Эйяфьятлайокудль

Иван Силыч Горюшкин-Сорокопудов
Портрет актрисы А.Н. Собольщиковой-Самариной

Булат Окуджава
Путешествие по ночной Варшаве в дрожках

Варшава, я тебя люблю легко, печально и навеки.
Хоть в арсенале слов, наверно, слова есть тоньше и верней,
но та, что с левой стороны, святая мышца в человеке,
как бьется, как она тоскует!.. И ничего не сделать с ней.

Трясутся дрожки. Ночь плывет. Отбушевал в Варшаве полдень.
Она пропитана любовью и муками обожжена,
как веточка в Лазенках та, которую я нынче поднял,
как Зигмунта поклон неловкий, как пани странная одна.

Забытый богом и людьми, спит офицер в конфедератке.
Над ним шумят леса чужие, чужая плещется река.
Пройдут недолгие века -- напишут школьники в тетрадке
все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука.

Невыносимо, как в раю, добро просеивать сквозь сито,
слова процеживать сквозь зубы, сквозь недоверие -- любовь...
Фортуну верткую свою воспитываю жить открыто,
надежду -- не терять надежды, доверие -- проснуться вновь.

Извозчик, зажигай фонарь на старомодных крыльях дрожек.
Неправда, будто он прожит, наш главный полдень на земле!
Варшава, мальчики твои прически модные ерошат,
но тянется одна сплошная раздумья складка на челе.

Трясутся дрожки. Ночь плывет. Я еду Краковским Предместьем.
Я захожу во мрак кавярни, где пани странная поет,
где Мак Червоный вновь цветет уже иной любви предвестьем...

Я еду Краковским Предместьем.
Трясутся дрожки.
Ночь плывет.

1967

Линн Трасс
"КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ" (перевод с английского на русский)

Удивительная книга. Читается как иронический детектив, написана дотошным и занудным лингвистом, содержит массу интересного о скучной пунктуации.
Запятая, тире, дефис, точка с запятой, двоеточие, различные виды скобок, кавычки, знаки восклицательный и вопросительный, и это еще не все!
"Посвящается памяти большевиков-печатников Санкт-Петербурга, которые в 1905 году устроили забастовку, требуя за знаки препинания той же платы, что и за набор букв, и тем самым ускорили первую русскую революцию".
И небольшая цитата (или большая?)

Пунктуацию определяют по-разному. Одни уподобляют ее шитью: стежки пунктуации не дают расползтись ткани языка. Другие считают, что знаки препинания сродни дорожным: они указывают, когда нужно снизить скорость, обратить на что-то внимание, направиться в объезд или остановиться. Я даже видела такое фантастическое сравнение: точка и запятая - это "невидимые феи - но не те, что вызывают ураганы и любовные бури, а, скорее, из тех, кто подаст стакан воды и принесет подушку". Больше всего мне нравится простое определение, которое я вычитала в стилистическом справочнике одной газеты: правильная пунктуация - это "любезность, помогающая прочесть текст без запинки".

Счастливого чтения!

 

Фильм не для всех.
1961 год. Начало эры.

Обращение к друзьям - соседям - жителям Великого Новгорода (и не только к ним). Пришлите, пожалуйста, хорошую любительскую фотографию памятника Рахманинову, очень хочется.

 В корпусе Бенуа Русского музея открылась выставка Петра Кончаловского (1876-1956).

 

Мариинский театр, март 2010 года.

 KРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ 

Действие первое: Иерусалим
Евреи молятся о том, чтобы ассирийские полчища, осаждающие Иерусалим, рассеялись и нечестивец не занял трон Давида. Первосвященник Захария сообщает о надежде на спасение: в руках евреев младшая дочь Набукко – Фенена, которая будет драгоценным залогом в переговорах с царем Вавилона.
Военачальник Измаил приносит весть о наступлении Набукко. Захария хочет поручить Измаилу стеречь Фенену, но оказывается, что молодые люди любят друг друга… Измаил клянется освободить возлюбленную из плена.
Во главе вавилонских воинов появляется Абигайль, старшая дочь Набукко, которая тоже любит Измаила… Абигайль провозглашает славу Набукко. Наконец, появляется сам вавилонский царь. Фенена бросается к отцу, затем к Измаилу, и тут Захария успевает перехватить ее и занести над ней кинжал. Набукко пытается выиграть время, Абигайль же надеется, что теперь ее сестра-соперница погибнет. Внезапно Измаил вырывает кинжал у Захарии и освобождает Фенену. Ассирийцы тут же набрасываются на побежденных. Евреи проклинают Измаила. 


Действие второе: Нечестивец 
Набукко вновь отправился с войском в Иудею, оставив трон Фенене. Тем временем Абигайль удалось заполучить и уничтожить документ, свидетельствующий, что она на самом деле не дочь Набукко, а дочь рабов. Верховный жрец Ваала сообщает ей, что Фенена освободила пленных евреев и что заговорщики уже распространили весть о смерти Набукко, чтобы провозгласить царицей Абигайль.
Захария провозглашает новое чудо Бога Израиля: Фенена, дочь вавилонского царя, примет иудейскую веру. Левиты вновь проклинают Измаила, но Анна сообщает им, что Фенена, которую он спас, отныне стала одной из них, а значит, Измаил прощен.
Абдалло сообщает о гибели Набукко и призывает Фенену бежать, но Фенена не собирается уступать трон сестре. В момент, когда Абигайль пытается отнять у нее корону, появляется Набукко. Ассирийские воины вновь присягают ему. Набукко приказывает уничтожить евреев, Фенена пытается защитить их, объявляя, что она тоже еврейка.
Набукко провозглашает себя богом. Небеса карают его, отнимая рассудок. Корона оказывается в руках Абигайль. 


Действие третье: Пророчество
Триумф Абигайль. Появляется безумный Набукко. Абигайль выманивает у него перстень с печатью, дабы скрепить ею смертный приговор для народа Израиля. Набукко понимает, что это означает смерть и для Фенены. Пытаясь спасти родную дочь, он напоминает Абигайль о ее рабском происхождении – в ответ Абигайль показывает ему обломки таблички, на которой была сделана запись о ее настоящих родителях. Набукко берут под стражу.
В вавилонском плену евреи вспоминают об утраченной родине. Захария предрекает спасение Израиля и гибель Вавилона. 


Действие четвертое: Поверженный идол
В темнице Набукко слышит крики: "Смерть Фенене!" В отчаянии он отрекается от вавилонских идолов и обращается к Богу Израиля. Абдалло вместе с верными Набукко воинами освобождает своего царя и возвращает ему корону.
Евреи ожидают казни. Появляется Набукко, он прославляет Бога Израиля. Евреи и ассирийцы присоединяются к нему. Абигайль выпила яд. Умирая, она просит прощения у Фенены и обращается к Иегове.


 

Все становится чудеснее и странноватее.


Алиса - Миа Васиковска

Зеленая лампа - не предмет интерьера, а некоторый символ творчества.
С зеленой лампой хорошо думается и легко пишется.

Всё, что человек хочет, непременно сбудется.
А если не сбудется, то и желания не было.
А если сбудется не то - разочарование только кажущееся: сбылось именно то.

Либретто балета "Шурале".

Музыка Фарида Яруллина
Хореография Леонида Якобсона
Либретто Ахмета Файзи и Леонида Якобсона по мотивам татарских народных сказок.
Мариинский театр, февраль 2010 года

Действие первое
В дремучем лесу в дупле старого дерева живет злобный владыка леса Шурале.
На лесной поляне появляется юноша-охотник Батыр. Увидев пролетающую птицу, он хватает лук и стрелы и устремляется вслед за ней. Из своего логова вылезает Шурале. Просыпаются все лесные духи, подвластные ему. Джины, ведьмы, шуралята развлекают плясками своего повелителя.
С восходом солнца нечисть прячется. На поляну опускается стая птиц. Они сбрасывают крылья и превращаются в девушек. Девушки разбегаются по лесу. Последней освобождается от крыльев красавица Сюимбике и тоже уходит в лес. Шурале, следивший за ней из‑за дерева, подкрадывается к крыльям и утаскивает их в свое логово.
Из лесу появляются девушки. Они водят на поляне веселые хороводы. Неожиданно с дерева на них прыгает Шурале. Перепуганные девушки стремительно поднимают свои крылья и, став птицами, поднимаются в воздух. Только Сюимбике мечется, не находя своих крыльев. Шурале приказывает шуралятам окружить девушку. Пленница в ужасе. Шурале готов торжествовать победу, но из леса выбегает Батыр и бросается на помощь Сюимбике. Разъяренный Шурале хочет задушить Батыра, но юноша сильным ударом повергает чудище на землю.

Напрасно Сюимбике вместе со своим спасителем ищет повсюду крылья. Устав от бесплодных поисков, измученная Сюимбике опускается на землю и засыпает. Батыр осторожно берет спящую девушку‑птицу на руки и уходит с ней.
Поверженный Шурале грозит жестоко отомстить Батыру, похитившему у него девушку‑птицу.

Действие второе
Двор Батыра. Все односельчане пришли сюда на пир в честь обручения Батыра с красавицей Сюимбике. Веселятся гости, резвятся ребятишки. Только одна невеста грустна. Не может Сюимбике забыть об утраченных крыльях. Батыр старается отвлечь девушку от печальных мыслей. Но ни лихие пляски джигитов, ни девичьи хороводы не могут развеселить Сюимбике.
Праздник окончен. Гости расходятся. Незамеченный никем, во двор тайком проникает Шурале. Улучив удобную минуту, он подбрасывает Сюимбике ее крылья. Девушка с восторгом прижимает их к себе и хочет взлететь, но в нерешительности останавливается: ей жаль покинуть своего спасителя. Однако желание подняться в воздух оказывается сильнее. Сюимбике взлетает ввысь.
Тут же она попадает в окружение вороньей стаи, посланной Шурале. Птица хочет вырваться, но воронье заставляет ее лететь к логову своего владыки.
Во двор выбегает Батыр. Он видит в небе улетающую белую птицу, которая бьется в кольце черных воронов. Схватив горящий факел, Батыр устремляется в погоню.

Действие третье
Логово Шурале. Здесь томится в плену девушка‑птица. Но Шурале не удается сломить гордый нрав Сюимбике, девушка отвергает все его притязания. В ярости Шурале хочет отдать ее на растерзание лесной нечисти.
В этот момент на поляну с факелом в руке выбегает Батыр. По повелению Шурале все ведьмы, джины и шуралята набрасываются на юношу. Тогда Батыр поджигает логово Шурале. Злые духи и сам Шурале гибнут в огненной стихии.
Батыр и Сюимбике одни среди бушующего пламени. Батыр протягивает девушке ее крылья – единственный путь к спасению. Но Сюимбике не хочет оставить любимого. Она бросает крылья в огонь – пусть они погибнут оба. Тотчас же лесной пожар гаснет. Освобожденный от нечисти лес сказочно преображается. Появляются родители, сваты и друзья Батыра. Они желают счастья жениху и невесте.

Роберт Рождественский

Марк Шагал

Он стар и похож на свое одиночество.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«— А Вы не из Витебска?..»—
Пиджак старомодный на лацканах вытерся…
«—Нет, я не из Витебска…»—
Долгая пауза.
А после — слова
монотонно и пасмурно:
«— Тружусь и хвораю…
В Венеции выставка…
Так Вы не из Витебска?..»
«— Нет, не из Витебска…»
Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно…
И нету ни Канн,
ни Лазурного берега,
ни нынешней славы…
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение…
Тот Витебск его —
пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит…
«— А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг произносит,
как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою…
«— Так Вы не из Витебска…»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться…
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет…
И жалко, что я не из Витебска.

Что бито баклуш!
Что по свету рассеяно слов!
Что детской наивности
в вере какому-то чуду!
А я все гоняюсь
за странным моим ремеслом -
быть легкой и звонкой,
счастливой и юной повсюду.
Что будней пустых,
как сухого песку, нанесло!
Что дел бесполезных -
таких, что и помнятся смутно!
А все не дается мне в руки
мое ремесло -
быть мудрой и ясной,
и, может быть, нужной кому-то.
Что горечи узнано!
Что обид сквозь меня проросло!
Что судеб во мне разметалось,
да бед, да любовей!
А все не могу я освоить
свое ремесло -
быть светлой и нежной,
и радостной быть для любого.

" В шумном платье муаровом..."
Я — самая среднестатистическая из всех среднестатистических женщин. И это значит, что я читаю женские журналы со всеми их прибамбасами — тестами на психологическую и сексуальную совместимость партнёров, пяти- и семидневными чудо-диетами, советами в области любви и брака и рекламой косметических средств. Конечно, ночует у меня и другое чтиво, но для поездов, самолётов и всевозможных очередей подобные издания — самое то. Или вот как сейчас — что-то мало-мальски содержательное полезет в голову, когда глаза закрываются и больше всего хочется последовать примеру мужа — он отложил свой детектив, выключил лампу в изголовье кровати и только-только задремал. Тихое, нежное блаженство — погружение в лиловую теплоту… Но нельзя: через десять минут смывать маску. Вот и листаю, почти ничего не видя, журнал, который, впрочем, уже просмотрела в электричке — по дороге с дачи. Так... “Наша почта”... “Азбука здоровья”... “Салон красоты”... “Поэтическая страничка”... “Советы на...” Стоп! Ну-ка, ну-ка — назад. Господи, да где это? А, вот! “В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом по аллее олуненной Вы проходите морево...”
Я несколько мгновений ошарашенно смотрю на имя поэта, потом опять бегло читаю стихотворение и толкаю заснувшего уже мужа: “Саш, ты это знаешь: “В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом по аллее олуненной?..” Саша заспанно и бестолково глядит на меня как на чокнутую и не сразу собирается с мыслями: “Обалдела женщина. Северянин, кажется... — и, падая опять на подушку и закутываясь поплотнее, ворчит, засыпая: - …с кроссвордами своими...”
Я молча смотрю на его начинающий уже лысеть затылок и мне хочется заорать: “Так что ж ты молчал-то все эти годы!” Хотя он тут абсолютно ни при чём. Он просто оказался в ситуации человека, сболтнувшего женщине, боготворящей своего умершего уже мужа, о каком-то его давнем-давнем дельце. Причём проговорился он не потому, что по-бабски несдержан в разговоре, а просто потому, что считал: тут и говорить-то не о чем, история эта — факт общеизвестный, за давностию лет забытый и пришедшийся сейчас к слову только как милая ненавязчивая связка между двумя анекдотами. И вот вечер окончен, хозяйка провожает последних гостей, устало смотрит в зеркало в прихожей, снимая драгоценности и улыбку, потом поднимается в свою комнату, достаёт письма мужа, его фотографии и бросает в камин. Вынимает из шкафа револьвер и стреляется. Дело в том, что все эти годы...

Я тихо вышла из спальни. Смыла маску, пошла в кухню, уселась на табуретку и закурила — надо было как-то обдумать случившееся. Значит, так...

...Дело в том, что все эти годы — пятнадцать лет — я была уверена, что стихи эти посвящены... мне.

Закончив школу средней (очень средней) хорошисткой, я поступила в первый попавшийся институт, умудрившись протащить с собой контрабандой полный чемодан отроческих комплексов, которые люди поумнее предпочитают оставлять на границе своего семнадцатилетия. В моей (ничем не примечательной, прямо скажем) головке ещё твёрдо сидели принципы, вбитые домашним воспитанием и “правильными” книжками, типа “умри, но не давай поцелуя без любви”, а об этой самой любви я не только мечтала (разумеется, тщательно это скрывая), но была абсолютно уверена, что она наступит вот-вот.

Первый курс был закончен со счётом 0 : 0. Впрочем, это меня не очень разочаровало — всухую отыграли первый тайм девочки куда красивее меня. Но тем настырнее замахала крылышками моя синяя птица на горизонте второго курса с неотвратимым как судьба колхозом.

...И был колхоз...

Сейчас я не могу уже вспомнить, с какой стати я решила, что он влюблён. Почему влюбилась я — это ясно. Потому что он был старшекурсник, потому что он пел и играл на гитаре, потому что у него была добрая улыбка, потому что он был спортивен, потому что у него были смешные уши, потому что о нём говорили “та-а-акой мальчик!”… В общем, потому, что пришло время любить. А я не верю, что есть такой человек, который любит, абсолютно не надеясь на взаимность. И если для подкорма этой надежды нет ничего существенного, с голодухи она не загнётся — выживет, питаясь воздухом, эфиром — какой-то случайно пойманный взгляд, улыбка у костра, брошенная в никуда и неумышленно в тебя угодившая, участливое слово, сказаное из жалости к усталой носатенькой второкурснице, так же по доброте душевной поднесённое ведро (ну это уж вообще для надежды — лакомство), и настоящий пир, обжорство (позовите Рабле) — бедная моя надежда не только сыта, но в стельку пьяна — за несколько дней до отъезда забрёл к нам в вагончик в поисках анальгина: “Голова болит” — нашёл наивную!

Пока я роюсь в тумбочках соседок, пытаясь согнать с лица улыбку счастья (знаю из книг — мужчинам нравятся серьёзные и недоступные, именно таких выбирают в подруги жизни), он бренчит что-то на взятой с одной из кроватей гитаре. Я протягиваю ему таблетку с ледяным лицом, на моём угрюмом лбу написано несмываемым ляписом: “Девственица. Не подходи — убъёт”, и вдруг чувствую, как ценит он эту мою несгибаемость, — делая вид, что не обращает на меня ни малейшего внимания (о! как я понимаю тебя, мой милый, закомплексованый мальчик), тихо-тихо поёт: “В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом...” Увидев наконец мою протянутую руку, он нежно улыбается мне, тщетно пытаясь выдать это за простую улыбку благодарности, и, не прерывая пения, кивком головы приглашает меня сесть.

Я усаживаюсь на краешек кровати напротив и начинается отсчёт трёх счастливейших в моей жизни минут. Потому что с первых же слов — а слышали ли вы слова волшебнее? — я понимаю, что песня эта посвящена мне. По тому, как он поёт и как смотрит на меня, пытаясь поймать мой блуждающий взгляд. Я долго бегаю глазами по комнатке, ища предмет поромантичнее. Не созерцать же грязные кеды, слушая “Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная...” В конце концов останавливаюсь на окне — вид из него, правда, на картофельные кучи, но всё-таки... Дождь... Листья мокрые, жёлтые... Так и сижу всё время, пока он поёт, — скосив глаза и с выражением лёгкой задумчивости на лице.

Когда песня кончается, я спрашиваю, кто автор, — для того только, чтобы не дать повиснуть неловкой паузе. Сама-то я до того уверена в ответе, что скажи он сейчас: “Игорь Северянин” — я не поверю (знаем, знаем, мол, что это за “Игори Северянины”). Впрочем, он ничего такого и не сказал. А вот что ответил он на самом деле — никак не могу вспомнить. Все эти годы я была уверена, что он так прямо и заявил — так, мол, и так: песня вчера написана мной и посвящена тебе, любимой.

Поэтому и пронеслось в голове: “Караул! Плагиат!” — десять минут назад, когда бросились в глаза эти строки. А вот сейчас, пытаясь детально воссоздать эту сцену в вагончике, всё больше убеждаюсь (к своему ужасу и разочарованию) в том, что обманула-то себя я сама. Собственно говоря, ничего конкретного на мой вопрос он не ответил — не исключено, что в поэзии он был дремуч не менее моего и сам не знал автора. В самом деле... Северянин... Хм... Северянин... Кажется, с Гумилёвской долины... Вроде бы где-то поблизости прогуливаются Белый с Волошиным... Ходасевич... Или нет?.. А в общем-то эти имена для меня до сих пор как названия экзотических фруктов — что-то слышала, где-то читала, но никогда не ела, а если случайно и довелось попробовать в каком-нибудь фруктовом салате у кого-нибудь в гостях, не разобрала — чем же именно я лакомилась, а спросить было неловко. Но самое удивительное (и печальное) — мой аскетизм для нищих никогда меня не удручал: не баре, похрумкаем антоновку. Хотя нет, здесь опять оговорка. Вот как раз при слове “антоновка” возникают ассоциации скорее литературные, нежели гастрономические, потому что — убей — не отличу яблоки сорта “антоновские” от “белого налива”. И так во всём — какие-то верхушки, отрывки, ничего основательного, а ведь сорок лет скоро бабе. ...что-то меня повело. Так... Что же было дальше?

А ничего. Кто-то пришёл — он ушёл, на следующий день паковали вещи, пили, пели, и вот тут я совершила ошибку, о которой сожалею уже полтора десятка лет — я, сделав взгляд робким и доверчивым, поворачиваюсь к нему и говорю (тихо-тихо): “Спой, пожалуйста, — ну, ту, вчерашнюю...” Он с недоумённой улыбкой пожимает плечами — не помню, мол. Скорее всего, действительно не помнит — сколько всего вчера было, помимо этих трёх минут. А меня как током бьет: “Господи! — какая дура!” Человек вкладывает в руки мои свою одинокую озябшую душу, а я, вместо того чтобы согреть её тёплым дыханием, плотно сомкнув мягкие ладони, протягиваю её толпе на ледяном ветру: “Эля-качеля, — а у меня вот что есть!” И вот его улыбка непонимания уже оборачивается для меня гримасой разочарования и грусти, а потом... А потом прошло пятнадцать лет.

Первое время я металась отчаянно, пытаясь спасти нашу бедную, новорождённую, слабенькую ещё любовь — хотя метания эти были, так сказать, более душевные, нежели как-то практически выраженные. Ну старалась я в то время почаще попадаться ему на глаза в перерывах между лекциями, ну помолчала пару раз в трубку, посылая телепатические сигналы… Причём был раз случай! — он ответил, послушал моё молчание и с теплотой, от которой телефонная трубка, плавясь, полилась за рукав моего халата, выдохнул: “Малыш... Ты измучила нас обоих... Ну хочешь — я приеду?” У меня остановилось дыхание. Я собрала всё своё мужество и хотела уж было крикнуть: “Да!”, когда он опять заговорил: “Через двадцать минут — я у тебя”, и повесил трубку. Я прождала всю ночь, но он не приехал. Наверное, автобус сломался… Но ни разу я не попыталась с ним заговорить, кроме жалких “привет” иногда — в ответ он смотрел удивлённо, а мне взгляды эти казались излучающими то же страдание, что царило и в моей душе. И ни разу — ни разу! — не попыталась навести о нём какие-никакие справки — возможно, я узнала бы много интересного!

Сейчас мне трудно объяснить даже себе самой, почему я не поделилась с подругами всеми этими переживаниями, ведь сколько раз я утирала на своей ночной кухне их пьяненькие слёзы! Может быть, боялась быть непонятой? Они приходили просить то ключи от дачи, то деньги на больницу, а я бы принялась плести им о какой-то эфемерной любви, началом, концом и единственным доказательством которой служит стихотворение, из которого я помню лишь первую строчку. А может быть, подспудно понимая, как хрупок и ненадёжен воздвигнутый мною песочный замок (тень радуги, вздох мечты), я интуитивно оберегала его от чужих неосторожных движений.

Через год он уехал по распределению. Я же, понянчившись со своей придуманной любовью ещё некоторое время, решила её умертвить (всё равно не жилец). Пепел хотела было развеять по ветру, но передумала и взгромоздила драгоценную урну в святейшую нишу моего душевного колумбария — туда, где покоилась уже парочка светлых воспоминаний — что-то из далёкого детства — милое, нежное... И вот, когда становилось совсем уж гадко или скучно, я принималась прохаживаться мимо этой ниши туда и обратно, иногда даже вынимала драгоценный сосуд (оникс с солнечными вкраплениями янтаря) и, присев перед ним на корточки, трогала сердцем невыразимо тёплую ласковую гладкость: “Ну и что... А зато — кому бы ещё посвятили такое: “В шумном платье...” А остальное — забудется...” Хотя справедливости ради надо отметить, что гадко мне бывало не так уж и часто. Вот скучно — да. Да, да — было мне частенько скучно и грустно без Моего Прекрасного Принца. Я имею в виду уже не того, колхозного, а, так сказать, вообще... Потому что возникающие время от времени симпатии (чаще всего по причине цейтнота) отличаются от Прекрасного Принца как тюремная роба от моего муарового платья. Где-то там к концу третьего курса во мне что-то завозилось: мол, все — уже, и только я — ещё… Причём завозилось это только в голове — физиологически моя нетронутая целина меня нисколько не волновала. Но как бы там ни было, я решила: “пора, мой друг, пора”, скоренько сочинила себе какую-никакую привязанность, так же скоренько состирнула с простынки её следы, пока родители с дачи не вернулись, а потом избегала с ним встречаться в институтских коридорах (впрочем, он и не подкарауливал).

“А кого же в любовники? И найдётся ли пара Вам...”

И последующие несколько лет до моего замужества вместили в себя какую-то мелконькую — иногда стыдненькую, иногда просто скучненькую — дребедень. А само замужество я считаю событием правильным, заслуженным, своевременным, но никак не свершившимся на небесах (какие небеса! — пахала как стахановка, этого добиваясь, и всё по той же причине: тик-так, тик-так — а он парень серьёзный, из хорошей семьи...).

Ну а потом... Объявляю вас мужем и… а моя мама суп не так… Саш, я кажется… папаша, не волнуйтесь… уа-а-уа-а-а… опять картошки нет… уа-а-уа-а-а… Свет, а не попробовать ли свою фирму… ма-ма-па-па… Саш, я кажется… папаша, не волнуйтесь… уа-а-уа-а… мама, а почему… опять в погреб не сходил… уа-а-уа-а… да от твоей фирмы никакого толку… ты где такое слово слышал?!. ма-ма-па-па… горшок на что?.. картошка будет когда-нибудь в этом доме?!.

И только иногда, уже засыпая: “В шумном платье муаровом...”

Причём постепенно этот мерцающий отсвет моей колхозной любви стал для меня значимей, чем сама любовь. Как-то пару лет назад была в командировке на заводе в Красноуфимске — здрассьте! — возглавляет там какой-то бабский отдел. В общем-то ничего — потаскан малость, по провинциальному пижонист, но — мужик как мужик. Конечно, не узнал, а напоминать не захотелось — мой муж в сто раз лучше. Но вы понимаете, ведь всё это уже совершенно, совершенно неважно! Главное — “В шумном платье муаровом...”

И вот — оказывается! моя! урна! пуста!

И что же мне тогда остаётся? Нет-нет, надо по сусекам поскрести — может, ещё что-нибудь наскребу... Но это завтра... Господи, как спать хочется...

Я иду в спальню, ложусь в нагретую мужем постель — помурлыкать бы: тепло-о, мррр, тихо-о, мррр, двое славных, мррр, ребятишек, мррр, муж, который с пол-оборота, мррр, на Северянина заводится, мррр, да и не только на Северянина, мррр, чего же, мррр, ещё, мррр, надо, мррр-мррр-мррр...

Ну а стихи... Да поспорю на что угодно, что та, кому они были посвящены, как две капли воды была на меня похожа... Или? Да ясно же — это была я! Только в той, в прошлой жизни...

“В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом по аллее олуненной Вы проходите морево...”

_______

Источник:интернет-журнал «Эрфольг»

Сколько она себя помнила - со сном у неё всегда были особые отношения.
Нет, спала Сандра крепко, да так, что утренняя побудка была настоящей каторгой. Она выставляла на телефоне время подъёма, просила позвонить подруг - всё было бесполезно.
Только одно её могло пробудить - маленький облупленный будильник с крохотными колокольчиками на крышке. Серебристые ангелочки так громко стучали молоточками по этим колокольчикам, что она открывала глаза, несмотря на вечное недосыпание.

Плохо высыпалась она по одной единственной причине. Ровно в четыре часа, в то время, когда у нормальных людей самый крепкий сон, она вставала, бродила по дому, готовила завтрак, читала книгу - в общем, делала всё, чтобы скоротать час - именно столько ей не удавалось заснуть после ночного "подъёма".

Началось это ещё в младенчестве. Мама рассказывала, что Сандра, будучи полугодовалым розовощёким младенцем уже научившимся обходиться ночью без маминого молочка, была однажды замечена тихо агукающей сама с собой в кроватке посреди ночи. Когда выяснилось, что девочка просыпается каждую ночь в одно и то же время, родители забеспокоились. Но в поликлинике сочли проблему надуманной, а бабки-няньки обратились к народным средствам.
К сожалению, мамины волосы, прошедшие через прялку и привязанные к кроватке не оказали должного влияния на сон ребёнка, горькие отвары на ночь только осложнили капризами засыпание, а долгие вечерние прогулки на свежем воздухе укрепили сон мамы, но не дочки. На этом проблему решили забыть, тем более, что остро встала другая - как разбудить ребёнка сначала в садик, а потом уже и в школу.

Поначалу родителям ещё удавалось справляться, но в старших классах, когда мама уходила в ночную смену, а отец находился в командировке, разбудить соню не представлялось возможным. Вот тогда и появился будильник - отец привёз его откуда-то с северного посёлка, от своей крёстной, которую Сандра видела только на чёрно-белом фото, с завитушками по краям: маленькая строгая женщина с поджатыми губами и неожиданно добрыми лучистыми глазами и маленький мальчик в матроске не по размеру, в брюках-клёш - папа Сандры в семь лет. Имя ей как раз досталось от папиной крёстной - кажется, оно означало "оберегающая от невзгод". Ну а среди своих имя быстро переделали в Сандру, к этому варианту она даже больше привыкла.

Будильник стал её главным утренним спасителем - иначе не видать бы ей хороших отметок в школе, великолепного английского в институте (как назло, английский ставили всегда первой парой), да и мужа своего она бы проспала, потому что познакомилась с ним как раз поутру, когда щеголеватый курсант чуть не сбил её с ног, опаздывая на утреннее построение в своё училище после вчерашнего увольнения.

Со временем из своих ночных бдений она даже стала извлекать пользу. Читала то, до чего днём не доходили руки, шила новые наряды, готовила завтрак для молодого супруга, - в общем, как-то справлялась. Муж давно привык к такому её распорядку, сочувственно варил утром для неё крепкий кофе, заботливо ставил старенький будильник поближе к изголовью, а если и сам просыпался ночью, то они использовали время с энтузиазмом и обоюдным удовлетворением. Наверное, как раз после таких ночных радостей и появился у них Петька, "птенчик", как называли его в семье.

С появлением сына распорядок дня у неё совсем нарушился. Сначала она урывала для сна каждую минутку, как все молодые мамы. Потом стало удаваться поспать даже два часа подряд, потом четыре, когда промежутки между кормлениями стали больше.
Но выспалась она или нет - в четыре часа начинался обязательный "бодрый час". Честно говоря, она надеялась, что с рождением сына это совершенно ненужное свойство её организма пропадёт, вытеснится заботами и усталостями, однако...

Когда-то папа сказал, что это над ней так подшутил кто-то там, на небесах. Вот над ним, например, тоже подшутили - с самого детства одна бровь у него была с отчётливой сединой, будто пометил кто, да забыл смыть краску.
Религиозностью она никогда не отличалась, к церкви относилась, как к излишнему посреднику между людьми и чем-то потусторонним, потому только посмеялась над папиной версией, сказав, что тогда у Него оригинальное чувство юмора, но она, всё же, верит, что эта шутка Им придумана не для забавы, а ради чего-то важного в её жизни.

А пока, увидев под треснувшим стеклом старого будильника всё ту же картину со стрелками, указывающими на четыре ночи, она безропотно вставала, поправляла одеяльце у раскинувшего ручки сына, стараясь не шуметь гладила на завтра пелёнки-распашонки, готовила своему, теперь уже майору, завтрак и не особенно роптала. А что тут сделаешь - шутка, так шутка, но ей с этим жить. Ну а утром звенел будильник, она с трудом поднимала голову, давала себе обещание выспаться хотя бы в субботу и начинался новый день.

...В ту ночь она проснулась, по обыкновению, в четыре часа, почувствовала головокружение и сразу поняла - что-то случилось. Метнувшись к кроватке она обнаружила Петьку с широко распахнутыми глазами, тянувшего к шее сжимающиеся в кулачки пальчики, тяжело и с сипением дышащего, начинающего синеть.
Дальше всё было, как во сне - вызов скорой, соседка-медсестра, врач, чудом оказавшийся на вызове неподалёку, палата больницы...
Когда отёк, наконец, спал, когда миновала угроза, когда сама она к вечеру следующего дня стала засыпать, - вот тогда она вспомнила слова доктора о том, как ей повезло, потому что в таких случаях важна каждая секунда, она вовремя заметила у ребёнка начинающиеся признаки приступа - ведь могла и проспать.

Эту ночь она спала до самого утра.
И следующую.
И все остальные.
Нет, она и потом опасалась за повторные приступы, подскакивала несколько раз за ночь, но это было уже другое.
А ещё - она вдруг смогла встать утром без помощи будильника, выяснив, что может теперь просыпаться, когда пожелает, - как в старом фильме про разведчика, который мог спать двадцать минут и проснуться бодрым.

...Уже начал подтаивать снег на мартовском солнце, когда прогуливаясь с коляской мимо кованного заборчика, огораживающего старенькую, из желтоватого кирпича, церквушку, она протянула руку за прутья и положила в сугроб пакет с чем-то брякнувшим внутри, озадачив голубей, прятавшихся неподалёку под куском рубероида на теплотрассе.

Ровно в четыре ночи из пакета раздались пронзительные звуки боя молоточков по звонким колокольчикам. Через пару минут, когда разбуженные голуби начали вновь жаться друг к другу и засыпать, в пакете вдруг коротко и тихо звякнуло, будто кто-то незримый негромко хихикнул.

Он оценил шутку.

Серафим.

Посмотрите, как красиво!