиста, с Валерием Ивановичем Шумаковым, Царство ему Небесное, обсуждал вопрос касательно смерти мозга. И когда я спросил его, какова вероятность ошибки в диагностировании смерти мозга, он ответил - 11%. Это значит каждого десятого, мы режем живого. Возможно, с тех пор, так как прошло уже какое-то время, и медицина ушла далеко вперед, сейчас и есть 100% гарантия смерти мозга».[16]

К сожалению, анализируя динамику критериев в инструкциях, по которым констатируется смерть мозга как смерть человека, мнение врачей, состояние науки и системы здравоохранения, моральное состояние нашего общества, наличие криминальных структур и присутствие неустранимого человеческого фактора, нельзя говорить о 100% гарантии правильной постановки смерти мозга.

Показательны в этом отношении материалы 1-ой Всероссийской конференции «Органное донорство в клинической трансплантологии»,[17] где трансплантологами предлагается создание института трансплантологических координаторов с введением контроля над каждым ЛПУ через учреждения должности координатора, не являющегося сотрудником этого учреждения, в обязанность которых входило бы информирование трансплантологов о потенциальных донорах в лечебных учреждениях.

Далее говорится о том, что «...более эффективным было бы использование не административных, а экономических рычагов» по примеру Минздрава Польши, где «за каждого переданного трансплантологам больного выплачивают дежурному реаниматологу сумму эквивалентную стоимости суточного дежурства. В России же размер подобных премий нигде не оговорен и всецело зависит от прихоти главного врача».

По сути, здесь мы видим нарушение закона, когда методом «кнута и пряника» предлагается жесткий административный контроль по отслеживанию и раннему выявлению потенциальных доноров во всех ЛПУ и предлагается материальная заинтересованность лечащему врачу - реаниматологу, входящему в консилиум врачей, подписывающих протокол смерти пациенту.

Все это категорически запрещено и противоречит как международному, так и нашему законодательству, где даже общение трансплантологов с реаниматологами возможно только спустя час после постановки диагноза смерти мозга и подписания протокола о смерти, а состав комиссии должен состоять из независимых экспертов. А у нас трансплантологи хотят заранее отслеживать, контролировать, административно « продавливать» и материально стимулировать медицинский персонал и лечащих врачей.

В связи с новым проектом закона "Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации" предполагаются также негативные изменения и в порядке изъятия органов. В инструкции "О порядке изъятия органов человека у доноров-трупов" (от 10 августа 1993 года N 189),[18] с целью избежания риска для донора изначально было заложено, что «изъятие донорских органов для клинической трансплантации осуществляется только в государственных лечебно-профилактических учреждениях и муниципальных учреждениях здравоохранения». «Основным требованием к учреждениям здравоохранения, в которых возможно осуществление изъятия органов человека, является наличие условий для констатации смерти человека на основании диагноза смерти мозга, соответствующих инструкции».

В новом законопроекте «Об охране здоровья граждан РФ» в ст.2, п.9 констатируется, что «медицинская деятельность - это «профессиональная деятельность», кроме прочего, «по заготовке органов и тканей». А в ст.2, п.10, «к медицинским организациям приравниваются индивидуальные предприниматели, осуществляющие медицинскую деятельность», что бесспорно усложнит задачу государственного контроля по обеспечению «наличия» надлежащих условий для констатации смерти как смерти мозга.

Это свидетельствует о том, что выход трансплантологии на уровень «физического» управления смертью человека является не узкоспециальным, частным медицинским вопросом, но серьезной социокультурной проблемой. «Прагматический» исход трансплантации в значительной степени способствует формированию у медицины, наряду с традиционно здравоохранительной, новой функции - смертеобеспечения. А это, в свою очередь, равнозначно принципиальной переоценке отношения общества к медицине и здравоохранению, пациента к врачу, переосмыслению традиционного социального доверия к этической безупречности врачевания. А всё ли врачи сделали для спасения больного? В потребительском отношении к человеку: жизнь человека стоит ровно столько, сколько стоят его органы. И ни цента больше.[19]

Может ли общество, государство, опираясь на достижения технического прогресса брать на себя ответственность определять конец жизни человека, что находится в ведении Бога? Можно ли не учитывать неустранимость человеческого фактора при новой констатации смерти мозга?

При таком материалистическом и рациональном подходе к проблеме смерти и человеку наше общество очень скоро может прийти к признанию эвтаназии, как новому способу медицинского решения проблемы смерти (умышленному умерщвлению безнадежно больных людей), клонированию человека и к другим недозволенным вещам, если будет нарушать моральные принципы, соответствующие не только христианским, но и общечеловеческим ценностям.

Все это, может быть, не было бы так трагично, если бы с констатацией смерти мозга как смерти человека сразу не прекращались реанимационные мероприятия. Допустим, все сделано по инструкции, но ни какая инструкция и ни какие критерии на 100% не гарантирует правильность постановки диагноза, если не устраним «человеческий» фактор. Заметьте, здесь речь не идет о многих других факторах, влияющих на диагноз, и не о печальной статистике (11%) ошибок в постановке диагноза смерть мозга, и не о существующем криминальном бизнесе. А просто о человеческом факторе...

- Что же, - может быть, скажет кто-то, - кто из смертных не ошибается?

И будет прав. Любой может допустить ошибку, даже техника дает сбои. Не ошибается один Бог.

А теперь давайте посмотрим на последствия этой ОШИБКИ. Что же происходит дальше с нашим несчастным, которому выставили этот диагноз с «ошибкой»?

Мы подходим к самому главному моменту: (ст.61, п.8 нового законопроекта "Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации" или ст.9 Закона «О трансплантации органов и тканей): «Порядок определения момента смерти человека, включая критерии и процедуру установления смерти человека, прекращения реанимационных мероприятий, а также форму протокола установления смерти человека, устанавливается ПРАВИТЕЛЬСТВОМ» - соответственно, дальше можно будет изымать органы.

Соответственно, из живого человека.

Смертной казни нет во многих странах, так как ее противники утверждают, что надо дать бандиту и серийному убийце шанс исправиться. Пусть даже это маловероятно. Отчего же мы, проявляя милосердие к бандитам, так немилосердны к умирающему больному и лишаем его шанса выжить? Причем, лишаем массово - каждого десятого из ста (а то и больше!)? Да и кто имеет моральное и юридическое право выносить человеку смертный приговор, когда он еще жив?!

Законодательством стран Европейского Содружества без согласия донора (высказанное еще при жизни) или его родственников (после наступления смерти) запрещено донорство, которое сопровождается констатацией смерти мозга и, как правило, не связано с реализацией родственных отношений.

Донорство несовершеннолетних законом запрещено не только в России - во всем мире.[20]

Нет и никогда не было его и в России! В инструкции для постановки диагноза смерти человека как смерти мозга специально оговаривается, что на детей она не распространяется! Поэтому наши детишки, слава Богу, могут лечиться пока спокойно и столько, сколько необходимо, пока остается хоть один шанс на излечение.

И долго ли так будет и дальше, зависит напрямую от нашего общества, от того, проголосуем ли мы против легализации в Российском праве детского посмертного донорства через закон о «Охране здоровья граждан РФ».

Очень скоро, 7 сентября 2011 года, в Государственной Думе РФ будут голосовать за принятие законопроекта «Об охране здоровья» сразу во втором и третьем чтении.

Это означает, что статьей 43, п.7 этого законопроекта вводится разрешение на посмертное детское донорство после констатации смерти как смерти мозга в соответствии со ст.61 настоящего Федерального закона» на основе выработанной Правительством инструкции (ст. 43, п.10) и прекращении реанимационных мероприятий (ст.61, п.6).

После принятия Госдумой закона некоторые из многих стран мира станут радоваться гибели русских младенцев.

В законопроекте также есть существенное ограничение прав родителей представлять интересы своего ребенка тем, что дается только «право заявить о своем несогласии» (ст.43,п.7) «медицинской организации на момент изъятия органов из тела умершего» несовершеннолетнего (ст.43,п.9). Мы призываем всех вас к бдительности и внимательному отношению ко всему, что связано с неприкосновенностью человеческой личности, с его душой и телом.

С легализацией детского посмертного донорства все дети России могут стать потенциальными донорами!

Заинтересованные в донорских органах наверняка уже приготовили новую инструкцию смерти ребенка как смерти мозга с новыми критериями и готовы подписывать протоколы смерти как смерти мозга уже на основании этих новых критериев.

Моментом констатации станет смерть мозга, регистрируемая при работающем сердце, а не необратимая гибель человека с прекращение сердечно-сосудистой и дыхательной деятельности (как это действует для несовершеннолетних по настоящее время).

Новый Протокол смерти как смерти мозга даст «все юридические основания сразу же после установления диагноза выключить аппарат ИВЛ, остановив, таким образом, дыхание больного»[21] ребенка с возможностью «изымать» у него органы при еще работающем сердце.

Отсюда возникает вопрос - что, у нас дети «хуже» осужденных на смерть преступников, что им не оставляется ни единственного шанса выжить, когда последним введен «мораторий» на смертную казнь, дабы не казнить хотя бы одного невинного из-за возможности судейской ошибки?

И можно ли ценой жизни одного умирающего пытаться продлить жизнь другому умирающему?

Коммерциализация медицины, которая идет с «подачи» государства широким фронтом, приводит и к коммерциализации трансплантологии, расширяются и показания, растет спрос на донорские органы. Вводить в таких условиях детское донорство крайне опасно и безнравственно, это ставит всех детей в опасное для жизни и здоровья положение.

По данным общественных опросов: ни врачи, ни государственные чиновники, ни юристы, ни правоохранительные органы, ни верующие, ни тем более сами родители не готовы признать возможным изъятие органов у детей, которым констатировали смерть как смерть мозга.[22]

Мало того, «существуют ведомственные инструкции, запрещающие изъятие органов у военнослужащих и сотрудников силовых ведомств (МВД, ФСБ)»[23] - читаем мы материалы 1-ой Всероссийской конференции трансплантологов. Люди, лечащиеся в коммерческих медицинских учреждениях тоже оказываются в привилегированном списке и становятся «неприкасаемыми» - констатируется в этой статье.

На 3-й конференции профессор Анатолий Иванюшкин (кафедра философии РАМН) привел пример: На IX Конгрессе педиатров России[24] распространялась анкета по детской трансплантологии врачам нефрологам. Анкету никто не сдал. Врачи едины в одном: если нельзя устранить «человеческий фактор» и заинтересованность отдельных структур, то риск выставления необоснованного диагноза слишком большой.

Есть опасение врачей,[25]опрошенных gzt.ru: «что любой ребенок, попавший под машину, рискует тем, что врачи не примут всех мер для его спасения. Медики могут действовать, имея в виду возможность констатации смерти мозга и изъятия органов для пересадки». «Не будут искать его родственников, не будут устанавливать его личность, не будут добывать лекарства, необходимые для реабилитации, забудут даже, что он тоже человек, имеющий право на жизнь, такой же, как и тот, с больной почкой, печенью, легкими, сердцем. У них равное право на жизнь, кто из них крепче, уже не важно. Выбор сделан. Надлежащих медикаментов «подходящему» ожидать не придется - зато в достатке введут те, которые будут угнетать деятельность мозга и удерживать органы в рабочем состоянии», - говорит юристконсульт СВГБ.[26]

Однако до сих пор в России не пришли к единому мнению по поводу того, можно или нельзя пересаживать органы детей и какой момент нужно считать моментом смерти мозга у ребёнка. Не знаю, когда наше общество созреет для решения этого вопроса, - констатировала министр здравоохранения и социального развития Татьяна Голикова.[27]

Когда директор института трансплантологии Сергей Готье говорит о том, что «в России много ресурсов для получения трупных органов», я сразу думаю о 700 тысячах детей в детских домах, о 600 детях, которых вывезли из Волгоградской области в США и чьи судьбы неизвестны,- сказал депутат Госдумы, член комитета по делам женщин и детей Нина Останина.

Навевает мысли и другая деталь. Всех больных детей - потенциальных реципиентов - возьмут на учет. В базу данных. Базу будущих жертв. С графой: приход-уход. С цифирью: группа крови, возраст, биометрические данные мамы и папы, бабушки и дедушки... Вороньем тут же закружат посредники на рынке органов, которые «постараются» найти дитя с хорошими анализами из бедной семьи...

«Норма, прописанная в законопроекте, придумана в интересах «черных трансплантологов»,- считает Александр Саверский, руководитель организации «Лига пациентов России».[28]

И это оказывается возможным...«для совершенствования и развития трансплантологии», о чем констатируется в законе «О трансплантологии».

Получается, что маленькую группу заинтересованных в донорстве людей не смущает возможность ложного диагноза с ранним прекращением реанимационных мероприятий и вынесением смертного приговора нашим детям и они готовы выставлять им этот диагноз ради «расширения сферы органного донорства» и создание обширной «базы» детских донорских органов за счет тех, кому поставлен диагноз смерти мозга.

Но ведь никто не «застрахован», близкие или дети есть почти у всех, да и Суда Божия никто не избежит.

Если мы не выразим свой протест против легализации детского посмертного донорства (ст.43, п.7 и ст. 61), то уже в ближайшее время многие наши дети могут оказаться в смертельной опасности.

«Не лучше ли идти по другому пути развития трансплантологии? Решение проблемы дефицита донорских органов можно преодолеть другими путями: созданию искусственных органов, идти путем культивирования соматических стволовых клеток с последующим получением определенных типов тканей, созданию искусственных органов на основе достижений биоэлектроники и нанотехнологий В медицинской практике широко используется аппарат «искусственная почка», вошли в практику кардиотрансплантологии искусственные клапаны сердца, совершенствуется искусственное сердце, используются искусственные суставы и хрусталики глаза. Это путь, который зависит от новейших достижений в области других наук (технических, химико-биологических и т.д.), требующий значительных экономических затрат, научных исследований и испытаний.. Исследования стволовых клеток человека открыли перед медициной перспективы получения донорских органов и являются соматические клетки самого человека. Таким образом, сам человек становится и донором, и реципиентом, что снимает многие этико-правовые проблемы трансплантации тканей при помощи культивирования соматических стволовых клеток. Путь очень привлекательный с этической точки зрения, т.к. не требует вторжения в какой-либо организм (живой или мертвый) с целью забора из него органов. Решаются так - же проблемы их иммунологической совместимости».

«Фетальная терапия, которая использует для врачевания «лекарства», произведенные из тканей убитого человека, отвратительна, так же как отвратительно для психически здоровых людей кровосмешение» - Архиепископ и хирург Лука (Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий).

Кто предотвратит возможность «конвейера смерти» русских детей?

Вохмянина Светлана, врач-невролог

29.08.11

Впервые опубликовано на сайте Областного родительского комитета «Счастливое детство в родной семье», г. Екатеринбург

[1] "Эволюция концепции смерти мозга в нашей стране", А.Я.Иванюшкин, "Медицинское право и этика", 2003, N 1.

[2] инструкции по определению критериев и порядка определения момента смерти человека, прекращения реанимационных предприятий 4 апреля 2003г. Регистрационный N 4379.

[3] Там же (см.2).

[4] Там же (см.2).

[5] "Эволюция концепции смерти мозга в нашей стране", А.Я.Иванюшкин, "Медицинское право и этика", 2003, N 1.

[6] http://zakonoproekt2011.minzdravsoc.ru/project

[7] Закон от 22 декабря 1992 года N 4180-1 «О трансплантации органов и (или) тканей человека».

[8] http://www.novo-nikolaevskaya.ru/articles/17

"Законодательство", N 11, ноябрь 2003 г.

[9] Там же (см.8).

[10] http://center-bereg.ru/426.html

- Органы и ткани человека как объекты вещного права в Российской Федерации.

[11] См. 8.

[12] Ирина Силуянова, «Этика врачевания. Современная медицина и православие».

[13] «Инструкция по констатации смерти человека на основании диагноза смерти мозга» от.20.12.2001, N 460.

[14] Профессор Р.С.Мусин "Диагностика смерти мозга".

[15] Приложение N 2 к Приказу Министерства здравоохранения СССР от 17.02.87 N 236 - "Временная инструкция о порядке изъятия органов и тканей у доноров-трупов". Инструкция по определению момента смерти человека, отказу от применения или прекращению реанимационных мероприятий (Утв. МЗ РФ от 10.04.97).

[16] выступление на круглом столе по трансплантологии.

[17] Отечественная трансплантология в опасности! Вопросов много – решений нет. Первая Всероссийская конференция «Органное донорство..»

[18] О дальнейшем развитии и совершенствовании трансплантологической помощи населению Российской Федерации (от 10.08.1993 года, N 189) "Протокол установления смерти мозга" ф. N 017/у-93 (Приложение 3), 2. "Акт об изъятии органов у донора-трупа для трансплантации" ф. N 033.

[19] МЫ ПРОТИВ ЗАКОНА о трансплантации детских органов.

[20] Трансплантация: «за» и «против» Г.А.Пысина, старший советник юстиции (полковник), юрисконсульт СВГБ.

[21] Профессор Р.С.Мусин "Диагностика смерти мозга".

[22] - мнение депутатов, медиков и общественности.

[23] См.18.

[24] См.8.

[25] См.22.

[26] См.20

[27] См.22.

[28] См.19.

Ссылка: http://ruskline.ru/analitika/2011/08/30/zakon_i_zhizn_smert_mozga/

Серия сообщений "медицина":
Часть 1 - Закон и жизнь: смерть мозга
Часть 2 - О клонировании
Часть 3 - БЕЗДЕТНОСТЬ: НАКАЗАНИЕ ИЛИ ПРОМЫСЛ?
...
Часть 29 - Ну и кто из нас болен, спрашивается?
Часть 30 - И кто из нас болен, спрашивается?
Часть 31 - "Внутренний мир и творчество Сони Шаталовой (аутизм)"